Начальник поисково-спасательной службы Белгородской области Валерий Тесленко только-только пришёл домой, повесил куртку и спросил весело у встретившего его сына:

— Мама на работе ещё?

— Ага, — ответил тот и пошлёпал в комнату, прокричав уже оттуда: — Еда в холодильнике, пап!

Но до холодильника мужчина дойти не успел. Тишина выходного дня взорвалась громким звуком, и Валера увидел в окно клуб густого чёрного дыма прямо в центре Белгорода. Он жил недалеко от площади и сразу понял, что взрыв произошёл где-то возле универмага. Вскочил, чувствуя в груди пустоту, и крикнул сыну:

— Паша! В коридор!

Стёкла задребезжали, когда взрывы раздались снова и снова, но Валерий Николаевич уже их не слушал. Он схватил форменную куртку и выскочил в подъезд, одеваясь на ходу. Бегом бежал по лестнице, продевая в непослушные рукава руки. Пролёт, второй, третий. Вот и выход из подъезда. И в распахнутую дверь вместе с морозным воздухом ворвались людские крики, рёв автомобильных сирен и плач.

Валера завернул за дом и увидел лежащее на земле тело, воронку от взрыва рядом с магазином и людей, мечущихся по улице. Привыкший к чрезвычайным ситуациям спасатель сразу рванул к месту взрыва. Увидел иссечённые осколками машины и двоих мужчин, растерянно стоящих рядом.

— Там мужик в машине! Раненый! — заорал один из них Валере, увидев форменную куртку спасателя.

В это время с выматывающей душу сиреной рядом остановилась скорая помощь. Молодая медик заорала им:

— Раненые есть?

— Есть! — крикнул спасатель и кинулся к машине.

Там, на переднем сиденье, закатив глаза, лежал мужчина лет сорока. Валера быстро осмотрел раненого, но видимых повреждений не обнаружил. Повернулся к другим людям и скомандовал:

— Вытаскиваем!

Мужчины, не обращая внимания на гарь, копоть и угрозы взрывов, кинулись к машине. Кое-как достали грузного мужчину, уложили. Тот открыл рот, но даже не застонал. Лишь закрыл глаза и затих.

— Тащим, тащим! — командовал спасатель, а медик открыла дверь скорой.

Подбежали другие, вшестером мужчины донесли пострадавшего до скорой помощи и загрузили в машину.

— Тут ещё раненый! — закричал кто-то от магазина, и Валера кинулся туда.

Время, как всегда в экстренных ситуациях, замедлилось, растянулось в немыслимо долгие секунды. И вместе с кровью билось в висках одно слово: «Успеть!» С каким-то незнакомцем они увидели в магазине всего изрезанного осколками мужчину. Тоже молодого — не старше сорока. Этот лежал на полу и стонал. У раненого кровоточили руки, ноги, лицо. Спасатель и незнакомец принялись быстро накладывать жгуты. Перемотали руку и прямо на повязке записали маркером время для медиков. И в висках вместе с кровью стучало слово «успеть».

Когда наложили жгуты, Валера выскочил на улицу и увидел всё ту же скорую.

— Почему не везёте раненого? — заорал он. — Везите в больницу!

— Живых везти надо, — дрожащими губами ответила медик. — Ему… уже не надо.

Валера рванул ворот и потребовал:

— Носилки давайте! Там живой!

И вновь назад, в магазин, чтобы уложить раненого на носилки. И только вынесли — включилась сирена воздушной тревоги.

— Назад! В укрытие!

Спасатель развернулся, увлекая незнакомца, они заскочили в магазин и аккуратно положили раненого. Вместе с ними заскочили медики, другие помогавшие на улице.

— Да что же это такое? — всхлипнула какая-то девушка. Она испуганно прижалась к стойке и сидела, обняв колени, сгорбившись, с ужасом глядя на окружающих.

— Обстрел это, закончится сейчас, не бойтесь, здесь безопасно, — принялся кто-то утешать плачущую.

А работники скорой быстро проверили жгуты, повязки на раненом и показали невольным спасателям большой палец.

Только сирена затихла, Валера с другим мужчиной схватил носилки и вновь побежал к машине скорой помощи. В этот раз сирена не помешала, и раненого загрузили. Машина, включив сирену, уехала, а незнакомец перекрестил её вслед. Спасатель даже имени не спросил у случайного помощника, лишь пожал руку и побежал дальше, к перекрёстку. Там образовался настоящий затор из машин, и гаишник уже явно зашивался, срывая голос на обезумевших водителей.

— Помощь нужна? — спросил спасатель, и полицейский кивнул, замахал руками, что нужна, мол.

И Валера кинулся на перекрёсток, регулировать движение, чтобы пропустить пожарные машины и скорую помощь, несущиеся в центр. Позвонили с работы, и Валерий Николаевич прокричал в трубку:

— Я в центре! Все сюда!

И регулировал движение, даже когда опять включилась сирена. Стиснул зубы и махал руками, приказывая отъехать, убрать машины с пути пожарных и скорой помощи. Он уже привык к опасности, бывший десантник, много лет работающий спасателем. Уже работая в поисково-спасательном центре, в Москве отучился на сапёра и постоянно ездил на неразорвавшиеся боеприпасы. Вытаскивал, вывозил, успокаивал людей. И раз за разом улыбался и повторял жене, укоряющей за безрассудство, девиз десантников: «Никто, кроме нас»…

Валера увидел, как водитель иномарки остановился, достал телефон, начал снимать место взрыва, и заорал, озверев:

— А ну проезжай, пока я тебе телефон не затолкал в одно место!

Когда к нему подъехали спасатели, улица уже была свободной. Валера пожал руку гаишника и сказал:

— Мы дальше, работать.

Полицейский с уставшим, посеревшим лицом кивнул ему и остался на перекрёстке. А Валерий Николаевич с другими спасателями мчался с вызова на вызов и смотрел, смотрел на разбитые окна и витрины, на выщербленный асфальт. На гарь и копоть. И работал, вновь и вновь ныряя в истерзанные подъезды, иссечённые квартиры, ощущая себя таким же истерзанным и иссечённым. Но, прибыв на очередной вызов, Валера шептал сквозь зубы «Никто, кроме нас» и нырял в подъезд…

Домой спасатель вернулся поздно ночью. Поднялся, пошатываясь, по ступеням, прислонился лбом ко входной двери, чувствуя, как провонял гарью пожаров. Вздохнул, тихонько открыл дверь и зашёл в квартиру. Жена и сын не спали, кинулись к нему.

— Живой, — выдохнула жена и замолчала. Стала помогать снимать куртку, а сын стоял, прислонившись к дверному косяку, и тоже молча смотрел на них. Говорить никому не хотелось…

Мне часто во время чрезвычайных происшествий врезается в память что-то одно. Может, не самое важное, но какое-то пронзительно-яркое. Так у меня было и вчера, во время прилёта в Белгород, когда укрофашисты обстреляли наш мирный город.

Где-то ближе к четырём утра я стоял возле ленточки оцепления, беседовал с полицейским, а вся дорога была усыпана стеклом из многоэтажки на улице Маяковского. Стекло лежало густо и хрустело под подошвами, перебивая этим хрустом даже вой сирен и гомон ошеломлённых людей. Этот хруст ввинчивался в барабанные перепонки безысходностью и непониманием. И тут из-за поворота появилась женщина. Одета явно в домашнее и… босиком. По стеклу. Полицейский пытался объяснить, что нет прохода, но женщина, явно ничего не видя перед собой, жутким грудным голосом проорала:

— Родители у меня там! — И побежала в сторону разбитых домов. Босиком. По стеклу…

Мы смотрели ей вслед, и у полицейского играли желваки на лице. От сочувствия. От невозможности помочь, утешить. И от невозможности исправить, уберечь, защитить. А я думал. О том, кем же нужно быть, чтобы так, ракетами бить по мирному городу? А потом злорадствовать в пабликах по поводу ужаса. По поводу погибших. А ещё думал о том, сколько таких, босиком по стеклу, было уже на Донбассе и у нас. И дело не в изрезанных ногах, а в изрезанных душах. Они тоже в такие моменты босые, беззащитные…

Морали не будет, друзья. Просто картинка. Стекло и босые ноги. Это мы. Сейчас…

Саня Ермолаев тоскливо посмотрел на шумную компанию и вышел во двор покурить. Он уже несколько дней был в отпуске, и надо ж такому случиться — Ленка, одноклассница, позвала его на свой день рождения. Ленка Сане нравилась всегда: красивая, задорная, с чёрным разлётом бровей и горделиво вздёрнутым носиком. Всего пару дней назад, когда он пришёл в супермаркет, увидела его и ухватила за рукав:

— Санечка! Вернулся! Тётя Оля говорила, что ты на СВО был…

Саня растерялся немного, кивнул неловко и утонул в искрящихся Ленкиных глазах.

— Так, Саша, у меня день рождения послезавтра! Я тебя жду! И не спорь, отказ не принимается! — Одноклассница решительно тряхнула головой и чмокнула отпускника в щёку. И он припёрся на этот день рождения…

Ермолаев решительно отбросил окурок и посмотрел на дорогу, подумывая, а не уйти ли отсюда к чёртовой матери, чтобы не выслушивать очередные шутки. Но потом вздохнул и поплёлся обратно.

Вообще к мирной жизни Сашка привыкал тяжело. Уже почти неделю дома, но без бронежилета и автомата неуютно было ходить, засыпать. А привычка пригибаться будто намертво въелась в его анатомию. Ермолаев и так не был атлетом, но сейчас, вечно ссутуленный да в гражданской одежде, из которой исхудал за шесть месяцев СВО, и вовсе ничем не напоминал гордого вояку.

Другое ли дело остальные отдыхающие. Особенно этот, прищуренный. Он Сашке не понравился сразу. Щеголеватый, с уверенными движениями — явно был давно знаком с остальными и считался у них кем-то вроде лидера. Даже Ленку поздравлял не так, как остальные. Пришёл на днюху последним. Цапнул виновницу торжества по-хозяйски, крепко поцеловал в губы, отчего одноклассница раскраснелась вся, и только потом подошёл знакомиться.

— Дмитрий, — протянул он Ермолаеву ладонь и глянул с прищуром, будто целился.

— С-саня… — Ермолаев неловко поздоровался.

Под Харьковом его контузило, потому появилось лёгкое заикание. Но, несмотря на уговоры взводного, Саня не захотел ехать в госпиталь, чтобы пацанов не оставлять. Да и «Урал» свой бросать на другого водителя… В общем, Сашка остался служить.

Однополчане беззлобно подтрунивали над бойцом, что остался не только Сашка, но и его заикание, потому и паёк положен двойной. Впрочем, заикание появлялось только в спокойной обстановке. А под обстрелами или когда на колонну нападали, заикание улетучивалось вмиг, будто и не было его.

Прищуренный хмыкнул и спросил:

— Говорят, на фронте был? Кем?

— В-водитель, — занервничал Ермолаев.

— Во-о-о-одитель? — растягивая нарочито-удивлённо это слово, Дмитрий покосился на остальную компанию: — Ну, понятно. Доблестная служба тыла! Портянки, небось, подвозил?

— Н-нету портянок сейчас, — попытался улыбнуться Ермолаев, но его уже не слушали.

Кто-то из компании захохотал издевательски:

— Пацаны, расходимся! Кина не будет — электричество кончилось!

Ленка виновато глянула на Саню и принялась суетиться вокруг гостей. Салаты, мандарины. Ну и выпивка, естественно. Ермолаева пригласили играть в «крокодила», игру, где лепят на лоб бумажки с разными словами и надо узнавать, что там написано. Но Сашка покачал головой, сел в уголок и молча смотрел, как веселится шумная компания. И мучительно размышлял над тем, что же ему рассказать, чтобы не смотрели так пренебрежительно.

А оказалось, что и рассказать не о чем. Ну не объяснять же им, как он попал под артобстрел и мчал на своём «Урале» с полным кузовом боеприпасов. Как трясло машину по промёрзлому кочковатому полю, а он зажал зубами крестик и молился, молился, чтобы не прилетело в снаряды, потому как тогда от Ермолаева даже пыли бы не осталось. Скажут: мол, испугался непонятно чего.

Можно, конечно, про эти обстрелы рассказывать. Что каждый день прилетало. Что по звуку научились уже определять, что летит и в какую сторону. Когда прятаться, вжимаясь в любую удобную щель и читая молитву, а когда можно просто пригнуться и продолжить своими делами заниматься. Но, скажут, на то и фронт, чтобы так.

Или про нападение на колонну рассказать? Так там Саня тоже мало что увидел. Грохот, взрывы, а потом горящий бэтээр и выстрелы из лесопосадки, куда Ермолаев стрелял из своего автомата вместе со всеми. И привкус гари во рту, когда тащили из сгоревших бэтээра и второго «Урала» раненых пацанов.

Обошлось, слава богу, «трёхсотыми». Не то что под сватовским обстрелом, когда доставали из разбитой колонны трупы. Задыхаясь в гари. Отплёвывая её. И запах гари этой преследовал Сашку неделю. А руки будто чувствовали ткань камуфляжа последнего вытащенного — молодого Витальки, всего полгода оттарабанившего по контракту…

Сашка после этого случая привозил 120-миллиметровые мины спецназовцам, которых на их направлении все называли пиратами. Называли так за отчаянную храбрость и дерзкие вылазки. За удачливые рейды по тылам врага. А ещё за то, что после каждого выполненного задания пацаны возвращались назад с чёрным знаменем, где трепетали на ветру череп и кости.

Ермолаев робел перед их командиром, кавалером ордена Мужества, и потому подошёл тогда к Маге — весёлому, говорливому дагестанцу — и спросил неловко:

— А м-можно мне к вам?

— Зачем к нам? — удивился Мага, посмотрел пристально на водителя и понял что-то. И заговорил с кавказским акцентом, горячась: — Саня, а кто нам снаряды, патроны возить будет? Ты же от бога водитель! Мы видели, как ты по полю от арты уходил! Никто из нас так не смог бы! Да я больше скажу, бросили бы машину к такой-то матери! А ты снаряды вывез! Ты что, брат? Ты герой! Куда мы без тебя?

Мага похлопал Сашку по плечу и заговорил доверительно:

— У нас же каждый своё дело делает, брат. Нам без тебя даже из миномёта не выстрелить. Не привезёшь мины — это просто труба! И зачем мы нужны будем?

И тогда Сашке действительно казалось, что он делает нужное дело. А сейчас…

Через пару часов Ленка предложила прогуляться на площадь. Поддатые гости радостно согласились. Сашка тоже воспринял это с облегчением. Уже и Ленка подтрунивала над ним и называла фронтовиком с какой-то иронией.

Ермолаев шёл чуть в стороне, ещё больше стесняясь своей сутулости, заикания и не по размеру одежды. А возле площади компания встретила офицера. СОБР. Капитан, машинально отметил Сашка. В парадном мундире, с наградной планкой. Видать, с мероприятия какого-то возвращался. А капитан этот поздоровался с компанией, и оказалось, что он их старый знакомый.

— Ого, — пропищала Оля, подружка Ленки, аккуратно трогая пальчиком блестящую планку на груди офицера: — А это за что?

— За работу, — еле улыбнулся собровец.

Было видно, что ему не очень нравится компания, но уйти не позволяет воспитание.

— А у нас тоже фронтовик есть, — хохотнул прищуренный Дмитрий и мотнул в сторону Ермолаева.

Собровец с интересом посмотрел на Сашку и протянул руку:

— Виталий!

— С-саня… — Ермолаеву теперь так стыдно стало за заикание, что он мучительно покраснел.

— Контузия, брат? — Виталий понятливо посмотрел на Саню, и тот кивнул.

— Где был, брат? Я — на херсонском направлении три месяца.

— На х-харьковском. И под С-сватово.

Капитан держал Сашкину ладонь, и Ермолаев не знал, куда деваться под взглядами компании.

— Он водитель, Виталь, — немного заискивающе проговорил прищуренный.

— Ого, — протянул собровец. — Вы ж там всегда под прицелом. Хлебнул, брат?

— П-по-всякому, — неловко пожал плечом Сашка.

— Ты вот что, — засуетился собровец, — У меня есть врач хороший знакомый, в нашем госпитале. Я договорюсь, номер свой дай, брат. Ты с контузией не затягивай. Ещё есть ранения?

— Осколочное. В Изюме з-зацепило. — Сашка вновь покраснел.

— Диктуй номер, — решительно проговорил капитан. — Поможем!

Притихшая компания смотрела, как пацаны обменялись номерами, как собровец на прощание обнял незнакомого ему Сашку и упруго пошёл дальше. И только тогда прищуренный проговорил насмешливо:

— А водитель наш, глянь, в герои пролезть пытается! За подвоз портянок!

И засмеялся, но как-то натужно. А собровец услышал. Развернулся резко, подошёл к компании. И прищуренный даже голову втянул в плечи.

— Ты, тля, про героев поговорить хочешь? — Капитан цедил сквозь стиснутые зубы. — Ты был ТАМ? Хоть под один обстрел попал? Расскажи, почему в армию не взяли? Давай! Или мне по-соседски рассказать, как ты в штаны себе прудил, чтобы с энурезом откосить?

Кто-то из девочек хихикнул, но больше испуганно и растерянно, чем весело. А прищуренный проговорил вдруг зло:

— А что я там забыл? Чтобы тоже контуженным потом ходить?

— Ну да, тебе там делать нечего. Ты там уже не понарошку, а по-настоящему обоссышься. — Капитан сплюнул зло и повернулся к Сашке: — Брат, что ты забыл с ними? Пойдём, я как раз в кафе собирался. Посидим, потрындим спокойно!

Компания неловко смотрела вслед уходящим. Будто с ними ушло что-то ещё. В настроении. В жизни.

Прищуренный проговорил развязно, разрывая тишину:

— Ленок, пойдём назад, что ли? Посидим нормально, без этих… — И кивнул в сторону уходивших.

— А без ЭТИХ, — Ленка особо выделила это слово, — не будет нормально, Дима. Вообще не будет…

А водитель Ермолаев даже не знал о развернувшихся за его спиной страстях. Он просто и легко шёл рядом с братом и мечтал поскорее оказаться со своими пацанами…

Когда за селом расположились военные, Варя, как и все, обрадовалась. До границы — доплюнуть можно. Постоянные грохот и канонада. Страшно до жути. А тут пришли свои, родимые и начали окапываться.

Варя сама к границе не ходила, только по рассказам знала, что солдатики стоят в балке. А потом прибежала к ней соседка и сообщила, что наварила кастрюлю борща и пойдёт солдат кормить. Варя засуетилась, заохала. Даже ничего приготовленного не было. Крикнула соседке: «Погоди!», да рванула в магазин. Набрала пирожков, булочек — и назад. Целый пакет соседке вручила: на, мол, передай вместе с борщом!

Так и повелось у них на селе. Готовили пирожки, борщи да каши и таскали солдатам. Да и сами военные стали в село захаживать. И всё та же соседка сказала Варе:

— Им и постираться негде! Я вот сказала, чтобы мне вещи носили! Машинка с сушкой и отжимом. Пока покушают, я им и постираю всё!

— И мне пусть носят, — покраснела Варя. — У меня тоже машинка хорошая.

Соседка кивнула по-доброму, глянула ласково, улыбнулась:

— Пришлю…

На другой день и правда постучали к Варе двое солдатиков. Молоденькие, но уже суровые, с залёгшими у глаз складочками. Один, который повыше, всё улыбался нерешительно и смотрел будто мимо. Застенчивый очень. Второй поменьше да побойчее. Тот, что поменьше, и сказал:

— Здрасьте, нам сказали, вы можете со стиркой помочь? Мы вот порошка купили стирального. Только стирать нам негде.

— Да какой порошок? — всплеснула руками Варя. — Есть у меня всё! Давайте вещи!

Тот, что побойчее, неловко сунул пакет с вещами, а Варя засуетилась. Потащила их в дом. Стала кормить. Бойкий назвался Денисом. Из городка, про который Варя и не слышала. Денис сказал, что городок тот на Урале. А второй — повыше — из Подмосковья. А звать Сергеем.

Варя их покормила, а про вещи ребята сказали, что позже заберут. Пришли через два дня, и Денис всё так же балагурил, а Сергей молчал и неловко улыбался. Через пару недель для Вари и её семьи солдаты уже как родные стали. Приходили, скромно стучали и отдавали свои вещи постирать. И всё норовили Варю отблагодарить. То конфетами, то шоколадкой. Но Варя сердилась и отпихивала подарки:

— Ребятам! Ребятам несите! У нас и так всё есть. А вы защитники наши! В земле сидите сколько времени! Порадуйте себя сладеньким!

Даже балагур Денис конфузился, благодарил и курил в сторону. А сладкое обещал раздать ребятам на передке.

А Варя отстирывала потрёпанную уже форму на режиме «деликатный». Не включала обороты, чтобы форму не повредить, и сушила во дворе. И капли с одежды падали в пыль двора. А потом бережно отглаживала одежду. Складывала отдельно в два пакета. Один — Сергею, второй — Денису. Увидит Дениса с Сергеем и выносит пакеты. Отдаст стиранное, а те благодарят неловко. Смущаются. Будто не военные, а дети малые!

В одну из ночей гремело очень уж сильно. Пару раз снаряды даже в село залетали, слава богу, никого не ранило. А с утра Денис пришёл один. Какой-то мятый, лицом серый.

Варя выскочила с пакетами весёлая, радостная. Закричала:

— Спасибо, родненькие! Защитили! А где Серёжа? Я тут пирожков наготовила!

Денис неловко взял свой пакет, прислонил к себе, поблагодарил.

— Его не отпустили? — спрашивала Варя солдата, пытаясь заглянуть в глаза. И сунула пакет с вещами: — Так возьми! Передашь! Скажи, всё постирала и отгладила!

— Спасибо, Варя. — Денис вдруг посмотрел на неё и добавил: — Ему… ему не надо больше…

Развернулся и пошёл боком как-то. Всё так же прижимая неловко пакет к груди. А Варя села на землю. И смотрела вслед, не в силах ничего сказать. И лишь когда Денис скрылся, заорала в голос. Уткнулась лицом в солдатскую одежду и ревела навзрыд. И потом плакала весь день. А перед заплаканными глазами всё стоял, неловко улыбаясь, Серёжа из Подмосковья…

Серёга бережно придвигает ко мне тарелку с пирожками и говорит:

— Угощайтесь!

— Спасибо, не нужно, — говорю ему.

Неудобно у пацанов еду брать. Мне через неделю назад, к пирожкам, а у них тут такое — редкость. Армейская еда хорошая, калорийная, но не пирожки. А брать у местных — себе дороже. Мне тут случай бойцы рассказали: бабушка божий одуванчик угостила ребят выпечкой, в итоге — трое «двухсотых». Яду подсыпала ведьма оболваненная. Грех на душу взяла и глазом не моргнула. Внучок-то Бандере поклоняется. Весь в свастиках по ту сторону фронта бегает. Потому в самом начале командировки предупредили: у местных ничего не брать! Воду проверять, чтоб закупорена была. Чтобы на бутылке дырочек от иголок не было. Нормальных, тех, кто рад русским, в разы больше, но даже одна погань может бед наделать…

Серёга, видимо, подумал, что боюсь, говорит быстро:

— Пирожки хорошие! Хозяйка проверенная. Да и мы уже ели их. Нормально всё!

— Спасибо, я правда не хочу, — мотаю я головой. — Обожрались перед выездом тушёнки. Не влезет!

— Тогда чайку? — Ребятам хочется меня хоть чем-то угостить, и я киваю согласно.

Подают крепкий, наваристый чай. Пьём. Треплемся. Спрашиваю у одного:

— Чем занимаешься?

— «Покемона» вожу, — отвечает он.

Наверное, лицо у меня красноречивым стало, потому как заржали все, и водитель поспешил объяснить:

— Так «Урал» с кунгом прозвали! Покемон! Потому что смешно выглядит.

— Расскажи про службу. — Я аккуратно дую на горячий чай.

— Езжу, в наряды хожу, — пожимает плечами боец. — Два колеса недавно пробил, менял после этого. Стартер, зараза, полетел, тоже менять пришлось.

Не рассказывают пацаны о совершённых подвигах, хотя многие на СВО с самого начала. Но как-то не принято у них хвастать ни наградами, ни боями, ни обстрелами. Делают своё дело, да подшучивают друг над другом. Так оно веселее время проходит. Да и страх от смеха убегает, прячется. Впрочем, один боец мне про обстрел рассказал…

Служит у них Паша, связист. Парень юморной, весёлый и бесстрашный до одури. Душа компании и источник постоянных шуток и розыгрышей. Он-то и оказался героем истории с дошираками. Его просят рассказать, и Паша, немного смущаясь, начинает:

— Стояли мы под Харьковом. Обстрелы постоянно были. И такие, серьёзные. Один раз нас часов семь без перерыва долбили. Ну а ели понятно что. Армейская еда.

В заброшенной избе, где мы сидим, горит лампочка, и блики её посверкивают в глазах вечно улыбающегося связиста.

— А тут нам дошираки привезли и сосиски гражданские.

— И сок! — кричит кто-то весело, и Паша кивает:

— И сок. — Окружающие ржут, а Паша продолжает рассказ: — И только мы дошираки заварили, сосиски туда накрошили — обстрел!

— И обстрел лютый! — смеётся его друг. — А столовая на улице, естественно! И все в укрытие рванули!

— Я тоже вначале побежал. — Связист обводит всех глазами: — А потом думаю: «Хана дошираку! И сосискам!» И назад. Схватил миску, бегу и ем на ходу. Ну, думаю, прилетит, так хоть доширака пожру!

— А сок? — опять смеются вокруг.

— Про сок тоже вспомнил, — смеётся и Паша. — Вернулся и за ним. Схватил — и опять в укрытие. Залетаю туда, сажусь и ем доширак с сосисками. И чувствую — не то что-то. Поднимаю взгляд, а на меня остальные та-а-акими глазами злыми и голодными смотрят!

Все уже в голос ржут, и Серёга сквозь смех объясняет:

— Конечно, один Паша пожрать и успел!

— Кто смел, тот и съел, — связист разводит руками, и пацаны опять смеются беззлобно.

Связиста они любят. За юмор. За умение над собой посмеяться. И за доширак, про который вспоминают при каждом удобном случае. Оно и понятно: доширак-то с сосисками был!

Иса смотрел на свои руки — мозолистые, крепкие, натруженные. В мирное время этим рукам любая работа бы покорилась. А сейчас они привычно разбирают автомат. Управляются с гранатами. Ловко подгоняют снаряжение. Впрочем, работы солдатским рукам на фронте всегда хватает. Окопы копать. Блиндажи строить и землянки. Тут утеплить, там сетку натянуть, здесь подправить.

По паспорту Исе двадцать три. По глазам — все пятьдесят. А руки и вовсе возраста не имеют. Бессмертные руки российского солдата. И глаза серьёзные, с прищуром. Даже когда солдат улыбается, они остаются цепкими, вдумчивыми.

Парня могло ждать большое будущее в спорте. Занимался единоборствами. Имел серьёзные успехи. Да дурацкая авария, когда не он за рулём был, перечеркнула спортивные мечты. Впрочем, Иса не расстроился. Пошёл в армию на контракт и параллельно поступил в вуз. Сейчас он командир отделения, а мечтает полками командовать. Как дядя.

Кстати сказать, дядя у Исы — целый генерал. И отец при должности немаленькой. А парень тут, на передовой. Тянет лямку со всеми наравне. И вечером, когда пьёт кофе со сгущёнкой, всё смотрит на свои руки. Эти руки кидалась целовать женщина там, в Изюме, где парень стоял со своей ротой.

Они охраняли КПП. Укрепились основательно: мешки с песком, нашли даже пару бетонных блоков. Игорь — ротный балагур — договорился с местным, и тот трактором притащил блоки, установил как надо, и парни почувствовали себя более защищёнными. Вражеские дээргэ, так зовут здесь диверсионно-разведывательные группы, прорывались часто. Открывали шквальный огонь. И если против пуль мешки с песком помогут, то против выстрела из ручного гранатомёта могут и не спасти. А так можно сколько угодно времени отбиваться до прихода подкрепления. Даже вшестером.

Да, там они стояли вшестером. Сам Иса — командир отделения. Пулемётчик Игорь, тот самый балагур и балабол. Два Сашки, которых, чтобы не запутаться, называли по отчествам — Лексеич и Иваныч. Боря — самый возрастной, самый опытный и при этом самый молчаливый. И Серёга-снайпер. Вечно чуть прищуренный, ухмыляющийся. Который винтовку свою чуть ли не больше, чем супругу любил. Отчего Игорь под смех сослуживцев грозил написать Серёгиной жене, что тот ей вовсю изменяет с железякой!

Туда и выбрела эта женщина. По меркам Исы почти пожилая — лет сорока, наверное. С родинкой на лице и смешным говором. Впрочем, возраст могла добавить и измождённость. И постоянный слой землистой пыли на лице. Нацисты с непонятным российским солдатам упорством били по жилым кварталам из артиллерии, отчего местные постоянно сидели в подвалах. Про этих людей и рассказала женщина с родинкой. Пришла к контрольно-пропускному пункту, постояла рядом с солдатами. Те примолкли сразу, а Иса, как старший, спросил:

— Нужно что?

Женщина помялась немного и спросила:

— Вы не знаете, гуманитарки не будет? А то у нас дети в подвале голодные сидят…

— Как дети? — вскинулся Серёга, которого две дочки дома дожидались.

Женщина как-то нервно дёрнула плечом вместо ответа и оглянулась тоскливо на улицу.

— А ну пойдёмте, — решительно сказал Иса и бросил своим: — Серёга, со мной. Остальные — бдеть!

Они шли втроём по пустынной улице, мимо школы, забывшей смех детей. Мимо угрюмых многоквартирных затаившихся домов. Под ногами изредка хрустело стекло из выбитых стёкол. Недалеко работала артиллерия. Возле одного из домов женщина прошла к подъезду и нырнула в подвал. Бойцы переглянулись, Иса поудобнее перехватил автомат и привычно щёлкнул предохранителем. Патрон уже был в патроннике, так как пацаны давно привыкли ходить так, чтобы не тратить драгоценные секунды на клацанье затвора.

Командир отделения аккуратно пошёл по ступеням, максимально быстро приноравливаясь к полумраку. А когда вслед за женщиной спустился вниз, поражённо замер. В небольшом подвале сидело человек сорок. На ветоши, на каких-то ящиках и досках. И десяток детей. Мальчики и девочки. Тихие и угрюмые. Отвыкшие плакать и капризничать.

Идущий сзади Серёга заматерился, и Иса бросил через плечо:

— Отставить!

Снайпер сразу замолчал пристыженно, потом осмотрел притихших жителей и спросил:

— Кушать совсем нечего?

— Почти ничего не осталось, — проговорил пожилой мужчина, пошамкав губами. — И выйти боимся. Захистники, видишь, головы высунуть не дают.

— Да мы бы ещё ничего, — жалобно проговорила женщина. — Деток жалко!

Иса повернулся к Серёге:

— Иди, сухпаи наши принеси! И ещё, что есть…

И порадовался, что не успели они пообедать. Что целых шесть сухпаев есть. Да гуманитарка, которую им передавали.

Пока Серёга бегал за продуктами, пока вернулся с Игорьком, Иса говорил с местными. А женщина, вышедшая к ним на КПП, всё смотрела заискивающе и повторяла:

— Вы ж родненькие наши! Не то что те… — И грозила куда-то в сторону кулачком. А Иса смотрел на родинку на лице, слушал южнорусский говор, и в душе переворачивалось всё от жалости.

К удивлению солдат, жители не накинулись на еду, а сразу стали перебирать, откладывать на сегодня, на завтра. И делить между всеми. Дети, как самые нетерпеливые, под артиллерийскую канонаду тут же принялись грызть галеты. А бойцы, чтобы не смущать остальных, пошли к выходу.

— Родненькие! Родненькие вы наши! — причитала женщина и всё пыталась поцеловать Исе руки. Он отбивался смущённо и говорил:

— Да вы что? Перестаньте, пожалуйста!

И двигался, двигался к выходу.

Так и повелось с тех пор. Солдаты выпрашивали еды побольше и относили в подвал жителям. А женщина с родинкой всё благодарила, всё норовила руки солдатам целовать и клялась, что вовек доброту не забудет.

А потом поступил приказ уходить. Пацаны собирали свои немногочисленные вещи, когда опять пришла женщина с родинкой. И заплакала вдруг невпопад:

— Как же мы без вас, родненькие?

— Хотите — пойдёмте с нами, — проговорил Серёга. — Там всех желающих эвакуируют в Россию. Помогут и с жильём, и с работой.

— Да куда я квартиру брошу? — всплеснула руками женщина, перестала плакать и спросила: — А у вас консервов не будет ещё?

Игорёк молча выгреб оставшуюся еду и отдал женщине. Та привычно перегрузила всё в клеёнчатую сумку и поковыляла к дому. Один из Сашек, который Иваныч, тяжело вздохнул, но промолчал. Отдавали уже сколько дней свою еду, а сами перебивались кое-как. Но не жаловались. Сообща решили местным помогать. Даже мысли не возникло свою долю зажать.

А потом был Купянск, Сватово, Троицк. Ребят помотала фронтовая круговерть. Но нет-нет да вспоминал Иса ту женщину с родинкой, подвал с детьми.

Интернет тут выпадал редко, когда случалось вырваться в районный центр. В одно из таких посещений ребята пошли в магазин за свежими булками, а Иса присел на улице и задумчиво смотрел на собачку, лениво лежащую возле входа. Из магазина с телефоном в руке вдруг вышел Игорёк с какой-то кривой, горькой и будто чуть смущённой ухмылкой. Присел рядом и ткнул гаджет в руки друга:

— Не узнаёшь тётку?

Иса глянул вначале равнодушно и вдруг впился глазами в экран. На видео та самая, с родинкой, бежала с украинским флагом навстречу въезжающим в город ВСУ и орала в экстазе:

— Родненькие! Родненькие вы наши!

Иса не поверил. Перелистнул видео на начало, но сомнений не было.

— Да погоди, это не всё. — Ухмылка Игоря стала больше похожа на оскал.

Он открыл другое видео. И там та самая, с родинкой, рассказывала на камеру, как издевались над ними подлые орки. Как избивали и насиловали. Когда Иса поднял голову, рядом с ним стояло всё отделение.

— А, та? Из Изюма? — процедил Серёга.

Сашка, который Иваныч, проговорил с сожалением:

— А мы сколько дней не доедали. И надо было кормить?

— Надо, — закаменевшими губами сказал Иса. Втянул воздух через стиснутые зубы и повторил твёрже: — Надо!

— Детей кормили, дети-то ни при чём, — примиряюще сказал Иванычу снайпер.

Иса кивнул согласно головой и посмотрел на свои руки — мозолистые, крепкие, натруженные. Именно их всё время пыталась поцеловать та женщина, с родинкой. Потом поднял голову. Посмотрел на пацанов своих, сказал, как всегда, веско, тщательно подбирая слова:

— Кто знает, что с ними там и почему они так говорят? Каждый жить хочет.

Пацаны тихо пошли к машине, и даже балагур Игорь молчал подавленно. Пацаны ещё не понимали, что не просто людей кормили. Они сами людьми оставались…

Капли сгрудились на автоматном цевье, как толпа прозрачных амёб. Под ногами чавкал, причмокивал и хлюпал чернозём, всасывая и с трудом выпуская из себя берцы. А в этот чернозём с шелестом падали мириады капель. Изматывающий октябрьский дождь моросил уже третий день подряд. И настроение у сержанта Ильи Игольникова было под стать погоде. Им выпало стоять на блокпосте, а в такую погоду это то ещё удовольствие. И до ближайшего села топать километра три. А так как вместо дорог тут были направления, каждый поход за хлебом и молоком превращался в кошмарное путешествие.

В село на Луганщине бойцы ходили минимум по двое: до фронта всего несколько километров. Диверсионно-разведывательные группы противника, которые здесь называют дээргэ, могли выскочить в любой момент. Да и местные… были всякие. С такими сейчас и столкнулись в магазине сержант Игольников и рядовой Халилов.

Зашли как обычно, с оглядкой. Поздоровались и встали в очередь из двух мужиков и пожилой женщины. Покупатели на солдат посмотрели хмуро, и только продавщица, молоденькая Ира, несмело улыбнулась российским военным. Ребята приходили каждый день и за две недели уже примелькались, стали своими.

Илья, стряхивая с бушлата дождевые капли, с интересом наблюдал, как мужик лет пятидесяти сгружает в старую, потёртую сумку сразу несколько пачек соли. Потом местный отошёл от прилавка и, пока другой покупал хлеб, спросил у ребят:

— И як долго вы тут будэте?

— А вам зачем? — спросил Халилов.

— Та интересно, колы с нашей земли сва́лите.

Мужик глядел недобро, исподлобья. И Халилов набрал было воздух в грудь, чтобы ответить, да Илья опередил. Знал горячий нрав друга, решил беседу сам вести:

— Так мы вашу землю и защищаем, — проговорил спокойно, не выдавая эмоций.

— А мы вас просылы? — Мужик поудобнее перехватил сумку. — Тут Украина спокон веку була!

— Луганск просил! — процедил Халилов. — Луганская Народная Республика.

— А що воны там понымають в цём Луганьске? — подключился второй мужик, уже купивший хлеба. — Як войну развязаты?

— Так вы у них и спросите. — Сержант крепко держал за руку Самира и отвечал всё так же размеренно. Даже улыбаться пытался.

— А що мэни у них спрашивать? Я и так знаю, шо цэ Украина испокон веку була! — непримиримо сказал мужик.

— Що ты до хлопчиков причепывся? — вмешалась старуха, тоже уже купившая продукты. — Ща лягнуть тэбэ непутёвого прикладом, и ходи воробьям дули крути!

— Права нэ имеють, агрэссоры!

— По-моему, вы сейчас агрессию проявляете, а не мы. Вас как зовут, кстати? Где живёте?

Мужик перехватил сумку и ломанул из магазина. За ним вышел и второй, буркнув напоследок: «Орки». Настроение было безнадёжно испорчено. Илья подошёл к прилавку и посмотрел на бледную, притихшую продавщицу. Попытался улыбнуться, да вместо этого только щека дёрнулась. Пересилил себя, протянул деньги и произнёс хрипло:

— Нам две пачки молока, сосиски вон те и две буханки хлеба, пожалуйста.

Ирина улыбнулась как-то жалко, кивнула и протянула солдатам продукты. Халилов, злобно бурча под нос, скинул рюкзак и сгрузил купленное. Пока продавщица отсчитывала сдачу, пока Игольников прятал эту сдачу в карман, боец накрепко затянул лямки и легко вскинул рюкзак за спину.

Из магазина ребята вышли подавленные. А тут ещё дождь треклятый. И чавканье под ногами.

— Дороги лучше бы за это время сделали, рогульё.

Халилов смачно заматерился, а Илья тяжело вздохнул. Только недавно с переднего края отошли. Казалось бы, расслабиться можно. Но с такими гражданами лучше не расслабляться.

Сержант поудобнее перехватил автомат и хмуро огляделся. А когда ребята метров на пятьдесят отошли от магазина, то услышали сзади женский окрик:

— Стойте!

Илья обернулся и увидел, как к ним в резиновых сапогах, неуклюже, чуть выкидывая ноги вбок, бежит по грязи продавщица. Бойцы остановились. Халилов тут же настороженно зашарил глазами вокруг. Несколько месяцев в зоне СВО приучили быть осторожными. А Илья смотрел, как продавщица замедляет шаг, всё так же приволакивая ноги. Подошла к солдатам — левой рукой сбившийся шарфик поправляет, надетый впопыхах, а правую крепко в кулачок сжала.

— Ребятки, вы не подумайте, — сбивчиво заговорила Ирина. — У нас тут таких мало. И их в селе самих не любит никто!

— Да не думаем мы ничего, — проговорил Илья. Ему неловко вдруг стало, что девушка прибежала вот по грязи извиняться за злых мужиков.

— Не переживай, сестрёнка, — улыбнулся Халилов. — Мы не злимся!

— Их правда мало, — жалобно проговорила девушка. — А нас сепарами называют! Мол, Украина всегда была. И даже детей своих в школу не водят. Говорят: мы на Украине учиться будем! А это что?

Девушка вытянула вперёд правую руку и разжала ладонь, на которой оказались… старинные монеты.

— Я это всё на огороде своём нашла, ребята, — заглядывая бойцам в глаза, сбивчиво говорила Ирина. — У себя на огороде! Вот, смотрите, 1743 год! Российская империя. И герб российский. А вот 1814-й! Там же нашла. И тоже российская монета. А есть ещё. 1863 год. Если тут Украина была, то где украинские деньги? Деньги-то русские! Землю-то, землю-то не обманешь!

— Не обманешь, Ириша, — уже по-настоящему улыбнулся сержант и бережно взял медную копейку: — Смотри, Самир, девятнадцатого века монетка! Это ж сколько она в земле пролежала?

Самир улыбнулся широко и произнёс:

— Ты сержант, ты и считай.

Все трое засмеялись облегчённо, сержант вложил монетку в девичью ладошку и бережно её закрыл:

— Не переживай, Ириша, всё будет хорошо. Образумятся и эти.

Девушка кивнула ребятам и проговорила:

— Побегу я. Магазин не закрыла.

И помчала назад по грязи, всё так же нелепо выкидывая в стороны свои крепкие ноги в резиновых сапогах. Солдаты посмотрели ей вслед и пошли к блокпосту.

Весело шелестел осенний дождь, освежая затхлый фронтовой воздух. Капли сгрудились на автоматном цевье, как россыпь мелких бриллиантов. А чернозём радостно урчал о чём-то под берцами бойцов.

— А что, Самир, землю-то и правда не обманешь? — весело спросил Игольников Халилова.

— Землю не обманешь, — кивнул рядовой. — И правду не утаишь! За нами правда!

Бойцы шли к блокпосту, стоящему в Луганской Народной Республике. А на русскую землю шумели-падали мириады капель…

Железо лежало под толщей земли испокон веков. И знать не знало, что когда-то здесь сделают карьер, где будет работать весёлый, жизнерадостный парень Гриша. Железо просто недрилось среди всяких примесей бездумно и безразлично, пока его не разбудили Гришины руки. Именно тепло и добро человеческих ладоней пробудило железо, которое заворочалось, заиграло атомами, пытаясь понять, что именно выдернуло его из небытия. И всё чувствовало это тепло, это биение пульса, вспоминало его каждой своей молекулой…

Дробление и прочие малоприятные вещи, ожидающие руду, прошли незаметно, потому как железо вспоминало тепло Гришиных рук и добро, исходящее от них. Даже могучий и яростный огонь доменной печи не смог выжечь воспоминания о прикосновении пальцев рудокопа.

А потом железо со своим первым и самым ярким воспоминанием отправилось в вагонах в Европу. Там его вновь мяли, плавили, раскатывали, но железу было всё равно. Ведь оно не чувствовало ни боли, ни дискомфорта. Зато помнило пульс и тепло рудокопа Гриши, который в этот момент увольнялся с родного завода и записывался добровольцем, чтобы защищать родную страну.

На Западе, на одном из европейских заводов железо стало сталью. Но даже когда разговаривающие на немецком люди сделали из стали пулю и всунули в патрон, она помнила только первые ладони. Потому что руки говорящих на резком, отрывистом языке людей, как и их души, были лишены теплоты.

А потом пулю отправили назад, на Восток. И вновь вагоны. Вокзал. Разгрузка. И вот уже совершенно другие пальцы, потные от страха, всунули пулю в магазин автомата. И речь этих людей была похожа на речь Гриши, но чем-то разительно отличалась.

Пуля не знала, что такое ненависть, потому и не поняла суть этого отличия. И не поняла, почему ей так не понравились эти прикосновения. Зато потом был выстрел и мгновения настоящей свободы, пьянящей и всепоглощающей. А затем… удар во что-то мягкое, живое. И пуля с удивлением ощутила то самое тепло, которое грело её всё это время. А солдат Гриша упал навзничь и побелевшими губами зашептал молитву. Пуля чувствовала, что с этим теплом, пробудившим её, что-то не то. Слабеет пульс, который так бережно хранила в памяти пуля. И она испуганно притаилась внутри, гадая, почему стынет такое родное и доброе тепло вокруг неё.

А потом был госпиталь. И яркий свет. И прикосновение другого железа, вытаскивающего пулю из Гришиного тела. И металлический звон, когда пулю брезгливо отбросили в железную ёмкость. И голос человека в белом, кому-то произнёсшего устало:

— Оставь! Не выбрасывай. Выживет — на память подарим.

А потом пуля лежала в темноте. День за днём. И каждая минута в темноте была дольше и томительнее, чем тысячелетия, проведённые в земле. Пуля сравнивала, анализировала и не могла понять, что случилось.

А после случился праздник. Её взяли… Гришины руки. И она вновь почувствовала тепло и пульс русского рудокопа, который просверлил в пуле дырочку и повесил её себе на грудь. Рядом с сердцем. Где особенно сильно чувствовался ровный, ритмичный пульс. Неугасаемый пульс русского человека…

Я очень рад, что нам рассказывают о подвигах наших солдат. Я рад, что военные получают заслуженные награды. Они — герои, каждый! Но сегодня я хотел поговорить о людях, кого считаю не меньшими героями.

Это наши энергетики, газовики, спасатели, медики и сотрудники водоканала. Да, они — гражданские. И не врываются в боевые порядки врага. Но каждый раз после обстрелов, а иногда и во время них они поднимаются и едут! Едут восстанавливать газ, свет, воду. Тушить. Спасать людей. Вывозить раненых. Только что прилёт был. Ещё дымится всё, а энергетики уже ищут прорывы на линии. Газовики перекрывают экстренно газ и проверяют, чтобы не было утечек. Водоканал устраняет прорывы. Медики на скорой оказывают помощь. Спасатели растаскивают завалы, тушат, тянут. Спросите любого моего коллегу, и они вам расскажут ровно то же самое!

И самое главное, что это люди гражданские. Они не связаны приказом и уставом. Они легко могут отказаться и не ехать в опасное место. Но они поднимаются и едут. Потому как понимают, что если не помогут они, не поможет никто.

Они работают на границе, где прилететь может в любую секунду, чтобы у наших людей были вода, газ, свет. Они едут туда без боевых и пайковых, за небольшую, в общем-то зарплату. Скажите, это ли не подвиг? И что особенно ценно, эти люди не требуют к себе особенного отношения.

Да, я знаю, что соглашаются ехать не все. Но тем выше моё уважение к тем, кто соглашается!

Я не знаю, от кого это зависит, но я очень бы хотел, чтобы о подвиге этих людей не забывали. И чтобы этих людей тоже награждали. Они заслужили свою медаль!

Ванька Воронов вгрызался в промёрзший грунт лопатой и с тоской думал о том, что вовсе не так он себе представлял войну. Ни подвигов тебе, ни яростных криков «ура!» и победных атак. Будто в родной колхоз попал на работу. А ведь столько ожиданий было.

— Мало́й, завари чайку! — крикнул командир расчёта, Ванька аккуратно воткнул лопату и побрёл к костерку, где уже бурлила пузырями в закопчённом котелке вода.

Чай заваривать Воронов умел и любил. Пристрастился к этому делу ещё когда работал охранником в магазине в небольшом рабочем посёлке. В обед, когда разрешалось ему отдохнуть, Ванька ставил чайник и, пока тот грелся, высыпа́л в ладонь пахнущую крупнолистовую заварку. Вдыхал в себя приятный аромат чая и высыпал строго определённое количество в чашку. Остальное бережно ссыпал назад в пакет и прятал до следующего раза. Наверное, именно эта работа в магазине и заставила Ваньку пойти на фронт.

Впрочем, всё началось гораздо раньше. Ваня был невысоким, щуплым. Класса до шестого от остальных ребят и не отличался. А потом одноклассники как-то резко махнули вверх и вширь, а он так и остался мелким. Даже голоса своего тонкого, будто девчачьего, стеснялся. Хотя, несмотря на небольшой рост, Воронов был крепким, жилистым, как и его отец, погибший в аварии, когда Ваньке только-только шесть лет стукнуло.

От отца остались лишь старые, большей частью чёрно-белые фото да парадный пиджак с тремя медалями. Мама утешала Ивана, рассказывая, что отец его тоже был невысоким, зато отчаянным и ухватистым. Никому в местном ДК на танцах спуску не давал. А потом ещё и в Афгане служил! Вернулся настоящим героем для родного посёлка. Кроме прочего привёз на груди медаль «За отвагу».

— Ну, Серёга! — прокряхтел тогда дед Митька, сам фронтовик. — Эта медаль любого ордена сто́ит!

Сам Ванька всего этого не помнил, конечно, потому как ещё и не родился. Это всё потом не один раз рассказывала мама, перетряхивая вещи в шкафу и натыкаясь на отцовский пиджак.

После армии отец его ещё лет пять гулял холостым, а потом встретил мамку, женились, ну и родился Ванька. И всё, что Ванька помнил об отце — его сильные, крепкие руки, когда тот хватал его под мышки и усаживал перед собой на зелёный мотоцикл «Урал». Так и осталось в памяти: сильные руки да весёлый, пьянящий ветер в лицо, когда мчали они куда-то с отцом, пугая поселковых кур. На этом мотоцикле и погиб Сергей Воронов, герой-афганец. Зато в родной школе, где учился Ванька, фотография его отца висела в ряду других под надписью «Наша гордость!».

Ванька по привычке набрал заварку в руку, понюхал ароматный чай и высыпал его в прокопчённый котелок. Размешал такой же прокопчённой ложкой и поставил на костерок. Довёл ещё раз до кипения, посчитал до двадцати и бережно снял чай с костерка. Глянул на расчёт, долбящий зимний грунт и покричал:

— Айда чай пить! Хватайте кружки!

Мужики из артиллеристского расчёта, где служил Ванька, степенно подходили к костерку, брали кружки и придвигались к Воронову. А тот разливал им чай и следил, чтобы всем доставалось примерно поровну. Котелка как раз хватало на семь человек, чтобы кружки были чуть больше половины. Вообще расчёт должен был состоять из восьми человек, но недавно осколком перебило ногу Михалычу, и его увезли в госпиталь. И вот уже третий месяц артиллеристы справлялись всемером. Начальник расчёта — здоровый, бородатый дядька с позывным Юнкер — просил у начальства человека из «мобиков», так здесь называли мобилизованных, те пообещали помочь, да так и забылось, видимо, во фронтовой круговерти.

А Ванька прихлёбывал обжигающий чай из кружки и вспоминал дом. Воронов не хотел быть популярным артистом или олигархом. Не мечтал стать бандитом, как его одноклассники, насмотревшиеся всяких сериалов. Всю жизнь Ванька мечтал быть похожим на отца, на деда-фронтовика. Хотел, чтобы им гордились. И чтобы его фотография тоже когда-то украсила стены родной школы. Да вот с подвигами как-то не складывалось. Даже в армию, как назло, Ваня попал в железнодорожные войска. Да так и просидел весь год своей службы на стареньком полустанке. Пришёл на дембель — и рассказать нечего.

После армии устроился охранником в магазин, вроде бы временно, да так и застрял там на семь лет. Жил тихо и замкнуто. Иногда с друзьями пил пиво. Знакомился с какими-то девчонками в магазине и в Интернете. Но всё как-то мимо. Ни о чём. Не нравился девочкам тихий, застенчивый Ваня с тонким голосом и невысоким ростом.

А потом встретил в магазине одноклассницу Светку. Та в Волгограде замужем была, родила, но развелась и вернулась с ребёнком домой. Светку, в которую ещё в школе были влюблены все пацаны из класса, Ваня с выпускного не видел. А тут, когда увидел, вдруг понял, что она и не изменилась вовсе. Всё такая же стройная, миниатюрная. Как Дюймовочка из сказки. Ванька даже удивился, как она родить-то смогла. А Светка увидела Воронова в форме охранника и заулыбалась ему:

— Привет, Вань!

И Воронов себя будто её глазами увидел. Насупленный, с дубинкой на поясе. И немного растерянный. Но собрался быстро, ответил что-то, улыбнулся в ответ, и они даже мило поболтали. А потом Светка предложила кофе попить где-нибудь. И рассказала, как муженёк её после начала специальной военной операции ругался с ней, поливая грязью Родину. А потом умотал в Грузию, бросив и её, и ребёнка. И Ванька вдруг ляпнул, что собирается добровольцем на СВО идти. Света посмотрела на него с уважением и какой-то нежностью и спросила вдруг:

— Если пойдёшь, я тебя ждать буду. Хочешь?

У Ваньки тогда аж дыхание перехватило. Он лишь кивнул молча и залпом допил кофе, даже не ощутив вкуса.

А потом был военкомат, и сборы. И слёзы матери. И сборный пункт. И влажные глаза Светки, которая пришла к военкомату с маленьким сыном, смешным и белобрысым. А Ваньку определили в артиллерийский расчёт. И когда Воронов заикнулся, что о пушках не знает ничего, Юнкер, который отбирал людей, хохотнул весело:

— Тяжести таскать умеешь?

— Могу, — кивнул Ванька.

— А копать?

— И это могу, — заулыбался Ваня навстречу командиру.

— Тогда годишься! Остальному научим! Надо тебе позывной придумать.

— А чего тут думать? — лениво сказал второй, который оказался Михалычем. — Мало́й он!

Так и прилепилось к Ваньке прозвище Малой. Впрочем, добровольцы, которые были намного старше 27-летнего Ивана, называли его Малым ласково и даже немного покровительственно.

Так и попал Ваня в артиллерийский расчёт огромной 152-миллиметровой пушки. И сразу же, как прибыл на фронт, разочаровался. Каждый день — будто день сурка. Приехала машина. Разгрузили снаряды. И сразу копать. А потом связист выкрикивал координаты. Наводчик крутил всякие ручки, и начиналась стрельба. Ванька таскал пятидесятикилограммовые снаряды, закидывал их, а заряжающий заталкивал внутрь. Кричал «выстрел», и бахало. Да так, что поначалу у Ваньки всё внутри тряслось и дрожало.

А потом летело в ответ. И Малой бежал в землянку, забивался в угол и читал единственную молитву, которую выучил с бабушкой ещё в детстве.

— Отче наш, — заводил Ванька, и земля сотрясалась от близкого разрыва.

— Иже еси на Небеси! — И вновь грохот. А земля с потолка сыплется за шиворот.

— Да святится имя Твое! — И снова ввинчивающийся в позвоночник свист и грохот.

— Да приидет Царствие Твое! — И снова разрывы.

А Ванька читал молитву снова и снова, сжимая в руке нательный крестик. Ему казалось, что старшие товарищи посмеиваются над его страхом, и он даже заикнулся об этом Юнкеру. Тот удивился сильно и рассмеялся беззлобно:

— Да ты что, Малой? Мы во время обстрелов все молимся! А Рябой, вон, быстрее всех в землянку прыгает! Тогда уж над ним смеяться нужно. Да и как над естественным смеяться-то можно? Тут главное не страх, а как ты с ним справляешься…

Тот день, когда прилетело в Михалыча, Ванька запомнил очень хорошо. Вроде второй месяц на фронте, но уже втянулся, притёрся. Тут иногда и недели хватает, чтобы шкурой почувствовать, куда бежать, где прятаться и когда падать. Тем более по ним прилетало постоянно — нацисты умели вести контрбатарейную борьбу, и после каждой работы их «Гиацинта» в ответ летело. Потому первое, что артиллеристы обустраивали, оказываясь на новом месте, — небольшие землянки, чтоб было куда прятаться.

И в тот раз землянки уже были готовы, да только мужики в них не побежали. На одном из участков враг пошёл в атаку, и связист проорал Юнкеру, что нашим совсем туго, потому нужна поддержка беглым огнём. Ванька даже тяжесть снарядов перестал чувствовать, живо представив, как стреляют сейчас в наших ребят фашисты из танков и бэтээров с нацистскими крестами. Бежал за снарядом, хватал — и назад, к пушке. Вкидывал тяжеленный цилиндр — и назад. И когда вокруг них начало рваться, хотел по привычке в землянку бежать. Да только Юнкер проорал вдруг:

— Беглым, ребятушки!

И Малой побежал за очередным снарядом. А после очередного прилёта услышал тихий вой, оглянулся и увидел лежащего на земле Михалыча. Рванул к нему, но тот проорал:

— Снаряды носи! Я в норме!

И Малой вытер пот, кивнул и опять потащил пятидесятикилограммовый цилиндр к «Гиацинту»…

Мужики допили чай, и Юнкер скомандовал:

— Копаем! Надо за сегодня отрыться, потому как начальство сказало, что завтра уже работа начнётся!

Малой тяжело вздохнул, взял лопату и принялся рыть очередную, уже неизвестно какую по счёту землянку. Там, дома, Светка думает, что он герой. Написала, что им гордятся все и она тоже. В школе спрашивали, когда вернётся, и вроде даже хотели его фото на стенд повесить как выпускника, которым гордится школа. А он копает да носит. Носит и опять копает. Ну какой тут подвиг? Чем тут гордиться? Ванька вздохнул тяжело и со злостью вонзил в землю лопату.

А вечером пришла машина из штаба, офицер в помятой форме и с таким же помятым, осунувшимся лицом поговорил тихо с Юнкером, и тот заорал зычно:

— Станови-и-ись!

Мужики неловко выстроились возле своего «Гиацинта», пытаясь распрямиться после тяжёлой, изнурительной работы. Они в строю один раз в военкомате постояли. А тут — либо вприпрыжку, либо ползком. Впрочем, офицера это смутило мало. Он вдруг достал коробочки и стал зачитывать. И когда произнёс: «Рядовой Иван Сергеевич Воронов награждён медалью „За отвагу!“», Малой даже не поверил вначале. Стоял как вкопанный, пока мужики не толкнули его из строя: мол, иди, получай.

А вечером в только что выкопанной землянке Малой бережно рассматривал свою медаль и книжечку. Никакой ошибки! Награждён… Воронов… Медалью «За отвагу». И всё не мог понять, за что же наградили его? Какой такой подвиг он совершил, копая землю да таская боеприпасы? Не боец, а грузчик да землекоп!

А наутро началась работа. Разведчики обнаружили базу нацистов, и всё привычно завертелось. И снаряды, которые подтаскивал Малой, били вражескую технику с нацистскими крестами…

С утра я почувствовал запах детства. Тот самый, знаете, когда лето и безумное ожидание чуда. Запах солнца, травы и чего-то чудесного. Своего пионерского детства, когда русские считали украинцев братьями. Когда ярко светило солнце, а в нашей большой стране не бомбили мирные города.

Я давно считал, что утратил эту опцию и не чувствовать мне больше ТОТ запах детства. Несколько дней не мог понять, почему вдруг обострилось восприятие, а потом дошло. У нас здесь каждый день воспринимается ярче. Если и не как последний, то как рубежный…

Очередной прилёт в Белгороде или области, и едешь, стиснув зубы. Потому как опять видеть растерянность и слёзы людей. А вечером, листая новостные сводки, читать, сколько погибло и ранено в Донецке, Луганске, Курске, Брянске. Таких же мирных, виновных лишь в том, что оголтелые нацисты считают их «сепарами» и «руснёй». Мы и тогда, в 2014-м, прониклись ужасом ситуации, потому как через наш город ехали тысячи, десятки тысяч беженцев. И я встречался с ними по работе. Слушал. Записывал их рассказы. А в их глазах плескались непонимание и боль. И сейчас такие же глаза я вижу у белгородцев. Но в этих же глазах решимость и суровая уверенность в своей правоте. Донбасс не бомбил Киев и Львов. Донбасс лишь хоронил своих детей. И потому мы правы тысячу раз. Сто тысяч. Миллион.

А ещё я думал о том, как моё детство кардинально отличается от детства детей Донбасса. И от детства наших, белгородских детей. Которые слышат разрывы, а иногда и видят это. А когда дочка спрашивает, что это опять прогремело, ты вымученно улыбаешься и говоришь, что гром. Надеясь хоть так защитить её детство.

Но это не спасает. Потому что словами и шутками не остановить зверьё, много лет пытающееся уничтожить инакомыслящий русский мир. И вчера в Донецке укрофашисты убили ещё троих детей… Их убили кассетным боеприпасом прямо на детской площадке. А президент-клоун обрадовался этому и заявил, что наконец-то в полную мощь заработала западная артиллерия. Такого мрачного и мерзкого цинизма не видел мир. Но если остальной мир этого не заметил, то русский мир не простит.

С утра я почувствовал запах детства. А в Донецке фашисты украли детство ещё у троих детей. Просто помните об этом…

Время билось жилкой на виске, отсчитывая драгоценные минуты. Ту-дух. Ту-дух. Ту-дух.

— Час и тридцать минут, Ирина Юрьевна. — Операционная сестра подала зажим, а когда врач взяла инструмент, промокнула лоб хирургу, убирая капли пота.

Уже девяносто минут бригада врачей боролась за жизнь женщины, привезённой из-за ленточки. Трое мужчин в форме подъехали к районной больнице на «буханке» и заорали:

— Мы раненых привезли! Гражданских!

И забегал, засуетился медицинский персонал. Как всегда в таких случаях. Медсёстры рванулись готовить операционные. Санитарки кинулись к раненым. Срезали изорванную, окровавшенную одежду. Врачи быстро осматривали раны и определяли, кого оперировать первыми, а кто подождёт. Так на стол попала эта женщина. Средних лет. Без сознания.

Один из мужчин, который привёз, сказал санитарке:

— Держи раненую! Прямо в её дом снаряд нацистский прилетел. Муж и мать насмерть. А она вот — живая, — вытер пот со лба и добавил устало: — Пока ещё…

Санитарка махнула на мужика рукавом, мол, не каркай! И покатила тяжёлую каталку в больницу. А врач, только глянув на истерзанную женщину, тут же сказал:

— В операционную!

И вот уже полтора часа заведующая отделением простой районной больницы Ирина Юрьевна спасала жизнь раненой. Доставала осколки, которые зловеще гремели, упав в железную посудину. Останавливала кровотечение. Герметизировала органы. И стучал в виске пульс, отсчитывая драгоценные минуты. Ведь таких раненых нельзя оперировать больше двух часов. Не выдержит организм. Остановится сердце. Прервётся жизнь…

Ирина Юрьевна сделала последний стежок и устало повернулась к медсестре:

— Накладывайте повязку! И в палату!

Вышла из операционной и прислонилась к стене. Хотя мыслями всё ещё была там, в операционной, прогоняя в памяти каждое движение. Всё ли правильно сделала? Смогла ли в очередной раз вырвать у смерти жертву?

Так было и несколько недель назад, когда ворвалась к ней медсестра Варя и заорала-запричитала с порога:

— Ирина Юрьевна, деток привезли раненых!

И побежала заведующая хирургическим отделением вниз, в операционную. И ужаснулась увиденному. Мальчик и девочка. Брат и сестра. Ему — шесть лет. Девочке — четыре. Они пытались покинуть Изюм, когда колонну обстреляли укронацисты. Мать детей погибла на месте. А дети… израненные были здесь. У мальчика перебито осколком бедро. А девочку вообще всю посекло осколками. Как и доехали живыми — непонятно. И тоже сложнейшая операция. Повреждены были кишечник, печень. Почти ни одного целого внутреннего органа. И так же билась пульсом жилка, отсчитывая время. Ту-дух. Ту-дух. Ту-дух. Будто кирзовыми сапогами кто по душе маршировал…

А завотделением делала операцию и стискивала зубы. У самой трое детей, которых второй месяц уже не видит. Кто ж думал, что их скромная районная больница на границе с Украиной вдруг превратится в полевой госпиталь, куда везут раненых день и ночь. Где медперсонал забыл о выходных, об отдыхе и сне. И когда прооперированных малышей на реанимобиле увезли в область, Ирина Юрьевна перекрестила машину, всей душой желая, чтобы выжили детки.

Хирург стряхнула воспоминания, тщательно вымыла руки, сполоснула лицо и пошла в кабинет, на ходу улыбаясь встречным. Больные не должны видеть слабость врача. Для больных врач всегда должен быть уверенным. Так учили её в мединституте. И она всегда следовала этому правилу. Даже когда падала с ног от усталости. Даже когда хотелось выть, орать и скрипеть зубами, потому что жизнь разделилась на «до» и «после».

Ирина Юрьевна успела выпить чаю, горячего, крепкого и сладкого, когда в кабинет заглянула медсестра:

— Скоро прооперированная очнётся!

— Спасибо, Люба, — кивнула хирург и поспешила в реанимационную.

Это тоже было её правилом: встречать прооперированных после наркоза. Ободрять и показывать, что врач здесь. Что всё хорошо. Вот и сейчас она спустилась в палату и смотрела в лицо женщине, пытаясь определить возраст. Документов при раненой не было. Временами казалось, что ей лет тридцать пять. Временами, что не меньше шестидесяти.

После наркоза больные будто выплывали в реальный мир. Постепенно, не торопясь. Взгляд их фокусировался медленно. Они ещё частью сознания находились там, в мире грёз, и потихоньку душа возвращалась на землю. А Ирина Юрьевна в это время говорила ласково, что всё прошло хорошо. Что самое страшное уже позади.

Но в этот раз всё прошло иначе. Раненая просто открыла глаза и сразу осмысленно глянула на хирурга. И этот взгляд, тяжёлый, неподвижный, был настолько пронзителен, что завотделением даже растерялась чуть. Но тут же взяла себя в руки, улыбнулась и сказала ласково:

— Здравствуйте, всё хорошо! Самое страшное позади. Операция прошла успешно, и вы будете жить!

Женщина разомкнула губы и произнесла глухо:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу больше жить…

И столько безразличия, тоски было в этой фразе, что захолонуло сердце врача. Она принялась говорить про Божью волю. Про то, что жить нужно! И что если она спаслась, то так тому и быть. И это предназначение. Женщина слушала и смотрела всё так же, тяжело и безразлично.

Ирина Юрьевна поднялась в кабинет, закрыла дверь, села на диванчик и зарыдала. Беззвучно. Кусая кулак и вытирая бегущие по щекам слёзы. Шептала: «Господи, дай мне силы!» И рыдала. То ли от усталости, накопившейся за много месяцев. То ли от жалости. К себе, к пациентам. Выжившим и нет…

Когда в двери кабинета постучали, завотделением быстро вскочила, вытерла слёзы и включила кран. Крикнула «войдите» и начала яростно умываться, наклонившись над маленькой раковиной. Вошла медсестра и проговорила:

— Ирина Юрьевна, наших деток по телевизору показывают!

— Каких деток? — непонимающе спросила хирург.

— Ну, тех, из-под Изюма, помните? У которых маму убило и которых мы тут оперировали!

— Какой канал? — кинулась к смартфону врач и начала искать сюжет.

И увидела, как журналист рассказывает о четырёхлетней Софье и шестилетнем Коле, выживших после обстрела ВСУ мирной колонны. Об их лечении в клинике известного детского доктора Рошаля. О том, что детки уже почти здоровы, что их жизни ничего не угрожает.

— Спасли, Люба, — улыбнулась врач медсестре.

— Спасли, Ирина Юрьевна, — вернула улыбку медсестра и засмеялась счастливо.

— А чего стоим? — Завотделением вытерла полотенцем лицо и кивнула на дверь. — Пойдём на обход. Сколько ещё спасать-то нам с тобой?

Врач шла по коридору больницы, и время билось жилкой, отсчитывая счастливые минуты. Минуты спасённых жизней…

Сватовское направление. Раннее утро. Мы позавтракали, выпили кофе и теперь сосредоточенно собираемся. Сегодня работать на передке, то есть на переднем крае, с войсковым спецназом Росгвардии. Дело не самое безопасное, так как работать придётся совсем вблизи от противника. Потому руководитель нашей группы, которого я называю «вашим высокоблагородием», так как ни звания, ни фамилии даже произносить нельзя, долго и критически меня осматривает:

— А ты так и собрался ехать?

— А что не так? — пугаюсь я и придирчиво себя осматриваю. Вроде на месте всё. Две руки, две ноги. Фотоаппарат на шее. Диктофон в кармашке куртки. Заряжен, в общем, по полной.

— Всё не так! — Их высокоблагородие даже руками разводит, показывая высшую степень своего негодования: — Мы куда едем с тобой?

— Работать? — несмело спрашиваю я.

— Работать, — кивает офицер. — А работать куда едем?

— Не могу знать, гражданин начальник! — гордо рапортую ему. — Координаты и населённый пункт мне не доводили!

— Да тебе их и не положено знать, — вздыхает их высокоблагородие. — Главное, что мы на передок едем. И теперь посмотри на других!

Я послушно осматриваю сотрудников спецназа и своих коллег, тоже собирающихся выезжать. Вроде все в полной комплектации — с руками, ногами. Только у оператора вместо фотоаппарата — камера, а у спецназовцев — оружие.

Перевожу взгляд на офицера, и он, видя, что я не понимаю, объясняет:

— Все в камуфляже, а ты в тёмной куртке и тёмных штанах! Так не годится! Ты понимаешь, что будешь главной целью для любого снайпера?

— Это потому что они в самых красивых целятся? — с робкой надеждой спрашиваю у их высокоблагородия.

— В самых бестолковых! — безапелляционно заявляет мой коллега, и спецназовцы весело ржут.

Я тут же обещаю ему всё припомнить, а офицер объясняет:

— Никто не должен выделяться! Другая одежда? Цель номер один! Потому — срочно переодеться!

Я вздыхаю, но безропотно меняю гражданскую одежду на камуфляж. Я, конечно, люблю быть первым, но уж точно не для снайперов.

Надеваем броники, каски. Спецназовцы и офицеры перед выходом прыгают, проверяя, не гремит ли что, всё ли ладно подогнано. Попрыгал и я. А после с остальными загрузился в бронированный «Тигр».

Я сажусь напротив молодого омоновца, приставленного к нам в качестве охраны. Он парень хороший — говорливый, юркий такой. Лет двадцать с небольшим ему. Мечтает о подвигах. И даже, наверное, о медалях. Наверное, и я таким был четверть века назад, потому его понимаю.

Пока трясёмся в броневике, он наклоняется и говорит:

— Я инструктаж проведу, чтобы знали, как действовать.

— Хорошо, — киваю я, приготовившись слушать.

— Основной инструктаж вам уже доводили, а это, так сказать, дополнительный. Для успокоения.

Я даже лицо делаю внимательным, показывая, что готов.

— Главное — держаться как можно ближе ко мне! — говорит омоновец. — Чтобы, когда вас ранят, я смог вам быстренько первую помощь оказать.

Хлопает себя по карману и продолжает:

— Здесь у меня промедол в шприце — это чтобы вы от болевого шока не умерли. В аптечке — жгут и бинты всякие. Как ранят, я вам промедол вколю сразу, и всё будет хорошо!

— Понял, — говорю я. А у самого от тряски, видимо, начинает щека под левым глазом дёргаться.

— Когда на передке будем работать, за мной идите след в след. Там мины где угодно могут быть. Если даже вдруг решили отойти в сторону, тогда не бояться. Впрочем, если на серьёзную мину наступите, даже испугаться не успеете. А если на «лепесток» какой, то максимум ступню оторвёт. И тут главное — орите погромче, чтобы я услышал. Я вам жгут наложу и промедол вколю.

— Ясно, — киваю я, надеясь, что инструктаж закончен.

— Когда машина попадёт под обстрел, выпрыгивайте из неё и бегите за мной. Куда я бегу, туда и вы. Если я упал, то и вы падаете рядом. Ясно?

— Бегун из меня так себе, — честно признаюсь я.

— Не переживайте, там вы быстрее олимпийского чемпиона побежите даже в бронежилете! — успокаивает меня омоновец. — Главное, чтобы бежали со мной в одну сторону!

— Хорошо, — говорю я и тоскливо смотрю в треснутое от осколка окно броневика.

В своих талантах бегуна я сильно сомневаюсь, а уж в талант олимпийца с двадцатикилограммовым бронежилетом и подавно. Но не перечу. Слушаю дальше.

— Если транспорт наш подобьют, то помощи придётся ждать долго. Тут главное…

— Не бояться? — предполагаю я, и омоновец согласно кивает:

— Совершенно верно! Не бояться. На улице холодно, конечно. Но если начнёте замерзать, можно пальцы на ногах сжимать-разжимать. И тогда будет шанс, что не отморозите ноги, и их не отрежут.

— А это точно для успокоения инструктаж? — спрашивает мой коллега, тоже внимательно слушающий омоновца.

— Ну, конечно, — даже удивляется тот. — Я ж объясняю, как действовать.

Несмотря на то что в броневике было прохладно, я вспотел вдруг. Вытер лоб и спросил с надеждой:

— Это всё?

— Основное — всё! — кивает парень. — Главное я вам сказал: держитесь меня, и всё будет хорошо! Я уж вас вытащу!

— Вообще-то, — осторожно сообщаю я, — во мне весу под центнер, и броник ещё ого-го сколько весит!

— Ерунда, — машет рукой спецназовец. — Вытащим! Главное не бойтесь!

И столько в словах его было уверенности и ожидания, что я в глазах совсем ещё молодого парня увидел, как он геройски тащит беспомощного журналиста под пулями в безопасное место. Колет промедол. Накладывает жгут. И о нём говорят по телевизору. А может, даже вручают орден под восхищённые взгляды молоденьких девушек. Чего уж греха таить — и сам таким был лет 25 назад.

Весь день, пока мы работали, я помнил каждое слово инструктажа. И старался быть возле нашей охраны поближе. Впрочем, отработали мы снова, тьфу-тьфу, хорошо. Все живые, здоровые. И назад ехали уже в кромешной темноте.

— Ну, как впечатления? — спросил я омоновца.

— Драйва мало, — грустно ответил спецназовец и с таким укором посмотрел на меня, что я даже устыдился, что не пришлось мне колоть тот самый пресловутый промедол…

С нами в командировке был хороший парень Илья. По совместительству Илья ещё и офицер Росгвардии, что, впрочем, его совсем не портит. Невысокий, крепко сбитый, с вечным смешливым прищуром и кучей забавных историй. О чём ни заговори — всё знает! И в тундре охотился, и в Баренцевом море рыбачил. И шкуру мамонта руками щупал, и многое другое. Ну и на фронте уже давно — пообвык, понасмотрелся. Видел всякое, но рассказывать любил только забавное. Но всегда с эдаким демонстративно грустным видом. И как только вечером садился с кружкой чая и говорил: «А вот была у нас одна история!» — все сразу замирали и готовились слушать. Потому как истории эти действительно были смешными, а иногда и поучительными.

Но в тот вечер он начал по-другому, потому любопытство наше распалилось вдвойне. Мы обсуждали всякие ордена, медали. Илья степенно размешал в кружке с чаем сахар, отложил ложечку и проговорил:

— А я бы учредил ко всем наградам ещё и орден дурака! Иногда очень нужен бывает!

Я, честно сказать, в этот момент аж кофе подавился. Да и коллеги уши навострили и к столу поближе придвинулись.

— А можно подробнее, пожалуйста? — спросил я, как только откашлялся.

Илья ухмыльнулся хитро и начал:

— А вот была у нас одна история!

Офицер задумчиво отхлебнул чаю и сделал вид, будто задумался.

— Да не тяните уже, ваше благородие! — взвыл я, сгорая от нетерпения.

Илья стал ещё задумчивее, но повествование начал:

— Дело было летом! Где — сказать не могу, сами понимаете. Но от фронта, естественно, недалеко. Разместились мы в домике заброшенном. Нашли хозяев, договорились, ну и заселились. Сразу порядок навели, устроились максимально комфортно. Благо, домик хороший попался. Даже люстра в одной комнате висела. Но одна незадача была…

Илья опять замолчал и принялся прихлёбывать чай. Мы терпеливо ждали.

— До штаба — километра два по прямой! Мобильной связи нет! Радиостанциями лучше не пользоваться, чтобы не светить местоположение. Могут вычислить враги и ударить. Поэтому, если что нужно нам или им, курьера слать приходится. А курьеру — два кэмэ туда, да два обратно. За день ноги отвалятся! И решили мы проводную связь кинуть.

Тут-то всё просто, казалось бы. Протащили провод, два телефона с двух сторон поставили. Есть такие телефоны, тапсик называются. Неубиваемая вещь! Лет сто назад, наверное, изобрели, а он служит безотказно до сих пор! В общем, нашли начальника связи, поставили задачу: сделать проводную связь между штабом и нашим домиком. Тот козырнул и дал указание своему подчинённому. И тут началось!

— Что, связь не протянули? — спросил я.

Илья посмотрел на меня укоризненно, мол, нехорошо перебивать, но ответил:

— Провели. Пришёл связист с катушкой. Прокинул провод, затянул его в дом. Для надёжности обмотал провод вокруг люстры и вниз спустил. Подсоединил аппарат, проверил — всё работает. Козырнул и ушёл с чувством выполненного долга. А мы сидим довольные. Проходит какое-то время, один наш коллега пошёл за домом мыться. Во дворе. А мы сидим себе спокойно. И тут как загремит всё! Грохот страшный! Осколки, стёкла по всему дому! Ну, думаем, прилёт! Кто в чём кубарем на улицу выкатились, а там — тишина! Солнышко светит. Птички поют в унисон далёкой канонаде. И никаких осколков, дыма и прочего, что после прилётов бывает. И коллега в тазике намыленный стоит и спрашивает: «А вы чего из дома-то выскочили?» Мы у него сразу интересуемся: «А ты не слышал ничего?» Он отвечает, что всё тихо и спокойно было. Тут уже мы форменным образом офонарели и возвращаемся тихо в дом. А там — просто разгром! Одно окно вывернуто с рамой! Люстра вдребезги на полу! И везде осколки стекла. «Да что за чёрт?» — думаем. И тут оказывается! — Илья грустно осмотрел нас по очереди и выдал: — Связисту лень было провод на столб навесить, и он его просто через дорогу прокинул. Естественно, первая же машина намотала этот провод на колёса и потащила. Тапсик связист закрепил хорошо, потому телефон не оторвался, а взмыл вместе с проводом, разнёс всё, что можно, оторвал люстру и вышиб окно!

Мы заржали, а рассказчик предостерегающе поднял руку:

— Это ещё не всё!

Замерли. Ждём. Я кофе вообще подальше отодвинул, от греха подальше.

— Пошли мы по концу этого провода, нашли обрыв. Подсоединили тапсик возле дороги и потребовали связиста прислать. Мол, со связью проблемы. Начальник связи ответил «Есть!» и пропал! Два часа ждали — нет. Пошли сами. Где, мол, связист? А тот отвечает: «А я вначале хотел отправить, а потом думаю: ну какие проблемы, если вы со мной по телефону связались? Ну и не послал».

Смотрю, коллеги уже похрюкивают во время рассказа. Даже спецназовцы вышли из своей комнаты, застыли в дверном проёме и слушают, боясь хоть слово пропустить. Куда тут жванецким и петросянам? А Илья обвёл всех взглядом и продолжил:

— Пришёл связист. После внушения за дело взялся основательно. Но на столбы, чтобы перекинуть провод по верху, лезть не захотел. Взял лом и давай асфальт долбить. Часа два канавку ковырял поперёк дороги, потом с чувством выполненного долга проложил туда провод, прижал камешками и пришёл, чтобы мы работу приняли. Ну пошли мы к дороге, посмотреть на его творение. Видим: канавка действительно отличная. И провод спрятан. А под дорогой…

Илья обвёл всех грустным взглядом и развёл руки в стороны:

— Во-о-о-от такенная труба слива! В эту трубу не то что провод — кабель толщиной в человека продеть можно было!

Когда истерика улеглась, Илья сокрушённо повторил:

— Я бы учредил ко всем наградам ещё и орден дурака! Иногда очень нужен бывает!

Митрофановна с утра встала со скрипучей кровати, запахнула на дырявой, пожелтевшей простыне старенькое, штопаное-перештопаное покрывало и сунула ноги в калоши. На дворе ещё было холодно, потому женщина спала не раздеваясь. Слишком уж дорогим выходило отопление. Накинула на себя жилетку и скрюченными подагрой, старостью и холодом пальцами принялась застёгивать пуговицы. Подслеповатыми глазами прошлась по комнате, в который раз подумала, что надо бы подштукатурить стену, и привычно стала размышлять, где бы взять хоть немного глины.

Митрофановна помнила, что за селом есть карьер, откуда ещё при Советском Союзе брали глину. Да вот беда — до него много километров, а ноги уже не ходят. Просила как-то соседа подвезти туда, но он так глянул на бабку надоедливую, что Митрофановна осеклась и побрела, сгорбленная, домой. Это раньше, в пору юности, она б одним махом доскакала и туда, и обратно. Когда училась в техникуме в Волчанске. Когда все были русскими, и не было войны.

Митрофановна достала сваренное ещё вчера яйцо да пару картофелин, села за почерневший от грязи стол, принялась завтракать, запивая сухомятку водой из чайника.

Бабка вновь погрузилась в воспоминания. О той, беззаботной юности. О техникуме, где учились со всего огромного Союза. Как умилялись её деревенскому диалекту парни и девчата из Харькова и Курска. Как просили рассказать что-то ещё и заливисто смеялись над малопонятными им словами. И она смеялась вместе с ними, беззаботно, радостно. А вечерами бегали на танцы, и там она обнималась с вихрастым парнем из Орла. И не было печали, что он русский либо нет. Она и сама себя русской считала тогда. Правда, не сложилось с ним. Замуж Митрофановна вышла в родном селе за местного тракториста. С ним и прожила всю жизнь, родив дочку.

А потом, в начале девяностых, началось деление, и им стали рассказывать, что они украинцы. И нет на свете нации лучше и найкраще. Митрофановна со своим суржиком поначалу мало понимала украиньску мову, но со временем привыкла, наловчилась. И, слушая своих политиков, всё ждала, когда же начнут жить, как во Франции.

Годы летели, но жить лучше не становилось. Дочка выскочила замуж и умотала в город вместе с мужем. Супруг Митрофановны умер, не дожив до шестидесяти. И осталась бабка одна в своей избушке. А избушка ветшала год от года.

Приезжал выросший внук, да помощи от него не дождаться было. Приедет, расскажет, как заживут вскорости — и назад в город. Селяне, кто работать мог, уезжали на заработки. Часть — в Россию, а часть — в Европу. И Митрофановна всё чаще вспоминала вихрастого парня из Орла, гадая, как у него жизнь сложилась после волчанского техникума.

Митрофановна прошлёпала к совсем уже развалившемуся сараюшке, где у неё ютились петух да десяток несушек. Проверила гнездо и вынула сразу три яйца. Заулыбалась счастливо, да пошла с ними к дому. Ежели б у соседа ещё ворованного зерна прикупить, как о прошлом годе, и вообще было бы счастье.

Не успела бабка доковылять до покосившейся избёнки, как её окликнул глава сельсовета:

— Митрофановна! Не хочешь с журналистами пообщаться?

— С настоящими? — опешила женщина.

— Самыми настоящими, бабушка! — задорно ответила ей молодуха. — Ба́чите документ?

Митрофановна подслеповато глянула на книжицу, которую совала ей в лицо полногубая девица, и кивнула настороженно:

— Ну, идэмо, побалакаем!

А потом журналисты ходили за бабкой по дому, расспрашивали про жизнь, про долю. Перевели разговор на Путина, на Россию. Митрофановна, смотревшая телевизор, стала рассказывать, как возмущена агрессией.

— Ну а россияне, как думаете, почему на нас напали? — заглядывала в лицо бабке украинская журналистка.

И говорила-говорила про нищету русских. В итоге и бабка уже в эту нищету поверила. Заливалась соловьём, глядя в камеру:

— Та йим не верится, шо у нас асфальт, шо у нас свет кругом. Вот мой племянник — вин ездив там заробляв. Вин деньги у России заробляв. И каже: там у сёлах ни свиту, ни дорог нэма! У хатах нэма ни черта, голы и босы! А у нас как побачилы, шо и унитазы е, и нутелла — грябуть усё и тянуть!

Между разговорами на камеру Митрофановна всё пыталась узнать у журналистов, будет ли повышение пенсии:

— Унученька, — заглядывала скрюченная жизнью женщина в лицо журналистке, — а коли ж пенсию поднимуть? Ну нэ хватае за дом платить! Коли б не доча, яка за границею робле…

— Поднимут, бабуся, поднимут! Вот победят москалей и поднимут!

Когда журналисты уехали, Митрофановна долго смотрела им вслед, а после пошла варить яйца на завтрак. А через пару недель из города приехал внук, привёз ей сала, батон белого, пахнущего хлеба и сказал, что бабку по телевизору показали:

— Молодец, бабусь! Правильно про москалей рассказала!

В этот раз внук даже посидел с ней немного, но после вновь умчал.

Митрофановна окрылённая вышла на улицу и встретила соседку — Степановну. Та жила с мужиком на две пенсии, потому выживать им было чуть полегче. Да и трое детей, давно уехавших за границу, время от времени им копеечку пересылали. Потому Митрофановна всегда смотрела на соседку снизу вверх. Но теперь осознание значимости, того, что её, а не Степановну показали по телевизору, просто распирало женщину изнутри. Она сказала нарочито спокойно:

— А чи бачила ты мэне по телевизору?

Соседка глянула на Митрофановну и ответила:

— Бачила.

— И як я рассказала? — внутренне замирая от предвкушения похвалы, спросила Митрофановна.

— Як? — переспросила соседка и ляпнула так, что у Митрофановны ноги подкосились: — Да як собака сбрехала!

— Это отчего же? — поджала в обиде губы бабка, а соседка заговорила зло:

— Який племянник тебе рассказывал, шо в России нэма ничого? Шо ты брешешь? И где русские побачили унитазы и нутеллу? У тебя, что ли, дура старая? Ты в дырку всю жизнь гадила, и туда же и закопает тебя внучок!

Степановна даже сплюнула от досады:

— Сдурела на старости лет! Нутеллы они не видели! А ты видела ту нутеллу? Ты хоть бачила, шо це такэ? Унитазов не видели? — Степановна покачала головой: — У тебя даже холодильника нету! Телевизор сломался, так внук, вместо того чтоб починить, в город его упёр, на металлолом! Тебя грабить напали русские, не иначе! Коробами из твоей курушки выносить говно будут!

Соседка развернулась и побрела домой, а Митрофановна смотрела ей вслед, и по морщинистой щеке одиноко текла старческая слеза…

Иван Евсеев увидел, как двое российских солдат ведут нескольких пленных. Грязных, оборванных, в выцветшей форме со своими «тризубами» на шевронах и таким ненавистным в последнее время жовто-блакитным флажком. Пленные брели, опустив головы, понуро шаркали сбитой обувью по горячему асфальту. Иван с тоской посмотрел на дырявый после недавнего прилёта забор, вспомнил страх перед взрывами. И заорал люто, зло:

— Зачем вы их в плен-то берёте? Фашистов этих? Уничтожайте сволочей на месте!

Усталый военнослужащий посмотрел с удивлением на Евсеева и спросил:

— Да ты чего, мужик?

— Я чего? — задохнулся Иван и заорал вновь, напрягая жилы на шее: — Они наши сёла уже полгода долбят! А сколько на Донбассе убили? А вы их в плен? Прощать?

Военнослужащий вдруг сощурился недобро. И быстро пошёл к Евсееву. Тот даже струхнул малость. Но солдат ничего плохого Ивану не сделал. Просто схватил его за руку и подтащил к дороге, на которой переминались с ноги на ногу пленные вэсэушники. А после сдёрнул автомат с плеча и сунул в руки ошалевшему Евсееву.

— Стреляй! — сказал солдат. — Давай! Вот в этого!

Вытащил пленного и поставил перед Иваном. Иван ошалело смотрел на украинца. На бившуюся на шее жилку. На пот, проступивший крупными каплями на висках. А вэсэушник дышал со всхлипом, тяжело. Лишь ссутулил плечи да мял жилистыми, венозными руками края своего грязного кителя.

«Руки как у брата моего двоюродного Кольки, — невпопад подумалось Евсееву. — И даже лицом чуть похож. Только губы тоньше».

— Стреляй, — настойчиво повторил солдат и крепко схватил руки Ивана. Поднял их повыше, отчего ствол оказался напротив вздрагивающего кадыка украинца: — В шею бей! Чтобы кровью захлебнулся!

Евсеев чувствовал под руками прохладную сталь оружия. Тяжесть автомата давила вниз, но руки бойца крепко поддерживали локти Ивана. А вэсэушник задышал часто. Испарина выступила на его лбу. Губы, чуть тоньше, чем у брата Кольки, побледнели и стали ещё меньше. Сжались. Задрожали беспомощно. И руки у Евсеева задрожали вдруг.

— Не хочешь в шею? — зло спрашивал солдат, глядя на мужика. — Давай в грудь! Чуть ниже целься! Чтобы сзади куски мяса из спины вырвало! Быстро умрёт! Ну?

Евсеев пытался убрать свой палец со спускового крючка, но солдат настойчиво просовывал этот палец вновь:

— Стреляй же! Убей сволочь! Или в голову хочешь? Чтобы лицо обезобразило, а сзади мозги разлетелись? Нажимай!

Пленный ссутулился ещё больше. На побелевших ладонях тёмно-синие вены обозначились ещё сильнее. А сами ладони задрожали, стиснув грязную ткань камуфляжа.

— Н-н-не н-н-адо, — просипел Иван, с трудом выталкивая слова.

— В голову не надо? — щурился военный прямо в лицо Евсеева: — В живот тогда давай! Очередью!

И вновь сдвинул руки Ивана вниз, так, что ствол оказался напротив впалого живота вражеского солдата. А Евсеев как загипнотизированный смотрел в лицо пленного. Посеревшее, усталое и… какое-то обречённое. Мокрое от испарины. Немолодое уже.

— Ну что же ты? Стреляй! — уже орал военный.

А у Евсеева ватными вдруг стали ноги. Он на секунду представил, как пули рвут беспомощное тело этого вот, усталого, похожего на его братана мужика. Как тот падает в дорожную пыль, подтекая кровью в зелёный подорожник. Как перестают дрожать от страха губы, а кадык застывает. И застывают глаза. Серые и пока ещё такие живые. И Евсеев разжал ладони, толкая от себя автомат. Заорал бессвязно пересохшим ртом… и проснулся. А руки будто ощущали ещё тяжесть автомата. И стояло перед глазами лицо пленного, похожего чем-то на брата Кольку.

Иван вскочил с кровати и побрёл в темноте на кухню, натыкаясь на дверные косяки. А там схватил стакан с водой и стал глотать тёплую, стоялую воду, чуть не захлёбываясь и стуча зубами о край стакана и повторяя:

— С-с-сволочь! Сволочь!

А потом Евсеев вернулся в комнату, сел за компьютер и стал искать свой вечерний комментарий. Нашёл. И несколько секунд тупо смотрел в монитор. А с монитора на него смотрело его сообщение: «Пора уже ударить по Киеву атомной бомбой!» Прочёл и предыдущий комментарий от некоего «Докучаева»: «Пора уничтожить всю их нацию!» Клацая компьютерной мышью, в темноте Иван нажал кнопку «Редактировать». Стёр надпись и стал медленно печатать, боясь ошибиться хоть в одном знаке:

«Нельзя так. Мы же не сволочи…»

Вчера жена пересолила суп. Я выразил протест, а чтобы он был подоходчивее, бросил в тарелку ложку так, что макароны расплескались по столу. Объективно и корректно несколько минут объяснял благоверной, откуда у неё растут руки и что ей надо делать вместо готовки. Потом скромно заметил, что жена не только готовить не умеет, но и стирать, гладить, шить и воспитывать ребёнка нормально не в состоянии. Немного подумав, высказал предположение, что всё это из-за достаточного низкого интеллектуального уровня и неспособности чему-либо обучиться. Также в своей ноте я заявил, что наша принадлежность к разным полам ещё не означает, что принятые во всём мире нормы семейного права должны столь грубо и беспардонно попираться.

Ответные меры, к сожалению, продемонстрировали полную несостоятельность к продуктивному диалогу противной стороной — жена взяла тарелку супа и вылила в раковину со словами: «Не хошь кулеш — ничего не ешь!» Тогда я сообщил жене, что если она продолжит подобные совершенно деструктивные действия, то я просто вынужден буду принять адекватные меры и ввести санкции.

После моей совершенно справедливой и исполненной благородного негодования речи супруга, ни слова не говоря, вылила чай всё в ту же раковину, а бутерброд забрала прямо у меня из-под носа и положила в собачью миску. Я решил не применять физических действий против явно агрессивных действий своей жены. Тем более что родной брат её ровно в два раза больше меня, и всё это могло плачевно закончиться для обеих противоборствующих сторон. Да и жена моя постоянно рядом со сковородками крутится. А те — большие и чугунные.

Однако и оставлять произошедшее без последствий было ни в коем случае нельзя. Иначе что получается? Что собственную жену уже и покритиковать нельзя? Но ведь именно критика поможет ей стать нормальной женой и хозяйкой! Потому как только я знаю, как правильно супруга должна убирать, готовить, стирать и гладить. И не важно, что сам я этого никогда не делал. Важно, что я знаю, как это делать правильно! Поэтому, волнуясь о жене и её воспитании, ну а также для того, чтобы приобщить её к настоящей демократии (это когда муж смотрит телевизор, а жена делает всё остальное), я объявил своей супруге о недопустимости столь грубого нарушения семейного права и ввёл санкции.

Во-первых, запретил жене заходить в мой гараж. И неважно, что за пятнадцать лет нашей супружеской жизни она там ни разу не была и идти туда не собиралась. Тут дело в воспитательном эффекте!

Во-вторых, запретил ей класть свои вещи на мои полки в платяном шкафу. Она этого и так не делала, но здесь, как я уже заметил, цель в воспитании, а не в том, чтобы вещи с места на место перекладывать.

В-третьих, я запретил ей общаться с моими друзьями и моей мамой, а её свекровью, заявив, что в этой глубочайшей изоляции супруга виновата сама и может пробыть в ней достаточно долго. Кроме того, моя мама, а её свекровь поддержала мои санкции и в свою очередь запретила хранить вещи жены в своём гардеробе…

После столь эффективных санкций я заявил, что если жена не передумает и не станет вести себя нормально (естественно, после долгих и униженных извинений с её стороны), то мне просто придётся ввести новые, не менее жёсткие санкции.

Однако ответ жены на мою заботу о будущем меня обескуражил. Эта неблагодарная в ответ на жёсткие санкции только грубо рассмеялась мне в лицо и посмела объявить, что вводит ответные санкции! Она отказывается стирать, гладить и убирать мои вещи. Отказывается собирать меня на работу и готовить мне поесть. Но самое неблагодарное с её стороны — она отказалась выполнять супружеские обязанности!!!

Вот уже две недели как моя жена живёт в полной изоляции. Она не общается ни с кем, кроме подружек, коллег на работе и соседок по дому. Она не заходит в мой гараж и не кладёт вещи на мои полки. Делает вид, что это ей не нужно, но я-то знаю, как это тяжело! Правда, я свои вещи временно тоже не кладу на свои полки и уже несколько дней хожу в грязных, не глаженных вещах. Коллеги начинают меня сторониться, и даже моя мама, а её свекровь сказала, что я начинаю выглядеть как бомж. Ко всему прочему у меня от еды всухомятку разгулялся гастрит и появилась дикая изжога. Но я терплю. Потому как демократия требует жертв…

Хутор только просыпался, а Мария Ивановна уже шла по улице с кастрюлей борща. Из-под ног выметнулся заполошно петух, и женщина, чуть не разлив борщ, прошипела сквозь зубы:

— Следующий в суп пойдёшь, окаянный!

Возле соседнего двора стояла соседка. Увидела Марию Ивановну и спросила, улыбнувшись:

— Мальчишкам?

— А кому ж? — по-напускному сердито ответила Мария Ивановна.

Она вообще старалась себя держать строго. Так уж получилось, что нелёгкая жизнь ей выдалась, пришлось на своём горбу много чего вынести. Отец Марии Ивановны не вернулся с фронта, и тяжёлые послевоенные годы, голодные, смурые, нищие, были нелегки. Учёба под керосиновой лампой. Походы в школу за много километров и в снег, и в дождь. И понимание, что никто не поможет, если не взвалит Маша сама на свои плечи ношу. Потому и работать рано пошла, вырабатывая трудодни. А по вечерам училась и мечтала о лучшей жизни. И только отец в советской гимнастёрке смотрел с фотографии на Машу и будто подбадривал: «Всё будет хорошо, дочка! Всё будет хорошо!» И смотрели чуть грустно и виновато его тёмные глаза.

Самого отца Маша и не запомнила практически. Иногда казалось, что вспоминает урывками что-то большое, весёлое и счастливое, обнимающее и подбрасывающее вверх. А потом казалось, что придумала она сама себе эти воспоминания. Ведь когда отец на фронт уходил, ей и трёх лет не исполнилось. Всё, что осталось — пара треугольничков-писем, которые перечитывала мама, да эта вот фотография с молодым солдатом в советской гимнастёрке…

У кого отцы вернулись, тем полегче чуть жилось. Мужик есть мужик. А Маше самой и за мужика приходилось быть, и за бабу. Закалила жизнь, огрубила весёлую девочку. Да так, что уже к тридцати годам можно было гвозди из неё делать, а в родном колхозе называли её уважительно по имени-отчеству. А она воспитала в себе с детства привычку во всём блюсти строгий порядок. И чем взрослее становилась Мария Ивановна, тем моложе и моложе, казалось, становился на чёрно-белом фото отец. И в какой-то момент она поняла, что в свои двадцать пять старше него, ушедшего на фронт в двадцать с небольшим лет…

А жизнь действительно год от года становилась лучше. И Мария Ивановна становилась крепче. Умела так глянуть на человека, что температура вокруг понижалась. Приехал к ним как-то на работы в колхоз шутник, весёлый да озорной. Пытался и над красавицей Марией пошутить. Да таким взглядом его девушка окатила презрительным, что не она — он пошлой своей шутки смутился, да покраснел, как пацан малолетний. А Мария Ивановна жила по строго заведённому порядку: с утра по хозяйству управиться, детей в школу собрать, да самой на работу бежать в родной колхоз. А вечером опять хлопоты. И так за годом год. До самой пенсии.

И на пенсии опять порядок завела. Подъём, хлопоты по хозяйству, приготовление еды, телевизор. А детей она в строгости держала, чтоб не разбаловались. И дети выросли хорошими. В селе не остались, в город подались, зато отучились, хорошую работу нашли. И внукам спуску не давала, когда привозили их к бабе Маше.

А тут вдруг случай произошёл. К ним на хутор приехали солдатики молоденькие. И глава сельского поселения сказала, что ребята приехали из-за ленточки, то есть с фронта. Увидела их баба Маша, и дрогнуло стальное сердце. Были ребята измятые, пыльные, уставшие. И лишь глаза их смотрели на женщин чуть грустно и виновато. Баба Маша кинулась домой, схватила кастрюлю с борщом, благо только-только сварила, и пошла к мальчишкам, чтобы покормить их с дороги. А те — вежливые, скромные, ещё и отказывались.

— Не съедите — сковородкой огрею! — пообещала баба Маша.

Ребята переглянулись и засмеялись вдруг весело. И будто спало напряжение. Сели за стол, придвинули тарелки. А баба Маша смотрела, как ходят под кожей кадыки, как наклоняются над тарелками ребята, боясь хоть каплю пролить, и волна нежности поднималась в её душе.

Так и повелось с тех пор. Каждое утро баба Маша вставала ни свет ни заря и варила борщ или суп, пекла пирожки и несла солдатикам. Всех пятерых уже по именам знала: Ваня, Андрюша, Егор, Артём и Магомед. Заходила по-хозяйски к ним и начинала накрывать на стол. Ребята скромно отказывались, а баба Маша вновь хмурила брови:

— За сковородкой сходить?

И ребята смеялись весело и садились за стол, а после долго благодарили бабу Машу.

А потом они уехали. Куда — не сказали, но баба Маша и так всё поняла. Вновь туда, за ленточку. Где решалась судьба страны. Жизнь вернулась в привычное русло, да вот только сердце успокаиваться не хотело. И рядом с фотографией отца появилась ещё одна фотокарточка, где баба Маша стоит с ребятами: Ваней, Андрюшей, Егором, Артёмом и Магомедом, те улыбаются в объектив чуть грустно и виновато. Тогда, после фотографирования, Ваня и Артём пообещали бабушке Маше:

— Мы обязательно вернёмся! Чтобы спасибо ещё раз сказать!

И уехали. А для бабы Маши наступили тягучие дни. Она ходила по хате, включала телевизор погромче и, когда новости шли, всё смотрела, вглядывалась, не увидит ли знакомые лица. Приезжали дети с внуками, баба Маша отвлекалась ненадолго, а когда уезжали, вновь тянулись долгие дни.

А однажды баба Маша услышала стук в дверь. Неторопливо прошла в сенцы, гадая, кто же посреди недели к ней пришёл. Для почтальона с пенсией — рано. Дети тоже только на следующих выходных обещались. Открыла дверь и обмерла — на пороге стояли Артём и Ваня. Счастливые, улыбающиеся. А в руках… новая сковородка.

Кинулась к ним женщина, обняла обоих сразу и заплакала, прижимая пыльных с дороги, измятых. Она обнимала ребят, и ей казалось, что вместе с ними она обнимает и папу, молоденького, в советской гимнастёрке, который наконец-то вернулся с фронта…

Мы ехали в автобусе со спецназовцами в Чечню и весело болтали. Травили анекдоты, рассказывали весёлые случаи из жизни. Я уже успел привыкнуть к их открытым простым лицам, когда всё резко поменялось. Мы пересекли какую-то черту, и пришёл приказ надеть бронежилеты и приготовиться. Кажется, это было, когда проезжали Карачаево-Черкессию.

И лица парней изменились вдруг. Неуловимо, но так, что я их перестал узнавать. Трудно объяснить, в чём именно эти изменения заключались. Как-то обострились черты. Сжались губы. Нахмурились брови. Но главное — взгляд. Он стал совсем другим. Цепким, внимательным, настороженным. Пацаны спокойно разобрали оружие, но уже не шутили гурьбой. Каждый внимательно всматривался в окна, а я смотрел на них и не узнавал…

Уже потом мне объяснили, что подавляющее большинство нападений было как раз во время движения. Оттого во время поездок так внимательны были бойцы ОМОНа и СОБРа. Но эти меняющиеся глаза и лица врезались в мою память навсегда…

На обратном пути лица тоже меняются. Но не ярко, постепенно. Будто напряжение не хочет отпускать, расставаться. И расслабляются пацаны не сразу. Но вот при поездках туда — мгновенная трансформация. Раз! И вместо добряка-болтуна перед тобой воин. Собранный. Очерченный решимостью.

Спустя полтора десятка лет я ехал уже с другими пацанами в ЛНР. На сватовское направление. Шутили, болтали, травили анекдоты, и только пересекли КПП, всё резко поменялось. Лица парней изменились вдруг. Как тогда, много лет назад. Много лет прошло. И пацаны другие уже. И конфликт другой. А взгляд — всё тот же…

Алексей Иванович шёл на работу по родному городу. Несмотря на то что уже долгое время он был главой администрации, мужчина старался побольше ходить пешком, не трогая служебную машину. Да и пройтись вот так, с утра, великое дело. Можно привести мысли в порядок, окончательно проснуться. Накидать план на день. Начерно. Потому как специальная военная операция постоянно вводит свои коррективы, и непонятно, что будет даже через час. Потому как городской округ, который возглавлял Алексей Иванович, был приграничным.

Но сейчас, когда ласково светило только-только показавшееся из-за горизонта солнышко, когда редкие прохожие кивали, идя навстречу, а в городе ещё жила утренняя тишина, хотелось верить только в хорошее. И глава округа, поглядывая по сторонам, шептал фразу из советского фильма:

— Будем жить!

На крыльце глава встретил своего зама и по совместительству секретаря совета безопасности. Тот посмотрел укоризненно и спросил:

— Опять пешком?

— Владимирович, не начинай, — улыбнулся Алексей Иванович. — Ты мне с броником покоя не даёшь, ещё и прогулки…

— И не дам покоя! — Секретарь совета безопасности нахмурился. — Вы почему на прилёты без бронежилета ездите?

— Тысячу раз объяснял. — Глава округа зашёл в администрацию. — Люди наши разве в бронежилетах? Представь, если я в нём приеду? Паника же начнётся!

Владимирович махнул рукой, показывая, что понял бесплодность уговоров. А Алексей Иванович быстро прошёл в кабинет и окунулся в текущие дела.

— Вы собирались к рабочим съездить, которые защитную полосу делают, Алексей Иванович! — напомнила секретарша.

— Да-да. — Глава округа быстро встал. — Максим на месте?

Максим, водитель администрации, ждал Алексея Ивановича внизу, возле машины. Глава поздоровался с ним за руку и коротко сказал:

— Давай на черту защитную, где позавчера были. Надо с рабочими переговорить.

Уже через полчаса Алексей Иванович был на месте. Под звуки канонады обошёл защитные сооружения. Посмотрел, что сделали за два дня. Спросил, вовремя ли приходит оплата, всё ли есть по питанию. Рабочие главу округа знали уже хорошо. Отвечали охотно, шутили с ним, улыбчивым и немного усталым. А потом попрощались, крепко пожав руку, и Алексей Иванович поехал в город. Правда, доехать не успел. Вначале за спиной раздались гулкие взрывы, и водитель сказал напряжённо:

— Прилёты, Алексей Иванович!

А потом зазвонил телефон. Звонил бригадир рабочих, который в трубку быстро, сбивчиво заговорил:

— Алексей Иванович, к нам прилетело! Рабочего ранило!

— Еду! — Алексей Иванович отрубил связь и сказал водителю: — Максим, разворачивайся! Назад едем! Там раненые.

Максим кивнул коротко, даже вопроса не задал. Крутанул руль, разворачивая служебную машину. Лишь сказал:

— Если везти в больницу, у меня скатерть, постелю. А то машину отмыть трудно будет.

Алексей Иванович кивнул коротко и смотрел вперёд. А когда подъехали к месту, выскочил из машины и побежал туда, где сгрудились рабочие. Один из них лежал на спине и тихонько стонал.

— Разойдись! — скомандовал глава, и рабочие расступились. А Алексей Иванович сел перед раненым на колени, спросил быстро: — Куда ранило?

— В плечо вроде. Руку не чувствую!

Алексей Иванович в начале своей карьеры десять лет отработал фельдшером на скорой помощи. И сейчас включился в нём тот самый экстренный режим, когда замедляется время, а краски вокруг становятся ярче.

Он быстро осмотрел раненого. Кровотечения практически не было. Пульс у раненого был быстрым, но нормальным. Глава глянул на наспех наложенную повязку и решил пока не тревожить лишний раз пострадавшего. Лишь спросил отрывисто:

— Скорую вызвали?

— Сразу же, — кивнул бригадир.

— Тебя как зовут? — спросил глава рабочего, взяв его за здоровую руку. Он знал, что нужно не дать раненому поддаться панике. Что надо успокаивать, разговаривать.

— Гри-гриша, — разлепил сухие губы пострадавший и страдальчески посмотрел на Алексея Ивановича.

— Всё хорошо, Гриша. — Алексей Иванович говорил максимально убедительно. — Рана пустяковая. Вылечим быстро! Будешь лучше, чем прежде!

Где-то невдалеке опять грохнуло, так, что по земле дрожь прошла, но глава даже головы не повернул. Лишь продолжал беседовать с раненым:

— Семья есть?

— Есть. — Гриша смотрел на Алексея Ивановича, будто пытался вспомнить что-то: — Жена и детишек двое.

— Вот и славно! Это хорошо, что семья, она ждёт всегда. И ты скоро приедешь. Сейчас подлатаем, и будешь отдыхать на больничном. А семья будет гордиться героем.

Алексей Иванович говорил-говорил, успокаивая рабочего, и держал его за руку. Рука была холодной, липкой. Алексей Иванович хотел было спросить про обезболивающие, но решил всё же дождаться медиков. И когда те приехали, осматривали раненого и грузили в карету скорой помощи, тот всё не хотел отпускать руку главы.

Уже когда Алексей Иванович ехал в город, водитель спросил осторожно:

— Сильно ранило?

— Что? — встрепенулся Алексей Иванович, думавший о чём-то своём, потом понял вопрос и ответил: — На первый взгляд, не очень. Осколочное в мягкие ткани. Но тут уже хирург точнее скажет.

И задумался опять. Больше водитель его не тревожил.

Уже вечером, когда глава шёл с работы домой, ему позвонили из больницы.

— Алексей Иванович, раненого прооперировали, осколочное мягких тканей. Уже отправили в областную больницу. Жизни ничего не угрожает.

— Спасибо, очень хорошо, — ответил глава.

Спрятал телефон в карман и пошёл домой. И если бы прохожие смогли услышать, что шепчет их глава, то услышали бы одну фразу, которую Алексей Иванович повторял снова и снова:

— Будем жить!

«Чек-чек-чек». Патроны размеренно клацали, когда Макс защёлкивал их в автоматный рожок. И так же размеренно текли мысли, защёлкивались, как патроны, день за днём в черепную коробку, будоража воспоминания. Вот Максим на выпускном в родном посёлке. А вот и свадьба. Рождение ребёнка. Развод. И новая женитьба. Как там в пословице? Жизнь прожить — не поле перейти?

Макс зябко поёжился. Даже в небольшой землянке из-за дождей было сыро и зябко. Они с пацанами утеплили стены, чем могли, но землянка — не дом. Это в своём доме всегда тепло, уютно. И ещё полгода назад Макс в доме сидел с пацанами, одноклассниками. Собрались без повода. Как-то так получилось, что встретились, заговорили, решили посидеть, вызвонили одного, второго. И впятером собрались под водочку да закусочку. Дружили с самой школы, уже много лет. И встретились этой же компанией: белобрысый Сашка, Мишка Большой, Ванька и Серёга. Ну и сам Макс.

«Чек-чек-чек» — защёлкивались патроны, а Максим вспоминал тогдашний разговор. Когда открыли вторую бутылку, одноклассники заговорили про специальную военную операцию. Рассказать каждому было о чём. У многих родня на Украине, которую теперь только с матерком и вспоминали. Да и сами живут в приграничье, от посёлка по прямой до границы меньше тридцати километров. И летит сюда каждый божий день. Насмотрелись, наобщались с упоротыми ещё до начала СВО. В общем, зла накопилось.

— Пацаны… — Сашка махнул рюмку и закусил огурцом. Прохрумкал и спросил: — А добровольцем никто не хотел пойти? Нам по тридцатнику. Силы — во!

Белобрысый сжал кулачище, и друзья невольно посмотрели на жилистую руку всегдашнего заводилы.

— Я думал! — тут же ответил раскрасневшийся Ванька. — Да кто знает, куда попадёшь и с кем? Вот если б все вместе, представляете? Да в одну часть, в один взвод! Да мы бы их…

— Я тоже думал, — прогудел Мишка, — но тоже одному как-то не по себе.

Максим, в отличие от друзей, в армии не служил, потому и чувствовал себя среди них немного неловко. Так получилось, что отца лишился рано, а когда призывной возраст подошёл, мать заболела. Вот и не взяли в армию. Но тут, после нескольких рюмок, вскинулся, проговорил упрямо:

— Я бы тоже пошёл! Говорят, в добровольцы и не служивших принимают!

— Ну, если даже Макс готов, — усмехнулся Серёга, — то и я готов!

В общем, договорились на завтра всем вместе в военкомат идти. Только когда Максим стал друзей обзванивать с утра, вдруг оказалось, что не готов никто. Саня сказал, что дела ещё уладить надо. Мишка ответил, что попозже. Сейчас ну никак. Ванька вообще трубку не взял, а Серёга посоветовал похмелиться хорошо.

А Макс уже удила закусил. Жене сказал, что скоро вернётся, и потопал в военкомат. Он не знал, что там про него друзья говорили, когда уже через неделю собранный и с вещами уехал в часть, но проводить его не пришёл ни один.

«Чек-чек-чек». Последние патроны встали на своё место, и Максим привычно засунул полный магазин в подсумок. Всего полгода здесь, а будто и не было гражданки, дома, посиделок с одноклассниками.

После месяца подготовки его уже с новыми друзьями отправили на элбээс, за ленточку. В воображении рисовался фронт, летающие самолёты, гремящие танки. А в жизни всё оказалось намного скучнее и страшнее, чем в фильмах. Определили им опорник, где они сразу окопались, и стояли пацаны, наблюдая обстановку.

Гремело часто и густо. Прилетало редко. И тогда Макс вжимался в землю и молился. Молился по-своему, так как ни одной молитвы не знал. Потому бормотал «Господи, спаси!» и крестился изредка. А когда обстрел прекращался, выползал из землянки и привычно всматривался в поля. С пацанами готовили нехитрую еду, грели кофе в закопчённых металлических кружках.

А первый бой свой Макс вообще чуть не прозевал. Сидел в землянке, когда услышал тарахтенье автоматов. Удивился, чего вдруг пацаны стрелять начали? Сунулся из землянки и услышал крик сержанта:

— Голову прячь! Укропы!

Даже не сообразил вначале боец. Что за укропы, где укропы? И потом резанула до самого солнечного сплетения жутким холодом мысль: напали! На них. На опорник.

Максим суетливо схватился за автомат, метнулся по окопу. Увидел, как сержант, высовываясь из окопа, лупит куда-то очередями.

«В сторону посадки, — понял Макс. — Оттуда лезут!»

Низ живота потянуло. Представил на миг, как врываются нацисты в окоп, как рвёт пулями его тело, и пальцы заледенели, занемели вдруг. Максим пытался выглянуть за бруствер и не смог. Лишь услышал цвиканье пуль. Понимал, что нужно делать что-то. Поднял автомат над окопом, направил в сторону посадки и нажал спусковой крючок. Автомат не стрелял, и боец застонал от ужаса. Потом понял по наитию, что не снял с предохранителя. Негнущимися пальцами сдёрнул флажок вниз и вновь поднял автомат над окопом. И автомат затарахтел, забился в руках, выворачивая пальцы.

Сержант что-то орал справа злобно. Стрелял и вновь орал. Рядом с ним, скрючившись на дне окопа, заряжал пулемёт Димка. Чуть дальше бил из автомата Змей. А в черепной коробке Макса метались мысли, сталкиваясь, разбиваясь вдребезги.

«Зачем я попёр сюда, Господи! — орал беззвучно Максим, откидывая пустой рожок и вставляя новый. — Если выживу — брошу всё и пешком домой! На хрен всё! Не хочу-у-у-у-у!!!»

Следующий рожок Макс опять расстрелял не целясь, высунув автомат над бруствером. И тут тяжело затарахтел Димкин пулемёт. Впрочем, даже пулемётная очередь была глуше, чем стук крови в висках.

Макс вновь перезарядился. Пацаны, стреляющие по посадке, смотрели туда. Орали. И боец осмелился, выглянул, увидел вспышки между деревьев, наставил автомат и стал стрелять в сторону этих вспышек. Не целясь особо. Думая, как бросит броник, автомат и уйдёт домой. Пусть даже пешком.

А потом Макс вновь перезаряжался, и в голове металось:

«Нельзя бросить! Посадят! Сдать надо! И потом домой!»

И вновь стрелял, поглядывая на сержанта и Димона. А потом вдруг стихло всё. Внезапно. Резко. До бесконечного звона в ушах. Максим сел в окоп, не веря, что закончилось всё. Что не стреляют в них больше. И увидел сержанта, стоящего над ним. Тот, опытный уже, улыбался добро и спрашивал что-то. Максим даже слов не разобрал.

Переспросил и стал вслушиваться:

— Ну как? Нормально? — Сержант похлопал по плечу Макса и добавил: — Красава! Отлично отработал!

И эта похвала, будничное слово «отработал», будто смену на заводе отстоял, вдруг накрыли Макса. И чуть позже, когда нагрели в прокопчённых кружках воду и замешали кофе, Макс смотрел на спокойные лица своих товарищей и жутко стыдился своей паники.

Но ещё больше жгли мысли о том, как собирался бросить всё и уйти домой. От Димки, Змея, от сержанта и других. Таких родных сейчас. И понял Макс, что никого он не бросит. Никуда не уйдёт. И лучше сдохнет, но не позволит, чтобы пацанам стало за него стыдно! Потому отставил кружку, загрёб из цинка патроны и стал привычно вставлять в пустые магазины. «Чек-чек-чек»…

Газ полз ядовитым туманом к русским позициям. Клубился мерзкой белесоватой субстанцией. Протягивал щупальца к беззащитным солдатам. А немцы всё открывали новые баллоны со смертельным веществом. Русские солдаты, уже знавшие про хлор, забили тревогу.

Мишка, молодой солдат, испуганно глянул на унтер-офицера Петровича, и тот оскалился жутко:

— Не дрейфь, Мишка! Живы будем — не помрём! — И заорал натужно по окопу: — Тряпки намочить и на морду, ежели жить хотите! Бягом!

Мишка лихорадочно открыл вещмешок, схватил плотную портянку и стал смачивать её водой из фляги. А потом налепил плотно на лицо, закрывая нос, рот, глаза. Он не помнил, сколько просидел так в окопе, борясь с тошнотой и головокружением. Лишь читал молитвы, да слышал разрывы снарядов артиллерии пруссаков, которым мало показалось газа, потому они били изо всех стволов по нашим позициям. А ещё слышал хрипы и кашель своих товарищей, которые вдохнули газ и выплёвывали вместе с кровью свои лёгкие, умирая в страшных мучениях…

А потом вдруг стихло всё, и Мишка услышал жуткий в кашле голос командира:

— А ну-ка, братцы, в атаку! Не будем по щелям подыхать, как тараканы!

Немцы вольготно шли к русской крепости Осовец в полной уверенности, что не осталось никого живого. И вдруг из окопов навстречу им поднялись мертвецы с тряпками на лицах и кинулись в атаку. Натиск русских был таким страшным, что немцы дрогнули и побежали, погибая уже сами. А выжившие долго с содроганием вспоминали «атаку мертвецов» августа 1915 года…

…Август 2023-го. Мишка аккуратно затянулся и передал сигарету Роману. Взял прислоненную к стенке окопа кружку с горячим кофе, отхлебнул и блаженно зажмурился.

— Так жить можно, — мечтательно сказал он: — Тепло, солнышко. А то помнишь, как под Гостомелем мёрзли?

Ромка, нескладный долговязый спецназовец, хмыкнул, затянулся и сказал, выталкивая со словами сигаретный дым:

— Я под Сватово больше мёрз! Под Гостомелем всё время под адреналином был. А там привык уже.

Мишка спиной чувствовал тепло прогретой летним солнцем земли, потому как броник снял и положил рядом. Прилететь сюда не должно — слишком близко к вражеским позициям. Да и знать тут про них никто не знает. Подкрались тихо, по-спецназовски. Потому наслаждался парень минутами спокойствия да крепким кофе со сгущёнкой. Лениво посматривал, как курит Ромка, проверяет амуницию и в тысячный раз щёлкает патроны в магазине.

— Слушай, Миш, — Ромка выкинул бычок и посмотрел на друга, — а ты не думал, что вот так же в Великую Отечественную деды наши сидели в окопах? Курили, готовились? Мы ж в тех же самых местах! И техника немецкая. И кресты такие же.

— Думал, — лениво ответил Мишка. — И в Великую Отечественную так же сидели. И в Первую мировую. У меня вон прадед в Первую мировую двумя георгиевскими крестами был награждён! Меня, кстати, в его честь Михаилом назвали.

— Ого… — Ромка даже перестал выщёлкивать патроны из магазина и уставился на друга. — Ты знаешь, кто в Первую мировую воевал у тебя? Я вот про своих не знаю.

Когда работали на сватовском направлении, довелось мне пообщаться с замечательным человеком. Офицер, огромный, бородатый мужик. Грамотный, знающий. Долго рассказывал про устройство своей пушки «Гиацинт-Б». Про то, как работают. Какие нормативы. Как целиться и стрелять.

А я помню, что часто военкоры пишут: мол, ребята на передке про обстановку рассказали. В Чечне, когда я там работал, никто не рассказывал, но, думаю, может, время поменялось. Ну и решил его тоже спросить. Какая, мол, обстановка. Офицер посмотрел на меня изумлённо-иронично и вдруг захохотал заливисто. Я даже растерялся.

— Какая обстановка? — спрашивает.

— Ну да, — киваю ему.

— А откуда ж мы знаем? — Артиллерист защёлкал пальцами, вспоминая. — У нас тут этот, как его… День сурка! Вот!

— Это как? — спрашиваю осторожно.

— А так, — продолжал веселиться офицер. — Мы даже не знаем, куда нас везут. Привезли — окапываемся, пушку устанавливаем, снаряды разгружаем. Приходят цели — стреляем. Стреляют по нам — прячемся в окопы. Потом опять снаряды привозят — разгружаем. Цели дали — стреляем. По нам стреляют — прячемся. И так изо дня в день.

Артиллерист закурил и подмигнул весело:

— Это у вас там интернеты да телевидение. А у нас ничего этого нет. Снаряды, цели, окопы. Потому вы про обстановку лучше нас знаете. Я даже понятия не имею, кто у нас слева, а кто справа стоит и что там вообще в мире происходит.

К чему я рассказал эту историю? Журналист — не эксперт. Не человек, обладающий сокровенными тайнами. Если мы пишем о врачах, то это не означает, что можем взять скальпель и начать резать людей. Если написали об инженере-изобретателе, мы всё равно не сконструируем станок. Чтобы что-то знать, нужно учиться. Много-много лет. А потом ещё и несколько лет отработать по этой специальности. Будь то врач, агроном, военный или инженер. Потому, когда меня просят выступить в роли эксперта по любой теме, кроме журналистики, я только пальцем у виска кручу.

И с горячими точками то же самое. Что в Чечне, когда я туда ездил, что сейчас на фронте меня не везут в Генштаб, где генералы начинают объяснять свои задумки и рассказывать расклады. Меня не учат тактике и стратегии. Нас привозят на фронт, мы отрабатываем с пацанами. Слышим ровно то, что рассказывают нам они, видящие войну из своего окопа. А если какой-то журналист, иногда даже срочную службу не служивший, будет опять делиться своим очень важным и нужным для общества экспертным военным мнением, просто вспомните эту историю…

Время двигалось фрагментарно, замедленно, и Белов прищурил глаза, пытаясь разглядеть ближайшую посадку.

— Мины! — заорал его друг Колька, и Андрей упал на дно окопа, слыша свист приближающего боеприпаса. Свист мин, жуткий, будто ввинчивающийся в позвоночник, нарастал, зудел, ширился, но самого разрыва всё не было и не было.

«Почему нет грохота? — в панике подумал боец, и тут же мелькнула другая мысль: — Колька! Как он кричать мог? Он же погиб!»

И проснулся, вывалился из сна. Мокрый весь, со сжатыми зубами. А над ним склонилась жена Танюшка. Сказала встревоженно:

— Ты опять кричал, солнце.

— Ничего, — попытался улыбнуться Андрей. — Сон приснился… нехороший.

Уже неделю Андрей был дома, в отпуске после полугода службы на СВО. Начальство расщедрилось и дало отпуск прямо в канун Нового года, с 23 декабря аж по 15 января. Но если днём фронт отпускал, отступал и таял за заботами и общением с семьёй, друзьями, то ночью возвращался. Иногда прокрадывался тихо и заставлял тревожно пытаться нащупать автомат. А иногда вот так вот врывался во снах. И Белов просыпался, выходил на балкон и курил, пытаясь успокоиться. А Таня обнимала тихонько со спины и так же тихонько вздыхала.

Но с утра, после завтрака и кофе, когда дети убегали к себе в комнату, Андрей радостно улыбался, и они с супругой строили планы на день. Походы по магазинам, торговым центрам. А сегодня вот Танюшка предложила прогуляться на центральную площадь города, где уже установили огромную новогоднюю ёлку.

— Детей возьмём? — Андрей по привычке сразу же хотел помыть тарелку, но Таня выхватила её и поставила в мойку:

— Пусть дома посидят! Второй день каникул. И мы вдвоём побудем.

Белов кивнул:

— Добро! — И потопал одеваться.

Снежок похрустывал под ногами Андрея и Тани, искрился под солнцем мириадами нестерпимо сияющих огоньков. Таня повисла на руке мужа и весело рассказывала:

— Там, говорят, ларьки установили, можно шашлык взять и блинчики горячие!

— Я за отпуск отожрусь так, что в броник не влезу и в окоп не помещусь! — засмеялся Белов.

Супруга его нахмурилась чуть, услышав, что отпуск закончится, но прогнала тоску, потому что впереди ещё были две недели безоблачного счастья. А чтобы муж не заметил грусти, проговорила нарочито весело:

— Пока толстый сохнет — худой сдохнет! Потому будем трескать шашлыки!

— Слушаюсь, товарищ жена! — Андрей шутливо откозырял, щурясь от яркого света.

Когда уже выворачивали на площадь, и случился неприятный казус. Кто-то запустил фейерверк, и тот затрещал, загремел хлопками-разрывами. Андрей даже понять ничего не успел, упал в сугроб, чуя предательский холод вдоль позвоночника. Руки искали автомат и не находили, а паника росла, ширилась от отсутствия оружия. А вокруг засмеялись люди. Кто беззлобно, а кто и издевательски.

— Ты глянь, уже с утра нализаться успел, — добродушно произнёс полный мужчина и повернулся к своему ребёнку: — Пить нехорошо, сынок!

Таня кинулась к Андрею, стала поднимать. Да тот и сам уже понял всё, смущённо поднялся и отряхивал с одежды снег.

— Вы бы пить завязывали, молодой человек, — неодобрительно произнесла женщина.

— А то и Новый год не увидишь, — захохотал какой-то парень.

— Он не пьёт у меня, — заплакала от обиды Таня. — Он в отпуск с СВО вернулся…

И потащила Андрея за руку прочь от площади. Парень подавился смехом, закашлялся и рванул вслед за Беловыми, извиняясь и бурно жестикулируя, а остальные стали расходиться, почему-то стараясь не глядеть друг на друга…

Димка курил короткими затяжками, успокаивая дрожь в руках. Только что в десяти метрах от машины перед ним упала ракета от «Града». И… не взорвалась. Лишь побила лобовое стекло крошкой асфальта, да ухнуло что-то внутри, когда парень объезжал опасный боеприпас. Метрах в ста от прилёта волонтёр остановился и вышел из машины, жадно хватая ртом воздух.

— Ну что, поздравляю, — сказал сам себе Димка, глубоко затягиваясь. — Второй день рождения отмечаю сегодня!

Волонтёр выбросил на дорогу окурок и вновь сел за руль.

Город снова встретил Димку провалами окон, дымящимися домами, иссечёнными осколками стенами и стойким ощущением тревоги и страха. Уже который день подряд укронацисты обстреливали Шебекино. Били из артиллерии, систем залпового огня. Лупили по мирным кварталам не прицельно, куда придётся, но оттого не менее страшно. В центре, кажется, не осталось ни одного неповреждённого здания. Даже на асфальте то тут, то там встречались воронки от прилётов, будто кошка гигантским шершавым языком лизнула.

А ещё в городе был стойкий запах гари. Им тут, казалось, пропитано было всё: дома, тротуары, разбитые магазины. Пожарные просто не могли выехать на тушение — их сразу засекали и начинали обстреливать. Да и гидранты в обесточенном городе не работали второй день.

Димка аккуратно объехал лежащий на дороге провод и принялся смотреть на номера домов. Двадцать восьмой, тридцатый, тридцать второй. Ага, здесь! Парень загнал машину под дерево — так меньше шансов, что срисуют с коптера и ударят, и выскочил на улицу. Быстро прошёл к дому и заорал:

— Есть кто? Свои!

Из подъезда, щурясь от солнечного света, вышла пожилая женщина:

— Мы тут, сынок.

— Сколько вас?

— Двое! Я и дед мой.

— Я за вами, собирайтесь, в Белгород поедем. Дети ваши попросили вас вывезти.

— Сейчас-сейчас, — засуетилась женщина. — У нас и вещи собраны, деду только скажу!

— Давайте помогу вещи загрузить! — Парень привычно пошёл вслед за жительницей дома, а уже через пару минут закидывал в багажник своего внедорожника две небольшие сумки с самым необходимым. Дед суетился рядом, неловкими движениями поправляя сумки.

— Безопасно ехать? — тревожно заглядывал он в глаза парню.

— А где сейчас безопасно? — Димка ободряюще улыбнулся пожилой паре и проговорил: — Не переживайте, прорвёмся! Мы уже столько народу вывезли — все живы и здоровы!

— Дай Бог, — часто закрестилась женщина и спросила: — Куда садиться, сынок?

Димка разместил людей на заднем сиденье, и бабушка с дедушкой сели робко, будто боясь испачкать сиденья. Дед уцепился своими узловатыми, морщинистыми ладонями в колени, да и застыл так. А бабушка всё тёрла, тискала свои руки, будто пыталась помыть их невидимой водой.

Костя с утра удалял фотографии на телефоне. Удалял без жалости, лишь с чувством досады и сожаления. Так, это они у кума в беседке шашлыки жарили? Долой! Чтоб ничего не напоминало. А это на речке, где Таня так прижималась к нему и смотрела на него влюблёнными глазами. Долой! И Таню, и глаза эти. А это они ездили в Москву, разглядывали соборы всякие и музеи.

Глаза Кости затуманились. Всё же хорошее время было. Они с Таней были влюблены и безумно счастливы. Вместе провели всего три или четыре месяца и на майские праздники рванули в Москву. Таня знала, кажется, о столице всё. Взахлёб рассказывала, где тут ходили всякие Пушкины и Грибоедовы. Как в каком-то там веке захлестнул Москву чумной бунт.

— Я даже не знал, что тебе так много лет, раз ты восемнадцатый век помнишь, — пошутил тогда Костя, а Таня весело засмеялась и стукнула его кулачком по могучей спине.

А спина у Кости действительно была могучей. Кроме того, что природа его щедро одарила, он с детства занимался спортом, имел разряды. И всегда, сколько себя помнил, хотел служить в спецназе. Потому, в отличие от многих сверстников, в армию пошёл с радостью. А после срочной службы устроился в ОМОН. Сдачу экзаменов запомнил плохо, бег, потом силовые, а после — обязательный спарринг. Зато хорошо запомнил радость, когда командир подразделения подошёл и похлопал его по плечу:

— Поздравляю, боец! Теперь ты, считай, в отряде!

И началась суровая работа. И по обеспечению общественного порядка, когда приходилось оттеснять разъярённых фанатов. И патрули. И задержания. Когда отправляли в командировки в горячие точки, Костя никогда не отказывался. Понимал, что нужно, что это часть работы.

Костя удалил очередную фотографию и вздохнул. Действительно, они с Таней были странной парой. Он — здоровый, могучий, способный нести многокилограммовый щит на себе, и она вся такая утончённая, будто барышня из рассказов русских классиков. Она постоянно ему рассказывала о каких-то книгах, событиях, а он слушал и ласково улыбался. А друзья их называли «медведь и дюймовочка».

— Костян, — к омоновцу в окоп протиснулся друг и сослуживец Игорь, — чего скучаешь?

— Да так, — неопределённо ответил Костя, удаляя очередное фото, где они с Таней обнимались на фоне какого-то памятника.

— Мины! — заорал предупреждающе старший.

Впрочем, Костя уже и сам услышал этот свистящий, будто ввинчивающийся в позвоночник звук. Противный, выматывающий, нарастающий.

Омоновец привычно согнулся, вжался к стенку окопа, сунув телефон под броник. Рядом весело и зло скалился Игорёк:

— Опять нацикам не спится!

— Сиу-у-у, дыщ! Си-и-иу-у-у, дыщ!

— Стодвадцатимиллиметровые, зар-р-раза! — Игорь согнулся, прикрыл зачем-то голову руками, и Костя не удержался, пошутил:

— Береги руки, в голове у тебя всё равно ничего полезного нет!

Игорь заржал довольно и сказал:

— Ты что? Я в голову ем!

Когда обстрел закончился, Костя не торопился доставать телефон. Уже привыкли, что сразу после обстрела могут полезть дээргэ. То есть диверсионные группы. На прошлой неделе семнадцать нациков пытались прорваться. Пришлось принимать бой. Дээргэшники все до одного остались в поле, и Костя не очень любил смотреть в ту сторону. Вэсэушникам предложили забрать тела своих побратимов, но они лишь матерились в рацию и обещали, что скоро всем оркам придёт конец…

Впрочем, в этот раз пронесло. То ли дээргэшники закончились, то ли дураки умирать перевелись. Поняли, что на этом участке лучше не лезть. Костя вздохнул, достал телефон и вновь начал листать и удалять фотки. А перед глазами стояло письмо Татьяны:

«Костя, я сегодня узнала от твоей мамы, что ты в командировке… ТАМ. Зачем ты поехал туда? Как ты мог? Ведь это агрессия! Ты же нормальный человек, Костя! Тебя заставили? Брось всё и возвращайся домой! Как ты потом людям в глаза смотреть будешь? Вернись, всё ещё можно исправить! Я почитала про это всё. Это ужасно! Вернись, я обещаю всё забыть, будто ничего не было! Я хочу это всё остановить!»

Костя удалил очередное фото и вспомнил, как почти два месяца они были без связи. Тяжёлые бои, столкновения. Как в форме, превратившейся в лохмотья, вышли наконец в зону ротации, и с какой радостью он включил наконец смартфон, чтобы написать, что жив-здоров… А потом как трясущимися пальцами писал ответ, хотя и не писатель вовсе:

«Ты была ТАМ, чтобы рассуждать? Ты видела, во что нацисты за восемь лет превратили Донбасс? Что ты делала все эти годы, чтобы всё это остановить? Читала книжки, охала над трагической судьбой Карениной? А ты охнула хоть раз над судьбами убитых фашистами людей? Ты сладко жрала и крепко спала, пока тут умирали люди. А сейчас, вместо того чтобы поддержать страну, ты поддерживаешь врага, с которым я воюю. Не знаю, что ты там собираешься забыть, но лучше помни. А вот обо мне забудь. Не по пути нам, Таня…»

Игорь закурил и протянул сигарету Косте:

— Что там невеста твоя? — поинтересовался у друга.

— Невеста? — закашлялся Костик, выдохнул горький дым и также горько сказал: — Умерла невеста.

— От чего? — вытаращился Игорь.

— От чего? — Омоновец пожал плечами и ответил буднично: — От подлости…

Денис наконец собрался съездить к сержанту. Люда, жена его, обрадовалась. Супруг только из госпиталя выписался, после операции ходил хмурый, задумчивый. Редко-редко когда улыбнётся. И только когда про сержанта своего рассказывать начинал, преображался весь. По рассказам мужа выходило, что умнее, веселее и замечательнее сержанта Максима нет никого на свете. Он и тому научил, и про это рассказал. А здесь — сберёг.

Денис вспоминал, как ещё за полтора года до специальной военной операции отправили их в усиление к пограничникам. Тогда они впервые увидели украинских военнослужащих по ту сторону границы. Пограничник сообщил озабоченно, что из старых погранцов на сопредельной территории не осталось практически никого:

— Нагнали то ли западенцев, то ли нациков, — проговорил прапорщик, ёжась и поправляя ремень автомата на плече.

Бойцы на сопредельной территории будто поняли, что про них говорят. Один развернулся спиной и… спустил штаны, показывая задницу. А потом заорал, стараясь докричаться через поле:

— Москаляки, готовьтесь, мы вас вбываты прийыхалы!

Сержант тогда покачал головой и сообщил своим пацанам хмуро:

— Не закончится это всё добром!

— Да ладно, Макс, — нарочитой весёлостью пытался разогнать витающее в воздухе напряжение Денис: — Братский народ! Дурака валяют. Наладится всё!

— Не наладится, — вздохнул Макс и добавил вдруг: — Меня только один вопрос мучает: будем опять сорок первый год ждать, чтоб до Москвы враг даванул, или, наконец, научимся на своих ошибках?

А потом этот разговор пацаны вспомнили, когда пришлось им зайти на территорию Харьковской области. Подняли по тревоге — и вперёд. Пацаны шли первыми, так полагается войсковой разведке. Сержант был командиром отделения. И, несмотря на строгость Макса, пацаны его любили по-настоящему. Да, спуску не давал, но и за своих горой стоял. Да и навыки, которые вколачивал он в ребят, оказались безумно нужными сейчас, в самый разгар боевых действий. При первом же обстреле грамотно залегли, переждали — и снова вперёд. Каждый знал своё место и свои задачи. А рядом — сержант, подбадривающий, бесстрашный.

— Ты как Ванга сработал, — сказал тогда сержанту Юрец-пулемётчик. — Предсказал — и опля. Привет, эсвэо!

— При чём тут Ванга, — пожал плечами Макс. — Историю учить нужно. Всё это наша страна уже проходила восемьдесят лет назад. Единственное, что меня волновало, упредим или ждать будем? Если ждать…

Сержант замолчал, но пацаны его поняли прекрасно. Родное село Макса находилось от границы совсем рядом. Если бы зашли нацисты…

Денис с Людой ехали в автобусе в районный центр, и разведчик рассказывал жене:

— Максим, он же из интеллигентной семьи. Мама — учительница, представляешь? Высшее образование перед армией получил. Причём профессия мирная. Менеджер какой-то. А вот в армии отслужил срочку и решил контракт подписать!

— Он вами интеллигентно командует? — улыбнулась супруга, радуясь, что Денис ожил наконец.

Разведчик нахмурился на мгновение и тряхнул головой:

— Я его только один раз видел действительно злым. У нас парень один… Когда наших пацанов местные под Балаклеей выдали, стал орать, что нет там мирных. Что надо их всех…

Денис замолчал, и Люда тоже испуганно затихла.

— А Макс тогда ему сказал: «Только фашисты так поступают! На ту сторону иди, там тебя примут! Там как раз людей делят на таких и не таких!»

— И что… тот? — тихо спросила Люда.

— Успокоился, — пожал плечами Денис. — Потом ещё и прощения попросил, что сорвался.

В районном центре Денис поговорил с таксистом, и тот согласился отвезти их в село. Перед этим Денис по телефону долго разговаривал с кем-то из сослуживцев, уточняя, как найти сержанта:

— Налево? Понял. До конца и направо. Разберусь, брат. Да, конечно, передам.

В машине молчали и водитель, и супруги. Денис думал о чём-то своём, а Люда просто обняла его руку, положила голову на плечо и ехала рядом, счастливая оттого, что любимый рядом. Что ему ещё целый месяц отдыхать в отпуске, и впереди у них целая вечность. А ещё оттого, что познакомится, наконец, с замечательным сержантом, о котором все уши прожужжал её Денис.

Перед селом дорога раздвоилась змеиным языком. Правая часть убегала в село, а левая уходила на косогор.

— Здесь останови, шеф, дальше мы сами, — сказал Денис, сунул деньги и вышел неловко из машины.

Вместе с Людой они свернули на левую дорогу и пошли в гору. И тут Люда увидела… кладбище. Такси уехало, а они шли с мужем вдоль могилок, и разведчик каким-то ему одному ведомым чутьём уверенно шагал вперёд. В одном месте повернул направо и остановился перед могилкой, откуда с памятника смотрело молодое улыбающееся лицо.

— Ну, здравствуй, сержант, — сказал Денис и заплакал. Молча. Беззвучно. Лишь кривились губы, лицо, да текли по щекам слёзы.

Люда стиснула руку мужа, а ей будто кто-то невидимый стиснул холодными ладонями сердце. Она смотрела на памятник с цифрами «1993–2022», читала, что сержант… за доблесть… награждён орденом Мужества посмертно…

Был самый обычный день на ЛБС, то есть линии боевого столкновения. Сухо потатакивали вдалеке автоматные очереди. Изредка, будто проснувшись, тутукали крупнокалиберные пулемёты. Арта пока молчала с обеих сторон. Впрочем, после утреннего представления, когда летело и туда, и оттуда, артиллеристам нужен был отдых.

Питерский доброволец Григорий Васильев вынырнул из норы (так здесь называли отдельные ходы, где можно было укрыться и от артналёта, и от дронов) и сладко потянулся. Сегодня ночью он отдыхал, потому даже более-менее выспался. Не помешали ни утренняя канонада, ни стрекотня оружия. Впрочем, к стрекотне здесь давно привыкли и больше пугали звуки беспилотников да нарастающий вой снарядов или свист мин.

Григорий быстро умылся из бутылки, приспособленной под умывальник, почистил зубы и пошёл обратно, греть кофе. В этот момент его окликнул Иван с позывным Татарин.

— Гриш, там волонтёры гумку сегодня привезут. Айда, разгрузить поможешь! Тем более земляки ваши, из Питера!

— Когда? — флегматично спросил Григорий.

Он вообще был флегматичен во всём. Редко показывал эмоции, не искрил и не фонтанировал восторгами или печалью. И всё у него в жизни было размеренно, спокойно. Спокойно и без эмоций он предложил будущей жене выйти за него. Так же флегматично выполнял её прихоти, когда Лена забеременела. Она то требовала ананасы с горчицей, а то ей хотелось прогуляться по Невскому в три часа ночи. И Гриша флегматично и молча одевался, помогал одеться супруге, и они шли по проспекту, вдыхая осенний промозглый воздух.

Он даже на фронт уходил спокойно и невозмутимо. В военкомат пошёл так, чтобы не знал никто. Всё узнал, прошёл, оформил. И так же флегматично сообщил жене. И когда Лена заплакала горько, запричитала, лишь обнял её и стоял молча, поглаживая её по волосам.

Жена успокоилась и смирилась. Давно привыкла, что её тихий и спокойный Гриша крепче, чем гранит Александринского столпа. И характер у него несгибаемый. И если кто вдруг воспринимал Гришину флегматичность за слабость, очень сильно потом жалел. Потому как Васильев отвечал жёстко и так же невозмутимо. Так и ушёл на фронт Васильев, невозмутимо и несгибаемо. Обнял жену, обнял дочку Таню и пошёл неловко в вагон, куда грузилась его команда.

Если вспомнить всю жизнь Васильева, только один-единственный раз, наверное, улыбнулся Гриша широко, искренне, когда забирал дочку Танечку из роддома. Глянул на этот комочек, закутанный в пелёнки, прижал к себе и осмотрел всех шальными, счастливыми глазами…

Волонтёры переговаривались возле штабной землянки громко, весело. Обнимались со знакомыми, рассказывали, что там в Питере и вообще в стране. Григорий подошёл, тихо поздоровался, а потом стал помогать разгружать короба из машины.

— Вы из Питера? — спросил у Васильева один из волонтёров, и Гриша кивнул согласно, замерев с коробкой в руках.

Волонтёр, немного стесняясь, проговорил:

— Мы акцию делаем, бойцы наши читают детские письма из Питера. И мы хотели бы вас попросить тоже прочесть письмо. Дети пишут сами, от души…

Гриша отставил коробку и пошёл за волонтёром в землянку. Там усадили его возле печурки и сказали:

— Выбирайте любое письмо из детских! Это всё ребята из Санкт-Петербурга писали для вас, бойцов!

Гриша взял письмо, аккуратно и неторопливо развернул его, посмотрел на рисунок и принялся читать:

— Здравствуй, дорогой боец!

Васильев поднял голову, и волонтёр, записывающий всё на телефон, махнул рукой, мол, читай дальше. Доброволец принялся читать:

— Мы хотим поблагодарить тебя за то, что ты защищаешь нашу Родину. Мы гордимся твоим мужеством и твоей самоотверженностью. Мой папа тоже служит на СВО, и мы просим вас вернуться живыми и здоровыми после нашей Победы.

Гриша опустил глаза ниже и прочёл:

— Таня Васильева, 8Б класс, средняя школа № 303, Санкт-Петербург. — И перехватило вдруг дыхание. Он глянул неверяще на волонтёра и проговорил, задыхаясь: — Это же… дочки моей письмо!

— Как дочки? — Волонтёр подошёл ближе. Заглянул в листок с детским рисунком и спросил: — Вас как зовут?

— Г-григорий! Григорий Васильев. Это дочка моя. Триста третья СОШ. Восьмой класс! Вы… Вы! — По щекам добровольца потекли слёзы, и он, прижимая письмо к груди, вышел из землянки.

Волонтёр хотел было пойти за ним, но его остановил друг. Положил руку на плечо и проговорил глухо:

— Не трогай. Пусть побудет с собой… и с дочкой…

Ровно год назад нацформирования ВСУ стали наносить массовые удары по нашей области, и первым под обстрелы попал город Шебекино. Жителей пришлось вывозить прямо под огнём РСЗО и ствольной артиллерии. Часть разместилась у родственников, часть — в пунктах временного размещения граждан. Вся страна встала на помощь, и в Белгородскую область потянулись фуры с гуманитарной помощью. И всё это время белгородские журналисты работали, чтобы рассказывать о том, что происходит с городом и его жителями.

Я всегда любил и продолжаю любить Шебекино. И всегда считал и считаю, что это один из самых красивых небольших городов не только в нашей области, но и в стране. Чистые, аккуратные улицы, уютные дома, красивая набережная и свой, ни с чем не сравнимый стиль выделяют этот город из ряда других. Делают его самобытным и очаровательным.

Но вот уже год как при слове Шебекино я представляю совсем другую картину, которую наблюдал ровно год назад: пустые, вымершие улицы, горящие, тлеющие дома. Разбитые осколками окна, витрины. Возле повреждённого здания слева от площади мы сидим на скамеечке с коллегой Сашей Коробовым, и он с интересом рассматривает осколок, застрявший в металлическом профиле скамейки. Ковыряет его пальцем и говорит:

— А мы как раз тут под обстрел попали…

Обстрелы Белгородской области начались с самого начала СВО. Оттого и объявляли в некоторых приграничных населённых пунктах, таких как Журавлёвка и Нехотеевка, режим чрезвычайной ситуации. Да и в сам город Шебекино прилетало не раз. Причём били нацисты всегда в те места, где могло быть максимальное количество людей. Обстреливали физкультурно-оздоровительный комплекс, рынок, детский магазин, однако обстреливали хоть и регулярно, но не массированно.

Массированные обстрелы начались с прицельного удара по пункту временного размещения граждан в пригороде Шебекино. Тридцатого мая из ствольной артиллерии нацисты ударили по жилым корпусам, где находились женщины и дети. От больших жертв уберегла случайность. Первый снаряд ударил в административный корпус, и люди успели выбежать из спален в укрытия. Второй снаряд прилетел в жилой корпус, когда там никого не было. К сожалению, тогда погиб охранник ПВРа. Но женщин и детей успели вывезти в безопасное место.

Ночью 31 мая ВСУ нанесли массированный удар из реактивных систем массового огня по Шебекино. Очевидцы, с которыми мы общались, вспоминали, что посреди ночи стало светло как днём. В городе вспыхнули пожары, а взрывы следовали один за другим. У кого был свой транспорт, спешно покидали город, остальные ждали эвакуации. Уже позже станет известно, что нацисты обрушили на город в этот день более двухсот снарядов и ракет!

Тогда и проявилась взаимовыручка и невероятная отзывчивость земляков. Людей из города из-под обстрелов вывозили сотрудники МЧС, администрация, полицейские и бойцы территориальной обороны. Всё осложнялось тем, что нацисты из ВСУ прицельно били по автобусам, и вывозить на пассажирском транспорте людей не представлялось возможным. К шебекинцам присоединились волонтёры со всей Белгородской области. Они на своих машинах прорывались в атакуемый город и с риском для жизни привозили воду и еду оставшимся, а также вывозили желающих оттуда.

Опять вспоминаем июнь в Шебекино, декабрь-январь в Белгороде и ездим, ездим по прилётам. Сегодня не успевали возвращаться в редакцию и стартовали опять. Вот больница с зияющей раной в крыше. Идём по гулким ступеням, смотрим на истерзанные, излохмаченные плиты бетонных перекрытий. Вражеская ракета пробила крышу и два этажа. Каким-то чудом обошлось без пострадавших. Да и персонал, медики — молодцы. Быстро эвакуировали людей, вызвали службы, быстро сумели устранить последствия, и уже через пару часов больница вновь работала в обычном режиме. И только зияющая рана от нацистской ракеты напоминала об обстреле. Но и её, рану эту, скоро затянут, и будет всё лучше прежнего.

А вот красная иномарка в кювете. Спряталась, сплющилась между деревьями, будто укрыться хотела от чужого, беспощадного железа. А рядом — тело женщины. Она ехала по своим делам, когда рядом разорвалась вражеская кассета. Любят нацисты разбрасывать по мирным городам кассеты. Так убить можно гораздо большее количество людей. А очевидец рассказывает глухо:

— Взрыв недалеко от остановки был. Водитель, видимо, сразу погибла от осколков. А машина потеряла управление и съехала в кювет.

А возле больницы белгородец, которому безумно повезло. Тоже ехали в машине с женой, когда в нескольких метрах от них взрыв прогремел. Машину посекло, а они с женой живы. Рассказывает буднично, как въехали во двор медицинского учреждения. Как отпаивали их успокоительным врачи. Приняли как родных, помогли укрыться, предлагали воду.

Возле места одного из обстрелов курят мужики. Разговаривают. И один из них говорит:

— Это ж перед выборами нас напугать хотят, твари.

— Да я теперь даже ползком на участок поползу, если по-другому никак! — говорит ему второй.

Больница, кафе. Торговый центр. Жилые дома. И везде истории мужества, взаимовыручки. Сотрудники МЧС, скорой, полиции, приезжающие практически сразу на места обстрелов. Сотрудники администрации, составляющие опись повреждённого имущества. Соседи, предлагающие помощь и поддержку.

Но особенно резанула история возле трёхэтажек. Прилёт был уже практически в полдень. Мы приехали менее чем через час. И два дома встретили блеском стёкол разбитых окон. А строители подтаскивали к домам ОСБ и закрывали зияющие провалы. Я удивился. Спрашиваю, что за управа, что так быстро среагировать успели?

— Какая управа? — удивился один из строителей. — Мы тут работали рядом, вон, объект у нас. А тут взрывы. И смотрим — окна повышибало. Ну, мы материал схватили — и сюда, не сидеть же людям без окон. Тут и дети, и пожилые, а на улице не жарко…

— Просто сами взяли материал и сюда поехали? — тихо спросил я строителя.

— Просто сами, — кивнул он. — А как иначе? Мы же люди…

Мужики, я даже фамилий ваших не спросил, лишь имена — Олег, Валера. И другие ваши коллеги. Дай вам Бог! И спасибо от лица всех белгородцев…

Буквально вчера Владимир Путин поблагодарил белгородцев за мужество, и я вспомнил одну женщину из Шебекино. Хотя у меня очень много земляков, которыми горжусь, почему-то всплыла в памяти она. И картинка: безумный зной, опустевший город Шебекино. Канонада. И немолодая женщина, стоящая возле калитки.

Вообще тогда, в июне, в Шебекино, в пустом, истерзанном городе, я очень ярко понимал, что всеми фибрами души ненавижу нацизм. Тот самый, оголтелый, который привёл молодчиков со всей Украины убивать мирных людей на Донбассе.

Мало кто знает, но с 2014 года в нашей области мы приняли очень много беженцев оттуда. Истерзанных, ошалевших. Не верящих, что пришла украинская армия, пришли националистические батальоны и просто так, за другую позицию стали вдруг убивать их в их же домах. Люди приезжали часто практически без ничего, а мы слушали эти рассказы и зачастую не могли поверить в происходящее. Это было так страшно, так бесчеловечно и пугающе, что не верилось, будто такое могут совершить люди. А потом мы все увидели кадры из Одессы…

А после я уже сам видел, как бьют нацисты по детскому магазину и ФОКу в Шебекино. Как обстреливают школу и детский сад в Муроме и других сёлах. Как бьют по центру Валуек, Шебекино, Белгорода. Цинично. Прицельно. По мирным. Но если они думали нас запугать, то очень сильно ошиблись, и всё произошло с точностью до наоборот. Все, с кем я общался в эти дни, говорили одно: теперь мы ещё больше уверены в том, что СВО начали правильно!

И вот вчера у меня в памяти всплыла та самая картинка из лета. Шебекино. Частный сектор. И немолодая женщина возле калитки. Все эти дни во время обстрелов она пряталась в подвале и молилась. Я ожидал услышать от неё жалобы, истерику, обвинения… А она посмотрела на меня и сказала:

— Как же мне жалко жителей Донбасса, которым уже восемь лет приходится это переживать!

И когда Владимир Владимирович сказал о мужестве белгородцев, я почему-то сразу вспомнил эту женщину. Потому что именно тогда в истерзанном Шебекино я понял, что такое очищение. И понял, что рождается другая эпоха, другое отношение ко всему. И люди становятся другими. Потому, наверное, так откликаются во мне слова президента про новую элиту, прошедшую через горнило спецоперации.

Недавно мне сказали, что мы уже никогда не станем прежними. Ну и не надо…

Оленьке не везло с самого рождения. Мама её выпивала, и в родном Купянске её знали почти все. А сама Оленька маму помнила плохо. Та с раннего детства оставляла её либо у дедушки с бабушкой, либо и вовсе у каких-то малознакомых людей.

У дедушки с бабушкой Оленьке нравилось — уютный чистенький дом в частном секторе. Ухоженный дворик, где летом можно было побегать босиком. И много всего интересного. Куст крапивы в углу двора, за которым, казалось, прячется какой-нибудь сказочный персонаж вроде домового, о котором так любила рассказывать бабушка. Поленница дров, на которой свили гнездо настоящие ласточки. Оленька частенько садилась возле поленницы и смотрела, как высовывают желторотые головы маленькие птенцы. Ей было тихо и спокойно. Но только до того момента, как к дедушке с бабушкой приходила мать.

Мать Оленьки никогда не являлось к родителям трезвой. Она шумно заходила во двор одна либо с очередным ухажёром, и тогда начинались скандалы. Дедушка ругался, бабушка плакала, а мать обвиняла их в разных грехах. Иногда хватала Олю и утаскивала с собой в общагу. Там было не прибрано, грязно и всегда воняло сигаретным дымом и какой-то кислятиной. А мать, напившись водки, сажала Оленьку напротив себя и, растягивая слова, разглагольствовала о том, как любит «кровиночку» и как для неё на всё готова. А ещё мать приводила в тесную комнатку компании, и тогда Оленька, забившись за диван, зажимала уши и играла со своей единственной куклой. Потом мать либо сама приводила дочку к дедушке с бабушкой, либо пропадала куда-то, а бабушка приходила сама, тяжело вздыхала, одевала внучку и вела к себе домой.

Всё изменилось, когда умер дедушка. Умер после очередного скандала с матерью. Та опять пьяная кричала на него и на бабушку, а затем ушла, хлопнув дверью. Дед лёг вечером спать, а наутро не проснулся. Оленьке врезались в память похороны. Свечки, горящие на столе возле гроба, в котором лежал неестественно прямой дедушка, разговоры каких-то женщин в чёрных платках. И плач бабушки, повторявшей какое-то незнакомое, но страшное слово «инфаркт».

Сразу после похорон девочку забрала пьяная мать и увела к себе в общагу. А ещё через неделю Оленьку забрали в детский дом…

Девочка совсем плохо запомнила каких-то тётенек, которые ласково улыбались ей напомаженными губами и при этом крепко вели за руку, так как Оленька всё время порывалась куда-то убежать. Зато сам детский дом девочка запомнила хорошо. Именно там она пошла в первый класс. Там у неё появилась первая подружка. Многие дети плакали, но Оленьке после маминого общежития детский дом казался вполне хорошим местом, пусть и не таким уютным, как дом дедушки и бабушки.

Бабушка пару раз приходила к Оленьке с гостинцами. Она стала совсем старой и сгорбленной. А потом пришла пьяная мать, стала жаловаться, что ей перестали выплачивать какие-то пособия, и сказала, что это Оленька во всём виновата. И уже уходя сказала, что бабушка тоже умерла. А мать бросит пить и заберёт Оленьку в дом, вот только отсудит у её дядьки половину. С тех пор мать свою девочка больше не видела.

Зато во втором классе Оленька стала мечтать об усыновлении. Некоторых деток забирали из детского дома новые родители, и те уходили счастливые, с надеждой на хорошее будущее. А остальные дети, собравшись в комнатах, рассуждали, как хорошо теперь живут в семьях те, кого усыновили. А ещё рассказывали, что усыновляют только красивых детей. Оленька подходила к зеркалу и долго разглядывала свои белокурые волосы, свои большие синие глаза и не могла понять, красивая она или нет. У мальчишек спрашивать было бесполезно — те только и умели, что дразниться да дёргать за волосы. А девочки… Девочки правду никогда бы не сказали.

А Оленька, вечером укутавшись в старенькое одеяло, любила мечтать, как её усыновят новые мама и папа, как будут её любить. Она сможет есть много конфет, и, быть может, у неё даже будет своя собственная комната. Но тут ещё одна напасть свалилась на голову Оленьке: в детдоме нашли вшей, и всех детей постригли налысо. И теперь Оленька горестно смотрела в зеркало на короткий ёжик волос и тоскливо думала, что теперь уж точно её никто не усыновит.

Но Оленьку усыновили хорошие люди. Дядя Игорь и тётя Люда пришли однажды в детский дом и долго разговаривали с девочкой. А рядом стояла директриса и благодушно улыбалась, повторяя:

— Очень, очень хорошая девочка! Ласковая, послушная! И учится хорошо!

Дядя Игорь и тётя Люда жили в селе и привезли Оленьку в свой дом. Он был много больше, чем у дедушки с бабушкой. А ещё у новых приёмных родителей было хозяйство. А Оленька, будто в самых смелых своих мечтах, получила… свою комнату!

Дядя Игорь и тётя Люда просили называть их папой и мамой, но Оленька стеснялась этого. В свои двенадцать лет она понимала, что усыновившие её супруги всё же чужие, хотя и очень добрые. Но и обижать их она не хотела, потому старалась обращаться к ним обезличенно, не называя ни дядей и тётей, ни мамой и папой. Но приёмные родители относились к этому с пониманием и ни на чём не настаивали. И только когда рядом с их селом начались бои и что-то загремело, Оленька вбежала в дом и закричала с порога:

— Мама, там стреляют!

Людмила прижала к себе Оленьку и проговорила успокаивающе:

— Не бойся, доченька, всё будет хорошо!

И первое время всё действительно было хорошо. Пришли русские, и они вовсе не были такими, как про них рассказывали в школе. Вовсе не злобные, а вполне дружелюбные молодые ребята, которые часто угощали местных ребятишек. А ещё они привозили и раздавали гуманитарную помощь.

Жизнь в селе будто и не изменилась. Только из уроков в школе пропали вдруг рассказы про Бандеру и Шухевича. И учителя теперь говорили, что эти якобы герои на самом деле были настоящими палачами. Впрочем, Оленьку мало это всё волновало. Она наконец оттаяла. Она поверила в счастье и бежала с уроков домой, чтобы помочь маме по хозяйству и вместе дожидаться с работы отца. Чтобы тот пришёл, ел на кухне борщ и слушал с улыбкой, чем день занимались его девочки…

А потом пришла беда. Русские решили уйти. Родители совещались недолго и тоже решили уехать. В Россию. О чём и сказали Оленьке. Вещи собирали быстро, впопыхах. А потом сели в машину и выехали из села в направлении русского города Валуйки. А в это время боевики нацбатальона уже подтягивали пушку к селу Оленьки.

— Смотри, сепары к русне бегут! — осклабился один из них, настраивая на телефоне камеру и глядя на колонну гражданских машин.

А второй, позируя на камеру, закричал: «Огонь»! Первый навёл пушку и выстрелил, а потом повернул лицо к камере и заорал: «Смерть ворогам!»

В это время Оленька сидела на заднем сиденье старенькой легковушки и со страхом смотрела назад, на ставшее родным село. На то место, где она впервые в жизни поверила в счастье. В этот миг снаряд из пушки разорвался возле машины, и горячий, безжалостный осколок попал пятнадцатилетней девочке в голову. Оленька уже не слышала плача своей новой мамы, не слышала, как ругается отец. Ей было безумно больно, после чего она потеряла сознание.

Когда Оленьку привезли в Россию, она была ещё жива. Сильное тело девочки не хотело мириться со смертельным ранением. Сердце судорожно сжималось, толкая по венам и артериям кровь. Лёгкие сокращались, стремясь насытить кровь кислородом. А сама Оленька хрипло дышала, и на губах её пузырилась кровавая пена. Медики скорой помощи быстро переложили девочку в машину скорой помощи и помчались в больницу, ни на что особо не надеясь.

Вечером в одной из хат ставшего родным для Оленьки села, которую заняли вэсэушники, молодчики из нацбатальона с шутками монтировали очередной ролик для ТикТока. А над телом умершей пятнадцатилетней девочки горько рыдала русская медсестра…

Зной растекался по земле, и, кажется, не насекомые, а именно этот зной звенел и гудел в поле. А выгоревшая почти в цвет солнца трава мягко прогибалась под колёсами машины скорой помощи. Фельдшер скорой — добрая и отзывчивая Валентина Викторовна — пристально всматривалась вперёд и говорила водителю глухим голосом:

— Ты не гони, не гони, а то проскочить можем!

— Не проскочим! — бурчал Иваныч, хмурый малоразговорчивый водитель. И смотрел, смотрел на небо, выглядывая вражеские дроны.

Сотрудники скорой помощи приграничного с Украиной района давно привыкли работать в экстремальных условиях. Привыкли, что нацформирования сделали их своей мишенью и раз за разом пытались ударить по медикам. Потому каждый выезд на границу был связан с риском. И можно бы отказаться, но Валентина Викторовна читала молитву полными губами, трогала бережно большим и указательным пальцами крестик на своей груди и шла в машину.

Что читал Иваныч, не знал никто. Многие в их посёлке вообще думали, что водитель — человек хмурый и чёрствый. Но медики знали, что худощавый, в годах уже мужчина только с виду такой. А в случае опасности преображался ничем не примечательный Иваныч в былинного богатыря, как это случилось после обстрела жилых кварталов укронацистами. И тогда жилистый водитель, напрягая свои неширокие плечи, таскал раненых, помогал перевязывать. Подавал медикам бинты, жгуты. И в самое нужное время говорил успокаивающе женщинам-фельдшерам нужные фразы. Оттого Валентина при голосе водителя успокаивалась немного.

Несколько минут ехала спокойно, а после опять просила тревожно:

— Не гони, Иваныч!

Впрочем, раненых они не проскочили. От посадки шагнул навстречу скорой военный и махнул рукой. Иваныч быстро подъехал, остановился, и они выскочили на улицу.

— Что у вас? — спросила Валентина Викторовна.

— Двое «трёхсотых», — устало проговорил боец и вытер рукавом пропылённое, вспотевшее лицо. Потом рванул ворот и добавил: — Тяжёлые!

Фельдшер кинулась в полосу и ахнула. Двое раненых лежали на плащ-палатках, постеленных на землю. Вся одежда — лохмотья, изорванные, кровавые, обгорелые. И ожоги. На лице, руках, на видимых частях тела.

— Танкисты, — всё так же устало объяснил военный и вновь яростно потёр лицо. — Молодые совсем…

В это время один из раненых открыл глаза, и Валентина Викторовна вздрогнула от боли, плескавшейся в них.

— Обезбол кололи? — требовательно спросила она военного, кидаясь к раненым.

— Часа четыре назад, — быстро проговорил военный.

— Иваныч, чемоданчик! И готовь к перевозке!

Фельдшер быстро уколола обезболивающий препарат одному, второму, а потом водитель и военный загрузили ребят в машину. Иваныч развернулся по полю, отчего машина запрыгала на кочках, а Валентина Викторовна сказала укоряюще:

— Потише! Им каждое движение — страдание!

— Стараюсь, — буркнул Иваныч и мягко нажал педаль газа.

А фельдшер сидела рядом с танкистами и говорила:

— Потерпите, милые! Потерпите! Скоро всё хорошо будет!

Танкисты смотрели на фельдшера и молчали. Не кричали, не плакали. Даже стона не было. И тогда заплакала сама медик. Вытирала слёзы и повторяла:

— Всё хорошо будет, ребятушки мои!

Когда уже подъезжали к больнице, один из танкистов, совсем молоденький, разлепил губы и попросил тихо:

— Тётенька, а можно телефон — позвонить?

— Да, конечно, — встрепенулась фельдшер, достала сотовый и сказала решительно: — Номер помнишь?

— Помню, — кивнул солдат и начал говорить цифры.

Валентина Викторовна набрала их и, услышав гудки, поднесла трубку к лицу солдата.

— Алло? — послышался из трубки женский голос.

— Мама, это я, Павлик. Мам, у меня всё хорошо.

И тут фельдшер услышала рыдания, а потом сдавленный женский голос произнёс:

— Как вам не стыдно? Мы только похоронку на сына получили, а вы над горем нашим глумитесь?

Связь оборвалась, а парень глянул растерянно на медика. Фельдшер, изумлённая не меньше танкиста, проговорила решительно:

— Разберёмся, родной! Лечись!

Потом помогала перегружать раненых на каталки и рванула на другой вызов. Уже когда закончилась смена, поспешила в больницу и спросила дежурную:

— Как там ребятки, которых мы привезли?

— Хорошо, Валентина Викторовна. — Дежурная закрыла журнал и устало улыбнулась. — Доктор сказал, что жизни ничего не угрожает.

Фельдшер опять зашептала молитву и снова пальчиками тронула нательный крестик. А потом вышла на улицу и вновь набрала номер, который продиктовал ей танкист. На этот раз трубку взяла другая женщина. Голос был более молодой, резкий.

— Вы кто? — спросил молодой женский голос фельдшера. — Вам что надо? Если звонить не перестанете, мы в ФСБ обратимся!

А после Валентина Викторовна услышала рыдания.

— Погоди! Я фельдшер скорой помощи! Мы сегодня в больницу двух танкистов привезли наших! Раненых! Один из них и звонил.

— Какая фельдшер? Вам что надо? Нам похоронка на брата пришла! Сказали, что погиб!

— Ошиблись, — мягко и настойчиво ответила Валентина Викторовна. — Жив он и жить будет! В больнице у нас!

— Подождите, — прошептала девушка, и фельдшер услышала, как та заговорила быстро: — Мама, это медик! Больницу называет, говорит, Павлик живой!

Через два дня в палате раненого танкиста сидели мать и сестра. И плакали. Уже от счастья…

Мою коллегу повесили на площади. Не спешите пугаться — повесили в хорошем смысле этого слова. Портрет Наташи висит на доске почёта, на самом видном месте. И я очень рад за неё, потому как она заслужила это более чем.

Я уже говорил, что специальная военная операция заставила на многое и на многих посмотреть по-другому. В ком-то безнадёжно разочаровываешься, а кто-то, наоборот, предстаёт с такой стороны, что дух захватывает. И эти открытия заставляют гордиться своими знакомыми, друзьями, товарищами. И понимать, что такие люди и куют победу.

Наташку знаю давно, много-много лет. Тем удивительнее мне было узнать её с другой, неожиданной стороны. Особенно врезался в память случай в Шебекино. Начало июня. Только-только прекратились массовые обстрелы города, но в Шебекино ещё летели вражеские снаряды. Пусть реже, чем это было раньше. А мы поехали в очередную командировку в обезлюдевший на тот момент город. И поехали вместе с коллегами из телерадиокомпании «Мир Белогорья».

Честно, думал, что поедет кто-то из парней — хватает у них ребят смелых и решительных, но каково было моё удивление, когда возле машины я увидел Наташку. Она стояла в бронике, а в руках вертела непривычную для неё каску. Честно говоря, в первый момент она показалась мне в этом наряде чуточку нелепой. Перед выездом она тихо, так, чтобы никто не слышал, попросила:

— Лёх, ты говори, что делать в случае обстрелов, а то я, боюсь, могу растеряться. Можешь матом и громко.

— А чего тебя-то отправили? — спросил я с досадой.

И когда Наташка сказала, что сама настояла на этой поездке, прикусил язык и больше с нравоучениями не лез.

Мы ехали в Шебекино, и коллега моя сосредоточенно смотрела по сторонам, особенно когда въехали в город. Я видел, что ей было страшно. Впрочем, чего греха таить, страшно было всем. Но коллеги ехали раз за разом, понимая, что кто-то должен рассказывать о том, что здесь творится. Ехала и Наташа. Она плотно сжала губы, смотрела на разбитые, иссечённые здания, а на верхней губе блестели маленькие капельки пота.

Было жарко, а в бронежилете — жарко втройне. Но работать без них — себе дороже. И мы брели по пустынным улицам города, истекая потом. А когда подошли к работающему магазину, Наташка преобразилась. Она увидела людей, очевидцев, переживших массированные обстрелы, и кинулась к этим людям, забыв обо всём. И тут в полной мере проявился её талант репортёра. Там, где мне люди рассказывали о произошедшем неохотно, Наташке говорили легко. Она как-то быстро находила общий язык, может, потому, что очень по-женски слушала. Когда бабушка рассказывала нам, как пряталась в подвале, а за водой ходила на речку, у Наташки заблестели глаза, и она мягко коснулась рукой бабушки, пережившей настоящий ад в обстреливаемом нацистами городе. А та говорила, говорила, торопясь выговорить Наташке всю боль и весь страх, потому что видела в глазах журналистки настоящее сострадание…

Пару раз я слышал прилёты, но Наташку не беспокоил. Не потому, что боялся напугать, а потому что она, увлечённая работой, забыла обо всём. И бегала от человека к человеку, от здания к зданию. Тем более прилёты были достаточно далеко от нас, и сильно волноваться причин не было.

А потом мы подошли к выгоревшему дотла зданию местной полиции. Мы вошли внутрь и, задыхаясь от запаха гари, пропитавшего там всё, стали бродить по разрушенному отделу. Наташка вытирала со лба пот и работала, работала. И вновь мы вышли на улицу, искали людей и говорили. А бронежилет и каска уже совсем не выглядели на ней нелепо.

Были и другие выезды, где мы с ней пересекались, но этот запомнился ярче всего. Эти капельки пота над верхней губой, блестящие от слёз глаза и решимость выполнить работу, несмотря ни на что…

Я не раз говорил, что СВО разделило нашу жизнь на до и после. В ком-то безнадёжно разочаровываешься, а кто-то, наоборот, предстаёт с такой стороны, что дух захватывает. И наши девочки-репортёры — ярчайший тому пример. Никто из них не работает за награды. И каждая едет на границу, на прилёты за скромную, в общем-то, зарплату регионального журналиста. Прекрасно понимая, чем грозит каждый такой выезд. Тем ценнее их подвиг.

Мою коллегу повесили на площади. И я очень этому рад…

Многие мои знакомые негодуют: вот, мол, в Европе гонения на русских, но самое главное — памятники советским солдатам-освободителям сносят! Как они могут?

Поясню для непонятливых — могут! И хотят, и могут. Европа этого семьдесят семь лет ждала и никогда нас за освободителей не считала. И сейчас поясню, почему.

В советское время нам рассказывали, как мы со всей Европой противостояли фашизму. На самом же деле в Великую Отечественную войну наши деды всей Европе наваляли. И Европа этого простить никогда не могла. Отсюда и разговоры про «оккупантов». Отсюда животная ненависть к «русне» и «вате», которая без хвалёного экономического могущества объединённой Европы взяла и поставила на колени эту самую Европу.

Во Франции на стороне вермахта служили более трёхсот тысяч французов. Добровольный французский легион воевал на стороне фашистов под Москвой. А ещё из французов набрали целую дивизию СС с красивым французским названием «Шарлеман». И так же красиво и изящно французы устраивали облавы на евреев, служили Гитлеру, попивая кофе и кушая круассаны. Кстати, знаете сколько человек насчитывало французское Сопротивление в 1941 году? Семь тысяч! Сравните теперь с вышеназванными числами.

Польша, которую мы помним по сериалу про танкистов и собачку, тоже не освобождалась. По данным профессора Рышарда Качмарека, директора Института истории Силезского университета, как минимум пятьсот тысяч поляков воевали за вермахт. Другие историки говорят о том, что около миллиона «братьев-славян» были на стороне Гитлера. Для сравнения — хвалёное Войско польское, которое собиралось воевать против немецкого фюрера, насчитывало менее ста тысяч человек. Да и то сражаться на Восточном фронте отказалось и было через Иран вышвырнуто пинком к английским хозяевам. И только тысяч сорок поляков честно воевали вместе с Красной армией против фашистов.

Стоит ли говорить об итальянцах, румынах, венграх и прочих «оккупированных», чьи армии похоронены на широких просторах нашей Родины? Также и «братушки» болгары спокойно себе были союзниками Гитлера, и только когда советские войска подошли к границам Болгарии вдруг прозрели, переобулись и встали на сторону СССР. Они все вдруг «прозревали» именно тогда, когда Красная армия подходила к границам. Понимали, что жечь в печах плохо, а фашизм — страшное зло. Правда, до этого вполне спокойно и даже радостно служили в вермахте, создавали добровольческие дивизии СС, отлавливали евреев и цыган, чтобы убивать их. Но тут пришли злобные русские и прекратили веселье.

И Европа затаилась. «Освобождённая» грязными нищими «варварами» с востока, она боялась, что с неё спросят за заживо сожжённых! За детей, уничтоженных в газовых камерах! За перчатки из человеческой кожи и другие «прелести» европейской цивилизации! Молчала, ставила памятники освободителям и ждала. А русские не спрашивали. В голодные послевоенные годы отдавали последнее, чтобы не умерли с голоду жёны и дети нацистов. Помогали отстраивать заводы. Налаживать быт. Зачастую — в ущерб себе. И европейцы решили, что доброта и отзывчивость — это слабость.

Потихоньку к власти приходили дети и внуки побеждённых фашистов, которые не считали нас освободителями, а фашизм чем-то предосудительным.

В итоге дождались. Когда раздербанили Союз, на его обломках подняли голову латыши, пустив парады своих настоящих ветеранов — эсэсовцев из латышского легиона, палачей и мразей, гордо шагающих по Евросоюзу. Потом стали смелеть и другие. Подпитывать неонацистов на Украине. Вливать туда деньги. И называть Россию агрессором. Для них пришло время реванша.

Но это они так думают, безумные. Так думает Шольц, поговаривают, что он — внучок генерала СС. Так думает глава МИД Канады Христя Фридман, внучка фашиста Михайлы Хомяка, оправдывавшего массовые убийства евреев. Да и дедуля польского президента Дуды служил в карательном батальоне абвера «Роланд», потому ненависть к русским у поляка в крови.

Вот и возрождают потомки Конкисты, Крестовых походов и всяческих геноцидов традиции вермахта по травле народа, только теперь не еврейского, а русского. И я уверен, что реанимируют газовые печи, вспоминая, что же им рассказывали их дедушки про фашистские концлагеря…

Но они забыли главное — чем заканчивается борьба с Россией. И очень-очень зря…

Мне в этой жизни пришлось быть солдатом. Учителем. Журналистом. Но я всегда старался остаться человеком. Несмотря ни на что. И я не понимаю, как можно пиариться на смертях. Обсасывать жуткие подробности. И злорадствовать по поводу чьей-то смерти. Пусть даже смерти врага. Нет, скажу честно, слёз лить тоже не буду. Но внутри всё равно останется чувство сожаления. Что так. Что пошли на поводу у ненависти. Что сделали идеологией убийство и террор. Что расчеловечили себя…

Однажды мне сказали, что зло можно победить ещё большим злом, а жестокость — большей жестокостью. Мол, должны бояться до ужаса, и лишь в этом случае победа неизбежна. Я тогда интуитивно не согласился, а после понял, почему. Потому что в памяти Великая Отечественная война. Фашисты зверствовали как могли. Жгли. Казнили. Убивали. Они дошли до того, что людей разбирали на запчасти, и если кто не знал — даже шили из человеческой кожи перчатки для своих фрау.

Но победили не они, а наши деды и прадеды. Которые не устрашали. Не издевались. И когда уже освобождали Европу, то наши солдаты отдавали свою еду немецким детям, потому как человеколюбие у них было превыше жажды мести. Детям, чьи отцы жгли семьи этих самых солдат. Стреляли. Вешали. И я уверен, что в итоге не оружие, а человечность и вера в собственную справедливость стали решающими в этой битве.

А ещё известный белгородский историк выдвинул интересную гипотезу, почему бесчеловечная жестокость никогда не поможет победить. Когда враг бесчинствует, то на борьбу с ним встанут все. От мала до велика. И сражаться будут, не жалея себя, потому как это битва за будущее своего народа. Потому как понимают, что разговаривать с этим врагом бесполезно. Объяснять, взывать к чему-то нет смысла. Только бить. Не злорадствуя, а сожалея…

Глядя на видео с пытками и убийствами раненых, на комментарии «соседей», я ужасался. Слушая, как бывший президент Польши призывает сократить народонаселение нашей страны до 50 миллионов, я охреневал. Восемь лет слушая истерики западных политиков и обывателей о том, что мы, русские, должны за что-то там заплатить высокую цену, что мы должны страдать, я пожимал плечами.

Мы не скакали и не скачем. Не призываем вырезать народы и нации. Мы сожалеем. И потому полны решимости. И если кто-то думал, что нас можно запугать, обстреливая мирные города, публикуя видео казней и пыток, они забыли историю. А история жестоко наказывает тех, кто вдруг взялся её переписывать и забыл её уроки…

Когда ваши знакомые говорят, что у них есть иное мнение о событиях на Украине. Говорят о пропаганде и о том, что там нет фашизма. Вещают гадости о наших военных и декламируют мерзость с укросайтов, знайте! Это не иное мнение. Это предательство в чистом виде. Настоящее, всамделишнее.

Я не знаю, что нужно иметь в голове, чтобы оправдывать фашистов, орущих кричалки об убийствах по национальному признаку. Чем нужно руководствоваться, чтобы оправдывать скачущих. Беснующихся. Убивающих и жгущих заживо мирных жителей. Изливающих потоки ненависти на всё русское. Зато я знаю, кто эти люди. Это те самые власовцы. Я знаю, что если бы на землю пришёл враг, именно они, как полицаи в 1941-м, вешали бы и стреляли в нас, своих сограждан. Я знаю. И вы знайте…

Мы живём. Часто под грохот и хлопки. Под проезжающие мимо танки и БТРы. Под летящие вертолёты и самолёты. Вчера увидел картину: бабушка перекрестила пролетающий мимо вертолёт. И странно, что ей, пожилой женщине, более понятен смысл происходящего, чем некоторым молодым да либеральным. Орущие до хрипоты «нет войне» трусливо молчат о том, что войну начали не мы. И началась война не в феврале 2022-го. Двадцать четвёртого числа началась спецоперация, которая защищает нас. Не только Донецк и Луганск, а в первую очередь нас. И это ответ другим, которые спрашивают, зачем мы вообще защищаем Донбасс…

Брызжущим слюной скажу то, на что они закрывали и закрывают глаза. У наших границ давно вырастили халифат, переплюнувший в своём терроре даже всем известный и запрещённый в России ИГИЛ. Если кто-то думал, что неонацистские мрази поскачут и разойдутся, он сильно ошибался. Только в прошлом году в России задержаны 106 сторонников неонацистских украинских идей. Двое из них готовили массовые расстрелы в наших школах. Они хотели убивать наших детей. За то, что наши дети русские. А ещё предотвращены десятки терактов, организованных службой СБУ, службой хохлохалифата.

А теперь вспомните Крым, отрезанный от воды. Сожжённых заживо в Одессе. Подлые, террористические убийства героев, вставших на защиту родной земли: Захарченко, Моторолы, Гиви и многих других. Вспомните предотвращённый в декабре теракт, где пойманные террористы называли кураторов из хохлохалифата.

И вдумайтесь! Сто шесть террористов. Если бы каждый из них сумел подготовить и совершить теракт, погибли бы тысячи. Но самое страшное в другом. В этом году попыток было бы уже не сто, а пятьсот. В следующем — пять тысяч. Террористы не умеют останавливаться, потому что ими движет ненависть. Ненависть к нам. К нашим детям. И это главное.

Мы защищаем не только Донбасс. В первую очередь мы защищаем себя. От заболевших бешенством. И подлое, циничное и показное убийство Дарьи Дугиной — ещё одно тому подтверждение. И когда я смотрю на беснующихся, пекущих торты с изображением убитых военных и их матерей; режущих торты с надписями «москальский младенец»; ликующих по поводу смерти любого русского, всё больше убеждаюсь: мы защищаем в первую очередь себя. От бесов, потерявших всё человеческое.

Мы живём. Часто под грохот и хлопки. Под проезжающие мимо танки и БТРы. Под летящие вертолёты и самолёты. Я не крещу вертолёты и самолёты. Не настолько сильна моя вера. Но я всегда заклинанием шепчу вслед: «Вернитесь живыми и с победой!»

Я — коренной житель Белгородской области. Мои предки — участники Азовских походов, отправленные на Белгородскую черту для охраны южных рубежей страны. Моя вера — православие. Моя Родина — Россия. И я помню об этом всегда.

История дарит уроки и наказывает тех, кто эти уроки забывает.

Наш Белгород стал приграничным, а после — прифронтовым. Не сейчас, а тогда, в XVI веке. И строили его не столько от набегов крымчаков и ногайцев, как учила советская история. Строили его как защиту от Речи Посполитой — польско-литовского государства. Именно оттуда постоянно шли воинские отряды, и большинство отрядов состояло из черкас — русских людей, живущих в Речи Посполитой на территориях Киевской, Полтавской и Черкасской областей сегодняшней Украины. Именно эти люди стали вырусью, русскими, отказавшимися от корней и пошедшими войной на брата. А другие черкасы остались русскими, уходя на Русь, заселяясь на Белгородской черте и защищая её наравне с другими русскими, пришедшими из центральной России.

Нет, тогда не было термина «вырусь». Но сами выруси были. Одним из таких являлся гетман Яков Острянин, который со своим отрядом хитростью захватил и сжёг крепость Валуйки, вырезав даже малых детей. Зверства, которые творили выруси в Валуйках, даже описывать не хочу. Скажу только, что они не погнушались самым страшным в то время святотатством: разграблением монастырей и церквей. Они отвернулись от веры предков. Пытался гетман Острянин захватить и Белгород, но крепость устояла. А черкасы, понёсшие большие потери, вынуждены были отступить.

Тогдашние выруси ненавидели Россию и русских. Тогда и появились презрительные прозвища «москаль» и «кацап».

В XVIII веке после долгих войн Речь Посполитая, заливавшая кровью наши рубежи, была побеждена и перестала существовать. А русские, не помнящие зла, раскрыли объятия для братского народа. И более ста лет жили в мире. До Первой мировой войны. И вновь появились выруси. И вновь полилась кровь на русской земле. Но после победы над озверевшими националистами опять воцарился мир. И опять братские объятия.

А после грянула Великая Отечественная. И появились новые выруси — Бандера и Шухевич. А с ними возродились карательные батальоны. И были заживо сожжённые вырусью. Младенцы, прибитые штыками к стенам домов…

Наш Белгород стал приграничным. А после — прифронтовым. Нет, не тогда, в XVI веке, а сейчас, в 2014-м, когда оголтелые выруси стали скакать на наших границах, воспевая вырусей прошлого.

Оставшиеся русскими, как и тогда, три века назад, поехали в Россию. Или же молча терпели.

Полку выруси прибавилось, потому как и территория добавилась. И народу стало побольше. Но основные характеристики выруси остаются неизменными: невероятная, нечеловеческая жестокость и ненависть к вскормившему народу…

Но не стоит забывать и о вырусях внутри нашей страны. Та же Семибоярщина, когда зажравшиеся элиты решили продать Родину полякам. Тот же Мазепа. И генерал Власов. Главное отличие выруси внутренней такое же, как и у выруси внешней — ненависть к вскормившему народу.

Моя Родина — Россия. Я помню об этом всегда и не сомневаюсь ни капли: мы победим вновь. Как в XVIII веке. Как победили в начале и в середине века XX. Но снова ценой огромных жертв. И меня мучает вопрос: что же будет после победы? Вновь распахнём братские объятия? Мы не умеем по-другому. И в этом, наверное, и есть наша главная сила. В умении прощать.

История дарит уроки, но наказывает тех, кто эти уроки забывает…

Сегодня ровно год, как Вячеслав Гладков возглавляет нашу область.

Многие знают специфику моей работы: ЧП, происшествия, рейды и так далее. Потому раньше губернатора я видел редко. А когда область возглавил Вячеслав Владимирович — постоянно. Вначале удивлялся. А потом незаметно как-то стал гордиться своим губернатором. Прилёты — он там. Граница — Гладков на месте. И неважно, что может прилететь. Что неспокойно. Отдельно писал про 3 июля, как Вячеслав Владимирович успокаивал людей. Как он давал людям слово и держал его, мы подробно рассказывали на БелПрессе.

Валуйки, Нехотеевка, Красный Хутор, Головчино. Сегодня — Зиборовка. Мы, журналисты, привыкли ехать туда, где жарко. Работа такая. Рассказывать о том, что случилось. Информировать и успокаивать людей. Но не привыкли видеть раньше себя губернатора. И это действительно удивительно. Впрочем, удивляюсь не только я. Сегодня очень уважаемый мною ТГ-канал «Старше Эдды» написал:

«Честно скажу, очень понравился губернатор Белгородской области Вячеслав Гладков. Сегодня видел его первый раз и даже удалось переговорить накоротке. Реальный боевой губернатор реального боевого региона. Попросили его кое в чем помочь, очень быстро решил вопрос, за что ему честь и хвала. Отлично выступил перед парнями, уходящими бить хохла. Прошу сей пост не считать политической рекламой, пишу то, что видел. Кстати, хохол отсалютовал парням несколькими кассетными ракетами „Урагана“, прилетевшими в Валуйки».

С годовщиной!

Жили-были в волшебном лесу хомячки. Нет, были там и другие обитатели, но хомячки всегда стояли особняком, потому как считали, что они не такие, как все. Впрочем, другие обитатели тоже с этим не спорили. Все друг от друга отличаются чем-то. Только вот одни лишь хомячки считали, что они выше остальных, и только они всё понимают и чувствуют в полной мере. А другие — быдлообитатели, не понимают хомячков в меру скудоумия.

На самом деле хомячки действительно имели одну особенность — невероятно завышенное самомнение. Они культивировали его уже с институтов, где собирались вместе и рассуждали об убогости остальных обитателей волшебного леса. О том, что только им, хомячкам, дано видеть, как надо и кого. Нет, они не писали романов и стихов. Это ведь долго и трудно. Зато хомячки считали, что они и так талантливы. И то, что талант и особенность другие обитатели не видят, так из-за быдлости-с.

Другие обитатели снисходительно посматривали на хомячков и считали их эдакими лесными дурачками, ласково называли «защеканами», потому как своё мнение об исключительности хомячки часто за щекой прятали. А хомячки всё время пытались свою исключительность доказать: читали, гундося, чужие стихи, закатывали глазки, потому что «нитакиекакфсе». Это же очень важно — выделяться!

И работу хомячки часто искали такую, чтоб не работать. Ни на дядю, ни на лес. Ни вообще. В принципе. Они ж не быдло. Вот и становились, жамкая мягкими лапками фотоаппараты, то философами, то, на худой конец, творческими хомячками, как они себя называли. Но не было у хомячков острого орлиного взгляда, певучести соловья, медвежьей силы или грации рыси, потому всё, что делали хомячки-защеканы, получалось убогим.

И тогда они придумали такую вещь, как перформанс. И тут уже развернулись защеканы, потому как в провокациях им равных не было. Хомячки зашивали себе рты. Сношались в людных местах. Из какашек собирали пазлы, а также кричали, что это искусство для избранных. И нашлись даже среди других обитателей леса такие, которые поверили в это «искусство». Многие ведь хотят пойти по лёгкому пути. А тут чего уж легче того, чтоб гениталии свои к корням дуба прибить? Два удара молоточком — полминуты делов. А разговоров потом на весь лес на годы!

Но тут над волшебным лесом сгустились тучи. Шакалы — подлые обитатели джунглей — решили отобрать кедровые шишки и прочие вкусняшки, но медведи, руководившие этим лесом, раз за разом отбивали атаки негодяев. Шакалы поняли, что победить в честном бою не удастся, и обратили внимание на хомячков. И тоже стали говорить об их исключительности. О том, что защеканы крутые. Все, что они творят и вытворяют, — вполне в духе современности. Они, шакалы, вообще это каждый день по три раза делают! Перед завтраком, обедом и ужином!

И хомячки воспряли духом. И с новой силой заверещали о своей исключительности. И пока шакалы снаружи атаковали лес, защеканы изнутри подгрызали деревья, раскладывали во всех местах кучи говна и при малейшем случае верещали так, что заглушали трубный глас слона. А часть хомячков переехала в соседние леса, чтобы оттуда показывать гениталии и проводить прочие перформансы.

А ещё хомячки дико полюбили шакалов и стали везде поддерживать их. И верещат, что давно надо было бы сдать свой лес. Даже оправдывают геноцид и каннибализм шакалов! Но агрессивные обитатели волшебного леса — «терраны и самодуры» — не хотят устраивать перформансы!

Говорят, в волшебном лесу это длится до сих пор…

Все описываемые в сказке события являются авторским вымыслом, и в случае совпадений с реальными персонажами автор ответственности не несёт. Ну не виноват автор, что кто-то похож на плод его затуманенного температурой воображения.

Попал я летом во вторую горбольницу. В хирургию, если точнее. Палата шикарная: туалет, душ, все дела. Но причины, конечно, не самые радужные: сильные боли в животе, подозрение на аппендицит. А со мной в палате ещё два мужика. Один — помоложе, лет тридцать с хвостиком, а второму — за пятьдесят. Все, естественно, с болями. Тот, что помоложе, уже после операции, который постарше — в ожидании. И вот этот, который в ожидании, всё истории рассказывает одну за другой. Как из автомата сыплет своими рассказами. И все примерно такого содержания:

— У меня в этом же отделении кум лежал, Царствие ему Небесное, так вот, он рассказывал…

Заканчивает эту историю и начинает другую:

— Сосед мой тоже попал как-то в больницу, земля ему пухом…

А я лежу, только-только боль утихла после уколов и капельницы. Тот, что после операции, после каждой истории за шрам послеоперационный хватается. А мужик в возрасте ещё азартнее вещает:

— Брат четвероюродный, Царствие ему Небесное, как-то…

Смотрю, молодой уже тоскливо так одеяло больничное на себя тянет. Глаза подкатывает и сереет. А сосед по палате только закончил историю и тут же другую начинает:

— Кстати, в этой же больнице двоюродная тётка моей жены лежала…

— Умерла? — уточняю я.

— А то! — кивает сосед и крестится: — Царствие ей Небесное.

Молодой, смотрю, тоже креститься начал. Неумело, но старательно. Дышит тяжело. И смотрит грустно, как собака из фильма.

Мужик в возрасте начал уже совсем дальних знакомых вспоминать. Пошли умершие родственники одноклассников, коллег по работе.

Тут я не выдержал. Спрашиваю:

— Слушай, земляк, у тебя есть хоть одна история, которая бы начиналась не со слов «Царствие Небесное»? Ну не самое подходящее место для таких историй!

— А что? — удивлённо интересуется сосед.

— У тебя хоть кто-то из родни и знакомых в живых вообще остался? — уточняю.

— Много осталось, — отвечает пожилой.

— Так чего ж ты про них не рассказываешь? Они ж тоже в больнице лежали хоть раз?

И тут молодой ржать начинает. Сквозь слезы. Плачет и говорит:

— Шов у меня болит, смеяться нельзя!

А тот, который про умерших рассказывал, даже обиделся. Отвернулся и как-то скомкано отвечал. Даже не понял, видимо, в чём суть претензий моих. Может, вы поймёте?..

Кстати, в моей истории, в отличие от историй соседа по палате, выжили все…

Трагедия в Шебекино выявила столько неравнодушных и героев, что у меня появились и гордость, и признательность. Волонтёрам, сочувствующим, помогающим. Но особые слова благодарности хочу сказать бойцам теробороны, пожарным, медикам и полицейским. Они не покинули город даже в самые страшные дни, когда вокруг всё гремело и взрывалось. Я услышал десятки историй о том, как помогали выезжать, как всеми силами старались сохранить порядок в объятом огнём и ужасом городе. Вы без преувеличения герои! Все вместе и каждый по отдельности.

На прошлой неделе, когда я приезжал работать ещё в пустой практически город, подходит к машине… сотрудник полиции. Спросил документы, узнал цель визита.

Пожарные и медики — под стать. Ребят, слов нет, честно. Просто благодарность! Надеюсь, не только от меня, а от всех жителей области!

P.S. Выгорело здание УВД. Пострадали здания и других оперативных служб. Но никто не дрогнул.

Я не особо большой специалист в военной тактике, но за два десятка лет работы журналистом в информпространстве кое-что научился понимать. И знаю, что такое специально охраняемая законом тайна. Отсюда позволю небольшие размышления по этому поводу.

Есть один вопрос, который разгоняется особо ретивыми блогерами: мол, общество должно знать всё, что происходит. Вы серьёзно? В условиях военного конфликта? Может, напомнить, что было при захвате боевиками Театрального центра на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост», когда террористы в прямом эфире отслеживали перемещение спецназа и были готовы ко всему?

Если общество будет знать всё, это будет знать и противник. Если у кого-то не хватает мозгов, чтобы это понять — вон не только из аналитики, но и вообще из публичного пространства! А для меня все эти «запросы общества» в условиях специальной военной операции — лишь попытка хайпануть!

Простой пример: сообщает особо ретивый военблохер о том, что прибыло подразделение в деревню Кривой Пень. И что случится? Не будет подразделения! Зато общество будет всё знать, да?!

По потерям то же самое. Ни одна страна во время конфликта не рассказывает о потерях. Это такая же стратегическая информация, как и другие. Она поможет понять врагу, удачен ли был произведённый удар, сколько войск осталось напротив, будет ли передислокация.

Последнее время уровень нетерпимости просто зашкаливает, а вместо аргументов в публичном пространстве я слышу обзывалки, будто в начальной школе. И ярлыки вешаются, аж бегом. Ципсота, ж…пы, дегенераты и прочее. А для меня это тоже признак упоротости, сродни той, которая заставляла скакать толпы людей в соседней стране. Не такая позиция, как у меня? Ципсота! Сбушник! Алкаш! А знаете, что стоит за этими обзывалками? Призрак Майдана!

Не согласен с оппонентом, так и скажи: мол, сударь (либо сударыня), на мой взгляд, вы не правы! В этом случае тебя услышат, и даже есть шанс, что поймут! Если ты обзовёшь человека и назовёшь плохими словами, он озлобится, и раскол станет больше.

А ещё не забывайте добавлять простые слова «мне кажется». Мы не боги, чтобы судить, развешивать ярлыки и считать себя умнее всех. Гордыня — один из семи смертных грехов. Мне кажется, именно она заставляет неплохих вроде бы людей, любящих Россию всей душой, начинать советовать Генштабу, орать «всёпропало» и совершать прочие вещи.

А ещё многие из нас перестали даже пытаться понять оппонента. И машем в сети шашкой, не считаясь со званиями, должностями, регалиями. А тот, в кого вы шашкой тычете, быть может, сына с СВО ждёт либо сам воюет. И, как каждый, имеет право на свою точку зрения.

Буквально вчера столкнулся с ситуацией, когда в чате со взрослыми людьми накинулись на одного человека. А он президентом на высокую должность поставлен. На фронте давно находится. И тут хотя бы должность уважать надо, если человека не уважаете или высказывания его не нравятся.

Лично я не знаю, почему говорят то или иное в Сети многие известные либо высокопоставленные люди. Бывают тёрки между ведомствами. Бывает отличный от моего взгляд. Но если мне точка зрения не нравится — честно говорю. И так же честно говорю, что это только моё мнение и мой взгляд. Мне кажется, нам стоит начать думать над тем, что мы пишем и какие ярлыки вешаем, потому что лично я знаю, где находится наш настоящий враг. И с ним стесняться точно не буду в выражениях. Всё остальное — от лукавого.

Просто мне так кажется…

Эти люди внешне ничем не отличаются от обычных граждан. Быть может, у них слегка высокомерный вид, да чуть более заносчивый тон. А так — всё те же две руки, две ноги и одна голова. Но они существуют! И о том, что они существуют не только в интернете, я узнал на отдыхе в одном из курортных городков. Сидел себе, спокойно отдыхал во дворе гостиницы, когда рядом подсел мужчина, приехавший из столицы.

— Кем работаете? — спросил меня.

И нет бы мне, дураку, ответить, что в колхозе тружусь или строителем, взял да и ляпнул, что журналист. Ух как он оживился! Глаза загорелись, а его ладошки схлопнулись в страстном порыве и принялись тереться друг о друга!

— И как там дела на фронте? — спросил он меня, даже не интересуясь, бываю ли я на этом фронте.

Впрочем, для него не существует, наверное, журналистов, пишущих про искусство, сельское хозяйство и прочее. Я осторожно ответил, что на фронте всё нормально.

— Это точно? — требовательно спросил он.

— Министерство обороны так сообщает.

Я с тоской посмотрел на бассейн и подумал, не слишком ли грубым будет взять да и запрыгнуть туда.

— Ну а когда всё закончится?

Мужчина эдак снисходительно посмотрел на меня и кивнул: мол, можешь отвечать.

— Да мне ни Путин, ни Шойгу не докладывали о сроках, — честно признался я. — Но если вдруг позвонят, я тут же сообщу!

Мужчина благодушненько улыбнулся и сказал:

— Ну а ты знаешь, что мы живём не настоящей историей?

И понёс такое, что, несмотря на жаркий день и температуру сорок градусов по Цельсию, у меня озноб пробежал по коже вдоль позвоночника и испуганно притаился в районе затылка. Мужик говорил про вторую китайскую стену, которую прячут от человечества, про инопланетян и ещё что-то. Его слова о мировых заговорах стучали в мою черепную коробку испуганными птицами. Я молчал, боясь отвечать, но вдруг он ткнул в меня пальцем и произнёс:

— Ответь, если такой умный, почему до Петра было одно летоисчисление, а после Петра — другое? А?

И тут я совершил роковую ошибку. Я предложил прочесть мужчине учебник истории за 5-й класс, где всё это подробно описано. Ну и вкратце упомянул о том, что летоисчисление от сотворения мира и Рождества Христова — разные. Мужчина оскорбился. Процедил что-то насчёт того, что учебник читать не будет, потому как его всякие лжецы пишут, чтобы народ обмануть. Да только он не из таких, кого обмануть можно.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что если уж он верит в стену, которую от нас прячут, то его обмануть — как у ребёнка конфетку отнять, так же легко, да тут же и закрыл, потому как любителя теории заговора было не остановить. Что-то там, помню, было про масонов, время и ядерную войну 1812 года. Последний исторический «факт» меня убил. Я представил, как Кутузов с Багратионом запускают баллистические ракеты, закашлялся, вскочил и рванул в номер.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору! — прокричал мне в спину мужчина.

Я вздрогнул и ускорил шаг. Теперь мой мир никогда не станет прежним. Ведь я до последнего не верил, что такие люди существуют, но если существуют они, то почему бы не быть и рептилоидам, скрывающим от нас вторую китайскую стену?

Не знаю, помните ли вы, как в девяностые у нас начали шельмовать нашу историю. У нас пытались украсть всё — наших героев, наши победы. Выходили жуткие статьи о том, что и Зоя Космодемьянская не такой уж герой, и прочие защитники Отечества. А я ещё подростком испытывал внутреннее сопротивление всему этому шельмованию. Как не может быть героем человек, в 17 лет ушедший на фронт добровольцем? Как так случилось, что наши победы — это вроде и не победы вовсе? И почему нас заставляют стыдиться наших предков? И вопросы к тем, кто это всё писал, кто врал напропалую, заставляя стыдиться. Ведь это предатели, которые ничем не лучше, чем Власов, Бандера и прочие. И как бы они ни говорили об альтернативном видении, как бы ни кричали о поисках истины, суть остаётся одна — предательство…

Сегодня 100 лет со дня рождения Зои Анатольевны. Она не дожила до времени, когда её начнут называть по отчеству, потому как Зою казнили фашисты. Но даже во время казни девушка сохранила достоинство и честь.

Но что хотел сказать… Пока мы помним о подвигах наших героев, живы и они, и мы…

Господа и дамы, а давайте перестанем верить набросам? Ещё раз: нас регулярно обстреливают фейками. Особенно часто это стало происходить после начала СВО. Да и ковидные ограничения добавляли ажиотажа. Потому настоятельно советую: доверяйте только проверенным источникам, отвечающим за свои слова. Это Вячеслав Гладков и главы муниципалитетов! Что касается федерального уровня, есть президент, есть Министерство обороны! По источникам: есть официальные СМИ, которые за свои слова отвечают законодательно, а есть блогеры, которые ни за что ни перед кем не отвечают! Потому всё нужно проверять тысячу раз! Только за последнюю неделю мне друзья скинули полтора десятка фейковых новостей.

Проверить каждую новость нереально. Это дни напролёт надо сидеть и искать первоисточники. Потому рассказываю про антифейковый сайт «Лапша». Именно там, к примеру, разоблачили фейк, что 11 сентября будет очередная мобилизация. Причём на сайте не ограничиваются разоблачением фейков только об СВО. Тут и разоблачение фейка о сбежавших заключённых, и разоблачение фейка о якобы подорожавшей свинине, и многое другое, от Трампа до лечения рака.

Если увидели там свежую новость, которую распространяют в соцсетях, — значит, очередной фейк, придуманный врагами! И очень прошу: увидели взволновавшую вас новость — отправляйте на проверку, а не пересылайте друзьям и близким! Распространением фейков вы играете на руку врагу. В инфопространстве тоже идут сражения. И от того, как мы с вами сплотимся, зависит многое.

С утра смотрю два видео. Первое — где евреи из Израиля пляшут и радостно кричат, что школ в Газе нет, потому что и детей больше нет. Второе — где японцы с флажками Израиля вышли на многочисленный митинг в поддержку Израиля. Не в поддержку мирных! Не за мир! В поддержку конкретной страны. Одной из сторон конфликта. И так постоянно. Поддерживают почему-то не мир и отказ от убийств, а именно убийства, но кем-то хорошим по их мнению.

Я всё чаще ловлю себя на мысли, что Шекспир был прав, заявив, что мир — театр. Постановщики вкидывают повесточку, и миллионы людей по всему миру послушно идут на улицы, чтобы поддерживать, протестовать, махать флажками и обмазанными кетчупом трусами. Только если вход в театр нужно оплатить монетами, то здесь — кровью, страхом, ненавистью.

Они убивают невинных и трудятся над сценарием, цинично заявляя о взорвавшихся в Луганске кондиционерах. О самосожжённых в Одессе. А потом красочно раскладывают трупы по всему миру, приглашая на сцену статистов с флажками и флагами. И стоят наготове с камерами, раз за разом снимая фарс. А люди бредут покорно возмущаться, воображая, что что-то там решают: в Японии, США, Европе. То с флагами Украины, то Израиля.

У меня один вопрос к актёрам-статистам: и что дало ваше топтание на площади? Вы кого-то напугали? Заставили отступить? Вы стали очередным актом жуткой комедии. Вы поддерживаете тех, кто творит геноцид. И это ваше топтание и неумение анализировать делает эти убийства возможными…

Всё чаще меня пытаются убедить в том, что Родина и государство — это разные вещи. А я просто не могу уместить это в свою систему координат. И сейчас поясню, почему.

В моём мире всё просто и понятно, меня так в школе ещё учили. Есть моя Родина и мой народ. И власть у нас в стране — выборная. Именно бо́льшая часть моего народа выбирает президента, выбирает депутатов, которые формируют правительство. Это выбор моего народа! И за кого бы я ни голосовал, каких бы взглядов не придерживался, я всегда остаюсь со своим народом и принимаю его выбор. Потому что я — неотъемлемая часть этого народа. Я — неотъемлемая часть Родины.

И для меня любой, кто незаконно выступает против избранного моим народом правительства, — враги не только государства, но и враги моей Родины. И если вы против государства, значит, не принимаете волю своего собственного народа. Если разделяете государство и Родину, просто подумайте, а ваш ли это народ? А ваша ли это Родина?

В моём мире всё просто и понятно. Без софизмов, наводнивших сегодня сеть. Можно иметь отличные от большинства взгляды. Можно пытаться доказать окружающим, почему вы считаете иначе. Можно убеждать их принять вашу точку зрения. Но если вы идёте незаконно против государства — вы идёте против народа и Родины.

Это разделение Родины и государства не вчера появилось. Нам давно это пытаются вдолбить. Но важно помнить главное: государство — это мы с вами! Это то, как наше общество устроилось на этой территории, которую мы на разных языках называем Родиной.

Недавно скинули мне видео, как какой-то гражданин выступает против уроков патриотизма в школе. Мол, нельзя научить Родину любить. Научить любить — нельзя. А вот объяснять основы основ обществознания, чтобы дети понимали такие вот прописные истины, нужно. По крайней мере, я так считаю…

Встретились редактор и корреспондент информационного портала «Мышь», и журналист говорит редактору:

— Я круче, чем подорожавшие яйца. Такую инфу надыбал, что закачаешься!

— И что в этом крутого? — удивился редактор. — Вот если ты из говна конфетку сделаешь — это да!

И заспорили два приятеля, сможет ли первый из совсем неприглядного гражданина героя слепить. Редактор был упрямым, да и выиграть хотелось, ибо поспорили они на ящик куриных яиц. Потому нашёл максимально неприглядного персонажа. Бомж. В тридцать пять, чтобы не платить алименты, свалил в никуда, жил в норе, побирался. По пьянке отморозил руки. А потом по совету добрых людей пошёл пенсию оформлять, чтобы было на что боярышник покупать. Но не лечебный, а в бутылочках, который в голову бьёт.

Журналист тоже упрямый был. Потому быстро пороки в достоинства записал. Бомж стал отшельником. Бегство от алиментов назвал душевной травмой, а житьё в землянке — сознательным уходом от мира.

Принёс он опус в редакцию, а первый не желает сдаваться, орёт:

— Какой охотник? Как бомж разрешение на оружие мог получить?

— А он из лука охотился! Камнями зайцев подбивал!

— Ну, предположим, — смахивает пот со лба редактор. — Но он же, по сути, в городе жил!

— И что? — парирует журналист. — Там лес рядом! И один местный, не пожелавший себя назвать, сказал, что отшельника хозяином тайги кличут!

— Брешешь! — ткнул указательным пальцем правой руки в оппонента редактор.

— Брешу, — согласился журналист. — Да кто проверит? После статьи все вдруг вспомнят, что слышали такое прозвище!

— Резонно, — покивал редактор и вновь стал цепляться за соломинку: — Но по лицу же видно, что бомж — пьющий!

— Недоказуемо! — восклицал журналист. — Поживи в землянке четверть века и сравним! Ты когда вообще настоящего отшельника видел? Может, они все как алкаши выглядят!

В общем, из редакции журналист вышел с ящиком яиц, а редактор восхищённо причмокивал и даже не жалел, что пари проиграл. А где-то на орбите Земли летал в невесомости слон, которого собственный хвост раскрутил и забросил в космос…

Смотрят тут массово сериал «Слово пацана». Обсуждают. Долго молчал, но это слишком перекликается с сегодняшней ситуацией. Вы помните наши девяностые? Отчаяние и стыд за страну? Когда рвали её на части, и студентам, чтобы пожрать, приходилось грузчиками работать? Я помню.

В нулевые, когда ездил в Чечню, спецназовцы рассказывали о допросах боевиков и о том, что боевики радостно рассказывали, как их натаскивали инструкторы НАТО. Как давали оружие, деньги и отправляли в нашу страну. По итогу, когда мы, раскрыв объятья, шли навстречу Западу, этот Запад совал нам под рёбра нож. И теракты, которые совершались в Москве, Будённовске, Беслане… Мы все знаем, кто их спонсировал. Мы все теперь понимаем, кто их направлял. Единственное, тогда, в нулевые, рождалось во мне чувство недоумения, что как же так? Нас бьют, убивают в собственных домах, а мы терпим. Теперь понимаю, что было не время. Что были не готовы.

А помните, когда всё начало меняться? Я помню. Да и секрета никакого не раскрою. Меняться начало всё с приходом Владимира Путина. И помню, как страна, выползающая из ужасающей, тотальной нищеты, раздираемая смутами и противоречиями, терактами и бунтами, начала вдруг понимать, что жить становится лучше. Только вот «партнёры», спонсирующие боевиков на наши убийства, мириться с этим не хотели. И спецназовцы рассказывали мне буднично, молодому тогда журналисту, о том, что вещают на допросах арабы, австралийцы и прочие наёмники, приехавшие убивать в нашу страну.

Но мы менялись. Крепли. Я помню, когда это началось и благодаря кому. И всё больше понимаю, что сейчас мы идём единственно верным путём для того, чтобы выжить. Не начни мы сопротивляться, рано или поздно нас бы уничтожили.

Недавно Владимир Владимирович сказал, что все, причастные к теракту в моём родном Белгороде, будут наказаны. И так и будет. А кто сомневается, можете спросить у Хаттаба, Шамиля Басаева, Масхадова или у Абу Умара. Они расскажут…

Я — русский!

И я не буду бегать и мерить, кому помогли больше, а кому меньше.

Я — белгородец!

Потому беззаветно люблю свой город всем своим сердцем и остаюсь в нём.

Я — россиянин, я люблю свою страну, потому никогда не противопоставлю себя ей. И для меня каждый россиянин от Чукотки до Калининграда — это свой!

Я — патриот, потому сделаю всё, чтобы не допустить раскола в обществе, чтобы не наводить внутреннюю смуту, чтобы победить врага.

Я — внук и правнук победителей, потому, как бы страшно ни было, я буду продолжать ходить и ездить на работу и делать всё, чтобы жил мой город!

Надеюсь, моя позиция ясна всем. Аминь!

Губернатор сообщил, что в поле Белгородского района между населенными пунктами Щетиновка и Октябрьский террористы из ВСУ атаковали трактор и КамАЗ. В результате взрыва пострадал тракторист — у мужчины осколочное ранение плеча. Бригадой скорой пострадавший доставлен в городскую больницу № 2, где ему оказывается вся необходимая медицинская помощь. Оба транспортных средства повреждены. А мы только-только там были, посевную снимали. Буквально несколько дней назад. И тракторист рассказывал, как приходилось и от артобстрелов укрываться, и от БПЛА вражеских. Но сказал: «Работал и работать буду! Потому что страну кормить надо!» Надевают бронежилеты — и в поле. Сеять, боронить, удобрять…

Вот так вот на контрасте с бесчеловечностью мразей, бьющих по мирным жителям, проявляется подвиг наших людей.

Погиб коллега Семён Ерёмин. Погибли два мирных жителя в Грайворонском районе. Атакован КамАЗ. Атаковано село Дроновка. Ночью опять враг бил по Белгороду. Эти события произошли менее чем за одни сутки. Это то, что нужно знать о террористическом режиме соседнего государства.

Но надо знать и помнить, что создавали его кукловоды из Европы и Америки. Что именно оттуда идёт расчеловечивание. Что по Белгороду бьют оружием из Чехии, а её президент орёт бесчеловечные лозунги и требует ещё большей войны.

А ещё надо помнить, что расчеловечивание всегда шло оттуда. С концлагерями, геноцидом и прочими «прелестями» «западной цивилизации». Они быстро забыли уроки Великой Отечественной. Вернее, не забыли, а затаились и ждали удобного момента для реванша. И решили, что он настал.

Потомки Конкисты, геноцида коренных народов Америки и Австралии вдруг решили, что можно наконец уничтожить Россию. И они воспитали армию нацистов, с наслаждением убивающих мирных людей.

Можно ли уничтожить их в прямом противостоянии, не уничтожив весь мир? Я не знаю. Но верю, что наше руководство всё просчитало. И каждая мразь, виновная в травле и убийстве россиян, в расчеловечивании и разжигании войны, ответит. Как ответили Хаттаб, Басаев и прочие. И уж точно будут уничтожены все, кто бьёт по мирным. Наша армия и наши спецслужбы делают для этого всё возможное и невозможное.

Сколько там стран объединилось для войны с Россией? Пятьдесят две? С Гитлером было не меньше. Всё та же Чехия. Всё те же болгары, французы, шведы, поляки, итальянцы. И если после Великой Отечественной мы быстро забыли об этом, наша задача сейчас — помнить! В том числе после нашей победы, в которой я не сомневаюсь! Помнить ради жертв — Семёна Ерёмина, Даши Дугиной, пожилых и детей, которых с наслаждением убивают нацисты, выпестованные Западом. Помнить и рассказывать детям и внукам. Не о том, что Прага — красивый город и там вкусное пиво, а о том, что из их оружия убивали мирных белгородцев, дончан. А их президент, выбранный большинством, это горячо поддерживал.

Царствие Небесное всем убиенным.

Победы всем нам!

Алла Евгеньевна вытряхнула из миски зерно и неторопливо отправилась в дом. Аккуратно прикрыла скрипящую дверь, прошла в ванную комнату и неторопливо помыла руки, умылась. А потом пошла переодеваться. Тоже неторопливо. В восемьдесят один уже не поскачешь так, как в восемнадцать. Хотя Алла Евгеньевна часто шутила, что ей опять восемнадцать, только наоборот, стоит лишь циферки местами поменять.

На остановке стояла соседка, шестидесятилетняя Наталья. Алла Евгеньевна поздоровалась ласково и посмотрела на дорогу, выглядывая автобус.

— Куда ты, Евгеньевна? — спросила Наталья.

— Фронту помогать. — Алла Евгеньевна присела на скамеечку, щурясь на тёплое весеннее солнышко. Потом посмотрела на соседку и предложила: — Может, и ты к нам?

— Что мне, делать больше нечего? — фыркнула соседка. — Дел важных столько, что некогда присесть!

— Это что же важнее быть может? — покачала головой Евгеньевна, но спорить не стала. Давно поняла, что убеждать кого-то — дело неблагодарное.

А соседка будто обиделась на что — замолчала и на вопросы отвечала неохотно. Так и сели молча в подъехавший к остановке автобус. Алла Евгеньевна села на сиденье и по привычке начала считать остановки. До волонтёрского центра их было ровно четырнадцать. Почти весь небольшой город надо было проехать.

Первая остановка — в автобус заскочили две девчушки совсем молоденькие и два парня. Еле-еле усики у парней пробиваться начинали, а они уже держались важно и… настороженно. Овзрослила война детей шебекинских, осуровила. Вроде совсем юные ещё, а смотрят — не каждый взрослый так глянет. И даже когда улыбаются, глаза внимательные. И совсем не детские.

Алла Евгеньевна родилась во время Великой Отечественной войны и хорошо запомнила такие взгляды у тех, кто постарше. У людей, возрождавших страну от величайшей в истории разрухи. И статус «дети войны», который им присвоили, очень чётко отображал суть. Теперь вот тоже дети войны появились, и Алла Евгеньевна жалела их, но боялась показать свою жалость, потому как неприемлема она была для них, растущих под постоянными обстрелами.

На четвёртой остановке дети выскочили из автобуса и быстро пошли куда-то по своим очень важным, как всё, что в юности, делам. А Евгеньевна неодобрительно посмотрела на пьяного мужичка, забравшегося в салон. Тот непрерывно икал и смотрел куда-то сквозь пассажиров, тиская в руке грязную кепочку. Впрочем, пьяный вёл себя тихо, потому Евгеньевна сменила гнев на милость. Может, повод у человека какой. Всякое в жизни бывает. Когда в прошлом году вывозили их из города, а вокруг рвались вражеские снаряды, многие тогда, оказавшись в безопасном месте, спешили выпить, чтобы снять стресс и напряжение. Помогало плохо. Но женщина всё равно их понимала.

На шестой остановке вышла соседка, а в автобус зашли сразу три женщины. Все три с большими сумками. Наверное, закупались где-то.

А прямо перед седьмой остановкой завыла тревожно сирена ракетной опасности, и водитель ускорился, подъехал к остановке, открыл все двери и закричал в салон:

— Выходим в укрытие!

Евгеньевна старалась спешить, но опять у неё выходило неторопливо. Не такими резвыми были ноги, как хотелось бы. Но успела вовремя, до бахов. Немногочисленные пассажиры дисциплинированно зашли в бетонное убежище, укрываясь от возможных осколков в самой глубине, и только водитель автобуса встал возле самого входа, спокойно покуривая сигарету. Он даже успевал перешучиваться с тремя женщинами, которых попросил оставить сумки в салоне.

— Девоньки, без меня автобус не поедет, а я за вашим добром пригляжу!

Те отказались наотрез и тащили баулы с собой. И водитель помог, схватил сразу две сумки и, кряхтя, затащил в убежище. А потом, отдышавшись, спросил:

— Кирпичи везёте, что ли?

— Покушать солдатикам, — ответила одна из женщин, и водитель кивнул и закурил. А у Евгеньевны внутри родилось тёплое, нежное чувство. И она посматривала на землячек своих одобрительно.

Когда объявили отбой, автобус поехал дальше. И Евгеньевна вновь принялась считать остановки. Десятая, двенадцатая, четырнадцатая… На ней она и вышла. Как всегда, поблагодарила водителя и пошла не торопясь в здание, где трудились волонтёры.

Там уже были несколько её подруг. Растягивали новую сеть, кроили ткань и вплетали ленточки. Евгеньевна поздоровалась, прошла на свой стульчик и села, привалившись спиной к стене. Перед ней тут же положили горку ткани, она взяла ножницы и принялась нарезать ленточки. Когда руки уставали, женщина отдыхала, глядя, как другие волонтёры ловко и сноровисто вплетают эти самые ленточки. И как из простой ячеистой сеть превращается в маскировочную. Такой что угодно накрыть можно, и солдаты уже будут в безопасности. Ни с неба их увидеть не смогут, ни с земли.

Евгеньевна подошла к столу и налила себе чаю. Присела на стульчик и пила, поглядывая на других волонтёров. И тут к ним вошёл военный. Поздоровался робко и спросил:

— Говорят, у вас можно масксети заказать?

— Если надо, сделаем, конечно, — ответила старшая, Валентина Петровна. — Вам сколько нужно?

— Две машины, блиндаж, — принялся загибать пальцы военный, в итоге спросил: — Штук пять можно?

— А метраж?

— Какой делаете?

— Три на пять, шесть на пять. Больше станки не позволяют… — Валентина Петровна достала блокнотик.

— Нам бы шесть на пять, там порежем, как надо…

Военный вопросительно посмотрел на Валентину Петровну. Та быстро записала всё в блокнотик и сказала:

— На той неделе сделаем, не раньше, заказов много.

— Конечно, — кивнул военный. — Подождём!

— Может, чаю попьёшь, внучек? — спросила солдата Евгеньевна.

Военный посмотрел на женщину и спросил:

— А сколько вам лет, бабушка?

— Девятнадцать до ста, — улыбнулась Алла Евгеньевна. — Так что насчёт чаю?

— Не могу, ехать надо, — помотал головой военный. А потом наклонился вдруг и поцеловал женщине руки: — Спасибо вам! И дай Бог столетний юбилей отметить!

Когда военный вышел Алла Евгеньевна поставила чашку и принялась нарезать ленточки, чтобы успеть до последнего автобуса, на котором нужно было ехать обратно домой. Ровно четырнадцать остановок…

Вечер вползал в Волчанск неохотно, медленно. Багровое солнце уже продавливало горизонт, практически скрылось за домами и деревьями, но небо ещё было светлым, весенне-ясным. И лишь в углах двора, под деревьями да у стены дома начинало сереть. Ещё полчаса — и сумерки выползут оттуда, расползутся, как туман, по двору, по улице. Вначале размоют город в серости, а после и вовсе укутают тьмой. Тьмой нервной, перемежаемой частыми сполохами от взрывов, алеющей этими сполохами и пронзаемой строчками трассеров.

Владимир заторопился, быстро осмотрел дом со стороны глухой стены, так как один из разрывов был совсем рядом и надо было проверить, не повредило ли его осколками. Такое уже было не раз. И забор, и сарай, да и сам дом носили отметины от железа.

Владимир горестно вздохнул, оглядывая воронку, и вспомнил, как ругались с «захыстниками» местные, как просили не ставить ракетные установки и артиллерию в городе. Понимали, что прилетит в ответ, потому как били вэсэушники по русскому городу Шебекино. Соседка — тётя Поля — даже плакала, стоя перед артиллеристами в камуфляже:

— Что ж вы делаете, ироды? Мало того что сами по мирным бьёте, так и по нам из-за вас ответка прилетит!

— Тётка, там нэмае мирних, там рашисты та орки! — посмеиваясь, отвечал вэсэушник. — А як тоби прылэтить, так то нэ страшно — за нэньку пострадать!

Вэсэушник явно издевался, что возмутило местных. Они зароптали было, тётя Поля и вовсе заорала, а военный снял с плеча автомат, клацнул предохранителем и проговорил зло:

— А ну пшли отсюда, сепары! Думаете, не знаю, хто позиции наши сдае? Вы все тут готовы под рашистов лечь! И сдохнете, так не пожалеет никто!

Жители разошлись от греха подальше. Знали, что «захыстники» — или защитники — так защитят, что перед Богом окажется душа, а тело — в канаве. Расправы были быстрыми и беспощадными. Только не прав был вэсэушник в том, что все они за русских. Были и те, кто, несмотря на всё происходящее, продолжал оставаться за Украину и захлёбывался в злобе к русским. И таких тоже хватало, потому отец говорил Владимиру:

— Языком не чеши! Лишнего не болтай!

Впрочем, Владимир и так не болтал. Он вот уже год как лишний раз старался не выходить на улицу. Возраст — сорок лет, загребут военкоматчики только в путь. И иди умирать за фашистскую клику…

Осмотрев заднюю стену, мужчина вошёл в дом:

— Мам, пап, в подвал пора!

Владимир помог старикам спуститься в подвал и аккуратно закрыл двери. Папе — за восемьдесят, маме — семьдесят четыре. Если б загребли его на войну, и ухаживать за ними некому, так как сестра давным-давно уехала в Россию. Жила в Ставропольском крае и горя не знала. Звала и их к себе, Владимир со стариками даже засобирались, да не успели. В Волчанск вошли ВСУ, и все дороги были перекрыты. Была мысль через Европу попробовать, да хорошо, что умные люди подсказали: не суйся! С границы на фронт отправишься! Так и остались Владимир с родителями в городе. Обустроил подвал, затащив туда досок и сделав три лежака. Лежаки накрыл одеялами.

Раньше в подвал спускались редко, но когда из Волчанска стали бить по жилым кварталам Шебекино и Белгорода, в ответ полетели русские снаряды. И Владимир понимал солдат. Боялся разрывов, но понимал — для них главным было защитить свой народ. Зато соседка исходила злобой, ругая русских. Приходила к матери языком почесать и начинала рассказывать, какие русские плохие. Мать слушала молча в основном, а вот отец, бывало, не выдерживал. И всегда находил такие слова, от которых соседку подбрасывало, и она, злобно ругаясь, уходила. Потом не приходила несколько дней. К примеру, во время очередного рассказа о плохих русских отец спрашивал будто невзначай:

— А что ж ты гуманитарку от русских брала, как они здесь стояли? — И соседку подрывало, и она шла к двери, злобно ругаясь…

Владимир прислушался. Там, вне подвала, с наступлением темноты активизировались бои — русские снова пошли в наступление. Вот уже несколько дней, слившихся в одну череду, российские войска наступали. Правда, наступление шло тяжело, «захыстники» чуть ли не в каждом доме сделали огневые точки, не считаясь с тем, что там продолжали жить люди. Конечно, на всю страну давно отчитались, что якобы вывезли мирных жителей. Мол, из-за плохих русских. И ни слова о том, что на каждой улице стоят техника и артиллерия, что устроили опорные пункты везде, где можно, прикрываясь мирными жителями. И что люди отказывались выезжать из родного города. Как родители Владимира и сам он, желая всё же оказаться в России. И если днём всё более-менее стихало, то ночью в городе начинался сущий ад. Начинались городские бои, и летели, летели снаряды, мины, ракеты, врываясь глухими разрывами в автоматно-пулемётную трескотню.

Валентина Петровна и Виктор Григорьевич заснули быстро, а Владимир долго ещё ворочался на своём лежаке, прислушиваясь к разрывам. Хотел было вылезти, чтобы покурить, но передумал, закутался потеплее в одеяло и заснул тревожно, чутко.

А утром проснулся… от тишины. Всю ночь бахавшие разрывы и стрельба как-то стихли вдруг. Мужчина полез из подвала и увидел, что из сарайчика торчат… окровавленные ноги в камуфляже. Вначале мужчина остановился испуганно, но потом подошёл туда и осторожно приоткрыл дверь. Увидел бородатого мужчину в российском камуфляже.

Солдат, услышав скрипнувшую дверь, открыл глаза и подтянул к себе автомат.

— Русский? — осторожно спросил Владимир, протягивая вперёд пустые ладони.

— Русский, — прохрипел раненый. — Чеченец. Я вас всю ночь звал.

— Мы в подвале прятались, — виновато объяснил Владимир. — Не слышали! Подожди!

И засуетился, забегал. Быстро спустился в подвал, объяснил родителям, что во дворе раненый русский. Поднялись наверх, перетащили раненого в подвал. Там обмыли раны, перевязали. Русский чеченец изранен был сильно, но, слава богу, чего-то критического Владимир не заметил. Раны все обработали аккуратно перекисью, где-то зелёнкой. Благо и перекиси, и перевязочного материала заготовили достаточно, знали, что рано или поздно их освобождать придут…

А потом потянулись томительные часы и дни. Рассказывать о солдате было нельзя даже соседям. Кто знает, что думают и кого поддерживают. Тут мнения менялись каждый день. А сдадут вэсэушникам — те постреляют вместе с солдатом всю семью. И в этом ни у Владимира, ни у родителей никаких сомнений не было. Потому русского чеченца просили постоянно:

— Потише, потише! — и делились скудной едой. Ухаживали. И говорили, говорили…

— Я, наконец, снова Владимиром стану, а не Володимером, — посмеивался мужчина.

Отец рассказывал русскому чеченцу, как родился и вырос в СССР, и не было никакого деления. И жили все в мире да согласии. А боец слушал, кивал, иногда и сам что-то рассказывал. Про горы, про семью и большие-большие звёзды на кавказском небе. И вся семья с замиранием сердца слушала, не идут ли в их двор вэсэушники, не прётся ли кто из соседей. Но отказаться, бросить раненого уже не могли. И когда скрипела калитка, Владимир стискивал зубы и шёл наверх, чтобы остановить, увлечь, отвести. А мать с отцом торопливо укрывали бледнеющего бойца.

А когда на их улицу пришли, наконец, русские, Владимир выскочил из подвала и замахал руками:

— Сюда. Сюда! — И заговорил сбивчиво, стараясь успеть: — У нас раненый! Ваш! Три дня уже! В подвале прячем!

Солдатик глянул остро, недоверчиво и приказал:

— Веди!

И только в подвале, увидев бойца в окровавленном камуфляже, убрал руку с автомата и спросил:

— Откуда?

— «Ахмат», брат! — ответил русский чеченец.

А потом была долгая эвакуация. Российские бойцы выводили из города раненого и Владимира с родителями. Прятались от разрывов, таились в лесопосадках. И когда вышли уже, бойцы стали объяснять Владимиру:

— Сейчас отвезём вас в пэвээр, это пункт временного размещения граждан! Там накормят, напоят, а дальше определитесь.

— Да у нас сестра в Ставрополе! — горячо ответил Владимир. — Туда хотим!

— Ну, отдохнуть да поесть в любом случае надо, — улыбнулся военный. — Плюс с документами порешаете.

Владимир, перед тем как уйти, глянул робко на раненого солдата, решая, подойти ли попрощаться. Но тот сам махнул рукой, подзывая. И когда мужчина подошёл, заговорил горячо:

— Спасибо! Я вас потом найду!

Владимир пожал неловко раненому руку и пошёл к машине, где его уже ждали родители и… Россия…

Жара навалилась на село чем-то ярко-жёлтым, маревным. И уже в августе листья деревьев покоричневели, скукожились, не в силах вынести такое количество света. Даже трава выгорела в полях и буераках и желтилась колюче, будто приняла на себя частичку солнца, и цвет этот, беспощадно упавший с неба, так и застыл на тоненьких стебельках.

Но были напасти хуже, чем жара. И они навалились на село ещё беспощаднее и злее: нацисты планомерно и прицельно били по мирным жителям. Оттого во дворах, на косогорах и даже на дороге чернели сожжённые остовы гражданских машин. Там и здесь стены домов щербились сыпью от вражеских осколков, а выбитые окна слепо взирали на село затянутой, будто бельмом, плёнкой.

Глава села сторожко шёл по улице, баюкая на груди карабин, и время от времени посматривал на небо. Вот уже девять месяцев он работал здесь, в приграничье, выполняя функции и главы администрации, и защитника и теробороновца. И жители привыкли к своему защитнику. Приветствовали его сдержанно-радостно, старались хоть на минуту остановить, поговорить, поделиться наболевшим. Вот и сейчас баба Валя остановила требовательно главу и спросила:

— Александрыч, а газа почему нету?

— В трубу попали фашисты. — Глава остановился, вытер со лба пот и опять кинул взгляд на небо: — Не волнуйтесь, скоро восстановят! Уже работает бригада.

Баба Валя пожамкала губами и спросила:

— Когда ж этих иродов отодвинут, а?

Глава легко притронулся к плечу пенсионерки и заговорил тихо, успокаивающе:

— Отодвинут, не переживайте! Просто не сразу. Пятьдесят две страны с нами воюют. А вы бы уехали отсюда, пока не успокоится всё. Правительство области бесплатные пункты размещения выделяет. Там и кормить будут три раза в день, койка есть, всё есть. Или, если хотите, снимете квартиру, а вам будут ежемесячно двадцать тысяч выделять.

— Не, — мотнула головой пенсионерка, — не поеду! Куда я поеду отсюда? Дом цел, магазин работает. Врачи тут.

— Так они потому и тут, что вы не уезжаете!

— Я одна, что ли, не уехала? Вон, соседи с детьми тут сидят.

— Сидят, — вздохнул глава и пошёл дальше.

Я много раз про наших людей рассказывал. И продолжаю это делать, так как считаю, что люди наши — главное богатство страны. Тем более есть такие, с которыми надёжно. Спокойно.

Работает у нас в редакции водитель Андрей. Парень отчаянный, смелый. Спрашиваешь:

— Андрюха, поедем в Валуйский район?

— Конечно, — отвечает.

— На обстрелы поедем?

— Поехали! Только путёвку сейчас возьму!

При этом мы с ним за два с половиной года в таких передрягах побывали, что другой бы давно ездить отказался. А Андрей ещё и сам спрашивает:

— Ну, когда на границу поедем?

И первый обстрел мы с ним вдвоём пережили. Было это в самом начале СВО. Пришло сообщение, что в Нехотеевке, которую отселили практически сразу после начала боевых действий, прямым попаданием снаряда разрушен дом. А мы как раз недалеко от того места работали.

— Поедем в Нехотеевку? — спрашиваю.

— Поехали, — кивает Андрей.

Ну, мы и стартанули. А там блокпост на дороге. Ну, думаю, не пустят нас! Развернёмся и в редакцию отправимся. А Андрюха стекло в двери опускает, высовывается и военным рукой машет:

— Здорово, пацаны!

Пацаны тут же шлагбаум подняли и нам в ответ рукой помахали. А то самое начало специальной военной операции было. У нас ни бронежилетов, ни касок. Ни понимания того, что происходит. В Нехотеевку только-только по работе ездили спокойно себе. Наша область. Наша земля.

Тимофеевна дрожащими пальцами пыталась завязать узелок. Пальцы её, когда-то нежные, красивые, давно стали узловатыми. Кожа огрубела, потемнела и стала похожей на кору дерева. Проступили вены, жилы. И ровные пальчики, которые так любил гладить муж, согнулись крючками. Оттого и слушались плохо. И то, что пятьдесят лет назад Тимофеевна за две секунды сделала бы, теперь требовало усилий невероятных. Как нитку в иголку вдеть, листы книги листать или зашнуровать обувь? Вот и узел завязать с вещами не получалось никак. Хотя тут не только старость, но и волнение сказывалось. Глава который раз заезжал. Ругался. Кричал. Просил. А потом сел устало в сенцах и сказал, махнув рукой:

— Чёрт с тобой, старая! Решила помирать, так и я тут помирать буду с тобой!

Тимофеевна посмотрела на своего главу, и жалко ей его стало. Она ещё пацаном его помнила, как бегал по их селу, вздымая босыми ногами придорожную пыль. Как игрался с её сыном Яриком, хотя Ярик намного постарше был. А когда погиб Ярик, и рыдала Тимофеевна, уткнувшись в плечо мужа, подошёл к ним тихо, положил руки на плечи и стоял так рядом, разделяя их горе.

Тогда глава их совсем ещё молодым был. С кучерявой шевелюрой. Да и не главой вроде был, а просто работал в администрации. И волосы кучерявились у него, а глава пятернёй закидывал чуб направо и шагал по улице, останавливаясь с каждым поговорить, пообщаться. Хотя бы двумя словами перекинуться.

А когда началась война, или, по-другому, специальная военная операция, глава первый пробежался по всем домам, посоветовал тревожные чемоданчики собрать. Да сказал, что если что, готов автобус для вывоза граждан. Оно и понятно — до границы с Украиной даже километра нет. Выходишь на косогор, а посадка, которую видишь, уже Украина. Раньше они туда за продуктами ходили в магазин, а оттуда парни и девки к ним в клуб захаживали. Одним селом, почитай, жили.

Тимофеевна, которая похоронила вслед за сыном и мужа, выезжать никуда не собиралась. Все её близкие были здесь, в родном селе, в котором она родилась и выросла. Пусть и на кладбище, но здесь. И Тимофеевна пару раз в неделю собиралась неторопливо и ковыляла до кладбища. Открывала дрожащей рукой деревянную калиточку и шла тропинкой среди могилок. Вначале всегда к Ярику, так рано и нелепо погибшему. Становилась возле креста и разговаривала с сыном. Потом шла к мужу. К родителям. И снова домой, к простым и нужным делам: курочек покормить, собаке да себе сварить еды. И телевизор посмотреть с любимыми передачами.

А потом село стали обстреливать. Вначале редко, а потом всё чаще. Ранили супругов, которые от Тимофеевны жили всего в трёх домах. Их увезли в больницу. Съехали соседи слева, справа. А забор у Тимофеевны осколками посекло. Она с утра осмотрела дыры в шифере и пошла в администрацию. Там увидела главу села и схватила его за руку. Мужчина осунулся за то время, что Тимофеевна не видела его. Под глазами мешки появились. Лицо посерело, постарело как-то вдруг.

«А ведь он моложе Ярика моего! — подумала вдруг Тимофеевна: — Али выпивать начал?»

Но вопрос требовал разрешения, и женщина схватила за рукав главу, чтобы ненароком не ушёл, и заговорила:

— Забор мне супостаты подырявили, Валерьич! Починить поможет кто?

Глава глянул диковато на женщину и ответил:

— Починим, Тимофеевна! Но не сейчас! Позже, когда обстановка получше станет! А ты бы выезжала, уж сколько раз просил. Там пункты временного размещения открыли. Кормят три раза. Бельё чистое. Спать есть где. Я сам, лично отвезу!

— Да на что мне пункты твои? — поджала губы женщина. — Я родилась тут и усю жизнь прожила! Ты забор почини!

— Да как я тебе починю, если сюда не едет никто? Да и чинить начнём — по нам и ударят! Вон, Леонид Александрович погиб! Ещё раненых трое. А ты с забором.

— Это какой Леонид Александрович? — всполошилась Тимофеевна.

— Наш, — обронил глава, высвободил рукав свой из цепких узловатых пальцев женщины и проговорил: — Подумай! А я заеду!

Тимофеевна и думать не хотела о выезде. Даже когда сгорел соседний с ней дом после очередной атаки нацистов, перенесла в подвал фуфайки, соорудила там топчан и стала при громких звуках туда спускаться. Но глава сам приехал. Сел в сенцах и сказал, что с ней помирать будет.

И тут дрогнуло что-то в душе Тимофеевны. Глянула она тревожно на главу своего и увидела, как устал он за это время. Лицо действительно постарело, осунулось. Да не от водки, как показалось вначале, а от тревог да волнений. Который месяц село с землёй равняют, а он мотается туда-обратно. Людей уговаривает, вывозит. И заговорила вдруг:

— Пошто мне дом, если всё равно кроме меня не живёт в нём никто? Рано тебе помирать, Валерьич. Жди, сейчас соберусь.

И пошла в комнату. Достала из ящика все документы, которые хранились в отдельном целлофановом пакете. Достала исподнее, кинула в расстеленную на кровати шаль. Кинула туда то, другое. А потом стала вязать узел. Да только пальцы — скрюченные, узловатые — задрожали вдруг. Не могут совладать с тканью, хоть тресни! Как не могла совладать с судьбой сама Тимофеевна, как не могли совладать соседи её, уехавшие от обстрелов.

Села женщина на кровать и заплакала горько, безнадёжно, тиская, сжимая непослушные пальцы. А глава то ли рыдания услышал, то ли почувствовал что, но зашёл вдруг в комнату и спросил тревожно:

— Тимофеевна, случилось что?

— Узел проклятый! — подняла на главу мокрые глаза женщина. — Узел не завяжу!

— Нашла о чём плакать! — махнул рукой глава.

Быстро подошёл к кровати и в два приёма завязал проклятый узел. Да ещё и вещи утрамбовал, чтобы компактнее ноша была.

— Ты паспорт-то взяла? Выплаты положены!

— Там, там всё! — замахала рукой Тимофеевна, схватив целлофановый пакет и прижав его к груди.

— Ну и поехали! — кивнул глава и за руку осторожно повёл женщину к двери.

Поехал глава сразу быстро, всё время на небо смотрел, да слушал всё, открыв окно в машине. Так и выскочили из села. А Тимофеевна сидела рядом и щупала, гладила затянутый главой узел…

Когда я познакомился с Александром Юхименко, работающим в администрации Шебекинского городского округа, седины у него почти не было. Впрочем, это и неудивительно — Сашка намного моложе меня. Потом седина появилась. Но не подумайте, не из-за того, что мы познакомились. Хотя само знакомство состоялось совсем не при радостных обстоятельствах.

С Александром мы познакомились, когда начались первые серьёзные обстрелы Шебекино. Тогда прилетело в район Машзавода, так называется один из кварталов Шебекино. Снаряды легли на дорогу и в многоквартирный дом. Погибли двое мирных жителей. Ещё несколько человек получили ранение.

Прилёты были уже поздно, и пока мы доехали из Белгорода, уже прилично стемнело. Я связался с администрацией городского округа, попросил, чтобы меня сориентировали на местности. Тогда мне и дали номер Сашки. Мы с ним связались, он объяснил, как проехать, и мы встретились на кольце, практически возле места трагедии. Он коротко пожал мне руку и повёл за собой.

Всё это помнится картинками, будто видеофрагментами. Сереющее в ночь ноябрьское небо. Полицейские, оцепившие улицу. Хрустящие под ногами стёкла из выбитых взрывной волной окон. И хмурые люди, разглядывающие иссечённые осколками машины. На асфальте небольшая воронка — будто корова шершавым языком лизнула. А возле аптеки — лужа крови, именно там погибли люди. В момент прилёта снаряда они как раз вышли из этой аптеки с покупками, но вернуться домой уже не смогли…

С другой стороны улицы стоял иссечённый осколками коммерческий ларёк и несколько разбитых машин. Я поговорил с людьми, сделал фото и видео. В этот миг загремело и послышался звук нескольких прилётов. К счастью, левее от нас и достаточно далеко. Сашка спокойно посмотрел в ту сторону и продолжил фотографировать.

— Не страшно? — спросил я его.

Он лишь пожал плечами и улыбнулся. А улыбка у него замечательная. Немного грустная, но искренняя. Уже когда расставались, договорились общаться на «ты».

Сашка из породы тех людей, кого называют настоящими. Помню: жара, частный сектор. Июнь. Шебекино. Там волонтёры собак кормили, а мы это действо снимали. А собак — стая целая. Или отряд, уж не знаю, как правильнее. Потому как собаки, несмотря на своё численное превосходство, вели себя в высшей степени цивилизованно и вежливо. Не лаяли, не кидались, друг друга не отталкивали. Ждали смирно, когда волонтёры насыплют им из мешка сухой корм, и потом робко подходили к еде и неторопливо ели.

Я, когда увидел десятка два разномастных собак, честно сказать, заволновался. А Александр идёт спокойно навстречу этому отряду четвероногих и улыбается. Он постоянно улыбается: немного грустно и лукаво. Будто знает что-то забавное, но никому не расскажет.

— Саш, они на нас не кинутся? — спрашиваю его.

— Да ну, думаю, корм вкуснее, чем мы. Плюс корм не сопротивляется, а мы будем, — отвечает он.

И я смеюсь его шутке, сбрасывая напряжение.

А потом мы с ним едем по улице и замечаем лежащий на дороге кабель. Я хотел прямо по кабелю проехать, а Сашка говорит спокойно так, будто между прочим:

— Сегодня напряжение дали в городе. Я бы не поехал!

Я останавливаюсь и говорю:

— Блин, возвращаться примета плохая! А объехать только по клумбе можно.

Сашка пожимает плечами и отвечает:

— Что-то мне подсказывает, что вряд ли сейчас гаишники тебя штрафовать за это будут.

Я ржу, когда представляю картину, как в пустынном, будто постапокалиптическом городе вдруг материализуется гаишник, и аккуратно объезжаю кабель. А только мы заезжаем в траву, Александр всё с тем же невозмутимым видом перекрестился и произнёс:

— Только б кассет и «лепестков» не было!

Несмотря на кондиционер в машине, я вдруг вспотел. Моментально. А он сидит, улыбается.

Так и встречаемся с ним — во время прилётов да восстановительных работ. И седины в его волосах всё прибавляется и прибавляется. Будто иней всё больше и больше прибивает голову. Будто наступила зима, которой нет конца и края. Хотя удивительного в этом мало: ему пришлось вместе с другими выезжать в ночь массовых обстрелов, а потом работать в опустевшем городе.

Кто помнит, тогда стояли блокпосты, и проехать просто так в Шебекино было затруднительно. А ехать было нужно. Вначале — рассказывать, что в городе творится. Потом — показывать восстановление Шебекино.

Однажды пришлось мне туда на своей машине ехать, а я город не знаю. И тут Александр сказал:

— Поехали вместе, буду навигатором!

Вот и поехали вдвоём. И за одну поездку узнали друг друга больше, чем за целый год. Во-первых, Сашка и правда достаточно бесстрашный. А во-вторых, в любой ситуации находит забавное. Стоим в очереди на блокпост, я переживаю, спрашиваю:

— Точно ли пропустят?

— Все переживают, как оттуда выехать, а ты — как туда попасть, — улыбается Сашка и добавляет: — Дорог много, проедем!

И если советует, то делает это как-то весело. Ищем, где запарковаться, Сашка говорит:

— Если думаешь и дальше на машине ездить, я бы посоветовал под дерево её поставить. А то дроны летают.

Я ржу, но машину аккуратно паркую под деревом.

Много уже пережили и перевидали мы с Сашкой. И нервов потратили немало. При этом он всегда интеллигентен и ровен. Ни разу не слышал, чтобы он голос повысил на кого-то или заругался, хотя в таких переделках уже побывал, что и вспоминать страшно. Но он продолжает улыбаться чуть грустной и немного лукавой улыбкой. Только если улыбка у Сашки не изменилась, то седины добавилось. Много. Хотя Сашка моложе меня.

Григорий как раз собирался ужинать, когда увидел входящий звонок. Из России. От матери. Жена вопросительно посмотрела на него, и Григорий сказал, скривив губы:

— Старуха опять звонит!

Встал из-за стола и прошёл из кухни в комнату. Старенькие обои, потёртые и кое-где отслоившиеся, давно напоминали о необходимости ремонта, но денег катастрофически не хватало. Как, впрочем, уже много-много лет. Прошли времена, когда слесарь пусть даже шестого разряда получал хорошие деньги. По крайней мере, такие времена прошли в Харькове. Хотя, когда Гриша приехал сюда в советское время после восьмого класса из Белгорода, выучился, а после поступил на завод, всё было иначе.

От завода он получил эту двушку, куда и переехал со своей молодой супругой. Здесь у Гриши родился сын, которого назвали Николаем. Жена, кстати, тоже в своё время приехала в Харьков из России. Но только не из Белгорода, а из Курска. А познакомились на дискотеке на ХТЗ. Бойкая, весёлая Валюха как-то быстро ворвалась в жизнь молодого слесаря. Вроде потанцевали, поцеловались. И вот уже будущая повариха ставит на подоконнике его квартиры какие-то горшочки с цветами.

Мама Гриши Надежда Алексеевна появлению невестки обрадовалась. И сама временами приезжала в гости, и у себя встречала радостно. А уж когда внучок Николай родился, и вовсе привечала как могла. Да и тесть с тёщей попались Грише неплохие. И даже развал Советского Союза и тот факт, что стали они жить с родителями в разных странах, поначалу не напрягал.

Границы как таковой не было, а если и была, то так, номинальная. И мать Гриши, и Валины родители ездили к ним в Харьков. Ходили по «Барабашке» — огромному харьковскому рынку — и рассказывали детям, что у них давно ничего нет. Сын самодовольно поглядывал на мать и объяснял, что всё потому, что здесь трудяги живут, не то что в России. Мать качала головой, но молчала. Лишь однажды не выдержала и сказала сыну, что и сам он из России. Да и предки все его оттуда.

— Главное, мама, не где родился, а кем себя чувствуешь! — Гриша отчитывал мать и сам восхищался своими словами. Чувствовал себя удачливым, успешным: — Я выбрал быть громадянином Украины!

— Кем? — переспросила Надежда Алексеевна.

— Громадянином! — ещё самодовольнее ответил Гриша и пояснил снисходительно: — Гражданином то есть! Вот у меня и будет всё, а у вас так ничего и не останется! Так что, мама, хоть на метро покатайся да на рынок нормальный сходи!

Шли годы, рос сын Николай, а вот мать Гриши старела. Незаметно стала пенсионеркой, приезжала всё реже. Да и граница стала построже. А сам Гриша не торопился на свою малую родину.

Завод давно закрылся. Пробовал он барыжить на рынке, да прогорел. В итоге устроился в управляющую компанию слесарем. Работал за копейки да поглядывал с ненавистью на тех, у кого получилось удачу за хвост поймать. Жена Валя как после училища устроилась в детский сад поварихой, так там и работала. Лишь росла вширь год от года всё больше и больше. А тут и первый майдан подоспел.

Гриша, который всё больше времени проводил перед телевизором с пивом, уже знал, что во всём москали виноваты. Потому майдану радовался. И думал, что теперь уж жизнь точно изменится. И сынок его Николай, которого всё чаще Мыколой называли, приходил из школы и рассказывал, что нация их украинская — самая древняя и великая. И Гриша, родившийся в Белгороде, и Валя, родившаяся в Курске, с сыном соглашались и трепали его легонько по голове.

Но после майдана жизнь не наладилась. И обои, которые поклеили ещё в девяностых, продолжали истираться. Продолжала стареть советская мебель, покрываясь новыми трещинами. Правда, появилась мобильная связь. Но в России она тоже появилась. Теперь Гриша и Валя стали чаще ездить в Россию. Уже для того, чтобы взять у родителей продуктов, да и от денежек не отказывались. Но по старой памяти всё продолжали рассказывать про отсталость России и про величие их самостийной дэржавы.

А потом грянул четырнадцатый год, и Гриша с Валей, уже и сами немолодые, перестали ездить к своим пожилым родителям. Правда, от переводов не отказывались. А сами родители лишь однажды смогли приехать к детям, Надежда Алексеевна — году в шестнадцатом, а тесть с тёщей — годом позже.

Тогда Валя, выпив лишку, разругалась со своими родителями из-за Крыма. Кричала, что Путин — тиран, а сами они рабы. А потом и вовсе, назвав оккупантами, выгнала из старенькой, совсем уже обветшавшей квартиры в ночь. Гриша молча собрал чемоданы плачущей тёщи и дрожащего губами тестя и, показывая одобрение действиям жены, отвёз их на стареньких жигулях на вокзал. Тесть на прощание протянул руку, но Гриша, отвернув голову, сделал вид, что руки не заметил. Лишь процедил, что пусть там сами в своей «рашке» загнивают, да поехал домой.

Через год тесть умер, а следом ушла и тёща. Впрочем, на похороны Григорий с Валентиной даже не поехали. Во-первых, боялись, как их встретит родня в Курске. Во-вторых, не хотели лишний раз в Россию выезжать. Как бы не сказали чего в СБУ. К этому времени супруги уже научились думать и взвешивать поступки. Слишком много арестов прошло, даже среди знакомых, не сильно политичных людей.

Мать Гриши хоть и постарела сильно, но ещё чувствовала себя хорошо и часто звонила сыну. Правда, тот отвечал ей сухо, односложно. И объяснял, что мать теперь по другую сторону баррикады. Что она зомбированная дура, потому пусть не надоедает звонками. Сам же он позвонил ей лишь однажды, когда 24 февраля началась специальная военная операция. Испуганный разрывами, паникой и прочим Григорий набрал мать и кричал в трубку:

— Ты! Ты во всём виновата, тварь старая! Вы, русня, только и думаете о том, как других обидеть! Но попомни: весь мир с нами! Наплачетесь!

Мать на том конце трубки горько рыдала и лишь повторяла:

— Сыночек, что же ты говоришь? Ты же сам русский!

— Я — громадянин Украины! Я — свободный человек! — орал, брызжа слюной испуганный до колик в животе Григорий, а потом с ненавистью бросил телефон на диван и долго дышал, глядя на совсем уже раздобревшую жену.

— Ты бы поаккуратнее, — сказала Валя, — а то придут завтра, что делать будем?

Григорий сжал кулаки и вышел из комнаты.

Мать теперь звонила редко, но звонила. И Григорий, успокоившийся, увидевший, что Харьков никто не занимает, с ненавистью рассказывал матери о том, что русня — орки и фашисты, что они враги всех свободных людей. Да и мать свою называл уже не иначе, как старуха.

Надежда Алексеевна со временем стала возражать:

— Сыночек, да у вас же фашистов за героев считают! Бандеру, Шухевича! Ты же в нормальной школе учился!

Да и про Донбасс вспоминала, где много лет убивали мирных людей.

Григорий сатанел и орал в трубку, что это всё ложь, путинская пропаганда. И что нет у них фашистов и факельных шествий. А в России нацистов больше, чем где бы то ни было на планете. Надежда Алексеевна плакала, а Григорий с мстительной злобой кидал трубку.

Проходил месяц, мать звонила опять, и всё повторялось вновь. Вот и сейчас Григорий прошипел:

— Что звонишь? Что надо? За русню извиняться?

— Что там внучек? — спросила мать. — Коленька?

— Он не Коленька, а Мыкола! — сказал Григорий и бросил трубку.

А после поехал в свою управляющую компанию. Где и приключилась с ним неприятность. Вернее, неприятность случилась не на работе, а по дороге на неё. В автобусе заговорил он с соседкой, и вдруг трое молодчиков в камуфляже и берцах спросили грубо, почему Григорий общается в самостийной Украине не на державной мове. Григорий, из-за разговора с матерью с утра находившийся в дурном расположении духа, произнёс гневную тираду, где сказал молодчикам, что он в свободной стране, потому и говорит на любом языке. Тем более что то же самое буквально час назад он выговаривал Надежде Алексеевне. Только вот парни в камуфляже оказались не такими, как старушка. Они даже договорить не дали, зато дали в зубы. Да так, что у Григория в глазах потемнело, а во рту он услышал хруст. Упавшего на четвереньки мужчину молодчики выволокли на улицу и несколько раз пнули ногами. Лозунги про славу и героев, которые Григорий недавно и сам орал с наслаждением, слесарь слышал уже будто сквозь туман…

Григорий плохо помнил, как добрался домой. Очнулся уже в ванной. Умывал разбитое лицо холодной водой и осторожно языком трогал сколотые и оттого резко болящие зубы. Даже воздух отдавался болью в зубах. Сын, взрослый уже, оказавшийся дома, стоял рядом и спрашивал с испугом:

— Что случилось, пап?

Но Григорий лишь молча умывался, вспоминая факельные шествия в Харькове. Вспоминая, как скакал его сын на выпускном и орал, надсаживая глотку, нацистские лозунги.

Григорий потрогал шатающийся зуб, и тот легко выпал, оказавшись в руке. Боль вновь скрутила дёсна, потекла кровь, и Григорий, морщась от боли, прополоскал рот и вышел на кухню. А когда сын ушёл, взял трубку и сам позвонил матери.

— Мам, — чуть шепелявя, сказал сын. Впервые за десять лет Григорий назвал её так, по-старому. И в груди защемило от обиды и горечи. — Прав ваш Путин, уничтожайте этих нациков!

Мать на том конце помолчала немного и спросила:

— Что случилось, сынок?

И Григорий, как в детстве, стал жаловаться матери. О страхе и несбывшихся надеждах. О том, как избили его за русский язык. О том, как жутко жить в окружении нацистов. А потом, чувствуя резкую боль в зубах, попросил прощения. И мать простила. А Григорий положил трубку и долго ещё смотрел в стену, осторожно трогая языком ноющие зубы…

Машина скорой помощи с проблесковыми маячками выехала из Шебекино, и Олеся попросила водителя:

— Выключи сигнал!

Тот молча кивнул и щёлкнул тумблером. Проблесковые маячки для нацистов из ВСУ — как красная тряпка для быка. Уже сколько раз так было, что, увидев с коптера машины скорой помощи либо МЧС, нацисты начинали бить из артиллерии либо сбрасывать с дронов боеприпасы по медикам и спасателям. А тут ещё и вызов такой — в село Муром, что всего в паре километров от границы.

Дежурной сообщили, что мужчина в лесу наступил на мину. Жив, но очень тяжёлый. А возле границы сразу две задачи: и человека спасти, и самим живыми вернуться. Но никто из медиков даже не подумал отказаться ехать. И мчали сейчас втроём, пристально вглядываясь в небо и на дорогу. И надеясь, что успеют, спасут. Как спасли в своё время четырнадцатилетнюю девочку. Та оставалась дома одна, когда прилетел украинский снаряд. Девочка получила тяжёлые ранения, и медики мчали, забыв обо всём. Девочку вытащили, зажгутовали, наложили повязки, вкололи обезболивающее. И всё это уже на ходу, торопясь увезти девочку из-под повторных обстрелов. И Олеся — сама мама — до самого прибытия в больницу держала девочку за руку и молилась, вспоминая подзабытые слова молитв. И вспоминала себя в этом возрасте.

Тогда Олеся уже вовсю готовилась в медицинский колледж. С детства мечтала стать медиком, и пока другие девочки играли в дочки-матери да прыгали на скакалках, старательно бинтовала кукол, ставила им уколы и кормила таблетками. Потому что очень несправедливым казалось Олесе, что люди болеют, а ещё хуже — умирают. И когда поступила, куда хотела, радости её не было предела.

На первые лекции шла с замиранием сердца. И если некоторых однокурсников во время учёбы работа медиков разочаровала, то Олеся лишь ещё сильнее укрепилась в мысли, что хочет спасать людей. Потому и училась старательно, записывая в тетради для конспектов названия лекарств, болезней. Старательно перерисовывая всякие артерии и внутренние органы.

Тогда, в медицинском колледже, мечта оформилась окончательно, и Олеся очень захотела работать на скорой помощи. Ей казалось очень правильным спасать людей. Оказывать помощь. И мчать сквозь ночь под проблесковые маячки к очередному больному.

— Тяжёлая это работа! — предупреждали преподаватели в колледже.

— Подумала бы, доченька, — вторила им мать.

— Представь, какой стресс и напряг! — говорили однокурсники.

А Олеся кивала и училась, училась.

Однажды преподаватель, которому нравилась старательная, решительная девушка, сказал ей:

— Хочешь в скорую — учись делать внутренние инъекции! Делай упор на бинтование, оказание первой помощи!

И когда Олеся на практике попала в процедурный кабинет, то хваталась за всё. И набиралась опыта. В итоге в больнице её заметили. Заведующий станции скорой помощи подошёл однажды и спросил:

— Слышал, ты к нам хочешь?

— Да, — оробев, кивнула хрупкая девушка.

Заведующий внимательно смотрел на Олесю, будто старался высмотреть что-то своё, ему одному ведомое, а потом сказал:

— У нас случайных людей не бывает. Работа, сама знаешь, тяжёлая. И не всегда благодарная. И денег больших на этой работе не жди. Но вот ругани хватит на десятерых. Зато если кто пришёл и отработал год хотя бы, уже не уходит, потому как это уже не работа, а образ жизни. Ты готова?

Олеся лишь молча кивнула, а главврач посмотрел ещё раз внимательно и кивнул в ответ:

— Пиши заявление! Как примем, расскажем об обязанностях и графике!

Приём на работу прошёл буднично. Надо было собрать какие-то справки, пообщаться с кадрами, подписать бумаги. Олеся уже и не помнила толком. Зато очень ярко запомнила свой первый выезд. Заступила в ночь, и тут — звонок. Бабушке стало очень плохо. Олеся выехала в ночь на служебной машине. И так и осталось у неё в памяти: тёмный, ночной, будто затаившийся город и синие сполохи от проблесковых маячков, веером разлетающиеся от их старенькой «буханки». Пляшущие по дороге, домам, деревьям. И напряжённое ожидание, которое оказалось страшнее действительности. У бабушки было высокое давление. Олеся, быстро измерив его, тут же уколола нужное лекарство, а потом проводила бабушку до машины. Ей всё время казалось, что она уколола не то, и лекарство не подействует, что бабушке станет хуже. И она просила водителя:

— Быстрее, пожалуйста!

И вновь синие сполохи проблесковых маячков, испуганно мечущиеся по заснувшему городу.

Потом приходил опыт, больные шли сплошным потоком, а коллеги спрашивали:

— Ну как? Не думаешь переводиться?

И невысокая, хрупкая с виду Олеся лишь мотала яростно головой и мчалась на очередной вызов. Хрупкость эта была только кажущейся. Непонятно, откуда в невысокой девушке было столько сил, но много раз она вместе с водителем или с родственниками грузила в машину грузных мужчин и женщин, ничем не уступая сильному полу.

А ещё из того, довоенного периода запомнился спасённый мужчина. Приехали по вызову, а там инфаркт! Повезли больного в Белгород, и по дороге у него остановилось сердце. Прямо во время движения Олеся и её коллега стали проводить реанимационные мероприятия. И откачали, спасли, довезли до больницы. Когда через пару месяцев Олеся увидела спасённого больного — живого и невредимого — в городе, в магазине, то заулыбалась счастливо и весь день ходила с улыбкой.

Потом началась специальная военная операция. И всё изменилось вмиг. Времена для их прифронтового города настали тяжёлые, неспокойные. И пошли раненые. С пулевыми и осколочными ранениями. С баротравмами. Медики жгутовали, бинтовали, ставили капельницы и везли, везли раненых в больницы. Часто — забывая о собственной безопасности.

А ещё был июнь 2023 года, когда нацисты ударили по городу из систем залпового огня, тяжёлой артиллерии. Всё гремело, взрывалось и ревело, и Олеся с семьёй пряталась в подвале, вновь читая молитвы и ожидая окончания обстрела. Но даже это испытание не смогло заставить её сменить работу. Только им разрешали вернуться в повреждённое от обстрелов здание, Олеся надевала бронежилет и мчалась на очередной вызов. Как сейчас, в Муром, где мужчина наступил на мину.

Приграничные медики научились смотреть под ноги, чтобы не наступить случайно на натовские кассеты, которыми щедро усыпали населённые пункты нацисты. Приграничные медики научились смотреть на небо, чтобы не прозевать вражеские дроны, несущие смертельную взрывчатку. Научились отличать прилёты от выходов и по свисту или шелесту боеприпасов определять, в их ли сторону летит вражеский снаряд или ракета. А ещё медики научились молиться…

— Какая-то машина сигналит и фарами мигает! — напряжённо сказал водитель скорой.

Олеся глянула вперёд, увидела старенькую «Ниву», действительно сигналящую, и сказала решительно:

— Тормози!

Из «Нивы» выскочил всколоченный мужик и заорал:

— Вы в Муром? Он у меня в багажнике!

Олеся кинулась туда и увидела раненого. Мужик, бледный, обескровленный, сидел в багажнике. Одна нога у него была цела, а вот на месте второй — ниже колена — висели кровавые лохмотья. Хорошо хоть зажгутован был правильно. Это и спасло.

Медики всё равно проверили жгутование, вкололи сразу обезболивающее и перегрузили раненого в свою машину. Водитель, не стесняясь особо, развернулся на дороге и помчал в больницу, врубив сигнал и проблесковые маячки. Теперь если и увидят нацисты, уже не догонят!

Мужчину довезли, спасли, и Олеся, стянув с себя тяжеленный бронежилет, успокоенно выдохнула. Смена подходила к концу, и скоро можно будет выспаться. Потом поделать домашние дела — и вновь на смену. Мчать на очередные прилёты. К больным. К раненым. Чтобы спасать людей, так, как мечтала в своём детстве. Потому что очень несправедливым кажется Олесе, что люди болеют, травмируются, а ещё хуже — умирают…

Мой давний знакомый, известный писатель Сергей Александрович Бережной часто просит меня писать больше и рассказывать о том, что происходит в Белгородской области, о своих ощущениях и работе. А мне, честно говоря, и в голову в такие моменты ничего особо путного не приходит. Или приходит что-то такое, о чём и писать неудобно. К примеру, заметил за собой такую вещь: почему-то втройне обидно попадать под обстрелы по хорошей погоде. Нет, я не говорю, что по плохой погоде приятнее под прилёты попасть. Паскудно это в любом случае. Но вот по хорошей погоде как-то вовсе обидно получается. Как второго июня прошлого года…

Мы тогда с водителем Сашкой Агафоновым поехали в Шебекино. Город в это время долбили почём зря нацформирования ВСУ. При этом нацисты целенаправленно охотились за пассажирскими автобусами, потому людей вывозили на обычных машинах. Полицейские, сотрудники МЧС и теробороны, волонтёры и просто неравнодушные везли людей до Масловой Пристани, а оттуда их забирали другие волонтёры и развозили кого куда: к родственникам, в пункты временного размещения граждан и так далее.

Обстановка была сложной, а вот погода была сказочной: солнышко ярко светит, птички поют. Только лето началось, и вокруг всё такое благостное… Правда, в Масловой Пристани пришлось остановиться — без пропуска сотрудники полиции дальше не пускали. Пока созвонились с администрацией горокруга, пока договорились о пропуске, прошло какое-то время. А мне с блокпоста товарищ в погонах говорит:

— Вы бы машину убрали!

Я начинаю объяснять, что нам пропуск сейчас принесут — и тут разрыв. Метрах в ста от нас, если не меньше. Мы все в канаву ссыпались, а товарищ, который мне советовал машину убрать, голову поднимает и спрашивает весело:

— Поняли теперь, почему машину убрать нужно?

Я только киваю и осматриваюсь тоскливо кругом. На месте разрыва пыль и гарь оседают, а солнышко так ласково светит. Даже птички замолчали лишь на секунду и опять затрещали трели всякие.

И если бы на этом наши приключения закончились, я бы погоде порадовался, но только мы отъехали от блокпоста, как справа от нас — второй взрыв. Ещё ближе, чем первый.

— Сань, отъезжай дальше, давай поговорим с гражданами из Шебекино, которых вывезли. А пока пропуск ждём, репортаж отсюда сделаем!

Водитель кивает согласно и отъезжает ещё дальше. Останавливает машину. Он немного ошеломлён, честно говоря. До этого со мной другой водитель ездил, и Сашка под прилёты ещё не попадал, потому даже растерялся немного. Когда мы все рухнули после первого прилёта, стоял и головой крутил в разные стороны. Пытался понять, куда вдруг все делись. Пришлось матом объяснять, чтобы на землю упал. Зато бронежилет после первого же прилёта натянул с такой скоростью, что если бы чемпионат был, золото взял!

Вышел я из машины, а там пожилая пара стоит. Начинаю разговаривать с ними. Оказывается, их вывезли из Шебекино сюда, и теперь они ждут, когда их к внуку отвезут. Спрашивают, не сможем ли мы их подвезти, но я объясняю, что нам в Шебекино ехать. То есть совсем в другую сторону.

А погода, зараза, чудеснее не бывает! Птички эти растрещались! Зной. И тут, как раз во время интервью, раздаётся очередной взрыв. И дальше всё — будто фрагментами какими-то. Кусками выхватывала память и фиксировала. Отдельными картинками, яркими, чёткими и при этом нереальными. Понимаю, что близко где-то прилетело. Кричу, чтобы легли все. И тут вижу, что машина, которая за нашей стоит, иссечена осколками. Слышу, как плачет бабушка. Как осел на землю и крестится пожилой мужчина. Зрение выхватывает окровавленную женщину. Она идёт мимо нас и кричит:

— Уби-и-или!

Помню, вскочил. Посмотрел на водителя — цел. Дедушка, у которого интервью брал, вроде тоже в порядке. Спросил у бабушки, цела ли, и она ответила, что да. И тут к нам броневик подскочил, из него, судя по красным крестам, медики выскочили. Видимо, увидели, что разрыв рядом с людьми произошёл, и поспешили на помощь.

Один из них закричал громко:

— Раненые есть?

И тут женщина, которая в крови, закричала:

— Да-да, в машине!

А у меня после криков этих всё на место встало, и время опять начало двигаться в обычном режиме. Я тут же услышал бабушку, которая стала просить, чтобы их увезли. И мысли были быстрыми. Подумал, что если за десять минут произошло несколько прицельных прилётов, то людей здесь оставлять никак нельзя. Да и водитель сказал:

— Лёха, давай увезём стариков!

И я махнул рукой на Шебекино, решил, что и позже туда попадём. Крикнул водителю, чтобы багажник открывал, и стал дедушке с бабушкой помогать вещи грузить. Мы вывернули с остановки, обогнув сидящего на дороге мужчину. Тот держался за голову и тихонько выл. Я водителю ничего не сказал, но он будто прочитал мои мысли и ответил:

— Лёх, медики лучше нас разберутся и помогут!

И всё время, пока мы везли пожилую пару из Масловой Пристани, я думал о том, как паскудно попадать под обстрелы во время хорошей погоды.

Кстати, если раньше я погоду хорошую обожал, то теперь просто её боюсь. Тоже после одного случая. Было это, наверное, через полгода после начала СВО. Мы с коллегами, снимающими для «России-24», поехали в Журавлёвку и Нехотеевку. И тоже погода — сказка. Ярко, зелено. Июнь или июль был, уже и не помню точно. Приехали туда, работаем, с людьми общаемся, которые там остались. И тут прибегает мужчина из добровольной народной дружины и кричит:

— Военные позвонили: вашу камеру с «птички» срисовали, хохол арту вызывает!

Если перевести на нормальный язык, то получается примерно следующее: неприятель с помощью БПЛА заметил ваше оборудование и хочет по вам стрелять из тяжёлого оружия!

В общем, уезжали мы оттуда уже под грохот прилётов «Града». И я трясусь в машине, а сам думаю: как обидно по такой погоде под обстрел попадать! А ещё я тогда впервые понял, насколько опасны беспилотники.

Мой давний знакомый, известный писатель Сергей Александрович Бережной часто просит меня писать больше и рассказывать о том, что происходит в Белгородской области. О своих ощущениях и работе. А мне, честно говоря, и в голову особо в такие моменты ничего путного не приходит. Или приходит в голову что-то такое, о чём и писать неудобно. Вот даже о хорошей погоде толком не рассказать…

Лена стояла возле госпиталя и улыбалась, разглядывая на своей руке простенький браслет с миниатюрной маской-оберегом. Улыбалась, несмотря на то что руки и ноги ныли после тяжёлой работы. Несмотря на то что на улице был промозглый ветер и мелкий, сыпкий дождь. Впрочем, дождь этот, холодный и жгучий, даже освежал, успокаивал после двенадцатичасовой смены в военном госпитале.

В госпиталь этот Лена хотела попасть давно, чтобы помогать, чем может, нашим бойцам. И хотя медицинского образования не было, подруги рассказали, что нужны волонтёры даже без всякого образования, чтобы облегчить работу медперсоналу и помогать раненым солдатам.

Лена спрятала браслет под рукав куртки и устало пошла к своей машине. Но когда села за руль, то опять не удержалась и посмотрела на браслетик. Маска-оберег была похожа на маленький череп какой-то птички, через глазницы которого проходила тоненькая цепочка. Лена прикрыла глаза и на минуту откинулась в кресле, пытаясь выдохнуть.

Осенью, когда им, бойцам теробороны, предложили помочь медикам в госпитале, Лена согласилась сразу и не раздумывая. Хотя её предупредили, что работа будет тяжёлой и не очень приятной. И в первое дежурство Лена поняла, что не обманули. Она мыла полы, выносила кувшины и утки, кормила раненых с ложечки. Уже через пару часов ныло всё тело, непривычное к таким нагрузкам, но Лена с девочками выскакивала на улицу, чтобы покурить и глотнуть свежего воздуха, и мчалась обратно, в палаты к мальчишкам. А те, израненные, некоторые без рук или ног, завидев девочек-волонтёров, начинали меньше стонать и ругаться. Пытались улыбаться, шутить и даже заигрывать.

— Девочки, вам жених не нужен? — кричал из палаты потерявший ногу парень с Дальнего Востока. — Вы не смотрите, что ступни нет, главный орган остался!

И девочки шутили, смеялись, даже не думая обижаться. Ведь улыбка тоже обезболивает, и не только душу, но и тело.

А однажды девочкам пришлось несколько часов отдирать с обгоревшего солдата пелёнку. Лена и её подруги на коленях стояли перед бойцом, отмачивали тёплой водой вросшую в тело пелёнку и миллиметр за миллиметром, стараясь не сделать больно, снимали проклятую ткань. Боец крепился, держался, но иногда стоны срывались с его губ.

— Если бы передо мной три такие красавицы на коленях стояли, я б не стонал, а радовался, — сказал ему лежащий напротив раненый и подмигнул заговорщически.

— Так и я не от боли стону, а от радости, — тут же нашёлся обгорелый.

— Лежи уже, балабол, — засмеялись девчонки. И стали ещё бережнее выполнять свою нелёгкую, но такую нужную работу.

Лена ездила в госпиталь раз за разом в свои выходные. И уже не мыслила себе жизни без ребят. И улыбалась, улыбалась. Заплакать она могла уже потом, дома, когда наваливались воспоминания, и она спешила записать их, как и свои впечатления. А там раз и навсегда дала себе клятву быть сильной.

Только однажды заплакала Лена в госпитале, когда один из бойцов, всё время придирающийся к девчонкам, вдруг грубо сказал ей, что если, мол, что-то не нравится, то она может увольняться и не работать здесь. Молодая женщина вышла в коридор и зарыдала. От обиды. От несправедливости. И от жалости к парню, который боль свою срывал на всех окружающих. А потом услышала, как другие бойцы накинулись на грубияна и объяснили, что девочки, которые за ними ухаживают, волонтёрки, что делают они это бесплатно, по своей воле, отрывая себя и своё время от семей.

Лена встряхнулась, завела машину и поехала домой. Надо было ещё приготовить дочкам еду, постирать вещи и падать спать. Потому как завтра опять предстояло двенадцать часов провести на ногах.

Мелкий дождь заливал лобовое стекло, и женщина вспомнила, как по такой же погоде провожала в Москву одного из раненых бойцов. Виталик потерял руку и поначалу лежал на кровати, уткнувшись головой в стену, никого не хотел видеть. И Лена тормошила его, заставляла есть, пить, убеждала, что для женщины рука — не самое главное. Она рассказывала ему анекдоты, вспоминала весёлые истории. И к моменту перевода Виталик оттаял. Он уже счастливо улыбался, когда слышал в коридоре её шаги. А она помогала ему есть, одеваться. И шутила, шутила.

Уже из Москвы Виталик благодарил её за всё. За то, что не дала сдохнуть от тоски. Что терпела его капризы и загоны. И когда в Москве Виталик нашёл невесту и собрался жениться, первой сообщил об этом Лене. А она читала его радостные сообщения и улыбалась от счастья.

Дома, покормив своих девчонок и переделав домашние дела, Лена наконец легла, ощущая, казалось, каждый миллиметр уставшего до невозможности тела. Но она улыбалась и смотрела на браслет. Его сегодня подарил раненый боец по имени Стёпа. Когда она собирала грязную посуду, он положил вдруг на её запястье свою ладонь и проговорил:

— Погоди, сестрёнка! — И засмущался вдруг, покраснел. А потом достал браслетик и заговорил горячо: — Я тут… браслетик тебе подарить хочу! Ты же для нас как ангел-хранитель здесь. Вот и хочу, чтобы тебя тоже ангелы хранили. А это браслетик-оберег! Возьмёшь?

— Конечно, Стёпа, — улыбнулась молодая женщина. — Спасибо большое!

Она надела на руку браслет и чувствовала его весь день. Скромное украшение будто грело, помогало и держало за руку. Как Стёпа, как Виталик. Как одноногий шутник и обгоревший танкист. Как угрюмый боец, нагрубивший и потом горячо извинявшийся за это. Как десятки ребят, которым помогла и ещё поможет Лена…

Спецоперация на Украине показала, что неравнодушных людей в Белгородской области очень много. С самого её начала в регионе возникли десятки сообществ, где белгородцы помогают беженцам и военнослужащим. Эти волонтёры — люди новой формации, поднявшиеся в трудный час и отдающие все силы для помощи нуждающимся…

Небольшое складское помещение на окраине города — одновременно и штаб, и склад, и место сбора. Здесь волонтёры из группы «Помощь военнослужащим 31» ведут переписку, собирают и сортируют вещи, распределяют, кто и чем будет заниматься сегодня, решают организационные вопросы.

Про штаб я упомянул не зря — занятие волонтёров больше похоже на работу воинского подразделения: всё надо срочно, ничто не терпит отлагательств. Тут пишут из Питера, что отправили посылку, — надо принять и привезти. Военные, выехавшие из-за «ленточки», ждут в месте сбора. А вдруг ещё срочно понадобился квадрокоптер, а он в посёлке под Белгородом — нужно лететь туда, забирать аппарат и везти военным.

Волонтёр Наташа — медик, она сосредоточенно и быстро сортирует лекарства, раскладывает, подписывает. Ребятам скоро ехать на передовую, потому надо успеть передать всё.

Мы обходимся без фамилий — Алексей, Александр, Наталья, Владимир. Ребятам и так часто прилетает от украинских «свидомых» за их благотворительность. Постоянные атаки на группу. В личных сообщениях тоже хватает всякого.

— Мы все прокляты с украинской стороны поколений на десять вперёд, — улыбается Алексей, один из организаторов волонтёрского движения. — Каждому из нас звонят, пишут, угрожают убить, проклинают. Атакуют нашу группу. Однажды за пятнадцать минут три тысячи сообщений пришло! Артёму, одному из админов, за час одиннадцать тысяч сообщений прислали.

— И мозги у них промыты конкретно, — добавляет Александр. — Если б вы только знали, что они нам кричат в трубку и пишут в сообщениях. Последнее, что слышал от них: «Мы тэбэ найдэмо! Жды, скоро прылетить!»

— Кто-то испугался? — спрашиваю я.

— Среди наших никто, — отвечают ребята.

Масштаб помощи впечатляет. Кроме продуктов и медикаментов волонтёры закупают для наших бойцов берцы, форму, разгрузки и даже технику двойного назначения — от раций и тепловизоров до беспилотников.

— Когда нам говорят, что армия всем обеспечена, мы просто предлагаем людям две недели поползать в одной и той же одежде, — объясняет Алексей. — Наши бойцы в зоне проведения СВО находятся в очень сложных условиях. Через пару недель ветшает одежда, её часто негде даже постирать. То же самое касается и техники: что-то сбили либо не поставили; возможно, по заявке поставят, но когда это будет? А ребятам надо здесь и сейчас. И мы помогаем. Когда привозим продукты, домашнюю еду, обмундирование, вы бы видели, как наши бойцы благодарят. Им очень важно знать, что мы их поддерживаем и мы с ними вместе, что народ и армия едины.

Сейчас в ТГ-группе почти 16 тысяч человек со всей России и даже из-за рубежа. Тридцать семь администраторов-координаторов, объём огромный. Но ребята стараются, трудятся практически без отдыха.

Волонтёры на пару минут прекращают работу и садятся перекурить, а Алексей рассказывает, как всё начиналось:

— Двадцать четвёртого февраля, сразу после начала специальной операции, кинули клич в соцсети и решили собраться на «Ротонде». Многие служили, знают, что солдат всегда обрадуется вкусненькому. Решили помочь чем сможем. Думали, соберём пару машин и отвезём на границу. Закупились, стоим, а люди едут и едут. В итоге двенадцать машин продуктов набрали и приятно удивились отзывчивости и неравнодушию белгородцев.

Волонтёр объясняет, что вначале их было около 100 человек — только белгородцы. Потому и название группы «Помощь военнослужащим 31». Но как-то очень быстро — не сотнями, а тысячами — стали добавляться отовсюду: из Москвы, Казани, Питера… Сейчас в группе представители всех регионов России, ещё шлют помощь неравнодушные из Германии, Италии, Канады и многих других стран.

— Если раньше возили еду да носки, то увеличившееся количество участников дало возможность оказывать более широкую и адресную помощь, — рассказывает Алексей. — Работаем напрямую с военными, и бойцы сами говорят, что им нужно в ближайшее время. Просят беспилотники, тепловизоры, генераторы. Когда денег не хватает, объявляем сбор.

— Причём мы помогаем напрямую ребятам с передовой, — подключается к разговору Александр. — Они благодарят, записывают видеообращения и признаются, что очень ценят нашу помощь и внимание.

Неравнодушных в нашем регионе оказалось очень много. Девушки-парикмахеры бесплатно стригут, помогают многие предприниматели и обычные граждане. В группе нет фиксированных сумм или определённых вещей — каждый помогает, чем может. Одни вяжут носки, другие стирают бойцам одежду и готовят вкусную еду. Из Кизляра ребята прислали нам ножи для бойцов. Один из российских фармацевтических заводов сам вышел на ребят и предложил бесплатно лекарства для солдат, участвующих в спецоперации. Кто-то собирает и отправляет посылки. Дети рисуют рисунки, в которых просят наших военных вернуться живыми после победы. Некоторые шлют деньги, причём суммы варьируют от 100 рублей до 100 тысяч. Люди помогают тихо, не афишируя, не выпячивая свою помощь. Буднично и просто, так же, как делают свою работу российские военнослужащие.

В разговоре с Александром чувствуется волнение.

— Да вы не думайте, что всё безоблачно и все как один поднялись на помощь армии, — рассказывает он. — Люди всякие встречаются. К примеру, транспортная компания из другого города, когда узнала, что посылки для солдат, даже деньги не взяла. А белгородец, водитель автобуса, узнав об адресате, принципиально отказался брать посылки. Сказал, не повезу, и всё.

— И много таких? — интересуюсь я.

— Немного, но есть, — разводит руками волонтёр.

Алексей похлопывает по приличному ряду ящиков:

— Это вот посылка из Москвы — берцы. Ребята с передовой сказали, что обувь уже разваливается — грязь была, непогода. И вот, пожалуйста, люди моментально откликнулись.

Его коллега продолжает, будто заканчивая давнишний спор с кем-то:

— Вот нам иногда говорят: «У солдат есть всё, что необходимо». А мы считаем, что не в этом дело. Могут солдаты без домашних пирожков обойтись, без новой обуви или одежды? Да, могут, конечно же, и задачи свои выполнят — они же русские. Но если у нас есть возможность помочь им служить лучше, приятнее, так почему этого не сделать?

Александр подхватывает:

— Я вот не понимаю, как можно в сегодняшней ситуации жить так же, как жили? Мир меняется, и мы меняемся. Если мы не станем надёжным тылом, уже завтра к нам придёт война. Великую Отечественную выиграла не только армия, но и крепкий тыл, который всё отдавал для фронта и победы. А сейчас всё и отдавать не нужно — просто помогать в меру сил.

Что удивительно, среди волонтёров практически ни у кого нет родственников-военнослужащих. Большинство просто настоящие патриоты. Строители, пенсионеры, медики, студенты, предприниматели и бывшие сотрудники правоохранительных органов — кого тут только нет.

Некоторые бросили работу, чтобы помогать. Есть те, кто сменил график, перейдя на более лёгкий и менее оплачиваемый труд, чтобы заниматься помощью армии. Главный координатор Алексей, как и его соратники, всего себя отдаёт новому делу и ни разу об этом не пожалел:

— Небольшой доход у меня есть, на жизнь хватает, пока большего и не надо. Армия и страна важнее. Радует, что страна откликнулась. И это, наверное, самое главное…

Мы работали с ребятами из ОДОНа — отдельной дивизии оперативного назначения имени Дзержинского. Бойцы этого легендарного подразделения Росгвардии принимают участие в СВО практически с самого начала. Им приходится работать как на фронте, так и на прифронтовой территории. Бойцы работали совместно с артиллеристами, несли службу на блокпостах, помогали военной полиции. А ещё у ребят из ОДОНа тесная связь с Белгородской областью.

Одним из главных условий работы с военнослужащими является неразглашение личных данных. Потому ребят, с которыми я общался, назову вымышленными позывными: Боксёр и Пуля.

Им по двадцать с небольшим, но оба уже не по возрасту серьёзные. Они вместе начинали служить: подписали контракт и поехали на СВО. Всего парни провели за «ленточкой» почти семь месяцев.

Я долго не мог понять: чем они отличаются от ровесников? А потом сообразил — своей настороженностью, собранностью и готовностью моментально отреагировать на любую опасность. Их глаза цепкие, внимательные, взгляд будто сканирует.

Когда ночью в селе, где мы расположились на ночлег, прозвучал выстрел, парни в секунду накинули броники и выскочили наружу. А потом, после разведки, неспеша и по-деловому выщёлкивали патроны из патронника.

Когда вечером, вернувшись с очередного задания, стали пить чай, завязался разговор.

— Какая командировка по счёту?

— Вторая уже, — отвечает Боксёр. — И у меня, и у него.

— Когда первый раз заходили?

— В начале апреля, тогда же и попали под первый обстрел. Хотя, честно говоря, когда ехали, к худшему готовились. Но никто не подумал отказаться, отступать, ведь ожидания всегда страшнее реальности, — улыбается Пуля.

— После первой командировки не страшно было второй раз ехать?

— Нет, конечно, — даже удивляются бойцы. — Надо ведь. Приказ…

Парни спокойно отвечают на вопросы, вспоминают детали боёв.

— Вражеские позиции были близко, к нам прилетало часто, — рассказывает Боксёр. — Первое время непривычно. А потом услышали обстрел — спрятались. Переждали — выходим. Когда привыкаешь, то уже даже на свист реагируешь. Понимаешь, в тебя летит или в стороне упадёт. Гремит кругом, а ты спокойно работаешь.

Он из многодетной семьи. Есть ещё пятеро младших братьев. Отец тоже служил — как дядя и ещё двое братьев. Для себя Боксёр решил выбрать именно военную службу, хотя перспектив было много: умный, начитанный, легко поступил в вуз.

— Через два года университет окончу, — говорит он. — Хочу офицером стать и жизнь свою с армией связать.

Пуля немного подражает другу — говорит размеренно, но сквозь его рассудительность прорывается более жаркий темперамент:

— Первого обстрела точно не испугались: там кассеты на жилые кварталы упали, там гражданского ранило. Мы оказывали ему первую помощь, помогли доставить в больницу. И как-то не до испуга было.

— Что было самым тяжёлым?

— Да кто его знает, — пожимает плечами парень. — Не было чего-то особо тяжёлого. Это же служба. Обязаны стойко переносить тяготы и лишения. Было и такое, что жили в лесу, в земле. Оборону там держали. Когда в хатах располагаешься — это легче, конечно. Но и в лесу справлялись, и задачи выполняли полностью.

Пуля увольняться до окончания спецоперации не намерен:

— Сейчас я нужен своей стране. Как это будет выглядеть, если контракт не продлю? У меня большая родня, вот я за них здесь. И за будущее наше. По Белгородской области прилетает. А ведь это наши люди, душой болеешь, честно. Буду защищать Родину. А вот когда победим, пойду на гражданку. Буду там жизнь устраивать.

Ребята рассказывают, как работали в первой командировке. Помогали военной полиции, усиливали блокпосты, оказывали помощь местным жителям.

— Что больше всего поразило? — спрашиваю ребят.

— Если честно, количество наркоманов среди молодёжи, — тут же отвечает Пуля.

— А тебя? — спрашиваю Боксёра.

— Мы в Изюме когда были, вэсэушники всё время город обстреливали, и люди по подвалам сидели — с детьми, без еды. В одном многоквартирном доме человек пятьдесят было. Мы их кормили как могли, продукты носили. Одна женщина благодарила, такая открытая была, а потом видим её в украинских каналах — рассказывает, как русские военнослужащие бесчинства творили, издевались. Противно как-то стало.

— Некрасиво, — осторожничаю я.

— Да я не осуждаю никого, — с досадой признаётся Боксёр. — Кто ж знает, почему она врёт? Может, чтобы выжить. У них там не церемонятся с «коллаборантами». Но когда у нас одна родственница всякую ерунду стала говорить о спецоперации, с ней вся родня перестала общаться.

Когда речь заходит о Белгородской области, ребята оживляются.

— Когда мы в Белгородскую область приехали, я в шоке был от отношения местных, — рассказывает Боксёр. — К нам сразу волонтёры приехали. Спрашивали, что нужно: спальники, тёплая обувь, одежда. Телефоны свои оставили. А с нами как с родными. Помыться, постираться кому нужно — без проблем. В одном из валуйских сёл бабушка Маша есть, так она нам дом свой старый дала — живите! И всё время борщи нам носила!

— Мы её просим: не надо, — улыбается Пуля, — мол, у нас всё есть. А она смеётся и отвечает: не возьмёшь — сковородкой огрею! Приходилось брать и есть! Но мы тоже старались ей помочь: починить что-то, дров заготовить.

Боксёр уверен:

— Когда закончится командировка, я к ней заеду и обязательно скажу огромное спасибо! Когда мы уезжали, она плакала. Даже фото общее делали с ней на память, а она заплаканная стоит. Мы такого отношения больше нигде не встречали!

Спрашиваю у ребят, что они думают о тех, кто уехал из России.

— Каждый сам себе судьбу выбирает, с кем и как ему жить, — отвечает Боксёр. — Мы свой выбор сделали.

А я задаю самый главный для всех нас вопрос:

— А чего вам хочется? Глобально?

— Победы! — тут же отвечает Пуля.

— Домой вернуться с победой! — добавляет Боксёр. — Как наши прадеды.

Мы пьём чай, и каждый думает о своём. Лично я — о том, как похожи эти на первый взгляд не похожие друг на друга парни, приехавшие из разных уголков страны. Молодые фронтовики, выбравшие свой жизненный путь. А ещё о том, что кроме родных их ждут домой сотни тысяч людей — как баба Маша из валуйского села, что в Белгородской области.

На том участке фронта, где работали мы во время командировки за «ленточку», есть одна легендарная группа войскового спецназа Росгвардии. Название у них длинное, да и разглашать его нельзя. Впрочем, этого и не нужно. Отчаянных спецназовцев все называют пиратами за храбрость, сложные операции по выявлению и уничтожению врага, невероятные, на грани фантастики операции. Но главное — за их флаг, который пираты поднимают во время возвращения с очередного боевого задания. И когда бойцы других подразделений видят проезжающий с передка (передняя линия фронта) БМП либо внедорожник спецназовцев с развевающимся чёрным флагом, все знают: «пираты» вновь удачно отработали. А врагу опять пришлось несладко.

Раннее утро. От фронта всего несколько километров. В небольшой избе, завешенной сохнущим бельём и заставленной оружием, не протолкнуться. Часть бойцов деловито завтракают, другие только приехали с задания и не торопясь снимают броню и оружие. Спецназовцы весело обсуждают очередную шутку. На одного из бойцов — бывшего борца — наседают сразу двое коллег, и он под одобрительные возгласы быстро борет обоих смельчаков. В избе и зарядка, и подъём настроения с утра одновременно.

Нас зовут к столу и пытаются угостить.

— Брат, чай, кофе? — спрашивает спецназовец в разгрузке.

Здесь не принято лишний раз называть имена и позывные — меры предосторожности. Потому не в боевой обстановке все друг другу братья. Впрочем, в этом подразделении действительно практически родственные отношения. Ребята на фронте с первых дней специальной военной операции. И знают друг о друге зачастую больше, чем близкие друзья.

Близость фронта диктует свои правила конспирации. На улице лучше не стоять, иначе срисует вражеский коптер, и прилетит горячий «привет» от врага. Это правила, написанные кровью. Потому все передвижения по открытому пространству быстрые. И даже перекур проходит под каким-нибудь навесом.

Молодой командир группы — кавалер двух орденов Мужества — спокойно объясняет задачу:

— Мы выявили базу азовцев[1]. Техника и личный состав. Несколько десятков человек, но более точно определим на месте с помощью «птички». Потому выдвигаемся тремя группами. Первая работает с «птичкой» и координирует работу артиллерии. Вторая — ретранслятор. Третья группа непосредственно с артиллеристами. Всем всё понятно?

Командир обводит взглядом собравшихся, и те согласно кивают. Всё привычно. Работа отлажена. И после команды все быстро грузятся в транспорт. Для поражения огневой цели военнослужащие Росгвардии тесно сотрудничают с подразделениями Министерства обороны, и это взаимодействие невероятно эффективно и взаимовыгодно. Без целей, которые выявляет спецназ, артиллеристы не нанесут точных ударов. Без артиллерии выявленные цели также останутся не уничтоженными.

Мы на бронированном «Тигре» выезжаем на артиллерийские позиции Минобороны. Работать будем с «Гиацинтом-Б». Эта огромная 152-миллиметровая пушка ловко замаскирована. Возле неё суетятся артиллеристы — мужики-добровольцы. Кто-то чистит снаряды, кто-то проверяет само орудие. Недалеко развели практически бездымный костерок и греют чай. На улице минус 15, мороз прихватывает сильно.

— Как вы на таком морозе воюете? Не холодно? — спрашиваю артиллеристов.

— А вы пару снарядов перенесите — и сразу согреетесь, — хохочут мужики.

Здесь добровольцы. В подразделение пришли ещё летом и вот уже четыре месяца на переднем крае.

— Самому молодому у нас двадцать семь лет, — рассказывает 48-летний боец. — Остальные постарше. Все пошли воевать сами. И я также. Сделал домашние дела, подбил итоги — и в военкомат!

Как работает «Гиацинт-Б»

Высокий крупный мужчина постоянно сыплет шутками и совсем не знает, что такое уныние. Когда я спрашиваю, что за палка стоит позади оружия, весело хохочет и начинает рассказывать:

— Эта палка помогает прицеливаться орудию. Выстрел на «Гиацинт-Б» состоит из двух частей — снаряда и заряда. Вначале заряжается снаряд, а затем, в зависимости от расстояния, уменьшенный заряд или полный. Перед тем как производить расчёты, командир по карте смотрит расстояние, определяет, каким зарядом работать, а после с помощью программы производит расчёт. Далее прицел выставляется. Прицел — это вверх-вниз, а угломер — вправо-влево. Теоретически дальность «Гиацинта» — до двадцати восьми километров. Стабильно на двадцать пять — двадцать шесть километров мы работаем. Надо же ещё учитывать рельеф местности, температуру воздуха и так далее. Всё влияет на дальность и точность стрельбы.

Один из артиллеристов буднично рассказывает:

— Когда отработаем по цели, может пойти ответка[2]. Прятаться будете сюда! — И тычет рукой в неприметную щель в земле.

А там что-то среднее между окопом и блиндажом. Такие сооружения у нас в селе копанками называли. Узкий лаз вниз со ступенями, а там — небольшое помещение с двумя топчанами по краям. Сама копанка обшита деревом и поверх затянута клеёнкой. Не ткни в неё рукой артиллерист, я бы и не заметил это сооружение. В них боги войны и пережидают ответный огонь вражеской артиллерии. А после выходят и вновь работают. Внутри даже в сильные морозы плюсовая температура, и отдыхать в спальнике вполне комфортно.

Спецназ Росгвардии выдвинулся к обнаруженной цели, чтобы с места координировать работу артиллерии. А мы застыли в томительном ожидании. Один артиллерист на связи, ещё один — возле орудия. Остальные — около снарядов, передают по кругу металлическую кружку с горячим чаем.

— Сюда не становитесь! — предупреждает наводчик «Гиацинта». — Тут ударная волна идёт. Деревья ломает, не то что человека. Недавно КамАЗ мимо ехал, так у него даже лобовое стекло потрескалось.

Узнать о том, что наши спецназовцы на месте, мы сможем только одним способом, когда дадут приказ стрелять. Полетит первый пробный выстрел, а бойцы Росгвардии сразу подкорректируют огонь. И потом уже начнётся настоящая работа.

И тут оживает артиллерист на связи:

— Заряжай!

Артиллеристы быстро подносят тяжеленный снаряд весом более полуцентнера.

— Второй заряжен! — докладывает наводчик орудия.

— Прицел 306! — кричит командир «Гиацинта».

Артиллерист быстро крутит ручку.

— Угломер 095! — добавляет командир.

И вновь боец что-то вертит.

— Один снаряд — огонь!

— Выстрел! — кричит артиллерист, и пушка бахает так, что начинает звенеть в ушах. Сквозь этот звон и слышу:

— Второй, расход один!

Знак успешной работы

Спецназовцы начинают корректировать огонь, и десяток снарядов уходит в цель. Уже потом мы узнаем и увидим на видео с коптера, что цель была поражена блестяще. И спецназ, и артиллеристы отлично сделали свою работу. Итог — десятки уничтоженных нацистов и сразу восемь единиц техники. И когда едем назад, встречаемся с боевой машиной пехоты, на которой и выезжали бойцы Росгвардии на корректировку огня. Над машиной гордо реет чёрный флаг с черепом и костями — символ успешного выполнения работы.

Командиру группы спецназа всего 27 лет. Он — потомственный офицер уже в третьем поколении. А средний возраст бойцов его группы — 35 лет. За их плечами — сотни успешных операций. Сколько уничтожено врага и его техники, даже подсчитать трудно.

— У нас все взрослые, — улыбается командир. — Все профессионалы. Офицеры и прапорщики. С учётом реалий войны перестроились на ходу. Научились работать с миномётами, ПТУРами[3], стали вести разведку с коптеров. Получается у нас неплохо. Поразили много опорных пунктов, техники, радиолокационных станций, миномётных расчётов. Мы на ходу учились. У кого-то «летать» больше получается, у другого математический склад ума, и он командир миномёта. Мне нравится БМП водить. С первого дня спецоперации работаем. И настрой у нас боевой, брат за брата всегда!

Приветы Белгороду

Очень хорошо спецназовцы отзываются о белгородских волонтёрах.

— Вы знаете, у вас невероятно сильное, крепкое волонтёрское движение! — говорит командир.

— Вы передайте, пожалуйста, если сможете, — просит ещё один спецназовец, — всем белгородцам большое спасибо за помощь, приём, доброту!

Я обещаю передать, и тут один из военнослужащих Росгвардии огорошил:

— А от меня просто привет малой родине!

Выяснилось, что в прославленной группе состоит и наш земляк. Служит давно, вместе с товарищами делает всё, чтобы приблизить победу и прекратить, наконец, обстрелы родной земли.

Уже когда собираемся уезжать, спрашиваю командира:

— А почему у вас флаг пиратский?

— Это не пиратский, — эмоционально объясняет офицер. — Это флаг казацкого генерала Бакланова, принимавшего участие в русско-кавказской войне XIX века. На нём изображены голова Адама со скрещенными костями и окончание молитвы «Символ веры»: «Чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века. Аминь». Мы помним славные традиции нашего народа, потому и выбрали для себя именно такой флаг.

Альпиниста Сергея Николаевича Шевченко знают не только в родной Белгородской области, но и далеко за её пределами. Он побывал на всех высочайших вершинах мира — в двадцати горных регионах на пяти континентах. Объехал 42 страны и водружал флаги России и Белгородской области на Эвересте, Аконкагуа и других знаменитых вершинах от Африки до Северной Америки. А полгода назад Сергей Николаевич принял ещё одно непростое решение — стать участником специальной военной операции. И в составе добровольческого формирования отправился на фронт командиром взвода.

Своё 68-летие он отметил выполнением боевых задач. «Белгородские известия» поговорили с известным альпинистом и добровольцем и узнали, почему Шевченко принял такое решение, как ему служится и какой настрой у возрастного добровольца…

Сергей Николаевич в своим 68 лет выглядит отлично. И чувствует себя на зависть многим молодым.

— Когда я пошёл на специальную военную операцию, многие задавали вопрос, зачем я это сделал. Возраст уже немолодой. На тот момент мне шестьдесят семь лет было. В военкомате, конечно, мне отказали. В моём возрасте служить по контракту уже не берут. Но в добровольческом корпусе Министерства обороны РФ менее строгие ограничения. Учитывая мою спортивную подготовку, меня допустили к прохождению физических нормативов. Надо было минимум восемь раз подтянуться, пробежать сто метров меньше чем за двадцать секунд, а также пробежать два километра.

В этом отношении помог очень альпинизм. Он заставляет заниматься собой, так как ты не сможешь ходить в горы без серьёзной физической подготовки. Это огромная физическая нагрузка, как и эмоциональная. Потому нормативы я сдал без проблем. И, учитывая мою подготовку, как офицера запаса и как специалиста, меня приняли в отряд. Я заключил контракт на полгода и нахожусь на службе в добровольческом отряде. Должность — командир взвода.

Естественно, я не мог не спросить Шевченко о мотивации. Ведь принять такое решение в возрасте 67 лет, пусть даже с великолепной физической подготовкой, многого стоит. И тут Сергей Николаевич ответил, что решение это было созревшее, осмысленное:

— У меня есть мотивация, как частная, так и общая, — рассказывает командир взвода. — Если говорить о частной, то тут всё просто: у меня уже, к счастью, пять внуков — пять мальчиков. Старшему тринадцать лет, младшему нет и года. Мой зять — ветеран боевых действий и боевой офицер. И мне хотелось бы, чтобы мальчики видели пример не только отца, но и деда.

Мои два деда прошли всю Великую Отечественную войну, вернулись живыми, хоть и израненными. Мой отец тридцатого года рождения, поэтому очень переживал, что не смог попасть на войну, так как был слишком маленьким. А я переживал, что я слишком рано родился и в моём возрасте участвовать в боевых действиях очень сложно. Но я всё же сумел попасть на СВО, чему рад. Ведь кроме мотивации частной, чтобы мои внуки могли гордиться дедом, есть ещё мотивация общая. Она основополагающая.

Специальная военная операция чётко разделила нашу страну на два лагеря — тех, кто поддерживает, понимает, помогает, и тех, кто хочет отсидеться в стороне. Я — патриот своей Родины и отношусь к первому лагерю. При всей сложности, тяжести, при том, что, конечно же, боевые действия — это боевые действия, поэтому потери есть, раненые есть, у нас имеется чёткое понимание, что страну нужно защищать!

Мы здесь, и в отряде, и в корпусе, и мобилизованные, и контрактники, и добровольцы, все мотивированы тем, что мы защищаем нашу великую, большую Родину. Я побывал в сорока двух странах мира и могу с уверенностью сказать, что лучше, интереснее, богаче и прекраснее, чем наша Россия, нет страны в мире! Наверное, поэтому я и нахожусь здесь для выполнения задач, заявленных Президентом России в рамках специальной военной операции. И потому мы стараемся максимально выполнить всё, что необходимо.

Сергей Николаевич рассказывает, как остро ощутил на фронте боевое братство. Как ощутил общность со своими коллегами-добровольцами, ушедшими отстаивать свою Родину.

— Я служу командиром взвода специального отряда добровольческо-штурмового корпуса. Базируется наш отряд в Луганской Народной Республике, но мы работаем по всей линии фронта, на разных направлениях: в ДНР, ЛНР, на запорожском и херсонском, на харьковском направлениях. Выполняем боевые задачи.

Конечно, служба сложная, бывает тяжело. Недавно моего коллегу и товарища тяжело ранило. Слава богу, жив, находится в госпитале. Вообще у нас в отряде более ста белгородцев — жителей нашей области. И все служат достойно, многие награждены государственными наградами. И настрой у всех боевой. Мы понимаем, зачем пришли. Я благодарен всем ребятам, что они находятся здесь. Мы общаемся, дружим, поддерживаем друг друга.

Естественно, я спросил Сергея Шевченко об обеспечении и о довольствии. И командир взвода заверил, что всего хватает:

— Мы являемся добровольцами, потому у нас нет званий, но есть должности. Финансовые обязательства, которые прописаны в контракте, выполняются на все сто процентов. Нас полностью обеспечили и зимним, и летним обмундированием. Всеми защитными средствами. Мы прошли подготовку на стрелковом полигоне нашего корпуса, где всех обучали стрелять из разных видов оружия.

С точки зрения продовольственного обеспечения — хорошо кормят. Ни разу жалоб не слышал. Недовольства нет ни по содержанию, ни по обмундированию. По сравнению с соседской армией — небо и земля! По денежному довольствию — все положенные выплаты, прописанные в контракте, осуществляются регулярно и в полном объёме. Всё, что озвучивается в СМИ, всё платится. Даже не сомневайтесь!

Конечно, не обходится на фронте без юмора. Без него на линии боевого соприкосновения вообще никуда. Наверное, юмор помогает как-то психологически разгрузиться, оттаять. Вот и с командиром взвода бойцы добровольческого отряда шутят, называя его карьеру невероятной.

— В советской армии я служил сорок пять лет назад и был заместителем командира взвода. А сейчас — командир взвода. Ребята смеются, говорят, что это самая умопомрачительная карьера — подняться на одну ступеньку за сорок пять лет! — рассказывает Сергей Николаевич. — Но шутим мы друг над другом по-дружески, по-доброму.

Вообще здесь очень развито боевое братство и взаимовыручка. Мы как-то практически возле линии боевого соприкосновения участвовали в разгрузке снарядов. Делать надо было быстро, постоянно была опасность попасть под удар противника. Потому работали на пределе сил и возможностей! А ребята, когда узнали, что мне шестьдесят семь лет, стали предлагать посидеть, брать поменьше. Снарядные ящики весят более восьмидесяти килограммов. И бойцы очень старались проявить заботу ко мне. Это было очень трогательно. Но я понимал, что должен быть наравне с ними. Мы здесь все в одном положении, и не должно быть скидок на возраст!

Свой 68-й день рождения Сергей Николаевич отметил во время выполнения очередной боевой задачи. И не то что расстроен, а даже гордится этим.

31 июля 2024 года город Шебекино вновь подвергся террористической атаке со стороны ВСУ. Вооруженные силы Украины рано утром ударили по жилым кварталам. Обстрел вёлся шестью кассетными боеприпасами, два из которых попали в многоквартирный дом, отчего загорелась крыша. Местные жители рассказали, что пожарные очень быстро прибыли на место пожара, оттого потушить огонь удалось очень быстро. Однако практически во всём доме повреждены окна, водой залило квартиры, подъезды. Жители верхних этажей лишились имущества.

— Нас обстреливали всю ночь. Под утро бабахнуло, я успела в коридор убежать, и прилетело в дом. Я даже не поняла, куда прилетело, но дом встряхнуло хорошо. Выглянула с балкона, поняла, что и рама полетела. На втором этаже было прямое попадание в квартиру. И крыша загорелась. Заполыхало всё быстро очень. Пожарные быстро приехали, — рассказывает жительница дома Анна.

Женщина объясняет, что в квартире побило все окна. Когда тушили, вода затекала, и пострадали потолки, ламинат, мебель, бытовая техника. В квартире и подъезде залито всё. И так практически везде. В подъезде стойкий запах гари. Возле дома — обгоревшие куски кровли.

«Специалисты управляющей компании совместно с администрацией начинают актировать поврежденные квартиры и имущество. После чего Министерство социальной защиты региона начнет формировать списки на каждого прописанного члена семьи. У кого частично или полностью повреждено имущество, будем выплачивать по 50 или 100 тысяч рублей соответственно. А также постараемся максимально быстро перечислить по 10 тысяч рублей единовременной выплаты на каждого прописанного члена семьи поврежденного дома», — сообщил губернатор Белгородской области Вячеслав Гладков.

Он приехал на место обстрела практически сразу после происшествия, осмотрел дом и поговорил с жильцами пострадавших квартир. Вячеслав Гладков сообщил, что всего после утреннего обстрела повреждения выявлены в 15 многоквартирных домах, в 2 частных домах и в 7 автомобилях. Также выбиты окна и посечен фасад социального объекта.

Здесь прямо во дворе развернули оперативный штаб. Сотрудники администрации, управления социальной защиты прямо в автобусе принимают местных жителей. Уточняют списки прописанных, предлагают помощь. Тех, кому нужно жильё, направляют в пункты временного размещения граждан. Также жителям помогают вывозить имущество из повреждённых квартир.

— Сейчас идёт подомовой, поквартирный обход, описывается всё пострадавшее имущество. Тщательно обследуем дворовую территорию на неразорвавшиеся боеприпасы. Вся территория, где могут быть кассеты, оцеплена. Вывозим население, если требуется помощь психолога, она оказывается, — рассказал «БелПрессе» представитель теробороны.

Пострадал и соседний дом. Несколько кассет упало на его кровлю. К счастью, возгорания не произошло. Тем не менее все близлежащие дворы засыпаны так называемыми «колокольчиками» — боеприпасами натовского образца. Боеприпасы эти похожи на цоколь от лампочки с небольшой ленточкой.

— Неразорвавшиеся боеприпасы натовского образца выглядят как цоколь от лампочки, но могут иметь и другие обличья, — объясняет сапёр, — потому ни в коем случае нельзя подходить ни к чему, лежащему на улице. Лучше всего передвигаться по асфальту. По траве вообще лучше не ходить, так как увидеть в ней «кассеты» очень трудно! Особенно нужно обратить внимание, что даже если вы видите небольшую воронку от взрыва, не факт, что боеприпас разорвался. Уже были случаи, когда боеприпас зарывался в землю, образовав небольшую воронку, а при приближении срабатывал.

Сапёр показывает с безопасного расстояния одну из «кассет». Это чёрный небольшой цилиндр с белой ленточкой. Такие боеприпасы даже если не убивают, то с лёгкостью отрывают конечности.

— Оказываем содействие людям. В доме пострадало шестьдесят квартир. Слава богу, обошлось без потерпевших. Сейчас идёт огромная работа, администрация Шебекинского округа справляется, жителей опрашивают. Кому необходимо, доставляют в пункты временного размещения граждан. Актируют сейчас квартиры. Надеемся, в ближайшее время всё будет устранено! — рассказала «БелПрессе» уполномоченная по правам человека Белгородской области Жанна Киреева.

Чтобы поддержать жителей, лишившихся жилья, с 1 августа правительство региона увеличивает размер ежемесячной выплаты на оплату аренды жилья по всей области с 10 тысяч рублей до 20 тысяч рублей всем гражданам и с 15 до 30 тысяч рублей — многодетным семьям. Эта мера касается жителей, проживающих в населенных пунктах, доступ в которые ограничен, чье жилое помещение разрушено или серьезно повреждено.

Специалисты начали проводить экспертизу повреждённого дома: осмотр несущих конструкций и плит. А жители Шебекино после очередной варварской атаки на мирные кварталы приходят в себя и… идут на работу.

Валуйский городской округ. Июль. В муниципалитете вовсю идёт уборочная страда. По полям здесь и там величественно ползут комбайны. Снуют машины, перевозящие убранное зерно. А работники сельскохозяйственных предприятий — от механизаторов до агрономов — спят всего по нескольку часов в сутки, стараясь максимально быстро убрать созревшие пшеницу, рожь, горох. Ведь не зря говорят, что летний день целый год кормит!

Пока погода позволяет, нужно как можно быстрее убрать урожай. Однако вблизи границы помешать этому могут не только непогода, но и сложная оперативная обстановка, при которой есть угрозы обстрелов и атак беспилотных летательных аппаратов врага. Ведь те цинично и беспринципно бьют по мирным людям, в том числе и по сельхозработникам. Как в таких условиях справляются валуйские аграрии, мы лично посмотрели на полях в зоне со сложной оперативной обстановкой…

Когда едем на поля, находящиеся совсем недалеко от границы, нас предупреждают:

— Работать нужно максимально быстро. Большое количество легковых машин может заинтересовать врага, и тогда возможен удар либо дронами, либо артиллерией. Лучше не подставлять наших аграриев!

Проезжаем Казинку, и дальше идут населённые пункты, про которые в последнее время мы знаем, к сожалению, только из оперативных сводок: Борки, Новопетровское… Сюда прилетает часто, но люди продолжают жить и работать. Вот и сейчас в гудящем от зноя поле плывут огромные современные комбайны, скашивая озимую пшеницу. Только комбайны эти отличаются от своих собратьев в других регионах тем, что затянуты антидроновой сеткой. Именно эта сетка поможет сберечь комбайнёра и саму машину от критических повреждений…

Заместитель начальника управления АПК и природопользования администрации муниципального района «Город Валуйки и Валуйский район» Евгений Чуприна рассказывает:

— Всего в нашем округе было посеяно 36 тысяч 402 гектара зерновых. Убрано уже больше 12 тысяч гектаров. Убран горох с площади в 2 тысячи 866 гектаров, урожайность составила 17,2 центнера с гектара. Аграрии работают, несмотря на тяжёлую обстановку.

Мы приезжаем на поля компании «Русагро». Около 600 гектаров их засеянных земель тянутся вдоль границы. Местные рассказывают, что боевики ВСУ, как фашисты в своё время, не только атакуют мирных, но и пытаются жечь наши хлеба. Потому аграрии под прикрытием аппаратуры радиоэлектронной борьбы (РЭБ) окашивают и опахивают поля квадратами, чтобы не потерять при пожаре весь урожай. И даже если один квадрат сгорает, огонь не перекидывается на оставшиеся зерновые…

Управляющий Иван Тарасов встречает нас и едет с нами на поле. Там — машины РЭБ. А у каждого сотрудника — специальный прибор, позволяющий отслеживать беспилотные летательные аппараты.

— У нас для защиты наших работников приобретены стационарные РЭБы. Они в большом радиусе гасят дроны. Есть у каждого определители. И они показывают, если приближается дрон. Даже тип его можно определить. Если засекаем по специальному прибору, что приближается беспилотный летательный аппарат, то включаем РЭБ, и дроны падают, не долетая. Также у специалистов участка машины оборудованы средствами радиоэлектронной борьбы. И они тоже глушат сигнал FPV-дрона, — рассказывает Александр Викторович.

Управляющий подробно рассказывает, как компания защищает своих работников. Кроме того, что рядом с работающей техникой передвижные комплексы радиоэлектронной борьбы, у аграриев, которые трудятся в поле, есть бронежилеты, каски, аптечки. Все виды техники — комбайны, перегрузчики, обслуживающие машины — укреплены антидроновыми сетками. Несмотря на беспрецедентные меры безопасности, уборочная компания идёт по графику. Уже убран горох, более половины озимой пшеницы, на подходе пшеница яровая.

В ХХ веке наша страна получила прививку от нацизма из-за ставшей известной информации о существовании концентрационных лагерей и прошедших ковровых бомбардировках фашистской Германии. Мы не принимаем идеологию о чьей-то исключительности. Наша страна заплатила за это десятками миллионов жизней. Огромными страданиями и лишениями. Но победила! Выстояла и уничтожила самую большую заразу ХХ века. А наши люди всей душой ненавидели фашизм и нацизм. До такой степени, что даже их появление было невозможным. И, наверное, появись в послевоенные годы кто-то, пытающийся исповедовать подобные идеи, он бы даже до суда не дожил. Не дали бы. И люди, жившие в то время, передавали эти знания своим детям, внукам. Передавали, как могли.

Но у любой прививки есть срок давности, и антитела имеют свойство теряться. Что мы и наблюдаем в соседнем государстве, с которым до 1991 года были единым целым. Там сразу после развала СССР стали взращивать нацизм. И вначале люди, ещё помнящие ужасы концентрационных лагерей, массовых убийств и казней, относились к этому негативно. Потом — с усмешками и шуточками. А затем не стесняясь скандировали нацистские лозунги и устраивали факельные шествия, чтобы в 2014 году пойти убивать на Донбассе людей просто за то, что они русские и решили остаться ими. Чтобы жечь заживо несогласных с кровавым переворотом в Одессе. И прививка, которую получали тогда, в Великую Отечественную, оказалась бессильной против мутировавшего нацизма. Только часть организма противилась, и на Украине началась гражданская война.

Когда Россия решила начать специальную военную операцию, чтобы прекратить безумные убийства мирных граждан на исконно русских территориях, положить конец жуткой войне, на наш регион навалилось немало. Постоянные обстрелы. Атаки в информационном поле. И прицельная работа по мирным со стороны нацистских формирований ВСУ. И в этом, наверное, главная суть нацизма — в терроре мирного населения. Так было на Донбассе. И так теперь в Белгородской области.

Но, конечно, тяжелее всего приходится нашим детям. Они принимают всё очень близко к сердцу. Им нужна наша поддержка. Зато наши дети как никто понимают, за что мы сражаемся и чего хотим. И наши дети, как когда-то их прабабушки и прадедушки, пережившие Великую Отечественную войну, сейчас принимают прививку от нацизма. Которой, надеюсь, хватит на многие десятилетия после нашей победы…

Подстанция скорой помощи в Шебекино обложена мешками с песком. Защищена от обстрелов максимально. Я хорошо помню июнь 2023 года. Тогда здание выглядело совсем по-другому — с провалами разбитых окон, с уничтоженным взрывом забором. А рядом стояла разрушенная прямыми попаданиями пятиэтажка.

Из-за постоянных обстрелов сотрудникам скорой помощи пришлось выехать, но никто из них не бросил работу. Устроились в Белгород, Корочу, другие места и продолжали спасать больных людей, выезжая на вызовы. А когда позволила оперативная обстановка, вернулись в Шебекино практически всем коллективом. Из десятков работников не вернулся лишь один, все остальные приехали назад. Даже те, у кого было разбито жильё из-за обстрелов нацформирований соседнего государства.

«Белгородские известия» поговорили с медиками и узнали, как и во имя чего они работают и выезжают даже на самые опасные участки, чтобы оказывать помощь раненым…

Невысокая, хрупкая на вид Олеся Сергеева в профессии уже два десятка лет, в скорую помощь шла осознанно, по велению сердца.

— Ещё в школе решила стать медиком. И мечта моя сбылась. Вначале я попала в женскую консультацию, сидела на приёме с акушером-гинекологом. Но быстро поняла, что это не моё. И в то же время не было опыта для скорой, хотя я очень сильно хотела попасть именно в скорую помощь! Внутривенные инъекции надо было подучиться делать и так далее. Думаю, как идти в скорую и не уметь делать внутривенные? А потом получилось так, что была практика в процедурном кабинете. Научилась всему там и решила пойти в скорую помощь. Меня взяли. И до сих пор помню это ощущение, как мы на «буханке» выезжаем. Как включаются проблесковые маячки, и мы мчим на вызов спасать больного…

Много было разных вызовов. Много было спасённых. Олеся Евгеньевна вспоминает, как пришлось везти в Белгород мужчину с инфарктом, и по дороге у него остановилось сердце. Как прямо во время движения они проводили реанимационные мероприятия и всё же сумели запустить сердце. До больницы довезли, там ему сделали операцию, и пациент остался жив. И таких случаев было очень много. А затем началась специальная военная операция…

— Конечно, сложно было ко всему этому привыкать, — вспоминает фельдшер. — Это не те ранения в быту, к которым мы привыкли. На это даже смотреть довольно тяжело. Был случай, когда мужчина на мину наступил. Пошёл в лес собирать грибы… Ниже колена одни лохмотья висели. К нам навстречу его вывез знакомый в багажнике «Нивы». Мы тут же наложили жгуты, стали обезболивающее колоть. Оно помогало плохо при такой обширной травме.

Ещё была раненая девочка. Лет четырнадцать ей было, наверное. Была одна дома, когда в дом прилетел украинский снаряд. Тоже оказали помощь — и в Белгород. Девочка, слава богу, выжила, в Москве потом лечение проходила. Тяжело, страшно, а помогать надо. Кто-то же должен! Надеваем бронежилеты, каски — и вперёд. Наклонишься — и тебя перевешивает. Голова гнётся под каской, но другого выхода нет.

Самым страшным для Шебекино и его жителей стал июнь 2023 года. Тогда нацистские формирования стали бить по жилым кварталам из РСЗО и тяжёлой артиллерии. И людям пришлось покидать родные дома под обстрелами.

— Мне первого июня как раз нужно было идти на работу. И мы всю ночь просидели в подвале. Был жуткий обстрел с тридцать первого на первое. Посидели в подвале, периодически выходили глянуть новости. В пять утра позвонила заведующая, сказала, что на работу не выходим.

Пытались поймать своих котов, сели в машину — и тут прилёт. Мама кричит, мол, побежали обратно в подвал, дети кричат: «Поехали!» Я в жизни, наверное, так быстро на машине никогда не ездила. Было куда уехать — в Безлюдовку. Там пережидали.

Уже были там, когда нам позвонили соседи, говорят: «У вас гараж сгорел». Потом хозпостройка сгорела. Приехали, забрали часть вещей. Потом соседка пишет: «У вас в дом попало, полдома разворотило». Приехали, посмотрели, действительно полдома разнесло. Опять какие-то вещи забрали и уехали. Сидишь и смотришь, где дым. Тяжело очень было.

Когда стали возвращаться в город, Олеся Евгеньевна, не раздумывая даже, вернулась и в город, и на работу. Говорит, не мыслила по-другому. Ни муж, ни дети не отговаривали. Так уж вышло, что стали прифронтовым регионом, и действительно кому-то нужно спасать раненых земляков. За медиков, постоянно выезжающих за ранеными на обстрелы, волнуются не только родственники, но и другие коллеги.

Старший фельдшер Шебекинской подстанции скорой медицинской помощи Виктория Фролова рассказывает:

— Мы обеспечены бронежилетами, касками, поэтому ребята одеваются, выезжают. Но это не стопроцентная гарантия, потому всегда переживаем, ждём, когда сделают работу. Был случай в Ржевке, когда наша бригада оказывала помощь пациентам, и раздался взрыв. И пропала связь. Мы сразу выслали туда ещё бригады и ждали с замиранием сердца, потому что непонятно было, что случилось. И когда водитель вышел наконец на связь и сказал, что все живы-здоровы, но добавилось раненых, выдохнули.

Виктория Фролова говорит, что гордится коллегами, которые вернулись как один на родную подстанцию.

— Нашим людям нужна эта помощь. Сейчас нужна как никогда раньше. Тем более наша центральная районная больница временно закрыта. Конечно, даже скрывать не буду, что страх присутствует. Начинается обстрел — собираемся внизу, в безопасном месте, но по окончании обстрела — сразу работать. Никогда никого не бросили и не оставили.

Естественно, обстрелы и ранения не отменяют и остальной работы, которую тоже надо делать.

— Сложность работы скорой помощи, она была и есть всегда, потому что вызов поступил, и вы не знаете, что за ситуация, какие дальше будут действия, куда придется госпитализировать пациента. С учётом состояния больного и его диагноза есть маршрутизация, куда пациент должен быть в итоге доставлен. Это может быть Белгород, Короча и любой другой город. Вот и бывает, что выехали на вызов, пациенту потребовалась госпитализация в Белгород, и бригада уехала.

Многое скромные работники скорой помощи о себе не рассказывают и не расскажут, как выезжают к границе забирать раненых. Не расскажут о том, что уже неоднократно были под обстрелами. О том, что иногда и работать приходится сутками. Но никто из них ни разу не пожаловался и даже не подумал о том, чтобы уйти. Приходят на работу в обложенное мешками с песком здание. Вместе с медицинским чемоданом привычно берут каски и бронежилеты и мчат на вызовы, днём и ночью оказывая помощь своим землякам.

Специальная военная операция высвечивает людей, будто прожектором. И становится видно, кто чего стоит. Напускное быстро слетает, и остаётся истинное, глубинное. Так, без напускного геройства бойцы теробороны и волонтёры вывозили людей из-под обстрелов в Шебекино; кидались под обстрелами спасать раненых в Белгороде.

Так уходят на фронт добровольцы. Именно так уходил на фронт и председатель Белгородской общественной организации «Совет ветеранов СВО» Юрий Кохович. Уходил без пафоса, оставив дома жену и троих детей. Вернулся с сильной контузией и твёрдым убеждением, что всё сделал правильно. А теперь работает общественником, помогая таким же, как он сам, с решением сложных вопросов. О причинах своего решения, а также о мотивации и мировоззрении Юрий рассказал «Белгородским известиям».

Юрий Кохович — крепкий, могучий мужчина, он говорит, чуть растягивая слова: сказывается тяжёлая контузия, полученная им во время боевых действий.

— Три недели держали позиции, занимали круговую оборону, всякое было. Направление тяжёлое — Бахмут, Соледар. И танки по нам работали, и авиация, и артиллерия. А потом прилёт — восьмиметровая воронка, срезано дерево в три обхвата, погибшие. Мне повезло больше — я получил контузию. Был эвакуирован и попал в госпиталь. А потом повезло ещё раз. Из госпиталя в Первомайском меня эвакуировали дальше, а тот госпиталь обстреляли буквально через несколько часов после того, как я оттуда убыл…

Юрий немного улыбается, отчего возле глаз образовываются морщинки, и говорит просто:

— А уже через неделю вернулся в строй. Дослужил свой контракт и только после этого отправился домой, лечиться…

Под мобилизацию Юрий не попадал. Во-первых, многодетный отец. Во-вторых, не служил срочную службу по здоровью — в военном билете категория «временно ограниченный к воинской службе». Но в сложное для страны время не смог Кохович остаться в стороне.

— У меня супруга из Горловки. Родня там живёт и сейчас, потому всё происходящее на Украине нами обсуждалось не раз. И двадцать четвёртого февраля, когда началась специальная военная операция, я сказал жене, что отправлюсь добровольцем. Поначалу и она, и родные отнеслись к этому как к шутке. Но потом поняли, что не шучу. Однако сразу пойти не мог по важной причине — супруга сильно заболела. Онкология. Мы ждали операцию и лечение. Когда всё прошло успешно и началась ремиссия, я вновь сказал, что пойду добровольцем. Жена поначалу была категорически против, но после приняла моё решение.

— Уговорили? — спрашиваю Юрия Алексеевича.

— Да такая ситуация случилась, — вновь улыбается ветеран СВО. — При очередном посещении больницы проходила женщина нашего возраста с сыном. Молоденький совсем. Я жене и сказал, что и у нас мог бы быть сын этого возраста. И мне лежать на диване, когда наши дети гибнут за то, чтобы мы мирно жили… В общем, жена согласилась и приняла мой выбор.

А потом был подписан контракт с «Ахматом», подготовка и отправка в зону СВО. И боевая работа. По окончании контракта — возвращение к семье и долгая реабилитация после полученной контузии, которая продолжается до сих пор.

— Только в конце марта закончится курс лечения, будем смотреть, насколько успешно он прошёл. Но надеюсь на лучшее, конечно. Просто лечение началось не сразу, были проблемы с документами. Зато эта проблема привела меня в фонд «Защитники Отечества», где я сейчас работаю и где есть возможность помогать ветеранам СВО и их семьям. И я очень рад этому, потому как новый фонд делает огромное дело. Фонду всего полгода, но он уже многим помог, многое сделал и максимально ориентирован на то, чтобы помочь ребятам разобраться в пути решения своих проблем.

Когда начинаем говорить о мотивации, Кохович рассказывает о патриотизме. Не о том, штампованном и общепринятом, а о своём, родном и близком каждому человеку:

— Это безусловная любовь к месту, где ты рос, к корням, семье. И желание это всё защитить. Со мной служили молодые ребята, иногда заходили у нас разговоры на эту тему. И я объяснял уже с высоты своего возраста и опыта, что вижу в этом. Защиту людей на Донбассе, защиту наших людей, нашей страны. И неважно, как ты защищаешь, на самом деле. Производство маскировочных сетей, помощь фронту, даже стихи и песни — это всё на благо страны.

— Откуда патриотизм в человеке? Ведь многие, как оказалось, и слово такое считают уже не модным…

— Я считаю, что от человека зависит то, кем он вырастет. От окружающей среды. Семья многое значит, корни. Бабушки, рассказывающие о Великой Отечественной войне. Родители. Но в первую очередь именно ты решаешь, кем станешь…

Когда заходит разговор о тех, кто покинул страну после начала СВО, Кохович признаётся, что много размышлял об этом.

— В Индии в прошлом веке жил очень мудрый политик, который сказал: «Нет большего врага собственного народа, чем воспитанная колонизаторами интеллигенция!» И в этой фразе собраны все наши теперешние смыслы. Ведь в девяностые наша страна была практически колонизирована. И все эти уехавшие, бегущие, как крысы с корабля, как раз плод такого воспитания! Но они ошиблись — наш корабль плывёт и будет плыть, а вот кому они останутся нужны, большой вопрос. И на самом деле этот процесс глобально только радует, что мы избавились от таких вот, не считающих себя патриотами и русскими представителей «интеллигенции». Единственное, постоянно думаешь: а кто ещё остался у нас, воспитанный забугорными воспитателями, который просто затаился?

Юрий Алексеевич очень рад тому, что в школах вновь поют гимн России, что говорят о любви к Родине.

— Если говорить о патриотизме, то можно сказать одним словом: родное! И детям нужно понимание, что это родное у них есть. Через уроки мужества, через воспитание в школе и семье. Есть, конечно, страны, где круглый год лето, пальмы, море, песок и беззаботная жизнь. Но беззаботна она на первый взгляд, потому как хорошо везде, где нас нет. Но есть ещё один немаловажный фактор — это всё не наше, не родное. Можно съездить отдохнуть туда, полюбоваться, но понимать, что лучше, чем у себя на Родине, не может быть! И тогда дети сами будут понимать главное: нужно думать не о том, как уехать туда, где лучше, а как сделать лучше здесь, дома!

Заместитель руководителя филиала фонда «Защитники Отечества» по информатизации Юрий Кохович о работе рассказывает самозабвенно:

— Знаете, когда предложили работу в фонде, согласился почти не думая! Сам столкнулся с проблемами медицинского и бюрократического характера, потому захотелось помочь и другим, тем, кто вернулся и не знает, с чего начать, куда обращаться! Ведь к нам обращаются в основном участники СВО, столкнувшиеся с теми или иными проблемами. В фонде мы работаем с уже вернувшимися участниками специальной военной операции, а также семьями погибших. Это основное направление: их сопровождение, их поддержание, психологическая и медицинская помощь.

Фонд уже способствует получению протезов, протезированию, а также обучению эксплуатации. И ребята не просто встают на ноги, но в полном смысле слова возвращаются к полноценной жизни, принимают активное участие в спортивных мероприятиях. Недавно провели соревнования по волейболу, к примеру. И после такой адаптации у ребят заново загораются глаза, появляется интерес к жизни!

Юрий Кохович объясняет, что в первое время было сложно выйти из зоны комфорта и вместо дивана оказаться в окопе, но помогала мотивация и готовность идти до последнего:

— Я понимал, что могу не вернуться, и был готов к этому. Но это было моим сознательным выбором. Я продолжил род, у меня трое детей. И я оказался на фронте именно для того, чтобы мои дети не видели ужасов войны. И узнавали их только из книжек и фильмов. И понимали, что быть русским, россиянином — это действительно счастье. И тут вопрос не в национальности, а в гражданстве, в самосознании. К примеру, у нас в подразделении были представители многих народностей, от якутов до татар. И никогда не поднимался вопрос какой-то национальности. И это важно, потому как нет ничего хуже нацизма и разделения по каким-либо признакам. Вот это тоже хочется донести детям.

— Дети гордятся папой?

— Я очень надеюсь на это, — улыбнулся Кохович…

Луганская Народная Республика. Троицкий район. Декабрь. До фронта рукой подать, и артиллерийские раскаты постоянно слышны грозным гулом. Впрочем, местные уже привыкли. Относятся к этому как к суровой необходимости.

Мы передвигаемся на бронированном «Тигре». Прифронтовые дороги — вещь опасная и непредсказуемая. Тут и арта прилететь может, и ДРГ противника выскочить. Артой военные называют артиллерию, а ДРГ — диверсионно-разведывательные группы.

Мы везём слишком ценный груз — сотни книг для луганских мальчишек и девчонок. К первому сентября школы республики учебниками более-менее снабдили, а вот художественной литературы на русском языке в сельских школах катастрофически мало. Эти территории до специальной военной операции были подконтрольны Украине, потому русские писатели находились, мягко скажем, не в почёте. Когда об этом узнали сотрудники Росгвардии, сообщили волонтёрам из Москвы, Подольска и Белгорода, и те в короткий срок собрали сотни книг для луганских детей. Росгвардия озаботилась доставкой этих книг в школы.

И директор, и завуч даже не скрывают счастливых улыбок. Такое пополнение школьной библиотеки — огромный вклад. Наперебой благодарят волонтёров. А я иду к детям. Они сидят в классе. Настороженные. И несмело улыбаются. Заговариваю с восьмиклассницей Катей, спрашиваю, что они сейчас изучают по литературе.

— Пушкина изучаем, — отвечает школьница.

— И как? Нравится?

— Я не знаю ещё… — Девочка пожимает плечами. — Мы пока биографию его проходим.

— А раньше не читали?

— Нет, — качает головой Катя, русская девочка, не читавшая самого известного русского поэта…

Омоновцы бережно распечатывают коробки с книгами и передают их детям, а после начинается урок мужества. Один из сотрудников Росгвардии рассказывает ребятам, как нужен и важен мир. О том, что не нужно бояться русских солдат, что они пришли как раз для защиты и готовы пожертвовать своими жизнями за счастье луганской детворы.

Впрочем, о том, что российских солдат и так не боятся, мне рассказал житель этого села. В беседе со мной Михаил признался:

— У нас тут ситуация такая… Непростая. Восемь лет мозги людям промывали. И есть такие, которые даже детей в школу не ведут, говорят, что будут учиться только в украинской школе.

— И не боятся в таком признаваться? — удивляюсь я.

— А чего им бояться? — удивляется в свою очередь селянин. — Все прекрасно знают, что российские солдаты никогда не обидят и ничего плохого не сделают, что ты им ни говори, потому что всегда вежливые и доброжелательные. А вот вэсэушников, а особенно нациков из «Кракенов» всяких боятся до дрожи.

Я недоверчиво качаю головой, и Михаил даже обижается моему неверию:

— А вы у директора спросите, сколько учителей осталось в школе, когда нас освободили от Украины. Просто спросите!

Я спросил и узнал, что только трое учителей из всего коллектива согласились работать по российской программе. Остальные выходить на работу отказались категорически. Впрочем, в республике быстро нашли выход. Патриотичных жителей региона переобучили на педагогических курсах, и сейчас они преподают детишкам математику, физику, русский язык и прочие предметы. А бывшие учителя, оставшиеся без заработка, теперь рассказывают о якобы плохом образовании… Впрочем, все эти вопросы мало волнуют работающих педагогов.

Учителя с восторгом приняли пополнение школьных библиотек, а заместитель директора по воспитательной работе Валентина обратилась со словами благодарности к волонтёрам:

— Мы очень благодарны Москве, Подольску и Белгородской области за подарки для наших детей. Книги — это очень важно. И когда пополняется запас, дети будут ходить в библиотеку. Они берут книги, читают. И мы благодарны безумно!

Пока дети обменивались впечатлениями и рассматривали новые книги, я тихо попросил у росгвардейцев томик с поэмами Пушкина и лично вручил его русской девочке Кате…

Практически вся прифронтовая полоса на сватовском направлении фронта — это недавно освобождённые территории. Отсюда, признаются мне росгвардейцы, проблем более чем достаточно. За 8 лет пророссийский регион превратился в территорию, где можно ожидать чего угодно. Нет, большая часть населения — процентов семьдесят точно — всё так же поддерживают Россию и рады вхождению в состав своей исторической Родины, но появилась и другая формация. Их здесь называют сочувствующими. Эти люди кто скрытно, а кто и явно поддерживают киевский режим, запугивают своих соседей, выражают всем недовольство. Но что самое страшное, работают на врага и становятся пособниками. Передают координаты военных, техники, а могут и сами диверсии устроить. А есть ещё разного рода бандиты, нарушители закона, нечистоплотные дельцы, торговцы оружием, наркотиками. Вот с ними и борется наш СОБР…

Рано утром мы подъезжаем к Троицкому отделу полиции. Передвижение на бронированном «Тигре». Сами тоже в броне. Сопровождающий поясняет:

— Выезжаем не на прогулку. СОБР наш всегда работает по оперативной информации, потому просто прогуляться вряд ли получится. А там, где пособники, бандиты и прочее, сами понимаете, всякое случиться может. Потому бронежилеты и каски — обязательный элемент одежды!

Мы получаем подробный инструктаж, как работать и снимать, чтобы не быть помехой вооружённым до зубов правоохранителям. Узнаём про секторы обстрела и про то, что во время работы нельзя лезть ни к кому с расспросами. Пока работа не началась, на всякий случай подхожу к одному из собровцев и спрашиваю:

— Нам что делать?

— Под ноги не лезьте и под стволы, — коротко бросает он.

Тут старший даёт команду «По машинам!», и мы загружаемся в бронеавтомобили.

Едем по посёлку, и я понимаю, что с евроинтеграцией на территориях, подконтрольных некогда Украине, явно не задалось. Домики достаточно ветхие, неприглядные. И вообще, по рассказам местных, люди жили тут не очень сытно. Оттого настоящими дворцами выглядят более-менее приличные дома, которые у нас в Новосадовом и Дубовом и не выделялись бы среди соседей. К одному из таких домов мы и подъезжаем. И тут начинается работа спецназа Росгвардии.

Собровцы деловито выгружаются из «Тигра», и тот начинает движение, а бойцы аккуратно передвигаются за ним. Сверху машины, высунувшись из люка, застыл за пулемётом прикрывающий. В случае чего он обеспечит своим коллегам плотную огневую поддержку.

Первым идёт спецназовец со щитом. За ним шаг в шаг передвигаются ещё двое бойцов. Слева и справа их прикрывают «двойки» — специальные команды по два бойца, которые контролируют максимально возможный сектор обстрела. «Щитовой» стучит в ворота, и начались томительные секунды ожидания. Наконец к воротам подходит женщина. Открывает ворота, спрашивают её фамилию. Когда называет, один из группы спрашивает:

— Артём К. вам кто?

— Сын, — отвечает женщина.

— Он где?

— Спит, — ничуть не удивившись, говорит женщина.

— Ведите, — кивает старший.

Щитовой с напарниками заходит внутрь. Остальные бойцы тут же занимают периметр, общаясь между собой жестами. Один боец на углу дома, второй берёт под прицел двор, третий стоит у входной двери и так далее.

А в это время собровцы будят Артёма. Полусонного вытаскивают из кровати и спрашивают ласково:

— Где оружие?

— Какое оружие?

— Огнестрельное, — всё так же спокойно повторяет собровец.

Артём переводит взгляд с одного спецназовца на другого и вдруг принимает решение:

— Пойдёмте, покажу.

Одевается и ведёт всех в гараж, а там, вооружившись ломиком, начинает ковырять бетон и в неотличимом от других месте, раздолбав бетон, достаёт доску, потом — кирпичи, а потом и картонные свёртки. Те упакованы так, что у сотрудников Росгвардии уходит около получаса, чтобы размотать и разрезать слои картона и скотча. Под всем этим они ожидаемо обнаруживают два ружья. Одно — гладкоствольное, а вот второе — нарезное.

Сотрудник СОБРа вежливо разговаривает с подозреваемым:

— Зачем вам оружие?

— Охотник я.

— А почему оружие не оформлено?

— Не успел, — говорит Артём. — Раньше оформлено было.

— А затвор где от ружья? — интересуется второй.

— Потерял, — разводит руками мужчина.

Правда, после двадцати минут вежливых разговоров Артём вспоминает, что затвор не потерял.

— Ты же понимаешь, что если сами найдём, то сотрудничества уже не будет? — спрашивает спецназовец, и Артём «вспоминает», где спрятал затвор и патроны.

А после вспомнил, где спрятал ещё два ружья. И их тоже достают из-под крыши росгвардейцы. Местная следователь только головой качает, а спецназовцы вежливо общаются с подозреваемым, выясняя, про что ещё «забыл» гражданин.

— Часто у вас такие граждане? — тихо спрашиваю спецназовца.

— Хватает всяких, — сквозь балаклаву отвечает тот. — Каждый день практически выезды по адресам. Демилитаризация как она есть.

Вдруг Артём вспоминает, что у него ещё один схрон. Спецназовцы весело переглядываются и идут с гражданином в курятник. Тот показывает, где копать, и уже через минуту лопата звякает о какой-то предмет. В очередном тайнике бинокль, оптический прицел и две радиостанции.

Бойцы, разложившие найденное добро, спрашивают:

— Что ещё есть? Говори сразу. — Спецназовцы уже начали уставать от юлящего мужчины, но общаются всё так же вежливо.

— Больше ничего нету, клянусь! — в очередной раз прижимает руки к груди гражданин.

Собровец берёт лопату и говорит:

— Покопаюсь я немного. Страсть как земляные работы люблю.

И уже через пару минут находит… полуторалитровую бутылку, набитую наркотиками.

— Вот это находка!

Один из спецназовцев тихо сообщает:

— Если раньше у него статья двести двадцать вторая Уголовного кодекса была, то сейчас ещё и двести двадцать восьмая, а это, я вам скажу, минимум десять лет строгого режима, судя по объёмам…

За несколько часов работы спецназовцы нашли четыре единицы оружия, в том числе и нарезное. А ещё оптику, десяток разных автомобильных номеров, две радиостанции, две ёмкости с наркотиками, боеприпасы. Тайники находили на чердаках, в подвале, в курятнике и гараже.

— Очень интересный гражданин, — восхищённо говорит спецназовец. — Я так думаю, что верёвочка дальше потянется.

— Какая верёвочка? — удивляюсь я.

— Как какая? — Собровец машет рукой: — Посмотрите, как тщательно всё было спрятано и упаковано. Плюс радиостанции, наркотики. Поверьте, кто-то явно учил, как и что делать. Тем более номера эти… Потянется верёвочка! Так и выявляем одного за другим нацистских пособников. А теперь уже будет работа следователей: узнать всё по максимуму. Отследить телефонные разговоры, данные, которые хранятся на носителях. Мы же свою работу сделали.

Артёма выводят и увозят в отдел. А местные жители, которых пригласили понятыми и которые при очередной находке цокали языками и качали головами, спрашивают осторожно:

— И что с ним теперь будет?

— Суд решит. — Спецназовец в балаклаве отвечает коротко. — Всё по закону будет.

— По закону — это хорошо, — кивает понятой, — а то надоели анархия и произвол.

— Не будет анархии больше, — мотает головой другой спецназовец. — Затем и пришли сюда.

Многие помнят видеоролик, облетевший весь интернет, где боец войскового спецназа Росгвардии перед выстрелами из миномёта и уничтожением нацистов говорит:

— Сейчас будем работать за Белгород, за Валуйки, за Шебекино, за Грайворон!

Откроем секрет: этот военнослужащий — уроженец Белгородской области. Здесь родился, вырос, отсюда ушёл в армию. По понятным причинам пока его фамилию мы называть не можем, но уверены, что после окончания специальной военной операции герой будет известен на своей малой родине.

Когда набирали тероборону в нашей области, многие не понимали, зачем. Некоторые даже пальцем у виска крутили, мол, в игрушки играются. Но когда начались массовые обстрелы региона, когда понадобилась помощь администрации и правоохранителям, именно бойцы самообороны пришли на помощь. Они вывозили людей из Шебекино и оказывали помощь. Они помогали и помогают бороться с БПЛА, стоят в оцеплении, вывозят жителей из опасных районов, подвозят гуманитарку и делают многое-многое другое. Тысячи патриотов, вставших на защиту родного края.

Они не кадровые военные и не имеют специальных званий. Многие работают на обычных гражданских работах. У всех семьи, дети, у многих даже внуки. Но тем не менее постоянно едут на полигоны и в учебные и классы и учат военную науку. Они тренируются индивидуально и в составе подразделений, по первому требованию готовы защищать свою Родину.

Они — это сотрудники сводного оперативного отряда содействия правопорядку Белгородской области. Те, кого в народе прозвали отрядами теробороны. Мужчины и женщины, как только объявили набор в эти подразделения, тут же откликнулись и пошли записываться в новое подразделение, желая быть полезными своей Родине и в случае чего встать на её защиту. О том, кто пришёл в тероборону, какие мысли и чувства ими двигали и что нового они почерпнули в своём добровольном служении Отечеству, в нашем репортаже…

В сосновом лесу звучит хлёсткая, как выстрел, команда «Вперёд!», и камуфлированные бойцы с автоматами быстро и слаженно мчат между деревьев. Занимают очередную позицию. Сторожко поводят стволами в разные стороны, чутко контролируя сектора обстрелов. Гранатомётчик, автоматчики — бойцы валуйской территориальной обороны. И каждый чётко знает, что ему делать, куда бежать, где занимать оборону или вести наступательные действия. Потому как тренировали их лучшие из лучших, бойцы из зоны СВО с реальным боевым опытом.

— Наш батальон тренируют действующие бойцы, учат новым реалиям в современных условиях: работе с беспилотниками, тактике, действию малыми группами и в составе подразделения. Объясняют, как оказывать первую помощь в боевых условиях. Показывают, как оборонять рубежи или, наоборот, как грамотно атаковать. Плюс работа с разными видами оружия, стрельбы, работа на полигоне. Потому все мы в ожидании часа «Ч» готовы ко всему, — объясняет заместитель главы Валуйского городского округа — секретарь совета безопасности Сергей Слесаренко.

Сергей Владимирович тоже входит в Валуйский батальон территориальной обороны.

— Когда решили создавать подразделение, кинули клич и сами поразились, как много откликнулось народа. Нам не пришлось никого уговаривать либо просить. Неравнодушные граждане приходили и записывались в оперативный отряд, потому как понимали: если не мы, то кто? Что особенно радует, пришли действительно лучшие из лучших. Район у нас небольшой, мы тут практически все друг друга знаем. Минимум половина захотевших присоединиться к теробороне — бывшие военные, сотрудники силовых структур, ветераны боевых действий. Многие — с опытом боевых действий и работы в горячих точках. Пришли те, кто не попадает под мобилизацию по разным причинам, но кто готов с оружием в руках защищать свою Родину. И что нас порадовало больше всего, народ набрали практически молниеносно!

Что касается амуниции, специальных средств, техники и прочего, всё в оперативном отряде как в военизированном подразделении. И структура такая же. Батальон делится на роты. Роты делятся на взвода. Во главе каждого подразделения командиры, как правило, с боевым опытом. А батальоном командует житель Валуек Сергей. За его плечами — многолетняя служба в спецназе и командировки в горячие точки. Майору 52 года, давно на пенсии, но когда объявили набор в тероборону, не колебался ни секунды.

— Да, возраст не позволяет уже полноценно тянуть лямку военной службы, но в случае реальной опасности моему городу, стране я готов встать на защиту. И хочется это делать правильно, сознательно, зная, что предстоит и как действовать, — объясняет командир батальона. — Потому с радостью пошёл в территориальную оборону и принял предложение возглавить её.

Бойцы Валуйского батальона, несмотря на то что у многих за плечами боевой опыт, учатся очень тщательно. Командир батальона буднично объясняет, почему:

— У нас много ветеранов, но специальная военная операция проходит совсем иначе, чем те же КТО[4] на Северном Кавказе или война в Афганистане. И наш опыт хоть и не лишний, но не идеален. Потому мы учимся, невзирая на бывшие звания, награды, должности и заслуги. Сейчас совсем другая тактика ведения боевых действий. Артиллерийские дуэли, танковые атаки, война беспилотников. Всего этого на Кавказе не было. Всему этому приходится учиться сейчас. И мы, как люди опытные, понимаем, что учиться нужно хорошо, чтобы не только выжить, но и выполнить поставленные задачи.

С отработкой нужных навыков проблем у бойцов территориальной обороны нет никаких: руководство региона и городского округа оказывает максимальное содействие патриотам, решившим вступить в оперативный отряд. Полигоны, стрельбища, оружие и боеприпасы всегда в нужном количестве. Белгородцы тренируются четыре раза в неделю — на выходных на полигонах, а в будние дни — в разных местах в городе, осваивая теорию.

Так кто такие бойцы отряда территориальной обороны? Это обычные люди, живущие среди нас. Патриоты, которым не безразлична судьба родного края. Они работают там же, где и работали. Занимаются привычными делами. Но в то же время жизнь их поменялась. Каждые выходные — занятия, стрельбы, уроки обращения с оружием — от автоматов и пулемётов до гранатомётов.

Пятидесятилетний Ярослав из Валуек не имеет боевого опыта. Всё, что за его плечами, — срочная служба в армии 30 лет назад. Тем не менее он не раздумывая пошёл в тероборону и тренируется, закупает какое-то снаряжение, осваивает воинскую специальность.

— Я вижу, что происходит, какие идут нападки на нашу страну. Я понимаю справедливость специальной военной операции, потому и пошёл в территориальную оборону — просто не могу в такое время сидеть дома. Невмоготу бездействие. И считаю, что если каждый житель нашей страны внесёт вклад в эту победу, то мы победим намного быстрее. О себе могу сказать, что на сто процентов готов к любой ситуации, мотивирован. У меня семья, работа, свой бизнес, дети, уже внуки скоро будут. Мне есть что защищать, за что бороться. И мой сын здесь, со мной в этом же подразделении.

Земляк Ярослава Марк работает строителем. И тоже не раздумывая пошёл в новое подразделение.

— Мы проснулись в новой эпохе, потому даже вопроса не возникало, идти сюда или нет. По возрасту не попал под мобилизацию, но решил, что Родине всё равно пригожусь. Я считаю, что это будет длительный конфликт, и одно будет перетекать в другое. Поэтому мы учимся быть готовыми ко всему. Мотивированы. Знаем, для чего мы здесь и зачем. Каждый из нас готов защищать семью, Родину. И я желаю всем, кто живёт в Белгородской области, осознать, что мы в другой эпохе. И готовить не только себя, но и семью. И чем быстрее вы это осознаете, тем быстрее наступит наша победа.

Уникальность территориальной обороны в том, что в случае реальной опасности в Белгородской области под ружьё встанут сразу две тысячи максимально подготовленных бойцов, невероятно мотивированных и готовых к любому развитию событий.

— В повседневной деятельности каждый занимается своим делом, но в свободное время мы учимся в условиях, максимально приближенных к реальным. К примеру, мы проводим оцепление, осматриваем местность. Изучаем инженерное и минно-взрывное дело, работаем с коптерами. Одна рота возводила укрепления на первой линии обороны. Учимся работе на блокпостах и многому другому. После событий в Брянской области нас направляют на усиление полиции. И мы уже сейчас работаем как усиление, прикрытие. Стоим на блокпостах, дежурим с нарядами. Конечно, бывает тяжело: ночь отработал на блокпосте, а с утра — на работу. Но никто не жалуется. Все пришли добровольно и понимают значимость происходящего, — рассказал Сергей Слесаренко.

С начала специальной военной операции десятки населённых пунктов Белгородской области оказались под огнём ВСУ. Украинские нацформирования без стеснения прицельно бьют по мирным городам и сёлам, по домам и машинам. И в тех населённых пунктах, где жить становится невыносимо, объявляют режим чрезвычайной ситуации, а людей вывозят. А ещё в стране была впервые применена практика выдачи нового жилья людям, отселённым из приграничья.

В рамках программы выдачи нового жилья жителям приграничья всё больше семей получили или получат новые квартиры. Очередные жители Журавлёвки и Красного Хутора, что в Белгородском районе, отселённые из-за режима чрезвычайной ситуации, захотели посмотреть квартиры в посёлке Разумное возле областного центра.

Сразу несколько семей из двух приграничных сёл приехали на осмотр нового жилья. Процедура получения нового жилья упрощена до предела. Областным правительством создан сайт, куда загружен жилой фонд. Жители могу посмотреть жильё и выбрать подходящее по размеру в разных муниципалитетах региона от Старого Оскола до Белгородского района. Жильё даётся метр в метр. И если у человека был дом 80 квадратных метров, то и квартиру он должен получить такого же метража.

Сейчас граждане приграничных территорий, отселённых из-за режима ЧС, живут кто где. Любовь Бояновская вместе с мужем, двумя взрослыми детьми, их жёнами и внуками вынуждены ввосьмером ютиться в одной съёмной квартире:

— В Журавлёвке прожила всю жизнь. Закончила там школу, там же вышла замуж. Работала в колхозе дояркой. Сейчас работаю на свинокомплексе. Настолько я привыкла к своей деревне, что душа болит. Дом мой разбит, но я надеюсь на лучшее, тем более что наше правительство о нас позаботилось. Нам дали квартиру. Помогли всем нам, никого не оставили в беде, — рассказывает жительница Журавлёвки.

Алла Никитична Кучма тоже надеется на лучшее. Её дом в Журавлёвке цел, но из-за постоянных обстрелов пробраться туда нет никакой возможности. На осмотр нового жилья женщина приехала с дочерью и невесткой. Всем жителям представитель застройщика раздала распечатанные планы квартир, и те внимательно изучают, считают квадраты, смотрят, насколько удобное расположение комнат.

— Квартира если понравится, будете соглашаться?

— Конечно, будем брать, — отвечает пожилая женщина, — потому что жить негде. Я одна, живу у детей. У них своя семья, а я лишняя там. Хочется уже своего, чтобы ни от кого не зависеть. Нам приятно, что беспокоился о нас Гладков. Мы очень довольны им. Телевизор включаем и смотрим его выступления.

— Квартиры будут вводиться в эксплуатацию в сентябре этого года! — рассказывает представитель застройщика. — Как выглядят квартиры, мы вам покажем. Вы увидите внутреннюю отделку, сантехнику, плиты. Ваши квартиры будут точно такими же. В районе большая школа со стадионом и даже бассейном. Тут же новый детский сад. В микрорайон ходит общественный транспорт как из Белгорода, так и по Разумному. В микрорайоне магазины, парикмахерские, аптеки. Что немаловажно, всё рядом, в шаговой доступности.

Когда жители приграничных сёл проходят в новые квартиры, чтобы посмотреть отделку, то остаются очень довольны. На полу — ламинат. Железная входная дверь. Новая сантехника, плита, межкомнатные двери и обои. В общем, заходи и живи! Особенно понравилось многим, что будет индивидуальное отопление и не нужно зависеть от центрального отопления.

— Я выбрала двухкомнатную квартиру на шестьдесят пять квадратов. Я даже не глядя готова была согласиться. Я — мать-одиночка, сын — третьеклассник. Район этот знаю хорошо, когда-то здесь жила. Школа тут отличная. Всё доступно. Остановка прямо рядом — и на Харгору, и в центр Белгорода можно добраться без проблем. Меня это более чем устраивает. Буду соглашаться, да и всё! Пока дают, надо брать. Жить на чужой квартире или в центре размещения беженцев не лучшее удовольствие, — рассказывает Ольга Никитина из Красного Хутора.

Во время осмотра только в нашем присутствии трое согласились на новое жильё в Разумном и стали спрашивать, как оформить согласие. В скором будущем у отселённых жителей приграничья вновь появится своё жильё…

На войне как нигде начинаешь верить в чудо и в то, что Господь сам решает, сколько и кому отмерено. Один из случаев поразил даже нас, журналистов. Женщина пережила два обстрела. Мы слушали её рассказ и не верили своим ушам…

15 марта 2023 года. В одном из районов Белгорода после ракетной атаки взрывной волной повреждения получили сразу 9 домов и 2 автомобиля. Сразу же на месте был развёрнут оперативный штаб. Мэр города Валентин Демидов уже через полчаса после трагедии сообщил, что на месте разворнули оперативный штаб, чтобы быстро организовать работу по сбору информации о последствиях и восстановлению имущества. Всем жильцам пострадавших домов предложили на время разместиться в гостинице, но жители частных домов решили остаться на месте.

Один из местных жителей — Сергей — в момент прилёта был в другой части города.

— Приехал я буквально через двадцать минут, а здесь уже на месте была администрация, скорая помощь, спасатели, газовики. Ходили по домам, выясняли, есть ли раненые, описывали повреждения. Проверяли газовые трубы, электричество. У меня дом цел, только забор посекло. У соседей выбило окно на чердаке.

Сергей ведёт нас к огромной воронке — несколько метров глубиной и больше десяти метров в диаметре. Украинский боеприпас упал в низину сразу за огородами и попал в болото.

— Мы на болото ругались, а оно нас и спасло, — невесело улыбается мужчина. — Видите, в низине рвануло. И тут ещё холм. И взрывная волна по верху пошла. Три дома ближайших очень сильно повредило. Остальные отделались небольшими повреждениями.

В одном из домов нас встречает 45-летняя Людмила. У неё двойной шок. Раньше она жила на улице Маяковского, которая подверглась ракетной атаке 3 июля прошлого года.

— Третьего июля мы на полчаса опоздали с мужем домой, а когда приехали, дома уже не было на Маяковского. Дали взамен жильё здесь, и опять прилёт!

Женщина ходит по дому, показывает разрушения. На кухне и в спальне были выбиты окна, но уже ночью их затянули плёнкой. Вынесло окна в сарае. В одном месте вывернуло сайдинг.

— Сад жалко, — говорит Людмила. — Только облагородили его, восстановили. Но главное, что мы живы. Спасибо спасателям нашим, администрации. Я после взрыва очнулась на полу, меня уже спасатели поднимали, в чувство приводили. Администрация была, все успокаивали. Очень быстро все приехали. Ночь на дворе, а ребята уже окна плёнкой затягивают, контур закрывают, чтобы тепло из дома не уходило.

Во дворе пёс по кличке Каштан безучастно смотрит на людей во дворе. Его контузило взрывной волной, и пёс ничего не слышит. Лежит возле будки и даже не откликается на возгласы хозяйки.

— Ребята, — просит Людмила, — позвоните ветеринару, пожалуйста!

Ещё в одном доме нас встречают хозяйка и её сын.

— Потолок на кухне обвалился, люстры попадали, — рассказывает Лилия Михайловна. — Без пятнадцати двенадцать бабахнуло так, что мало не покажется. Страшно или не страшно? Конечно, страшно! Машина повреждена, дом.

— Приехали быстро службы? — спрашиваю их.

— Очень быстро. Минут через пять или семь, — отвечает сын хозяйки. — Что тут ещё рассказать? Тут только смотреть надо. А как это всё восстанавливаться будет, не знаем даже.

Хозяйка ведёт во двор и показывает разрушения, которым подвергся дом после украинской атаки. В это время газовики проверяют на целостность трубы.

— Ночью ж проверяли, — говорит Лилия Михайловна.

— Ещё раз при свете дня проверим, — отвечают ей газовики. — Для надёжности! Чтобы и у вас, и у нас душа спокойная была.

На улице местные жители стоят и обсуждают произошедшее. Многие отпросились с работы, так как сегодня мэрия будет детально описывать и фиксировать все происшествия.

— Вы знаете, — говорит нам один из мужчин, — вы спасибо передайте нашим службам и администрации. Как-то приехали, и спокойнее стало на душе, что вот, все на месте, что не бросают. С таким один на один остаться страшно очень. А так забежали из МЧС, спросили, есть ли раненые, пострадавшие? Спросили, что срочно надо. Сказали, что на месте. Потом девочка с папкой зашла, стала спрашивать, кто проживает, какие повреждения. И как-то немного успокоились. Хотя пожилым особенно тяжело было. И давление у многих подскочило. Но скорая тоже на месте была. Тут же помощь оказывали. В общем, спасибо, что не оставили!

— Самое главное, — добавляет женщина, — что все живы остались! Имущество восстановится и отстроится. Людей не вернуть…

30 декабря 2023 года, в самый канун Нового года, стал самым трагичным днём в истории Белгорода. Нацистский режим соседней страны с помощью ракет нанёс удар по центру Белгорода, как раз в то время, когда там гуляли люди с детьми. В результате атаки погибли 25 человек. Более 100 человек получили ранения. Это не единственная атака по мирным объектам со стороны ВСУ, но самая масштабная по количеству жертв. Мы восстанавливали хронологию событий кровавого преступления и реакцию на него как внутри страны, так и на мировой арене…

29 декабря националистические формирования ВСУ нанесли массовые удары по мирным объектам Белгородской области. В этот день из систем залпового огня «Град» враг атаковал посёлок Уразово, а вечером и сам областной центр. Минобороны России сообщил, что ВСУ ударили по Белгороду сразу тринадцатью ракетами. ПВО удалось сбить большую часть, но били кассетными боеприпасами, запрещёнными международной конвенцией, потому часть кассет упала на город. Один мирный житель погиб, ещё трое получили ранения.

— После обхода территории различные разрушения выявлены в пятидесяти пяти частных жилых домах, одной квартире, в двух зданиях хозсубъектов и на трех социальных объектах: футбольном манеже, в центре досуга и частном дошкольном образовательном учреждении и двадцати семи автомобилях, — рассказал Вячеслав Гладков о последствиях террористической атаки на областной центр.

Но самая страшная террористическая атака на мирные объекты произошла 30 декабря, в первый день каникул и в канун Нового года. Националистические формирования ВСУ нанесли удар по центру Белгорода, зная, что в это время там находится максимальное количество отдыхающих белгородцев с детьми.

Атака произошла в 15:00. Боевики режима Зеленского ударили по Белгороду двумя ракетами «Ольха» и чешскими реактивными снарядами РСЗО Vampire. Средства противовоздушной обороны сумели сбить ракеты, но они были оснащены кассетными боеприпасами, потому часть реактивных снарядов и кассеты от «Ольхи» ударили в самый центр. Враг прицельно бил в места массовых гуляний, стараясь уничтожить как можно больше мирных людей…

По городу было почти два десятка прилётов. Удары пришлись по площади: возле катка взорвались сразу два боеприпаса, рассекая купол и раня людей внутри. Там же, возле площади, был прилёт возле медицинского колледжа БелГУ. Ещё несколько прилётов были в парке Победы. Часть прилётов пришлась на проспект Славы, пострадали здание телерадиокомпании ГТРК, коммерческие здания и многоэтажные дома. Два удара пришлось на улицу Преображенская: возле кинотеатра «Победа» и универмага «Маяк». Ещё два — возле универмага «Белгород». Одна ракета упала между зданием Теологического факультета и соседним домом, практически напротив Преображенского собора. А ещё прилёты были возле здания общества «Динамо» и на проспекте Богдана Хмельницкого.

В результате террористической атаки погибло 25 человек, из них пятеро детей. Ранено 109 человек. По информации губернатора Белгородской области повреждения выявлены в 457 квартирах шестидесяти МКД и в 12 ИЖС. Общая площадь восстановления составляет порядка 3700 квадратных метров.

Губернатор Белгородской области сразу же доложил об обстановке в городе Президенту России Владимиру Путину и Председателю Правительства Михаилу Мишустину. По поручению Президента Российской Федерации в Белгород прибыл полпред в Центральном федеральном округе Игорь Олегович Щеголев, а в городе незамедлительно начались восстановительные работы.

В Белгород по поручению Путина вылетела бригада Минздрава во главе с министром Мурашко. Столичные медики вместе с белгородскими коллегами боролись за жизнь каждого пострадавшего. Двадцать пять особо тяжёлых раненых специальный самолёт МЧС России доставил в Москву. Все они теперь получают лечение в лучших клиниках столицы.

А в разных городах России начались акции в поддержку Белгорода. В Ростове на арене большими буквами было написано: «Белгород, мы с тобой». В Москве несли цветы и детские игрушки к стихийному мемориалу памяти жертв погибших от теракта в Белгороде. А город приходил в себя.

Террористическое нападение стало самым массовым со стороны Украины с самого начала специальной военной операции. Появилась информация, что президент Зеленский лично отдавал приказ об ударе по мирному городу. В этот же день он сделал заявление, где не высказал ни малейшего сожаления по поводу убийства мирных жителей и пообещал перенести войну в глубь России. Но весь мир всколыхнуло известие о беспринципном ударе по мирным жителям и больших жертвах. А Россия назначила внеочередное заседание совета безопасности ООН.

Постоянный представитель России при ООН Василий Небензя заявил, что Запад является соучастником совершаемых киевским режимом преступлений.

— Обстрелы населенных пунктов Донбасса, Херсонской и Запорожской областей, Крыма и других российских регионов, безжалостные и слепые убийства мирных жителей свидетельствуют об агонии погрязшего в терроризме, беззаконии, коррупции и цинизме неонацистского режима Зеленского, стремящегося в своей бессильной злобе, в угоду своим западным хозяевам убить как можно больше русских людей, — заявил постпред при ООН. — Организаторы и исполнители теракта против Белгорода не останутся безнаказанными, Россия ответит на угрозы со стороны вооружённых сил Украины. Чем больше нам их будут создавать (эти угрозы), тем жестче будем действовать мы, думаю, всем это должно быть понятно.

Даже в ООН, обычно безмолвствующей по поводу бесчинств украинского режима, заявили, что атаки против гражданского населения и инфраструктуры нарушают международное гуманитарное право, являются неприемлемыми, должны быть немедленно прекращены и, безусловно, должны быть осуждены.

Однако США и Евросоюз отказались осуждать террористический акт, совершённый против мирных граждан неонацистским режимом. Чехи, чьими ракетами и был нанесён удар по центру Белгорода, и вовсе заявили, что не намерены принимать участие в совете безопасности ООН. Отказались осуждать акт терроризма многие страны Запада, в том числе Франция, на что последовал жёсткий ответ как нашего МИДа, так и отдельных политиков.

А режим ВСУ продолжает атаки на мирный город. Только 2 января наш Белгород подвергся за сутки шести ракетным атакам. Возле авторынка погиб мужчина. Ещё 11 человек получили ранения. На следующий день ещё одна атака — и вновь двое раненых. Под ударами находится и приграничье: Валуйский, Грайворонский, Шебекинский и другие городские округа, Белгородский район.

Тем не менее руководство области делает всё для устранения последствий террористических атак на мирное население и оказывает максимальную помощь населению. Несмотря на тяжёлую оперативную обстановку, в городе полным ходом идут восстановительные работы. Выплачиваются компенсации за пострадавшие машины.

— Родственникам погибших будет выплачено по три миллиона рублей. Такую же сумму мы выплачиваем и военнослужащим, погибшим во время СВО. После заключения врачей выплатим пятьсот тысяч рублей, которые положены, если здоровью нанесен средний или тяжкий вред. Так же, как и военным. Выплаты будут производиться сразу после окончания новогодних и рождественских выходных, — рассказал Вячеслав Гладков.

Также родственники пострадавших, вывезенных в Москву, получили помощь по размещению.

Продолжающиеся атаки вынудили на три дня закрыть торговые центры. В городе постоянно включается сирена ракетной опасности. Но, несмотря ни на что, город живёт. Глухо, тяжело переживая навалившуюся на него трагедию. Отменены все праздничные гуляния. Школьные каникулы продлены до 19 января. Главные вузы региона уже перевели обучение на дистанционный формат. В ООН наши представители уже заявили, что Россия будет вынуждена оградить себя от опасности самыми решительными мерами, и армия России работает, не переставая. А белгородцы, несмотря на опасность, несут и несут цветы и игрушки к стихийному мемориалу памяти погибших от рук террористов, которым стало алое сердце возле универмага «Маяк»…

Мы прошли по израненным белгородским улицам, чтобы рассказать о восстановлении города после террористической атаки.

Несмотря на сложную оперативную обстановку, восстановление города идёт полным ходом. Причём восстановительные работы начинаются практически сразу после обстрелов с закрытия контуров, обмеров и оценки ущерба. Разрушения, нанесённые террористическими подразделениями ВСУ, огромны.

— На сегодняшний день, начиная с ночного обстрела 29 декабря, повреждения выявлены в 573 квартирах 78 МКД и 64 индивидуальных домах, по восьми из которых требуется дополнительная экспертиза, — сообщил губернатор области Вячеслав Гладков.

Тридцать первого декабря в восемь утра я шёл по опустевшему центру Белгорода. Меньше суток назад здесь рвались вражеские снаряды и гибли люди. Гибли дети. Дороги, тротуары были усыпаны осколками, битым стеклом, кусками фасадов и тряпками. Прошло меньше суток, а тротуары и дороги чисты, будто и не было ничего: сразу после трагедии работники благоустройства и волонтёры вышли на устранение последствий обстрела. И лишь разбитые окна, витрины, иссечённые осколками фасады да воронки на дорогах и тротуарах указывают места прилётов чешских ракет.

Я начинаю путь от редакции, иду по проспекту Славы и справа вижу, как рабочие демонтируют иссечённую крышу магазина, аккуратно вытаскивают разбитые осколки стёкол.

Сотрудник организации Александр Дуюн рассказывает, что собственник решил своими силами привести в порядок здание. Сейчас считают ущерб, демонтируют истерзанные витрины, окна, кровлю. Место работы огородили ленточками, подогнали специальную машину.

Заместитель губернатора — министр по делам молодёжи Татьяна Киреева не спала всю ночь, она со своими сотрудниками помогала устранять последствия террористической атаки на Белгород.

— Работали более двух тысяч человек: представители различных волонтерских групп, жители города, области, соседних регионов. Некоторые приходили семьями, присоединялись к работе волонтёров уже на улицах. Люди начали предлагать помощь сразу же, как только случилась трагедия. Работу добровольцев координировал региональный волонтёрский штаб «МЫ ВМЕСТЕ». Как только группы разминирования и следователи разрешали приступать к работе на том или ином участке улиц, туда направлялся волонтёрский десант. Заканчивали один участок, сразу же переключались на следующий, где было безопасно проводить уборку последствий обстрела. Благодаря такому отклику центральные улицы города были убраны уже к полуночи!

Татьяна Владимировна добавляет после небольшой паузы:

— Спасибо огромное, за такой невероятный отклик, сопереживание и готовность оперативно включаться в любое дело, где требуется волонтёрская помощь.

Ужасная трагедия выявила столько неравнодушных, столько людей поднялись на помощь, что это достойно отдельной статьи, отдельного рассказа. Не зря губернатор Белгородской области так тепло благодарил всех неравнодушных. Одной из таких была и фельдшер станции скорой помощи Инна Козлова. В момент трагедии она находилась дома, но как только узнала о случившемся, бросила всё и побежала на работу.

— Я понимала, что работы хватит всем. Меня определили в военный госпиталь, и там я увидела людей с ужасными ранениями и их родных, которые искали своих родственников, детей, родителей. Они все были в ужасе. Ранения были страшные — минно-взрывные. Я сдерживала эмоции, так как моя задача в первую очередь помогать людям. Были женщины, дети, старики. Люди были в шоке, и приходилось помимо медицинской помощи оказывать и психологическую помощь, искать слова поддержки. Многие наши работники вышли на работу, несмотря на выходной день…

Я разговариваю с людьми, пережившими жуткую трагедию, и узнаю всё новые истории чудесного спасения тех, кому повезло выжить во время теракта.

Парень с девушкой стоят возле своих иссечённых осколками машин недалеко от Преображенского собора и рассказывают, что их спасло чудо. В момент прилёта они уже должны были быть возле автомобилей, и шансов спастись у них не осталось бы. Но их задержала бабушка на улице. Они несколько минут поговорили с ней и только повернулись, чтобы идти дальше, как раздались взрывы…

Возле универмага Белгород сотрудники ТЦ устраняют последствия атаки — закрывают контур. Я только начинаю беседовать с заместителем универмага, как раздаётся протяжный, жуткий вой сирены ракетной опасности. Сотрудник торгового центра действует молниеносно. Кричит работникам, чтобы бежали в подземное убежище и требует направляться за ним.

Мы бежим по двору под выматывающие душу звуки, и замдиректора ещё успевает на ходу отдавать указания и поторапливать людей. По лестнице спускаемся вниз, в подвал, где уже стоят сотрудники магазинов и немногочисленные покупатели. Все спустились в убежище буквально за полторы-две минуты…

Уже в убежище разговариваю с людьми. Продавцы вчера во время прилётов были здесь — совсем молодые парни и девушка с серьёзными глазами.

— Расскажете, что происходило вчера? — спрашиваю я и достаю телефон.

— Без видео, — отрицательно качает головой один из продавцов.

— Да и что рассказывать? — добавляет второй. — Здесь те, кому вчера повезло. Больше и рассказать нечего!

— У нас тут вчера спрашивали, страшно ли было, — опять говорит первый. — Более глупого вопроса я даже не слышал!

Мы молчим, потому как все, пережившие хоть один обстрел, и так понимают всё…

Возле универмага «Маяк» было сразу два прилёта. Один — на пешеходном переходе, а второй — напротив кинотеатра «Победа». Там асфальт чёрный, обгорелый. И воронка от падения чешской ракеты.

— Тут вчера восемь машин горели. В одной из них мужчина был, сгорел в машине, — рассказывает мне местный житель Владимир. — Жутко было, конечно. Пытались вытащить, спасти, но такой жар стоял!

Мужчина безнадёжно машет рукой, а я спрашиваю:

— Много людей помогали?

— Да почти все. — Владимир смотрит на меня грустно. — Единственное, не все же медики. Как там перевязать, жгут наложить, не каждый знает. Я вот не знаю, теперь учиться буду. Говорят, девочка вчера умерла возле «Маяка» оттого, что жгут вовремя не наложили. Но мы помогали, кто чем мог. Уносили с улиц, вызывали скорую, бинтовали, раны пережимали. Тут же такой ад творился!

Возле теологического факультета глава управы № 16 Максим Аносов общается с людьми, чьё имущество пострадало во время террористической атаки. Подробно рассказывает, как будут подсчитывать ущерб, когда придут оценщики. Работает сразу и психологом, утешает, говорит, что волноваться не о чем, всё восстановят, всем помогут и никого не оставят с бедой один на один.

— Работаем тут все — мэрия, сотрудники управ! Составляются акты повреждения жилых помещений, описываются и указываются повреждённые проёмы, мебель, техника, внутренние повреждения, после чего также акты передаются. Первая задача — работают все подрядчики, занимающиеся остеклением, чтобы застеклить все дома, и в квартирах было тепло. Составляются акты повреждений хозяйствующих субъектов. Все работают, все на местах, помогают все! — уверяет меня глава управы.

Впрочем, я и так это вижу. На улицах сотрудники благоустройства, спасатели, полицейские, бойцы белгородской теробороны. Все они во время трагедии проявили себя героически. Спасали людей, помогали устранять последствия атаки, охраняли имущество жителей и наводили порядок.

Возле универмага «Маяк» на скамейке возле иссечённой осколками скульптурной композиции люди устроили стихийный мемориал. Несут туда цветы, мягкие игрушки в память о погибших от террористической атаки. Подходят молча, возлагают цветы, ставят игрушки и крестятся. Прошу сказать хоть что-то, но люди отмахиваются. Говорят «извините» и уходят так же, молча. Один из пришедших, мужчина в возрасте, рассказывает мне:

— Мы пришли с дочкой и зятем. Решили почтить память. И слов нет у нас.

Буквально за полдня скамейка заполнилась цветами, а на другой день этих цветов уже было море. И белгородцев не пугали ни сирены, ни ракетная опасность…

Вячеслав Гладков сообщил, что в Белгороде сейчас работает 14 подрядных организаций, из них 170 человек работают на установке окон. Из 3700 поврежденных квадратных метров окон и балконов к Сочельнику застеклили уже больше трети — 1300 квадратных метров. Город залечивает физические раны руками строителей, сотрудников благоустройства, кровельщиков и стекольщиков. И только никто не знает, как скоро получится залечить раны душевные…

Мама двоих бойцов СВО ждёт с фронта своих сыновей

Наталья из Прохоровского района вырастила настоящих патриотов. Николай и Владимир — братья-близнецы — с детства были болезненными. Даже группу инвалидности получили. Но ни сами родители, ни братья рук не опустили. Занимались, набирались сил.

В 2 года и 4 месяца мальчишки пошли, потом начали активно заниматься спортом, и к окончанию школу уже никто не сказал бы, что мальчишки когда-то были инвалидами. А Владимир и Николай окончили техникум и решили идти в армию. Врач их предупредил, что с их прошлым диагнозом никто не возьмёт ребят служить. Тогда братья спрятали документы и прошли комиссию с чистого листа, попали в инженерные войска.

Сейчас оба брата на специальной военной операции, защищают интересы своей Родины. И хотя один служит по контракту, а второй мобилизован, оба сделали свой выбор осознанно. Отец и мать гордятся сыновьями, хотя очень за них переживают…

Наталья Ивановна встречает меня на крыльце и провожает в дом. Волнуется, но видно, что ей приятно рассказывать о своих детях.

— Ребята мои патриоты. И очень целеустремлённые. В детстве у них был медотвод от физкультуры, а они всё равно ходили, занимались. Когда потребовалось идти на комиссию в военкомат, оба спрятали медицинские карточки свои дома, чтобы о детских болезнях не знали, и пошли с чистого листа. Сказали: мол, будем Родину защищать! Сколько и кто ни уговаривал их — ни в какую! Будем служить, и всё тут!

В итоге братья-близнецы попали в инженерные войска. С честью отслужили, после чего Владимир решил вернуться домой, на гражданку, а Николаю военная служба пришлась настолько по душе, что он подписал контракт и вот уже семь лет служит в Российской армии сапёром. Брат его вернулся на гражданку и работал оператором на производстве, а когда началась мобилизация, по повестке пошёл служить на СВО.

Спецназ Росгвардии — это не просто физически сильные и подготовленные специалисты, это, как правило, очень мотивированные люди. В отряд не приходят случайные граждане. Даже желание попасть в элитное подразделение — уже показатель. А после отбора сюда действительно попадают лучшие из лучших. Эти парни не любят говорить о патриотизме и любви к Родине, предпочитая громким словам конкретные дела. Они идут, куда приказано, и делают всё и даже больше! С одним из офицеров спецназа, 32-летним Максимом, «Белгородские известия» поговорили о службе и мотивации…

Максим родом из Алексеевского городского округа. Учился, занимался спортом. И мечтал попасть в десантные войска.

— У каждого своя мечта, кто-то врачом мечтает стать, кому-то другое ближе по душе. А у меня была мечта стать десантником. Голубые береты, тельняшки. И так получилось, что мечта моя исполнилась и срочную службу я проходил в сорок пятом полку ВДВ. И буду этим всегда гордиться. А девиз воздушно-десантных войск «Никто кроме нас» остался со мной на всю жизнь.

После дембеля Максим решил связать свою жизнь со службой в правоохранительных органах:

— Знаете, стандартный вопрос, почему именно такая профессия? И ответ чаще стандартный. Про патриотизм, про фильмы, которые мы смотрели в детстве. Это, наверное, тоже сыграло роль в моей жизни. Но больше было желание помогать людям, раз есть для этого силы и желание. Как-то просто я пришёл к этому, без пафоса. Подумал, что профессия эта привлекает, она мне подходит, и пошёл.

Максим служил вначале в патрульно-постовой службе. Затем перевёлся в Росгвардию и стал работать во вневедомственной охране. А уже оттуда перевёлся в специальный отряд быстрого реагирования «Белогор».

— Начинал с земли. В экипаже, ножками. Наркоманы, пьяные, дебоширы. Всякое в работе было. Но любая грязь, любые сложности всегда компенсировались осознанием того, что делаешь нужную работу. А для меня помогать людям в тяжёлых ситуациях очень приятно. Потому и профессия подходит. И когда получилось попасть в спецназ, стал мотивирован ещё больше. Да, бывает сложно и опасно. Да, мы выезжаем в горячие точки и здесь работаем с особым контингентом. Но нужность этой работы компенсирует всё.

— А что главное в вашей работе? — спрашиваю собровца.

— Внутренняя дисциплина. Именно она заставляет выполнить поставленные задачи. Она же не позволяет быть равнодушным и даже в обычной жизни. Не позволяет пройти мимо несправедливости, конфликтных ситуаций.

Когда началась специальная военная операция, Максим со своими коллегами в числе первых принял в ней участие. Где были и какие задачи выполняли наши ребята, пока говорить нельзя, но они окунулись в самую гущу событий, за что многие награждены государственными наградами. Правда, первое время практически не выходили на связь.

— Родные, наверное, волнуются?

— Конечно, волнуются. Дома меня ждут жена Татьяна и двое детей пяти и двух лет. И всегда радуются, когда папа возвращается домой. Это греет и душу, и сердце. Во время СВО долго не выходил на связь. Когда появилась возможность, сразу позвонил жене. Спрашиваю: «Ну что вы там? Как дела?» А она отвечает: «Тебя услышала, теперь лучше!»

— А родители?

— Тоже переживают. Но понимают, как и супруга, что служба такая. Что не могу иначе. Оставить, бросить своих товарищей, свою страну? Если каждый подумает: да зачем оно мне надо, пусть кто-то другой защищает, то что с нами станет? Все развернутся, уйдут, и что от нас останется? Что будет с жёнами, детьми, родителями? Никто уже не скрывает планов в отношении России, потому мы с коллегами прекрасно понимаем, за что и с кем сражаемся!

Офицер спецназа рассказывает, что до последнего не верил в то, что Украина станет враждебным государством.

— Прыжки, скачки эти, призывы к убийству русских… Надеялись, что одумаются. Мы же воспитаны на нашей общей Победе в Великой Отечественной войне. И до сих пор понять сложно, как они взрастили это семя нацизма. Пока мы надеялись на то, что скачки прекратятся, они формировали нацбатальоны, взращивали фашизм и в герои себе стали брать фашистов, уничтожающих в годы Великой Отечественной мирное население. И сами стали карателями. Мы видели своими глазами, что происходит. Как они обращаются с пленными. И когда представляешь, что они могут сделать с мирными жителями, если им дать такую возможность…