В XV в. венгерское дворянство настолько упрочило свои сословные позиции в государстве, что превратилось в активную политическую силу. В конце 30-х гг. XV в. стало регулярно созываться и принимать участие в разработке законов Государственное собрание — высший орган сословного представительства в Венгерском королевстве, в котором, учитывая слабость городского сословия, реально были представлены две силы: крупная феодальная аристократия (бароны и прелаты) и дворянство. Во времена междуцарствия конца 50-х гг. XV в., когда сословиям предстояло выбрать нового короля, кандидатуру Матяша Хуняди на Государственном собрании поддержали дворяне, поголовно и во всеоружии появившиеся на Ракошском поле в январе 1458 г.[7] Король Матяш и в другие критические моменты своего царствования обращался к дворянству[8], т. к. видел в нем опору перед лицом враждебно настроенной старой аристократии, а дворянство в свою очередь пользовалось поддержкой монарха. Именно в его царствование это сословие, окрепшее материально, получило от центральной власти широкую автономию в местном управлении, в т. н. дворянских комитатах[9]; после смерти легендарного короля аристократия попыталась вернуть утраченные прежде позиции, добиться максимальных для себя уступок от нового государя, слабовольного Уласло II Ягеллона, ограничить в свою пользу королевскую власть, а также подчинить дворянство[10]. Данные попытки, которые нельзя назвать безуспешными, вызывали решительное сопротивление со стороны сословий. Около трех десятилетий продолжалась борьба между двумя общественно-политическими группировками и королем. Из надежных сторонников монарха, каковыми они в целом зарекомендовали себя при Матяше, в эпоху Ягеллонов дворяне превращаются во временных попутчиков королевской власти и выступают то на стороне короля против знати, то вместе со знатью против короля, отстаивая перед тем и другими свои интересы, а иногда и вовсе действуют самостоятельно. Государственные собрания используются ими, чтобы добиться для себя участия в управлении государством наравне со знатью.

Почувствовавшее свою силу дворянство нуждалось в идейном обосновании своих политических амбиций. Оно было весьма многочисленно[11], но вместе с тем неоднородно по своему имущественному положению и к тому же плохо организовано в политическом отношении. В этой среде было мало грамотных, а тем более высокообразованных людей, а также тех, кто обладал бы опытом в государственных делах и политической сфере. В создавшихся условиях дворянское сословие с трудом могло формулировать не только свои идейные воззрения, но даже политические требования и осознанно проводить их в жизнь. Одним из немногих и, безусловно, наиболее выдающихся идеологов венгерского дворянства конца XV – начала XVI в. стал Иштван Ве́рбёци (Werbőczy István). Автор знаменитого «Трипартитума»[12] — кодекса обычного феодального права — с гениальной точностью и лаконичностью сформулировал на страницах своего труда тезис Una et eadem libertas, в котором в концентрированном виде отражалось главная мечта дворян: во всем уравняться с аристократией[13].

«Трипартитум» был представлен Ве́рбёци Государственному собранию, созванному осенью 1514 г. после подавления Крестьянской войны под предводительством Дёрдя Дожи. Однако по определенным причинам, в первую очередь из-за сопротивления знати, он не был возведен в статус закона, несмотря на утверждение его королем Уласло II. Тем не менее, опубликованный самим автором «Трипартитум» получил всеобщую известность и признание в Венгерском королевстве[14]. Для юристов и судей он стал главным справочником и практическим руководством по венгерскому праву. Более того, благодаря органическому соединению автором теории государства с исключительно важной для Венгрии идеей Святой короны была подведена политико-юридическая основа под мировоззрение венгерского дворянства, не поколебленная в течение веков[15].

Иштван Ве́рбёци не был кабинетным ученым: всю свою долгую жизнь он провел на государственной службе и, кроме того, активно занимался политической деятельностью. Путь этого мелкопоместного дворянина из венгерской глубинки к вершинам служебной и политической карьеры в столице королевства в определенном смысле отражает процессы политического развития венгерского дворянства того времени и становление его общественно-политического самосознания. В настоящей главе я попытаюсь выявить и проследить эту взаимосвязь и ее особенности.

Точная дата рождения будущего юриста неизвестна. Одни исследователи относят это событие ко второй половине 50-х гг. XV в…[16] другие — на 10–15 лет позже (что мне кажется в большей степени соответствующим истине)[17]. В любом случае становление Иштвана Ве́рбёци как личности происходило в правление короля Матяша Корвина (1458–1490) — эпоху, которая многое изменила в положении венгерского дворянства. Он родился в семье мелкопоместного дворянина (возможно, однодворца) на окраине королевства — в комитате Берег, недалеко от Мункача (совр. Мукачево). Его род не принадлежал к числу древних. Первые упоминания о нем относятся к началу XV в. всего лишь в связи с какими-то мелкими местными земельными тяжбами. Члены семьи занимали незначительные должности в комитатской администрации. Семью поглотила бы безвестность, если бы ее представители не пошли на королевскую службу. Дед Иштвана Барла попал ко двору венгерского короля Жигмонда (Сигизмунда Люксембурга)[18], где смог занять должность заместителя королевского стольника (dapiferorum regalium vicemagister); брат деда выбрал юридическое поприще. Благодаря службе у короля братья приращивали семейное состояние: они приобрели поместье Ве́рбёц (Werbőcz) в комитате Угона (в тех же краях, где уже имели небольшую собственность). Можно предположить, что имевшаяся до тех пор у семьи земля делилась между несколькими семьями и давала только имя, ибо обосновались братья в Ве́рбёце, а сын Барлы Янош сменил прежнее родовое имя Керепеци на Ве́рбёци. Под этим именем, вероятно, в 50-е гг. он уехал искать счастья в Буду, где в королевской курии нашел место юриста[19]. Это произошло не случайно.

Короли Жигмонд и особенно Матяш Корвин многое сделали для развития государственного аппарата: реформировались судопроизводство, центральный аппарат, финансовая система, армия. Жигмонду, получившему со временем германскую, императорскую и чешскую короны, как никакому другому королю прежде нужна была деятельная канцелярия, связывавшая подвластные ему страны. Ее одно время возглавлял итальянский гуманист Пьетро Паоло Верджерио[20]. В канцелярии выросла целая плеяда молодых канцеляристов, некоторые из которых получили образование в итальянских университетах и впоследствии заняли высокие должности в светской и церковной сфере. Данное учреждение при короле Матяше стало центром гуманистической культуры и средоточием интеллектуальной элиты королевства[21]. В эти годы молодежь могла получать образование и в пределах страны, в первой высшей школе королевства — Academia Istra-politana, основанной сподвижником государя, канцлером Яношем Витезем в Пресбурге (венг. Пожони, совр. Братиславе)[22]. Желавшие составить материальное благополучие и сделать карьеру молодые дворяне, а также представители немецкого бюргерства потянулись в столицу.

Сведений о том, где учились предки Иштвана — первые юристы в роду, не сохранилось. Скорее всего, они не получали специального юридического образования, а были практикующими юристами, что было тогда весьма распространено в королевстве. Важно отметить — утверждение своих позиций (социальных и материальных) предки Иштвана связывали с королевской службой, и не напрасно. Вероятно, эта семья, не имея высоких общественных связей и богатства, могла рассчитывать только на себя, на свою образованность, юридические знания и опыт. К указанной категории, т. н. litterati, или «дьяков» (deákok), относились и Керепеци-Ве́рбёци, и сам Иштван Ве́рбёци.

Существуют предположения, что Иштван учился на родине, посещая Academia Istrapolitana. Некоторым исследователям, занимавшимся феноменом Ве́рбёци, очень хотелось бы связать его широкий кругозор и необычайно глубокие познания в юриспруденции с его обучением в каком-нибудь из итальянских университетов[23]. Но прямыми свидетельствами эта гипотеза не подтверждается. Да и то обстоятельство, что среди языков, которыми владел Иштван Ве́рбёци, не было итальянского (он хорошо знал латинский, греческий и немецкий языки), скорее поддерживает точку зрения тех историков, которые не склонны приписывать ему обучение в Италии[24]. Единственное упоминание о том, что юноша, действительно, приобщился к университетскому образованию, относится к 1492 г. Весной этого года Иштван (еще под семейным именем Керепеци) записался на факультет искусств Краковского университета[25]. Это значит, что к тому времени Ве́рбёци еще не имел юридического образования. Но и позже он вряд ли сумел бы получить его, т. к. уже в начале ноября 1492 г. состоял на службе в аппарате судьи королевской курии (judex curiae regiae) в Буде[26]. Скорее всего, молодой человек попал туда по протекции своего дяди Яноша[27] и был вынужден прервать учебу в университете. Вероятно, как и его родственники, Ве́рбёци постигал азы юриспруденции в основном на практике. Но он не стал бы автором знаменитого «Трипартитума», если бы не превзошел своих коллег-нотариев в знаниях и талантах. Судя по «Трипартитуму», Иштван прекрасно ориентировался в римском и каноническом праве, обычаях и законах Венгерского королевства, был «подкован» в теологии, венгерской истории, знаком с современными политическими теориями, отраженными в венгерской хронистике того времени. Так, идейная близость с Яношем Туроци, автором «Хроникой венгров», позволяет предполагать — Ве́рбёци был знаком с этим произведением (гипотеза выглядит вполне реальной, если учесть, что и Туроци несколькими годами раньше Ве́рбёци также служил в королевской курии в должности нотария)[28].

Риторика «Трипартитума» наводит на мысль — Иштвану Ве́рбёци не были чужды и плоды гуманистической образованности. Подобные знания и взгляды молодой служащий мог приобрести в королевской канцелярии, где в то время, как уже упоминалось, собрались самые образованные люди королевства, приобщившиеся в Италии к миру гуманизма. Он и позже поддерживал отношения с гуманистами, которые даже посвящали ему свои труды[29]. Влияние гуманизма прослеживается в предисловии и послесловии к «Трипартитуму», адресованных ученым-гуманистам[30]. Формулируя свои задачи, Ве́рбёци щедро ссылается на классических авторов, апеллирует к древней истории и современности, к состоянию юридической науки в своем королевстве. Пользуясь шаблонами, принятыми среди гуманистов, он с чувством авторского самосознания изложил историю написания своего труда, оценил его значение[31].

Ве́рбёци был прекрасным оратором, что не раз подтверждалось на Государственных собраниях, на германских рейхстагах, куда его посылали венгерские сословия за помощью против турок, при дворе султана Сулеймана и римского папы, где он в разное время бывал с дипломатическими миссиями. Современники называли Ве́рбёци vir bonus, dicendi meritus[32]. Несмотря на некоторый своего рода гуманистический лоск, он никогда не разделял воззрения гуманистов, и в своем творчестве в целом остался в стороне от этого интеллектуального движения.

Существуют предположения, что Ве́рбёци мог готовиться к духовной карьере, с чем и связывают его глубокие познания в каноническом праве и интерес к богословию[33]. Он даже написал маленький трактат по теологии, посвященный десяти заповедям и их соблюдению, который издал в Вене в 1524 г., в том же издательстве, где опубликовал «Трипартитум»[34]. На этом поприще, как и в юриспруденции, ученый не замкнулся на теории. Во время своей поездки на Вормсский рейхстаг в 1521 г. в качестве посла он вместе с другим послом, гуманистом Джеромо Бальбо в неофициальной обстановке пытался склонить Мартина Лютера отказаться от ошибочных, с его точки зрения, взглядов[35]. Судя по всему, он чувствовал себя вполне подготовленным к спору с уже прославившимся реформатором, хотя эта попытка успехом не увенчалась. Справедливости ради следует отметить, что в данном случае, как и во многих других, Ве́рбёци на первое место ставил не теологическую сторону вопроса. Единство христианской церкви его беспокоило в первую очередь по политическим соображениям. Он понимал, что пока в Германии продолжается раскол, Венгрии не дождаться от рейхстага помощи против турок. По пути в Вормс Иштван опубликовал в Вене трактат оппонента Лютера, итальянца Амброзио Каттарини, с положениями которого внимательно ознакомился и согласился. Один экземпляр он тут же отослал с сопроводительным письмом в Буду Лайошу II, обратив внимание государя на важное обстоятельство — при королевском дворе есть сочувствующие лютеровской ереси, что грозит стране расколом[36]. Как бы то ни было, теологом Ве́рбёци не стал, хотя сам факт написания королевским чиновником, судьей и ученым юристом, чрезвычайно занятым человеком, политиком религиозного трактата свидетельствует о том, что перед нами — «универсальный» человек, ренессансный типаж.

Итак, с осени 1492 г. Иштван начал работать в королевской курии нотарием, но еще долго оставался в тени. Однако в 1498 г. в его жизни произошло важное событие. В тот год безвестный нотарий королевской курии получил два земельных пожалования от Михая Соби в комитате Ноград. С этого времени жизненные пути двух выдающихся персонажей венгерской истории предмохачского периода оказались теснейшим образом связаны. Судя по тексту жалованной грамоты, Ве́рбёци совмещал государственную службу с должностью нотария у Михая Соби[37]. Последний относился к числу влиятельнейших людей королевства: его отец был хорватским баном, а сам Михай до самой смерти (1527 г.) занимал одно из первых мест среди политических вождей венгерского дворянства. Встреча Ве́рбёци и Соби в 1498 г. не была случайной. Иштван, очевидно, оказал политику какую-то важную услугу, если тот пожаловал его двумя поместьями. Что это была за услуга со стороны королевского нотария, можно попробовать предположить.

1498 г. — знаменательный год не только в личной жизни Иштвана Ве́рбёци, но и всего венгерского дворянства в целом. В этот год венгерское Государственное собрание приняло ряд законов, изменивших положение дворянства и соотношение политических сил в стране. В статье 22 перечислялись те бароны, которые должны были предоставлять свои войска (бандерии) для защиты страны[38]. Не вошедшие в список аристократы в вопросе о выставлении определенного числа воинов со своих земель подчинялись дворянским комитатам, влившись в состав комитатских дворянских ополчений. Этот закон имел очень важные социальные последствия. Он разделил два ранее близко стоявших друг другу слоя высшей знати: proceres («знатнейшие», «господа») и egregii («почтенные»)[39], причисляя первых к магнатам, вторых понижая до дворян. Так, Михай Соби, как сын хорватского бана, не занимающий высших должностей в королевстве, оказался оттесненным во второй эшелон феодальной элиты.

Вполне понятно, что «почтенные» были недовольны таким поворотом дел, поскольку отныне они лишались привилегий получать личное приглашение на Государственное собрание, иметь специальную печать, заседать в Королевском совете и т. п. В лице наиболее активных из них общая масса дворянства, противостоявшая баронам, получила богатых и влиятельных политических вождей. Формировалась т. н. «дворянская партия», одним из лидеров которой стал Михай Соби. Собственно, знать в лице подобных Соби или даже тех, кто сохранил место среди баронов (например, Иштван и Янош Запольяи), использовала дворянскую массу в своих узко сословных, а часто — и в исключительно личных целях. Иштван Ве́рбёци, представитель того самого мелкопоместного дворянства, которое добивалось для себя прав перед лицом могущественной знати, опытный чиновник, талантливый юрист, прекрасный оратор стал незаменимым помощником Соби, его сподвижником. Правда, очень долгое время он прятался в тени Михая Соби и других крупных политических фигур своего лагеря, таких как Янош Запольяи. Это вполне понятно: авторитет могущественных магнатов и рядового служащего королевской курии, мелкопоместного дворянина — несопоставимы. Вместе с тем Ве́рбёци не был послушным орудием в руках Соби или Запольяи. Уже с этого времени прослеживается его собственная позиция, которую в последующие годы, выйдя из тени, возвысившись на службе, Ве́рбёци смог отстаивать, порой даже идя вразрез с интересами своих покровителей. С одной стороны, он последовательно защищал права и привилегии дворянского большинства перед лицом знати и короля, а с другой, — отстаивал интересы королевской власти от посягательств магнатов. Более того, в определенном смысле можно говорить о наличии у Ве́рбёци государственного интереса, хотя и понимаемого им достаточно своеобразно. Став высоким государственным чиновником, он тем не менее являлся мелким дворянином.

Вплоть до 1502 г. Иштван Ве́рбёци оставался нотарием королевской курии, не продвинувшись за 10 лет по службе. Но это не значит, что он бездействовал. Судя по всему, в указанное время он вступает на политическую арену, что совпало с первыми большими политическими успехами дворянства. В историографии существует предположение — на Государственном собрании 1498 г. Ве́рбёци в полную силу проявил себя, участвуя в составлении решений этого сословного съезда, содержавших серьезные уступки дворянству[40]. Главные из них касались увеличения дворянского присутствия в центральных органах власти: в Королевской курии и в Королевском совете. Так, среди судебных заседателей Королевской курии ограничивалось число прелатов и баронов и предусматривалось введение 16 выборных судебных заседателей от дворян, работающих за вознаграждение[41]. В Королевский совет для обсуждения общих дел королевства вводились 8 из них[42]. Закон оговаривал обязательное поголовное присутствие дворян (кроме однодворцев) на Государственных собраниях[43]. Отныне король должен был делить свое право назначать судей с Государственным собранием[44]. Обеспечивались хозяйственные интересы дворянства в ущерб другим сословиям, прежде всего, крестьянам и горожанам[45].

Законы, принятые в 1498 г., имели явно «националистический» уклон. Так, право собирать подати отдавались только венграм[46]. Государственное собрание могло выбирать нового короля в случае, если тот умрет, не оставив наследников, а чтобы исключить влияние на выборы иностранцев, последним запрещалось присутствовать на выборном съезде[47]. Как верно отметил один современный венгерский историк права, в эпоху, когда в Европе повсеместно пробуждалось чувство национального самосознания, в Венгрии (как одна из ее исторических особенностей) этот процесс совпал со становлением сословного самосознания дворянства и его стремлением к независимости. «Лишившаяся национальной династии страна (подразумевается Матяш I Корвин — Т.Г.) ревностно защищает свое право выбирать королей и свои сословные привилегии перед лицом чужеземной правящей семьи»[48]. Данный шаг был ответом венгерских сословий на заключенный в 1491 г. договор между недавно избранным на венгерский престол королём Уласло II Ягеллоном и Максимилианом I Габсбургом, предусматривавший передачу венгерского и чешского тронов Габсбургам в случае, если Уласло умрет бездетным[49]. Венгерские же сословия, в первую очередь дворяне, надеялись на то, что в случае необходимости сумеют воспользоваться данным им правом выбирать короля, и изберут на венгерский трон своего монарха: среди кандидатов от разных политических групп фигурировали внебрачный сын Матяша I Янош Корвин и (позже) сын трансильванского воеводы Янош Запольяи.

Итак, в перечисленном комплексе требований уже просматриваются очертания политической программы венгерского дворянства, за которой угадывается направляющая рука и знания опытного законника. Не исключено, что таким человеком в данном случае оказался Иштван Ве́рбёци.

Сам он, безусловно, выиграл от постановлений. В статье 2 о дворянских присяжных заседателях в составе Королевской курии и Королевского совета особо подчеркивалось, что это должны быть сведущие в праве, выдающиеся своими научными познаниями (jurisperiti, illi videlicet: qui sapientia praesunt) дворяне. И хотя Ве́рбёци не избирался в их число, уже с 1500 г., как один из самых опытных и авторитетных нотариев королевской курии нередко присутствовал на заседаниях Королевского совета[50]. А в 1502 г. Иштван, наконец, продвинулся по служебной лестнице — был назначен протонотарием судьи Королевской курии.

Протонотарий (венг.: itelőmester) — ключевая фигура судебного аппарата Королевской курии. Чтобы понять его значение, необходимо сказать несколько слов о структуре этого учреждения. К концу XV в. Королевская курия была представлена тремя судебными палатами: судом надора-палатина[51], судом судьи Королевской курии (иначе, государственного судьи)[52], судом королевского персоналия[53]. Это были высшие сановники страны, т. н. главные судьи королевства, причем первые две должности могли заниматься исключительно представителями высшей знати. Надор и государственный судья в соответствии со своими должностями назывались «истинными баронами королевства Венгрия» (veri regni Hungariae barones), или «баронами по должности» (barones ex officio)[54]. Персоналии назначались из дворянства. Данное обстоятельство часто помогало дворянам подняться в высшее сословие. Первые двое главных судей имели заместителей — вице-надора и заместителя государственного судьи (vice judex curiae regiaé). Товарищами персоналия по суду были не только прелаты и высшая светская знать, но и двое сведущих в юриспруденции протонотариев. Этот суд был более профессиональным, чем суд феодальных господ (надора, государственного судьи) и заседал (по крайней мере при Матяше) не время от времени, а постоянно. Позже по одному протонотарию появилось также в аппарате надора и государственного судьи. Персоналий и протонотарии считались специальными судьями: они представляли дела в суде и формулировали судебное решение. Протонотарии являлись членами Королевского совета и начальствовали над нотариями; под началом последних трудились писцы[55].

Таким образом, с 1502 г. Иштван Ве́рбёци, как королевский протонотарий, был не только вхож (как прежде) в Королевский совет, но стал его постоянным членом и заседал рядом со своим патроном Михаем Соби, в определенном смысле уже сравнявшись с ним. За счетй деятельности на посту протонотария Ве́рбёци приобрел широкую известность и авторитет среди дворянства. Он выезжал в провинцию для расследования дел, вел судебные процессы, формулировал решения. Королевский протонотарий присутствовал в многочисленных Государственных собраниях первой четверти XVI в., выступал там с речами, которые производили сильное впечатление на слушателей благодаря его ораторскому таланту, юридическим знаниям и политическим убеждениям. Он не только участвовал в составлении законов сословных форумов, что полагалось по должности, — многие из них составлялись под его непосредственным влиянием, а некоторые формулировал непосредственно будущий автор «Трипартитума». Не случайно немало утвержденных (а еще больше не утвержденных) королем постановлений Государственных собраний перекликаются с положениями «Трипартитума».

О возросшем влиянии Ве́рбёци свидетельствует следующий факт: начиная с этого времени он получает много земельных пожалований как от короля, так и от частных лиц, благодаря чему заметно увеличивает свое состояние, постепенно превращаясь из мелкопоместного дворянина в крупного земельного собственника[56]. Дарениями Иштвана Ве́рбёци не только благодарили за службу протонотария (например, умело проведенные им судебные процессы и т. п.), но и пытались повлиять на него как на политического деятеля. Так, в 1506 г. как раз во время заключения семейного договора между Уласло II и Максимилианом I Габсбургом[57] и последовавшего за этим обострения внутриполитической обстановки Иштвану пожаловал земли королевский канцлер, могущественный Дёрдь Сатмари[58]. Семейный договор был заключен в нарушение решений Ракошского Государственного собрания 1505 г., на котором вооруженные дворяне заявили королю, что в случае его смерти без наследника мужского пола они не признают наследственные права Ягеллонов по женской линии[59]. Решения этого собрания были сформулированы Иштваном Ве́рбёци, который к тому времени сблизился с могущественным магнатом Яношем Запольяи, одним из возможных «национальных» претендентов на венгерский трон. Собрание констатировало, что страна находится в ужасающем состоянии, ей грозит развал. Вину же за это дворянство возлагало на чужеземных королей, «которым не знакомы добродетели скифов; и вместо того, чтобы воевать, они пребывают в безделье, более того, часто грабят, угнетают и унижают народ более жестоко, чем враг»[60]. Роль Ве́рбёци как выразителя идей дворянства подчеркивает тот факт, что Государственное собрание 1505 г. проголосовало за сбор налога (2 форинта с «ворот») в пользу своего «спикера» — единственный случай в венгерской истории того времени[61]. Не стоит удивляться тому, что решения скандального Государственного собрания 1505 г. не были одобрены королем и, стало быть, не приняли силы закона. Возвращаясь к земельным пожалованиям в пользу Иштвана Ве́рбёци, следует также упомянуть, что в 1507 г. Михай Соби пожаловал «серому кардиналу» столько деревень с крестьянами, что этот дар перевесил дарение Дёрдя Сатмари[62].

Противостояние венгерского дворянства и короля в связи с названным договором продолжалось до 1508 г. За это время дворянство то вынуждало его объявить войну Максимилиану, то отказывалось короновать родившегося в 1506 г. сына Уласло II Лайоша, то добивалось от государя новых уступок и т. д. Если в начале этого конфликта часть высшей венгерской знати и дворянство выступали единым фронтом, то к середине 1506 г. двор склонил к компромиссу. Дворянство же согласилось признать принца королем только на Государственном собрании, созванном в мае 1508 г., при условии, что Лайош будет соблюдать все права и привилегии дворянства, а Максимилиан откажется от вмешательства во внутренние дела королевства[63]. Известно, что избрание и коронование Лайоша поддержал Иштван Ве́рбёци, и во многом благодаря его поддержке удалось преодолеть затянувшийся политический кризис в стране, ибо именно он уговорил дворянство согласиться на коронование на определенных условиях. Может быть, не случайно, что именно в 1507 и 1508 гг. он получает от короля самые крупные земельные пожалования[64]. Своим поступком он, правда, разочаровал рассчитывавших на трон Запольяи и их сторонников. Но нельзя исключить того, что в данном случае он поступил так из принципиальных соображений, поставив интересы короны выше интересов своей «партии», поскольку с вступлением на трон сына Уласло II открывалась перспектива укрепления того самого «национального» королевства, за которое переживал и боролся Ве́рбёци. Позже он и в других ситуациях не раз поступал подобным образом. Так, в 1525 г. в споре между короной и тем же Яношем Запольяи за выморочное имущество богатейшего магната Уйлаки Ве́рбёци Иштван — в то время уже надор — вынес решение о передаче этих владений в казну[65].

Одновременно со служебной и политической деятельностью Иштван Ве́рбёци работал над кодификацией венгерского права. Потребность в этом ощущалась уже давно. Но только Государственное собрание 1498 г. постановило, что необходимо записать те судебные обычаи, на основании которых протонотарии вершат суд. Работа над собиранием обычаев была поручена протонотарию Королевской курии Адаму Коллару[66]. Но он с заданием не справился, поскольку на Государственном собрании 1500 г. задача сформулировать и записать обычаи и законы страны возлагалась уже на судебных заседателей Королевской курии, а именно, на тех из них, которые выбираются из числа правоведов, «своими знаниями превосходящими всех других»[67]. Собрания 1504[68] и 1507 гг.[69] настоятельно требовали завершения данной работы. Благодаря распоряжениям, в конце концов, на свет появился и был представлен ноябрьскому Государственному собранию 1514 г. «Трипартитум» как результат кодификаторской деятельности королевского протонотария Иштвана Ве́рбёци.

Безусловно, роль «Трипартитума» в истории венгерского права переоценить невозможно. Но для историка это произведение значительно более интересно и показательно как памятник идеологии венгерского дворянства. Особая комиссия, составленная на Государственном собрании из дворян специально для изучения «Трипартитума» (в состав которой, между прочим, вошел и Михай Соби), пришла к выводу, что законы и обычаи в труде Ве́рбёци описаны «в правильном порядке» (recto ordine) и «должным образом» (debito modo), и рекомендовала их королю одобрить[70]. Дворянству свод законов и обычаев понравился. И не случайно. На его страницах получили выражение и те положения, которых дворяне уже смогли добиться, и те их чаяния, которые так и остались мечтой. Не вина комиссии и Ве́рбёци, что «Трипартитум», как уже упоминалось, не был утвержден Уласло II.

Изучая венгерские обычаи и законы, создавая из разрозненного материала некое правовое единство, королевский служащий и общественный деятель Иштван Ве́рбёци, прежде всего, исходил из интересов дворянства. Его задача заключалась в обосновании и формулировании прав и привилегий дворянства, уравняв его, с одной стороны, с высшей знатью, а с другой, — отделив прочной стеной от нижестоящих сословий: бюргерства и крестьянства. Статьи в труде известного юриста, касающиеся крестьян, полностью отражают его отношение к этому сословию и соответствуют наметившимся в то время тенденциям социально-экономического развития. Крестьянство низводилось до положения крепостных, навечно прикреплялось к земле и лишалось каких бы то ни было прав на собственность; предельно ограничивалось его правоспособность. В прикреплении крестьян к земле и резком ограничении их прав в первую очередь было заинтересовано многочисленное дворянство Венгерского королевства, по-своему приспосабливавшееся к условиям меняющейся рыночной конъюнктуры в Европе. «Крестьянские» статьи «Трипартитума» слово в слово повторяли статьи репрессивного закона, принятого после Крестьянской войны 1514 г. под предводительством Дёрдя Дожи, в подавлении которой Ве́рбёци принял личное и очень активное участие[71]. От бюргерства дворянство также защищалось установлением особого суда для дворянства в городах, всевозможными преимуществами в хозяйственной деятельности и торговле, сословными привилегиями.

Но главное состояло в том, чтобы определить статус и права дворянства перед лицом королевской власти и высшей знати. Отправной точкой для всех правовых построений Ве́рбёци является утверждение принципа una et eadem libertas («единая и одинаковая свобода»). «В Венгрии все прелаты, церковные начальники, господа бароны и остальные магнаты, а также дворяне и высокородные люди (proceres) с точки зрения их благородства и мирского имущества пользуются единой и одинаковой привилегией свободы, исключительности и освобождения от податей. И нет большей свободы для какого-нибудь господина и меньшей для какого-нибудь дворянина»[72]. Для обоснования этого тезиса Ве́рбёци обращается к вопросу о происхождении венгерского дворянства, пользуясь сведениями из истории венгров, изложенной Яношем Туроци в духе отражавшей воззрения венгерского дворянства XV в. скифо-гуннской концепции. Пришедшие из Скифии в Паннонию (нынешнюю Венгрию) предки венгров — гунны — в соответствии со своими обычаями установили порядок, согласно которому каждому воину по решению общины (communitas), по призыву выборных капитанов следовало явиться в ополчение с оружием. Те из древних венгров, кто не соблюдал этот обычай, были превращены в слуг (т. е. крестьян). Иные же, носившие оружие и воевавшие, стали господами (т. е. дворянами)[73]. Тем самым Ве́рбёци не только «отрезал» «простолюдинов» от «благородных», но и подчеркивал изначальное равенство всех благородных. Таким образом, цель данного исторического экскурса протонотария состояла в том, чтобы представить происхождение дворянства в таком свете, дабы стала очевидной справедливость тезиса una eademque libertas.

Ту же цель преследует Ве́рбёци, обосновывая на историческом материале право выбора короля дворянством. Точно так же, как «община» еще до первого короля, Св. Иштвана, выбирала из своей среды капитанов и ректоров, венгры «добровольно избрали своим королем и короновали» Иштвана[74]. Вследствие этого и вместе с этим община так же добровольно и с общего согласия передала королю право аноблирова-ния и право пожалования земельным владением, «украшающего дворян и отделяющего их от недворян». В указанном пассаже автор «Трипартитума» снова подчеркивает изначальное единство происхождения и равенство дворянства. Он сам формулирует данную мысль: «С этого времени от него исходит всякое аноблирование и две названные вещи, а именно делегирование и взаимная связь настолько переплелись, что неотделимы друг от друга и немыслимы друг без друга»[75]. Иными словами, все дворянство происходит от короля, но и королевская власть — от всего дворянства.

Равенство всего дворянства Иштван Ве́рбёци подкреплял через теорию Святой короны, которая в средневековой Венгрии была одной из основных политических идей: именно на короне базировались государство и королевская власть. Согласно этой теории, корона являла собой символ «божественного происхождения» королевской власти, которая в свою очередь означала и государственную власть. С усилением в Венгрии крупных феодалов, стремившихся ослабить королевскую власть и контролировать ее, понятие «Святая корона» в конце XIV – начале XV в. отделяется от короля и становится атрибутом действительной государственной власти и ее носителей, т. е. верхушки феодальной элиты. В начале XV в., отстранив на время от власти короля Жигмонда, баронский совет правил страной от имени Святой короны.

Основываясь на теории Святой короны, автор «Трипартитума» утверждал, что каждый дворянин в одинаковой мере является ее членом, а стало быть, в одинаковой мере находится под властью с его согласия выбранного короля и никого другого[76]. Дворяне, таким образом, защищались Иштваном Ве́рбёци от посягательств на их права со стороны магнатов. Из теории Святой короны автор «Трипартитума» выводит право дворян на участие в законотворчестве при короле. Хотя государю когда-то вместе с властью и было передано верховное право творить законы, он должен собирать народ и советоваться с ним[77]. Сформулированная теория выглядела многофункционально и звучала вполне актуально. Она обосновывала не только притязания дворян на равенство, но и выборность короля дворянами и их участие в отправлении власти — права, которые они столь рьяно отстаивали на Государственных собраниях начала XVI в. перед лицом Ягеллонов и Габсбургов. Для дворян именно положение об их нерасторжимой связи с королем было особенно притягательным[78].

Создание «Трипартитума», безусловно, еще больше подняло авторитет королевского протонотария не только среди дворян. Последовавшая за смертью Уласло II (13 марта 1516 г.) опустошительная борьба, развернувшаяся между «придворной» партией и «партией» баронов вокруг малолетнего Лайоша II, до предела накалила политическую обстановку в стране, которая оказалась на грани гражданской войны. Ни одна из партий не могла победить и уничтожить противника. В этой борьбе Ве́рбёци удалось завоевать доверие юного короля, который, очевидно, не только в благодарность за поддержку в вопросе о короновании в 1506 г., уже в августе 1516 г. сделал Иштвана своим персоналием. Он стал первым в венгерской истории персоналием из мирян, превзошел в этой должности своего патрона Михая Соби и поднялся на такую высоту в служебной иерархии, о которой простой дворянин не мог и помыслить. Как персоналий он уравнялся с двумя другими главными судьями королевства: надором и государственным судьей. Более того, он возглавлял Королевскую судебную палату, т. к. представлял в суде короля. На посту персоналия Ве́рбёци мог применить свои широкие познания в юриспруденции и опыт работы в системе судопроизводства. Пожалуй, на данной должности Иштван достиг вершины своей карьеры, хотя на этом его карьерный рост не закончился. Настоящий триумф ждал его впереди, когда в 1525 г. Государственное собрание избрало его надором королевства. Ве́рбёци, наконец, стал бароном. Однако на новом посту были необходимы в первую очередь не юридические таланты и знания, а дипломатический, политический и даже военный опыт. Ведь надор являлся посредником между двором и сословиями, был командующим войсками королевства, поддерживал контакты с находившимися в стране дипломатами других стран и т. д. С этими задачами Ве́рбёци не справился; его короткий путь надора закончился бесславно. На Государственном собрании 1526 г. одержавшая в тот момент победу «партия» баронов обвинила Иштвана в измене и добилась его осуждения. Для этого она смогла заполучить голоса дворянства, которое на предыдущем собрании обеспечило триумф Ве́рбёци. Он лишился всего: должности, имущества, влияния. Фактически он отправился в ссылку.

Этот чрезвычайно активный период в жизни Ве́рбёци достоин специального исследования. Для нас он важен в связи со становлением самосознания дворянства. Постепенно Иштван занял место стареющего Михая Соби, став вождем венгерского дворянства. Теперь он активно действовал на переднем плане, а глава дворянской «партии» Янош Запольяи оставался как бы в тени. От этого времени в архиве Ве́рбёци сохранилось большое количество всевозможных воззваний, меморандумов, проектов законов, набросков публичных выступлений. И Ве́рбёци, и идущее за ним дворянство в последнее перед Мохачем десятилетие осмелели, как никогда раньше. Дворяне предъявляли все больше притязаний на участие во власти. Они съезжались на частые Государственные собрания не только по призыву короля, но и самостоятельно, вопреки его воле. Решения таких собраний Лайош не признавал. Но даже созванные королем сословные съезды не раз распускались, поскольку принимали законы, не отвечавшие интересам верховной власти. Дворяне добились, чтобы их представители контролировали казну. Они требовали смещения неугодных им сановников. Король то шел на уступки, то брал свои обещания обратно, чем еще больше раздражал дворян. Так, сильнейший скандал разразился в 1523 г., когда дворяне потребовали отставки надора Иштвана Батори, против которого они выдвинули тяжелые обвинения. Монарх был вынужден уступить, но выборов нового надора не назначил. Возмущенная этим «партия», возглавляемая Ве́рбёци и Запольяи, на Государственном собрании 1524 г. обрушилась на государя с обвинениями, что он не предпринимает никаких шагов по спасению родины от надвигающейся турецкой угрозы. Они заявили — если не достигнут согласия с королем, будут действовать самостоятельно[79]. В ответ на это Лайош II пошел на обострение ситуации — вернул на должность надора Иштвана Батори, а дворянских представителей исключил из Королевского совета. Тогда Иштван Ве́рбёци, несмотря на запрет короля, созвал новое Государственное собрание, куда поголовно во всеоружии явились дворяне. Он выступил с большой речью о бедственном положении страны, назвав ответственными двор и баронов. Именно на этом Государственном собрании его избрали надором[80]. Были заменены и другие высшие сановники королевства: канцлер, казначей, государственный судья[81].

В соответствии со своими решениями дворянство осмелилось вести самостоятельную внешнюю политику. В Германию, Венецию, Рим посылаются посольства с просьбой помочь против турок. Во главе этих посольств стоял Иштван Ве́рбёци. Однако внешнеполитические миссии закончились неудачно, отчасти из-за его политической недальновидности (он добивался поддержки кандидатуры Лайоша на императорских выборах 1519 г.), отчасти из-за невыгодной внешнеполитической конъюнктуры.

В борьбе за венгерскую корону между Фердинандом I Габсбургом и Яношем Запольяи после Мохачской катастрофы 1526 г. Ве́рбёци занял сторону последнего. Запольяи, короновавшись, назначил Ве́рбёци канцлером. Иштван пережил своего господина, а также вторую катастрофу Венгрии: занятие Буды турками в 1541 г. Турецкий султан Сулейман, знавший Ве́рбёци по дипломатической миссии в Стамбуле, назначил его верховным судьей венгров на завоеванных территориях. Через год он при невыясненных обстоятельствах умер.

Итак, в деятельности Иштвана Вербеци, как в зеркале, отразилось складывание сословного самосознания и оформление идеологии венгерского дворянства. Юрист, автор «Трипартитума» помог дворянству осознать и определить свое место в общественной и политической жизни, озвучить свои требования, получить доступ к власти и участвовать в управлении государством. Что же из этого в конечном счете получилось? И получило ли дворянство то, чего добивалось? На данный вопрос нет однозначного ответа, но, тем не менее, он скорее отрицателен. Дворянство не смогло осуществить свой главный лозунг una et eadem libertas. Ведь даже поголовное присутствие дворян на Государственных собраниях довольно скоро изжило себя, т. к. было слишком обременительным для большинства. Хотя дворяне и мечтали о равенстве с высшей знатью и независимости от нее, это не представлялось реальным ни до Ве́рбёци, ни при нем, ни после него. Сеньориально-вассальные связи не только сохранялись, во время турецких войн они даже переживали последний ренессанс. Сам Иштван своим восхождением был в немалой степени обязан тем, у кого он состоял на службе (Соби, Запольяи и др.). Политические группировки знати манипулировали дворянской массой в своих интересах. Политическая программа самого дворянства также основывалась на его узкосословных интересах, была невнятна. Идея «национального» королевства в том виде, в каком ее формулировали дворяне, только ослабляла центральную власть, не учитывала конкретной международной обстановки и способствовала ожесточению внутриполитической борьбы. В социальном плане дворянское самосознание также сильно отдавало прошлым. Отношение дворян к низшим сословиям, сформулированное Ве́рбёци в «Трипартитуме» и законах Государственных собраний начала XVI в., подавляло крестьянство и бюргерство, ограничивало их хозяйственные возможности и юридически принижало, прежде всего, крестьян до положения крепостных. Сам Иштван в этом вопросе занял откровенно реакционную позицию; благодаря его формулировкам дворяне осознали себя полными господами прикрепленного к земле крестьянства, несмотря на то, что антикрестьянский закон 1514 г. не был утвержден. Тем не менее, положительное содержание в поведении венгерского дворянства той эпохи все же имелось. Стремясь продвинуться вверх по общественной лестнице, улучшить свое материальное положение, многие дворяне связывали свою жизнь со службой королю и государству. В первую очередь из их числа стало формироваться чиновная бюрократия. В этом смысле Иштван Ве́рбёци представляет собой очень яркий пример, пусть и не самый типичный.

Последний пост Ве́рбёци и его смерть в чем-то символичны. Поднявшись вместе с дворянством — и благодаря дворянству — на такую высоту политической и служебной карьеры, о какой трудно было помыслить провинциальному мелкопоместному дворянину, он не смог удержаться на Олимпе — и рухнул с высоты. Случилось это не только по причине завоевания Венгрии турками. Идеология, выросшая на сформировавшемся в ту же эпоху самосознании венгерского дворянства, оказалась в тупике.

Концепция происхождения венгерского народа от гуннов доминировала в венгерской средневековой хронистике и в общих чертах сохранялась вплоть до научных открытий XIX в. С этого времени исследования ученых, обращающихся к данной теме, концентрируются на том, чтобы обнаружить корни этих взглядов: истоки связываются с Gesta Hungarorum венгерского Анонима начала XIII в. (т. н. Magister Р.) или восходят к более ранним истокам западноевропейского или византийского историописания. Неисчерпанной темой в изучении вопроса остается выявление действительных связей между этими двумя этносами[82]. В разные периоды венгерской истории у представлений о венгерско-гуннском родстве была разная идеологическая нагрузка, но в любом случае утверждалась мысль о выдающемся месте Венгрии и венгров среди европейских стран и народов. Это было воспринято гуманистической историографией, в том числе одним из выдающихся ее деятелей в Венгерском королевстве Миклошем Олахом (1493–1568). Однако его интерпретация заметно отличалась от ранее существовавших, т. к. отражала новые исторические реалии, складывавшиеся после трагического поражения венгров в битве при Мохаче (1526 г.). В данной главе воззрения венгерского гуманиста рассматриваются на основе двух его небольших, но чрезвычайно ярких сочинений — «Венгрия» и «Аттила»[83].

Миклош Олах (1493–1568) — крупный венгерский государственный и религиозный деятель, гуманист[84]. Почти вся его жизнь была связана с дворами венгерских монархов — сначала Ягеллонов, позже Габсбургов. После поражения венгров при Мохаче в 1526 г. и воцарения на венгерском престоле Фердинанда I Олах, как секретарь, сопровождал в эмиграцию вдову Лайоша II, королеву Марию Габсбург[85]. С 1531 г. он находился в той же должности при Марии, назначенной Карлом V правительницей Нидерландов, и принимал активное участие в организации политической, дипломатической, культурной жизни брюссельского двора. Не в последнюю очередь благодаря его тесным контактам с гуманистами разных стран, в том числе с Эразмом Роттердамским, двор Марии в Брюсселе стал одним из заметных центров европейской гуманистической культуры[86]. Вернувшись в 1542 г. на родину, Олах через некоторое время возглавил венгерскую католическую церковь, став архиепископом Эстергомским и Верховным канцлером Венгерского королевства[87]. С его именем связано начало Контрреформации в Венгрии, в проведении которой примас венгерской церкви, гуманист силовым методам предпочитал просвещение. К заслугам Миклоша Олаха перед национальной культурой относится основание нескольких гимназий, одна из которых — в Надьсомбате (совр. Трнава) — стала предшественницей первого университета на территории Венгерского королевства. Он собрал две заметные библиотеки (в Вене и Трнаве), поддерживал книгоиздательство. Меценатство канцлера-гуманиста отличалось разносторонностью, в первую очередь он старался помочь талантливой молодежи. При его поддержке в итальянских университетах учились будущие венгерские гуманисты Я. Жамбоки, М. Иштванфи, а также Ф. Форгач.

Упомянутые сочинения «Венгрия» и «Аттила» Олах написал в 1530-е гг. в эмиграции, глубоко переживая трагедию Мохача и последовавшего за ней крушения королевства. Оба текста написаны на латинском языке и в немалой мере обращены к европейской общественности с целью привлечь внимание к Венгрии, побудить христианскую Европу защитить ее передовой бастион от завоевания османами. Первое произведение замышлялось Миклошем Олахом как вступление к историческому повествованию[88]. В нем дается подробное географическое описание Венгрии, перечисляются ее природные богатства — благородные металлы, медные, соляные рудники, изобилие лесов и т. д. Он обращает внимание и на сельское хозяйство — виноградарство, скотоводство, хлебопашество и т. п., благодаря которым королевство не без основания считалось кладовой немалой части Европы. Венгрия в описании гуманиста выступает как райская страна, которую нельзя терять[89].

В «Аттиле» Миклош Олах раскрывает перед читателем картину былой славы Венгрии и в то же время создает историческую модель ее успеха и провала. Он был первым писателем, обратившимся к далекому историческому прошлому Венгрии после Мохача. Для него «Аттила» — не часть традиционной хроники, а своего рода политический памфлет-размышление над судьбой родины. Олах одним из первых венгерских интеллектуалов попытался дать объяснение произошедшей трагедии и найти пути назад к эпохе процветания страны, обратившись к далекому историческому прошлому, к истории гуннов и их вождя Аттилы, а через них — к истории венгров.

Главным источником в создании исторического сочинения для венгерского гуманиста послужила «Хроника» Яноша Туроци[90], ставшая высшим достижением позднесредневековой венгерской хронистики. Из нее черпали материал для своих произведений итальянские авторы-гуманисты (Пьетро Рансано, Антонио Бонфини, Марцио Галеотти[91]), работавшие в последние десятилетия XV в. при дворе Матяша Корвина и создававшие по заказу короля исторические труды о Венгрии, в первую очередь о нем самом. Молодой Олах, живший до Мохача при королевском дворе в Буде (с 1510 по 1526 гг.) и имевший доступ к знаменитой королевской библиотеке, несомненно, был знаком с их творчеством и опирался среди прочего и на труды коллег-интеллектуалов — не столько в отношении содержания, сколько подачи и осмысления материала.

В то же время между гуманистической историографией эпохи короля Матяша и работами Олаха имелись существенные различия. Оба итальянца ставили в центр изложения фигуру Матяша — нового ренессансного правителя, обладающего огромными личными достоинствами, благодаря которому Венгерское королевство и венгерский народ достигли своего наивысшего расцвета[92]. Миклош служил Габсбургам и не мог превозносить их противника — короля Матяша, мечтавшего об императорском титуле и отнявшего у прадеда Фердинанда I Фридриха III земли, титулы и даже любимую резиденцию — Вену, сделав ее столицей своих владений[93]. Тем не менее, в построении модели личности сильного правителя, каким Олах изображает Аттилу, автор исходит из образца, созданного Антонио Бонфини на примере Матяша Корвина. Кроме того, перед домохачскими итальянскими гуманистами и Олахом при написании исторических трудов стояли разные задачи. Рансано и Бонфини прославляли современного им правителя и королевство в период его наивысшего могущества. Миклош же писал в период гражданских войн, упадка и распада королевства. Он пытался проанализировать глубинные причины национальной трагедии и обдумывал возможные пути спасения и средства для восстановления своей некогда великой и прекрасной родины. Спасение Олах видел в венгерском народе, который в далеком прошлом обрел эту счастливую страну. Впрочем, автор исследовал не действительную историю, а использовал ее в качестве канвы для создания своей нравственно-исторической концепции.

Итак, важную позицию в исторической концепции Миклоша Олаха занимает венгерский народ, его происхождение (этническое и географическое), определение места, которое принадлежит ему в истории среди европейских народов. Вслед за Туроци и другими авторами он использовал давно сложившееся в венгерском средневековом историописании представление о венгерско-гуннском родстве, хотя, как отмечал сам Туроци, споры вокруг ранней истории венгров не утихали и в его время[94]. Это обстоятельство в свою очередь не могло не найти отражения в этнической картине, нарисованной и Яношем Туроци, и Миклошем Олахом. Для обоих гунны и венгры — один народ. Автор «Аттилы» одинаково пользуется обоими этнонимами: для него гунны — венгры, а венгры — гунны; при этом гунны, безусловно, — «наши». «Наши решили…», «наши отступили», «венгры перешли Дунай…» и т. д. — пишет он о событиях, связанных с гуннами-венграми[95]. В изложении гуманиста варварские народы, покоренные Аттилой, попали под «власть венгров»[96], а находившиеся под властью вождя гуннов земли стали «Венгерской империей»[97]. В то же время для него особую важность имело то обстоятельство, что, продвигаясь от Дона в западном направлении, гунны в начале IV в. «впервые разбили лагерь» на берегах Тисы[98], заняли Паннонию. Под Паннонией в современную Олаху эпоху обычно понималась Венгрия. Писатель хотел подчеркнуть факт первого «обретения родины», т. е. будущей Венгрии, венграми-гуннами. В третьей главе «Венгрии» он описывает, как гунны под предводительством семи вождей, среди которых назван и Аттила (!), в 373 г. покинули Скифию (в данном случае автор имел в виду Приазовье) и вместе с женами, детьми, рабами, стадами отправились на Запад, чтобы завоевать его и «обрести родину». Он приводит свидетельства того, что венгры-гунны переправились через Дунай в районе современной Олаху Буды и дали названия ряду населенных пунктов в этой местности[99].

Как и другие историки (в том числе Туроци), рассказывая о происхождении венгров, писатель охотно обращается к мифу о Хуноре и Магоре, от которых будто бы произошли гунны и венгры. Разное наименование, по сути, одного народа, он объясняет просто: от обоих братьев произошли гунны, но по имени Хунора их стали называть hungari, а по имени Магора — magyarok, чему на венгерском языке соответствует латинское Hungari[100]. Эта «растиражированная» хронистикой легенда — не просто дань автора историографической традиции, в концепции Миклоша Олаха она наполнена особым смыслом. Во-первых, в очередной раз подтверждалось венгерско-гуннское родство. Дополнительным аргументом в пользу привлечения мифа могло быть осознание писателем-гуманистом его принадлежности к древнему пласту венгерского фольклора. Наконец, языческий миф был адаптирован христианской традицией, сделавшей Хунора и Магора потомками ветхозаветного Ноя.

Олах касается и распространенного в литературе мнения о происхождении гуннов от скифов, но подходит к нему с большой осторожностью, ограничившись констатацией подобной точки зрения у древних авторов, но напрямую не присоединяясь к ней[101]. К скифам, которые больше тысячи лет держали под своей властью огромные территории и многочисленные народы, гуманист относится с большим уважением[102]. Он перечисляет их победы над Дарием, Киром, Александром Македонским, ссылаясь на Помпея Трога[103]. Олах вообще высоко ценит военную силу любого народа. Не исключено, что по этой причине он упоминает об имеющемся в современной ему литературе мнении о происхождении монголов и турок от скифов, хотя, судя по всему, не поддерживает его. Зато автор не обходит вниманием их завоевания в Азии и Европе, покорение ими других народов[104]. Можно предположить, что для него обращение к скифам — повод задуматься над причиной мощи народов, оставивших заметный след в истории — особенно тех, с кем так или иначе были связаны венгры-гунны. Хотя Олах прямо не поддерживает мнения о скифском происхождении венгров-гуннов, а только как бы намекает на это, для него достаточно уже того, что его соотечественники пришли из Скифии, чтобы быть приобщенными к историческому величию скифов. Он не раз ссылается на скифские обычаи, воспринятые гуннами-венграми, по которым они вступают в бой, хоронят погибших в сражении вождей, вооружаются, одеваются и т. д.[105] Олах рассказывает и о самом известном обычае скифского происхождения — обносить по гуннским становищам окровавленный меч в знак начала войны[106], сохранявшемся в Венгрии, как известно, еще в XVI в. Венгерский юрист Иштван Ве́рбёци в начале XVI в. приводит этот древний обычай в своем знаменитом «Трипартитуме» в качестве аргумента при объяснении причин разделения венгерского общества на свободных (дворян) и рабов (крестьян). Те из древних венгров, кто откликнулся на призыв выступить в поход, увидев знак войны — окровавленный меч, стали воинами, сохранили свободу, получили привилегии[107]. Те же, кто струсил и остался дома, попали в вечное рабство. Олах полностью воспринял эту интерпретацию древнего обычая, перенеся его на гуннов. Таким образом, он прослеживает связь скифско-гуннской древности с венгерской современностью по всем линиям, в том числе и по социальной.

Для автора «Аттилы» важна связь венгров-гуннов эпохи Аттилы не только со скифами, но и с римской древностью, которая играет в его исторических взглядах не меньшую роль, чем скифский компонент. Олах рассматривает гуннов и Аттилу как важный — даже решающий — фактор поздней римской истории, строя на нем свою концепцию рождения и умирания империй[108]. В его изложении гунны покорили большинство варварских племен, наводнивших Европу в эпоху Великого переселения народов, и направили их против Римской империи, которая в результате рухнула под их ударами. В центр этого движения варваров, инспирированного гуннами, писатель поставил Аттилу. Именно он стал предводителем того народа, с помощью которого смог создать огромную империю, покорить и вынудить платить дань многие народы, заставить считаться с собой и императоров, и варварских королей. Аттила и его народ должны были служить примером для венгров трагической первой половины XVI в.

В рассказе об Аттиле правда переплетается с вымыслом, а его жизнь оказывается такой долгой, что скорее напоминает сказочного героя. Выше уже упоминалось, что Олах называет Аттилу среди семи вождей, с которыми гунны в 373 г. отправились из приазовских степей на завоевание Запада. Выборы Аттилы (и его брата Буды) королем гуннов он относит к 401 г.[109] В соответствии с этой датировкой, ко времени смерти в 452 г. (Олах связывает ее с 454 г.) возраст Аттилы перевалил за 100 лет. Сам Олах, споря с другими авторами, писавшими о гуннах, настаивает на том, что Аттила прожил 124 года, и не видит в этом ничего особенного, аргументируя будто бы богатырским здоровьем вождя гуннов[110]. Современниками Аттилы, которые так или иначе оставили след в его жизни, писатель называет многих выдающихся личностей той эпохи, в том числе тех, кто жил или мог жить как до, так и после него. В повествовании то и дело появляется некий веронский Детрик, как современник и соперник Аттилы[111], союзник некоего вымышленного венгерской исторической традицией Матерна[112]. В знаменитой битве на Каталаунских полях, в изложении Олаха, против Аттилы на стороне Аэция будто бы воевал Меровей и т. д.[113] Но Олаха, по всей видимости, не волновали возможные нелепости и противоречия: долгий жизненный путь Аттилы был нужен автору, чтобы вместить в пределы человеческой жизни все великие деяния гуннов и их вождя. Но еще более важным для писателя-гуманиста было изобразить картину полнокровное™ державы Аттилы — от ее рождения до крушения. Но поскольку, как известно, «империя», созданная королем гуннов, не пережила своего творца, то Олаху было необходимо, по крайней мере, «растянуть» пределы жизни Аттилы.

Миклош Олах подробно рисует сложный и противоречивый портрет Аттилы. Внешне он был скорее непривлекателен: лицо темное, горящий взгляд, в котором отражалась жестокость, редкая борода, плоский нос; он похотлив. Но вождь гуннов обладает качествами, которые не только ставят его во главе целого народа, но и делают способным завоевать Запад и создать свою державу. Как воина, его отличает физическая выносливость, личная доблесть, бесстрашие, находчивость, хитрость, опытность в военном деле, огромная сила воли. Когда надо, он идет впереди своих воинов, с которыми разделяет все тяготы боевой жизни[114]. Его военная стратегия основана на активности: он всегда нападает первым, даже если должен обороняться; и он всегда находит повод для нападения на того, кого считает врагом[115]. По мысли Олаха, Аттила поступает так для того, чтобы противник не успел собрать из других народов дополнительные войска, день ото дня увеличивая таким образом свою силу[116]. Подобной подачей материала писатель явно отсылал читателя к печальным событиям современной ему эпохи, когда венгерские правители, правящая элита мало занимались обороной страны, позволяя туркам медленно продвигаться к границам Венгрии, захватывать ее владения еще до того, как случилась мохачская трагедия.

Аттила безжалостен к надменным и непокорным, но милосерден к тем, кто идет к нему на поклон и признает его власть. Так, во время своего разрушительного похода по Галлии (после битвы на Каталаунских полях) он великодушно обошелся с городом Труа, епископ которого встретил короля гуннов с почетом: гунны спокойно прошли через город и не тронули его; более того, даже вернули в него бежавших жителей[117]. Олах рассказывает трогательную историю о том, как Аттила спас от самоубийства отчаявшуюся мать семерых дочерей и с миром отпустил их, снабдив всем необходимым для безбедного существования[118]. В то же время жителей Реймса, защищавших свой город, и их епископа Никазия, бросившего Аттиле обвинение в жестокости, тот не пощадил[119]. Огнем и мечом он прошел по северу Галлии, опустошив Нормандию, Фризию и соседние земли, не признавшие его власть[120].

Но вождь гуннов не только воин и военачальник, но и выдающийся государственный деятель, политик. Писатель-гуманист изображает Аттилу решительным, деятельным, дальновидным правителем, озабоченным только тем, чтобы возвеличить и обогатить свой народ. Аттила ненавидит лень и безделье, которым, как известно, отводилось одно из первых мест среди пороков, порицавшихся гуманистами. Олах приписывает Аттиле дипломатические таланты: он не без успеха старался разными средствами привлечь к себе другие народы, заключал военные союзы со многими правителями: с германцами — против Византии и Римской империи, с римскими полководцами — против германских королей и т. д. Так, он то воевал с Теодорихом (скорее всего, не Великим), то шел на союз с ним ради завоевания Галлии[121]. В характеристике дипломатии Аттилы также можно увидеть сравнение с дипломатией венгерских Ягеллонов, не сумевших добиться помощи Европы против турок.

Вождь гуннов прекрасно отвечал качествам правителя не только в военное, но и в мирное время: издавал законы, устанавливал и вершил среди своего народа правосудие, т. к., по утверждению Олаха, Аттила «прекрасно понимал, что для укрепления государства законы необходимы не меньше, чем оружие»[122]. Его законодательная деятельность благотворно сказывалась и на отношениях с соседними народами, которые, увидев, что под властью законов гунны принимают цивилизованные обычаи, становятся более выдержанными и справедливыми, потянулись к гуннам и их вождю[123].

Характеризуя Аттилу, Миклош Олах не мог не приписать своему герою качеств, дорогих ему, как гуманисту. Для этого он широко пользуется принятым в гуманистической историографии приемом — вставными речами. Его Аттила прекрасно знаком с римской риторикой, красноречив: перед битвой на Каталаунских полях он произносит перед своими войсками длинную, вдохновенную и зажигательную речь, изобилующую высокими понятиями «родина», «честь», «слава», «героизм» и т. д. Он говорит о смертельной опасности, которая угрожает «нашей стране, власти, благу, жизни»[124]. Его призыв звучит чуть ли не как «родина в опасности». Но о защите какой родины гуннов может идти речь, когда они воюют в сердце Галлии? Конечно, и в этом случае можно увидеть актуализацию Олахом древней истории и обращение к современникам с призывом защищать Венгрию от турок.

Таким образом, автор «Аттилы» представляет читателю правителя, если и не совсем ренессансного, то, во всяком случае, наделенного многими чертами такового. В его рассказе гунны выбирают Аттилу своим королем, потому что он выделялся среди других вождей не только физической силой, но и силой духа. Аттила Олаха напоминает князя Макиавелли: в рассуждениях гуннов он обладает доблестью (virtus), необходимой не только для того, чтобы заполучить власть, но и для того, чтобы ее сохранить[125]. Важное место в жизни Аттилы венгерский гуманист отводит фортуне, «госпоже над всем». Он в немалой степени полагается на нее в своих планах и поступках[126]. Так, она посулила ему победу над римлянами и их союзниками в галльской войне. Да и по мнению народа, выбиравшего короля, его избранник был баловнем фортуны[127]. И если уж Миклош Олах не мог напрямую вспоминать благословенные для Венгрии времена Матяша Корвина и превозносить этого ренессансного в описании итальянских биографов короля, то он взял реванш, изобразив Аттилу в соответствии с современной, в его представлении, моделью правителя.

Однако Аттила как правитель и полководец может существовать только в тандеме со своим народом. Венгры-гунны в изображении Миклоша Олаха повторяют своего вождя, что делает их достойными друг друга. Народ сплочен, смел, безгранично предан предводителю, бесконечно уважает его. В этом автор «Аттилы» видел залог успеха гуннов-венгров. Здесь также можно проследить аналогии с венграми эпохи Матяша Корвина. Среди современников Олах находит прямых потомков именно тех венгров — трансильванских секеев, составлявших часть населения современной Олаху Трансильвании[128]. Автор уделяет много места для характеристики этих, по его убеждению, потомков гуннов. Секеи — свободные воины, живут общинами, которые возглавляют избранные из наиболее древних и именитых семей капитаны; они ведут сородичей на войну, вершат суд. Среди них сохраняется равенство, важные дела общины они решают сообща на общем сходе. Не несут тягла, никому не платят податей — даже королю, но обязаны лишь в определенных случаях (коронация, женитьба, рождение сына) поставлять ему определенное число волов. Над ними нет никакой власти, кроме власти короля и посланного им воеводы (ишпана). Секеи, подобно гуннам, чрезвычайно воинственны; они не терпят малейшего попрания своих свобод и прав; если такое случается, отвечают восстаниями, ибо свободу ставят выше всего человеческого на свете[129]. Олах приводит свои воспоминания о подобных мятежах, в подавлении которых принимал участие его отец Иштван Олах. Писатель подытоживает: секеи до сих пор не забыли древних скифских обычаев и свобод. Рассказом о секеях Миклош Олах завершает свое сочинение — и не случайно. «И сейчас, — пишет он, — по первому призыву, секеи способны собрать и выставить 50-тысячное боеспособное войско»[130]. В секеях, таким образом, он видит то сохранившееся ядро древних венгров-гуннов, которые способны возродить былое величие страны.

Созданная Олахом модель «правитель — народ» не играла бы всеми красками, если бы автор не противопоставлял ей другую сторону — тех, с кем воевали гунны-венгры, в кого они вселяли страх. Авторы, писавшие о гуннах и Римской империи до Миклоша Олаха, видели в противниках Аттилы и гуннов только их невинных жертв, которые могут надеяться на утешение лишь на том свете: дети, женщины, старики, страстотерпцы, поруганные девы, разграбленные и разрушенные города и земли и т. п. Перед лицом этой безумной жестокости гуннов нет защиты, они все сметают на своем пути. В данной точке повествования Миклош Олах в «Аттиле» привносит в литературу о гуннах новое восприятие. Он обращает внимание не только на те обстоятельства, которые помогали язычникам одерживать победы, но также и на те, которые послужили причиной поражений христиан: их развращенность, неорганизованность, недисциплинированность, разногласия и распри между ними, религиозную и политическую разобщенность, предательство, чванство и высокомерие. Олах выдумывает эпизод разговора Аттилы с одним отшельником накануне решающей битвы на Каталаунских полях. В уста отшельника автор вкладывает уничижительную характеристику римлян-христиан, противников гуннов, и объясняет их победы глубоким разложением римского общества[131]. Автор явно проводит параллели с современным ему венгерским социумом. Внутренние распри венгров и европейских правителей, взаимная ненависть, леность королей не раз упоминаются Олахом как причины поражения современных ему венгров в борьбе с турками. Турок он, понятно, ненавидит, но в то же время проводит аналогии между ними и гуннами времен Аттилы. Турки не растеряли тех качеств, которые в свое время позволили сначала скифам, а затем гуннам-венграм завоевать половицу Европы. Обращаясь к более ранней турецкой истории, Миклош Олах упоминает Тамерлана с его победоносными походами против тех же османов[132].

Писатель-гуманист, как упоминалось, затеял свой труд не как обычную хронику. Он искал причины «погибели» современной ему Венгрии, а также средства, с помощью которых можно восстановить ее былое величие. В этом последнем вопросе автор «Венгрии» и «Аттилы» отразил настроения и взгляды многих европейцев начального периода Реформации, с которой совпал новый этап османской экспансии в Европе, когда и католики, и протестанты обвиняли друг друга в обрушившихся на Европу бедствиях. В «Аттиле» Олах приводит эпизод осады гуннами Реймса. Город не хотел сдаваться, и его жители обратились к епископу Никазию за советом, что делать в этой безвыходной ситуации. Тот объясняет своей пастве, что Аттила с гуннами послан на них Господом за их грехи (грехи перечисляются с большой подробностью). «Господь предает нас в руки врага и варваров, чтобы мы своими страданиями искупили наши грехи и радостно воспарили бы к райской жизни». Епископ призывает своих сограждан покориться участи, претерпеть муки и получить за это небесную награду, которую Господь назначает истинно верующим. Он призывает не проклинать врагов и мучителей, а молить Бога о том, чтобы Он обратил и их в истинную веру[133]. В уже упоминавшемся выше разговоре Аттилы с отшельником накануне битвы на Каталаунских полях последний попытался отрезвить собеседника, поставить предел его честолюбию и гордости. Старец объясняет Аттиле, что тот не свободен в своих поступках, а является проводником воли Господа, Который вручил ему в руки меч, дабы сокрушить грехи христиан. И Бог до тех пор позволит Аттиле орудовать этим орудием, покуда на то будет Его воля[134]. Миклош Олах, когда писал сочинения в 1530-е гг., думал так же, как и на раннем этапе своей деятельности Мартин Лютер и многие другие европейские религиозные мыслители (да и рядовые верующие) той эпохи: турки насланы за грехи, у христиан нет возможности и права сопротивляться им вооруженным путем, т. к. это бесполезно, пока они не вернутся к истинной вере[135]. Позже оба изменили свои взгляды. В состоянии войны Венгрии с турками Олах — глава венгерской церкви и королевской канцелярии — не мог призывать соотечественников к пассивности.

Как отмечал крупнейший исследователь истории венгерского гуманизма и творчества Миклоша Олаха Петер Кульчар, воспроизведенная писателем концепция гуннско-венгерского родства как нельзя лучше отвечает взглядам ренессансных авторов на историю. Они рассматривали ход истории человечества как органический процесс, который непрерывной цепью движется от рождения через расцвет — упадок — гибель — возрождение — к бесконечности. В таком виде (понимании) они воспринимали настоящее как инкарнацию прошлого. В существующих или возникающих институтах, нациях, государственных образованиях, городах они как бы приветствовали возрождение прошлого. Процветавшая когда-то Римская империя пришла в упадок, погибла, столетиями о ней не было слышно, пока она, благодаря Карлу Великому, не всплыла снова, опять стала развиваться. Некогда знаменитая римская фамилия Корвинов надолго пропала с горизонта истории и пребывала в забытьи, пока Хуняди не извлекли ее оттуда[136]. Венгры, по убеждению Миклоша Олаха, в этом плане могли считать себя «везунчиками». Они всегда знали, что являются потомками гуннов. Общеизвестный факт нужно было только наполнить новой теорией: огромная гуннская империя оказалась уничтожена вихрем истории, но по законам природы возродилась под новым именем при Иштване Святом, а потом — при Матяше. Затем — при Миклоше Олахе — наступил период нового упадка, за которым следует ожидать нового возрождения. Венгерское королевство в своей истории, начиная с Арпадов, династию которых Олах напрямую связывает с гуннами и Аттилой[137], повторяло истЬрию империи Аттилы.

В 1606 г. закончился первый вооруженный конфликт между австрийскими Габсбургами и венгерскими сословиями. Примирение было оформлено Венским миром, условиями которого предусматривалось возвращение в королевство Святой венгерской короны, увезенной оттуда в Австрию в 1551 г.[138] Статья 4 гласила: «Жители королевства просят Его Величество, чтобы по установлению более мирного времени корона (как это принято в других странах) вернулась в Венгрию, в Пожонь»[139].

Однако, несмотря на договор, венграм пришлось с оружием в руках отвоевывать Святую корону у Рудольфа II Габсбурга. Только потерпев под Прагой поражение от венгерских и австрийских войск, возглавляемых эрцгерцогом Матиасом, Рудольф был вынужден в конце июня 1608 г. в Либене подписать свое отречение от венгерского престола и передать венгерскую корону вместе с королевскими инсигниями Матиасу, претенденту на венгерский трон, которого поддерживали венгерские сословия[140].

Спустя четыре месяца, венгерское государственное собрание, созванное в конце октября 1608 г., ратифицировало Венский мир. Статья о короне вошла в его решения в расширенном виде, с учетом произошедших за это время бурных событий: «Поскольку Его Императорское Величество (Рудольф II — Т.Г.) корону королевства и древние инсигнии вместе с королевскими книгами и грамотами передал и препоручил не только Его Королевскому Величеству как правителю Венгрии (Матиас II — Т.Г.), но также и присутствовавшим тогда при этом сословиям, более того, даже и отсутствующим гражданам королевства (передачу которой Его Величеству те даже подтвердили), то по этой причине сословия этой страны по праву требуют, чтобы упомянутую корону в силу статей Венского мира, а также в соответствии с тем, как этого требует древний обычай страны, немедленно привезли сюда, в Пожонь[141], и чтобы после коронации Его Святейшего Королевского Величества ее оставили в стране в руках тех, кто будет выбран для ее хранения из числа светских лиц, прирожденных венгров»[142]. Матиас Габсбург, избранный на этом Государственном собрании королем Венгрии, был коронован привезенной им с собой в столицу Венгерской державы Святой венгерской короной, или иначе, короной Св. Иштвана.

Чтобы самая дорогая для венгров святыня впредь не покидала пределов королевства, этим же Государственным собранием восстанавливался упраздненный в связи с вывозом короны из Венгрии институт хранителей Святой короны. Местом хранения короны определялась королевская крепость в Пожони (совр. Братиславе), поскольку Вышеградская крепость, где до 1526 г. помещались королевские инсигнии и корона, была захвачена турками, а Пожонь после этого стала на долгое время столицей королевства и местом коронаций венгерских королей. Для хранения короны сословия на Государственном собрании избирали из числа баронов двух достойных. В 1608 г. ими стали верховный ишпан комитата Туроц Петер Реваи и верховный ишпан комитата Пожонь (столичного комитата) Иштван Палффи Эрдёди — императорские и королевские советники[143]. Два хранителя были нужны не только для того, чтобы обеспечить лучшую безопасность оберегаемого объекта, но и для взаимного контроля. В истории Святой короны, особенно в XVI в. с его военными и политическими пертурбациями, корона не раз становилась заложницей политических игр в руках ее хранителей[144].

Был разработан строгий регламент, обеспечивавший безопасность короны, подробно описанный в статье 16 законов 1608 г. Святая корона вместе с прочими коронационными инсигниями в соответствии с точной описью передавалась хранителям в торжественной обстановке в Пожоньской крепости в присутствии определенного числа представителей высшей знати. На их глазах корона помещалась в специальный ларец, и семь высших сановников королевства (надор, трое прелатов и трое баронов) опечатывали ларец своими печатями. В Пожоньской крепости, помимо положенного ей гарнизона, размещалась вооруженная охрана короны, оплачиваемая из казны[145].

Все названные требования к властям и меры в отношении Святой короны являлись частью политической программы венгерских сословий, целью которой было восстановление свобод и привилегий сословий перед лицом правящей династии.

Хранитель короны Петер Реваи (1568–1622) принадлежал к старинной знатной семье, известной с начала XII в., которая, однако, поднялась в XVI в. благодаря тому, что поддержала Фердинанда I Габсбурга в его притязаниях на венгерский трон в соперничестве с Яношем Запольяи. С этого времени Реваи были надежной опорой Габсбургам в Венгрии. Дед Петера Ференц заложил основу могущества семьи. Едва заняв престол, король Фердинанд I назначил его председателем Королевской судебной палаты (1527 г.), верховным ишпаном комитата Туроц (1532 г.), а позже (1538 г.) своим персоналием и пожаловал многими поместьями. Вершиной его карьеры стал пост надора-наместника (1542 г.)[146]. Отец Петера Михай уже принадлежал к высшей знати: он был пожалован в бароны, а также в советники и получил от короля почетный, хотя и малозначимый чин главного королевского привратника (janitorum regalium magister)[147]. Сам Петер, которому к моменту его избрания хранителем Святой короны было уже 40 лет, пользовался известностью и авторитетом среди политической элиты, а также благосклонностью Габсбургов. Как дед и отец, он был верховным щипаном комитата Туроц (с 1598 г.), заседал среди баронов в Королевской судебной палате[148] и в Королевском совете; на Государственных собраниях он не раз выбирался сословиями в различные комиссии[149]. Петер Реваи участвовал в подписании Венского мира[150]. Без сомнения, должность хранителя Святой короны стала вершиной его карьеры, предметом особой гордости. Он занимал эту высокую должность до самой смерти в 1622 г. и был участником двух коронаций: 1608 и 1618 гг.

Вскоре после избрания хранителем короны Петер Реваи написал небольшой трактат «О происхождении, выдающейся и триумфальной, насчитывающей более 600 лет истории и судьбе блистательной Святой венгерской короны», в котором кратко излагал историю Святой венгерской короны, а также идеи, связанные с ней. Трактат был впервые опубликован в Аугсбурге в 1613 г.[151] Реваи не прекращал работу над этой темой до конца жизни, дополняя текст новыми материалами. Заметно выросший в объеме трактат (со 113 стр. в 1613 до 189 стр. в 1659 г.) увидел свет благодаря усилиям внука Петера Реваи, государственного судьи королевства Ференца Надашди в 1659 г. в Нюрнберге, но уже под другим названием[152]. В 1979 г. текст, изданный в 1613 г., был впервые полностью переведен на венгерский язык известным венгерским медиевистом Петером Кульчаром специально для издания «Девять веков венгерской короны. Исторические источники о венгерской короне», которое было подготовлено в связи с возвращением в Венгрию национальной святыни, оказавшейся после Второй мировой войны в США[153].

Реваи никак нельзя отнести к разряду выдающихся мыслителей, писателей или правоведов. Но он активно участвовал в политической жизни королевства, являясь членом Верхней палаты Государственного собрания и хранителем короны. Он, как и его семья, был последовательным сторонником правления Габсбургов в Венгрии, хотя и оставался приверженцем Лютера. Однако, как известно, принадлежность многих представителей социальной элиты Венгерского королевства к лагерю сторонников Габсбургов не означала полного совпадения взглядов обеих сторон по вопросам, касающимся прерогатив и границ власти правящей династии в Венгрии, а также прав и привилегий сословий. Всем этим и интересен написанный Петером Реваи трактат. В нем нашли отражение складывавшиеся на протяжении нескольких столетий в ходе эволюции венгерского средневекового государства представления политически активной части элиты об отношениях между королевской властью и обществом, воспринимаемые этой элитой через понятие Святой венгерской короны. Анализируя трактат, можно попытаться выяснить, как изменились данные представления после Мохача в условиях правления новой чужеземной династии и непрекращающихся войн с османами. До П. Реваи тема Святой короны специально не поднималась в литературе, хотя «теория венгерской короны» в силу специфической, даже исключительной роли этой инсигнии королевской власти в Венгрии, не могла не привлекать хронистов и правоведов. Так, «корона» заняла свое место в труде Иштвана Ве́рбёци, первого кодификатора феодального обычного права Венгрии. Но систематическое изложение истории короны Св. Иштвана и обоснование ее статуса мы впервые находим в трактате Петера Реваи[154]. У него же мы впервые встречаем полное описание короны и всех коронационных атрибутов. Сам автор осознает актуальность своего обращения к этой важной теме и в предисловии отмечает, что, хотя сначала намеревался написать о святости короны для себя и сохранить созданное в тайне, в конце концов, по настоянию ряда высших сановников и единомышленников, всё же был вынужден подготовить издание трактата[155]. Он адресует труд «не юристам», а широкой публике, как в Венгрии, так и за границей, которая, по его мнению, недостаточно знает о мистической силе и истории Святой короны и не осознает ее исключительного значения. Реваи особо подчеркивает, что ставит перед своим сочинением совершенно иную задачу, чем юристы. Более того, допускает, что отечественным юристам трактат не понадобится. Он стремится не столько прояснить юридический или исторический аспекты вопроса, сколько обосновать и донести до читателя идею святости венгерской короны — а это знание, по убеждению хранителя Святой короны, необходимо для того, чтобы обеспечить безопасность страны и будущих поколений[156].

Каким историческим «багажом» в вопросе о понимании природы Святой короны располагал Реваи?

Святой венгерской короной принято называть коронационную корону венгерских королей, которую традиция возводит к первому венгерскому королю Св. Иштвану. Согласно легенде (т. н. легенда Хартвика), король Иштван получил корону от папы Сильвестра II за заслуги в деле обращения венгров в христианство. Легенда гласила, что папой Сильвестром, пославшим Иштвану корону, руководил сам Господь, сообщивший понтифику свою волю во сне через ангела. Представления о короне как святой, обладающей мистической силой, сложились не сразу. Этому способствовала канонизация первого короля, проведенная спустя сто лет после его смерти. Она сообщала соответствующий статус и качества, присущие святому королю, короне, которую он носил. Хотя на самом деле корона, приписываемая Иштвану, в своем нынешнем виде сложилась, по предположению специалистов, ближе к концу XII в.[157]

Корону Св. Иштвана, или Святую венгерскую корону без преувеличения можно назвать «нервом» венгерской истории. Она заняла в королевстве и в отношениях между государем и подданными совершенно особое место, какого не занимала ни одна другая европейская корона. Она являлась не только символом королевской власти, ее божественного происхождения, что было общим местом для всей Европы. Со временем (с XIV в.) корона Св. Иштвана приобрела независимость от носителя верховной власти — короля, и корона короля (corona regis) стала символизировать и оформлять действительную государственную власть (corona regni), кому бы она ни принадлежала. Можно было править без короля «от имени Святой венгерской короны», как это делали бароны в начале XV в., державшие год в плену короля Жигмонда, который не только отторгался от понятия «Святой короны», но даже исключался из числа ее обладателей. Понятие «подданство» в таком контексте соотносилось уже не с королем, а с короной. Служба королю, как и измена, воспринимались одновременно как служба или измена короне. В Венгрии, как и везде в средневековой Европе, корона являлась высшим символом и атрибутом передачи правителю королевских прав. Однако в Венгрии коронация именно короной Св. Иштвана стала обязательной гарантией признания законности власти монарха, и, наоборот, коронация любой другой короной не обеспечивала такой законности[158].

К XV в. в Венгрии в рамках складывающейся сословно-представительной монархии сословия получили доступ к политической власти. Они настолько усилились, что, считая себя «членами страны», закрепили за собой право выбирать короля по своему усмотрению и делегировать ему путем коронации верховную власть. Сословия претендовали на долю власти на основе своего «членства в Святой короне». В 1440 г. они впервые выбирали короля таким образом, что не принимали во внимание ни принципа наследования, ни родственных связей претендента с предшествующими королями.

Иштван Ве́рбёци использовал теорию «членства короны», соединив ее с концепцией Святой короны для того, чтобы обосновать свой тезис о равноправии дворянства и знати (ипа et eadem libertas) в то время, когда дворянство боролось с аристократией за свое право участвовать во власти[159]. Согласно его представлениям, уже при выборах первого венгерского короля общество (в понимании Ве́рбёци — дворяне) делегировало Святой короне, а через нее — и коронованному ею князю, верховную власть вместе с прерогативой творить законы, вершить правосудие, аноблировать и предоставлять земельные пожалования. Но общество в свою очередь оставило за собой компетенцию выбирать королей[160].

С переходом Венгерского королевства под власть Габсбургов вопрос о Святой короне не только не утратил своей актуальности, а, напротив, приобрел особую остроту в связи с притязаниями новой династии на наследственный характер своего правления. Святая корона, как никогда раньше, должна была выражать отношения между монархом и подданными. То обстоятельство, что эта важнейшая для венгров коронационная инсигния несколько долгих десятилетий (с 1551 по 1608 г.) находилась в руках королей из чужеземной династии за пределами страны — сначала в Вене, а в конце XVI в. в Праге, где хранилась в резиденции Габсбургов, — чрезвычайно беспокоило и даже возмущало венгерские сословия, поскольку они лишались важнейшего идеологического аргумента своего давления на власть.

В рассказе о венгерской короне Петер Реваи демонстрирует свое знание венгерской истории, по крайней мере, основных ее вех. Эти, в целом, «общие места» из истории могли быть почерпнуты автором трактата из широко известных венграм средневековых хроник (таких, как «Деяния венгров» анонимного автора XIII в. или «Иллюстрированной хроники»), а также более близких к Реваи по времени исторических произведений («Венгерской хроники» Яноша Туроци, «Будайской хроники» Андраша Гесса или обширного труда по венгерской истории итальянского гуманиста Антонио Бонфини, работавшего при дворе Матяша I, из «Записок о положении Венгрии» Ференца Форгача и др.). В тексте трактата встречаются ссылки на древних авторов (Сенеку, Тита Ливия, Вегеция), гуманистов (Паоло Джовио, Помпония Лета, Антонио Бонфини), упоминаются персонажи древнегреческой истории (Ликург, Александр Македонский). Обращение Реваи к европейскому литературному наследию не было случайным: он получил прекрасное образование, обучаясь сначала в школах Венгрии, а позже в университетах Вены и Страсбурга, имел ученую степень магистра. Дружеские отношения связывали его с известным поэтом Яношем Римаи, а переписка — с Юстом Липсием[161]. Реваи признает необходимость и пользу для государственного мужа знания истории и осведомленности в других науках. О своей семье писатель замечает, что, занимая на протяжении трехсот лет высшие должности в государстве, она (и автор трактата в том числе) всегда высоко ставила науки, поддерживала ученых и искусства[162]. Тем не менее, на страницах своего труда Реваи ни разу не упоминает юриста Иштвана Ве́рбёци и его главный труд «Трипартитум», служивший в ту эпоху чуть ли не настольной книгой для образованной части венгерского дворянства.

Петер Реваи выстраивает повествование в хронологическом порядке. При этом исторический подход для него вовсе не характерен. Главное, на чем сосредоточено внимание автора, — мистическая сила короны и удивительные свидетельства о таковой на протяжении всей истории короны и государства. В своих попытках объяснить исторические события и выявить в них закономерность, исходя из мистической силы Святой короны, Реваи нередко заходит в тупик, т. к. противоречивые (с точки зрения обоснования покровительства или отторжения со стороны короны) деяния тех или иных королей не вписываются в создаваемую им самим картину. Его объяснения поворотов в судьбе отдельных венгерских правителей, на первый взгляд, наивны. Но если рассматривать написанное Реваи о Святой короне в контексте происходивших в его время, на его глазах, при его непосредственном участии событий в Венгерском королевстве, то мы увидим, как за простотой и религиозной экзальтацией проступают вполне определенные общественно-политические взгляды автора трактата и хранителя Святой короны.

Мистическую силу Святой короны Реваи объясняет ее происхождением. В его представлении инсигния явилась небесным даром, который по указу Господа ангел принес князю Иштвану в награду за то, что тот обратил венгров в христианство и в борьбе с врагами создал свое государство[163]. Что же касается папы Бенедикта VII[164], то ему отводится роль простого исполнителя Божественной воли. По его словам, Бенедикт, который первоначально предполагал вручить корону польскому князю Мешко, «по нашептыванию с небес Божьего духа» изменил свое решение и передал корону Иштвану[165]. Более того, в данной истории П. Реваи отвёл самой короне роль большую, чем это сделал создавший в начале XII в. легенду о Святой короне епископ Хартвик. Реваи обращает внимание на то, что такие же, как у Иштвана, заслуги перед христианством и своим народом имел польский князь Мешко, которому понтифик первоначально предполагал преподнести корону. Однако из двух равных претендентов корона сама выбрала Иштвана — ив этом впервые проявилась ее мистическая сила и расположение к венгерскому народу[166]. Для Реваи невозможна постановка вопроса — не означало ли получение короны из рук понтифика установление верховной власти Апостольского престола над новым королевством.

Тем более Реваи умалчивает о посредничестве в этом деле германского императора Оттона III. Он объясняет Божью волю, выразившуюся в дарении Святой короны Иштвану, не только личными заслугами короля перед христианской церковью, не только мистическим выбором короны, но и заслугами всех венгров, которые уже в то время показали себя защитниками истинной веры. Воинственные венгры, пишет Реваи, взяли на себя военные тяготы всего христианства и поэтому справедливо заслужили название «щит христианства»[167]. Нет необходимости говорить о том, что автор трактата имеет в виду современные ему войны с турками. Таким образом, небесный дар в виде Святой короны, полученный первым королем, стал справедливой наградой венграм-христианам и, следовательно, символом и вечным напоминанием о том, что венгры признали, приняли христианство и стали его защитниками[168]. Значит тот, кто оскорбляет Святую корону, совершает в первую очередь грех против веры[169]. При этом в вопросах веры автор трактата не проявляет ни очевидных симпатий к протестантам, ни неприятия католиков: он, прежде всего, христианин. Судя по всему, в отличие от многих представителей знати, по тем или иным причинам возвратившихся в первой четверти XVII в. из протестантизма к католической вере, Петер Реваи, воспитывавшийся семьей как лютеранин, оставался им до конца жизни. В данном вопросе он оказался выше той борьбы на религиозной почве, которая сопровождала и усугубляла политические противоречия в стране. Для него было важнее единство венгерского народа и всего христианского мира перед общим как для протестантов, так и для католиков врагом — османами. Свою позицию он ясно обозначил: «Подлые демоны так затмили наш мозг, что мы, позабыв об истинном враге, которому позволяем отдыхать в долгом мире, обращаем оружие и наши окровавленные руки против самих себя и своих же. Пусть другие судят о том, могу ли я обвинять тех правителей, который обеспечивают деньгами эти опасные преступления. Но я осмелюсь сказать, что всему христианскому миру должно сражаться только под знаком креста, что наша вера — один-единственный Град Христовый, гражданами которого мы являемся, и что войны, которые мы ведем меж собой могут быть только гражданскими войнами»[170]. Эти слова, замствованные Реваи у античного автора, являются основной связующей идеей между Святой короной, венграми, Венгерским королевством и его правителями.

И тем не менее в пассаже об оскорблении Святой короны чувствуется политический подтекст. Подчеркивание роли всех венгров в принятии и защите христианства сразу делает корону достоянием всего венгерского народа, а не одного только короля, что наводит читателя на мысли о противоречиях между Габсбургами и венгерскими сословиями в современную Реваи эпоху. То, что для него, как и других его современников, корона олицетворяет все венгерское государство, весь народ, а не персону короля, подчеркивается употреблением по отношению к короне названия «Святая венгерская короны», а не «Корона Св. Иштвана» — понятия, имевшего хождение и до Реваи, и после него.

С чудесным появлением у венгров Святой короны автор трактата связывает и всю дальнейшую историю венгерского государства. Наделенная мистической силой корона становилась покровительницей венгров и Венгрии, а обладание ею было и остается залогом жизни и сохранения Венгерского государства. Петер Реваи называет корону дорогим украшением Венгрии, сокровищем на божественном челе Его Величества, священным гарантом веры и закона, спасительным залогом мира и войны, пробным камнем в удаче и несчастье, а также вечной опорой славы благородного, богатого заслугами, храброго, закаленного в боях венгерского высшего сословия и народа[171]. Реваи сравнивает мистическую силу короны с магнитом: она сильнее магнита притягивает к себе любовь и послушание венгров, которые уверены в том, что должны следовать за Святой короной, чего бы это им ни стоило и с какой бы опасностью ни сопрягалось. Именно данным свойством Святой короны Реваи объяснял то, на его взгляд, чудесное обстоятельство, что венгерская нация, «которая прошла через множество войн и поражений, выжила»[172].

В пространном рассказе П. Реваи о Святой короне можно выделить несколько критериев, исходя из которых, автор трактата преподносит читателю историю Венгерского королевства.

Корона является нравственным мерилом для поступков отдельных государей и всего венгерского народа в целом. Реваи приводит примеры из истории, подтверждающие это положение. Так, он довольно подробно рассказывает о борьбе за венгерский престол между преемником Св. Йштвана Пьетро Орсеоло[173] и Аба Шамуэлем[174], в которую на стороне первого вмешался германский император Генрих III. То обстоятельство, что последний поддержал законного короля Пьетро Орсеоло и вернул ему трон, Реваи объясняет исключительно чудодейственной силой Святой короны. На этом основании он отвергает всякие утверждения о том, будто бы германский император обусловил свою помощь признанием Пьетро вассальной зависимости Венгрии от императора[175].

Однако король Пьетро был убит другим соперником из рода Арпадов — Андрашем[176], силой и хитростью завладевшим королевством и короной. Реваи ставит этому правителю в заслугу, что он отразил вторжение в страну уже упомянутого Генриха III, вознамерившегося отобрать у Андраша Святую корону. Несмотря на это, а также на то, что Андраш был неплохим правителем, за свое вероломство в отношении Пьетро Орсеоло (и, значит, Святой короны) он был наказан и свергнут с престола родным братом Белой[177]. Автор трактата, основываясь на данном эпизоде истории королевства, формулирует вывод: ни одно преступление против Святой короны не остается безнаказанным, а сама корона гарантирует восстановление справедливости[178]. Реваи приводит немало случаев, которые он интерпретирует в подобном духе[179].

Преступлением против Святой короны П. Реваи считает не только незаконный захват её самой и венгерского трона, но и использование в междоусобной войне чужеземных войск (сначала немцев, потом печенегов) на территории королевства. Именно так автор трактата объясняет низложение короля Шаламона[180] его двоюродным братом Гезой, хотя, казалось бы, Святая корона должна была бы благоволить к Шаламону как законному наследнику своего отца на венгерском престоле[181]. В то же время Венгерское королевство воспринимается Реваи как органическое единство самой Венгрии и находящихся под властью ее короля (вернее, короны) территорий. Власть и мистическая сила короны не ограничивается венграми и распространяется также на подвластные ей королевства (Далмацию, Хорватию, Болгарию, Сербию, Галицию и др.), которые — и этому удивляется Реваи — добровольно отказались от своих государственных символов, от своих корон в пользу Святой венгерской короны[182]. Войны во имя расширения территории государства ставятся в заслугу королям, хотя образцом для подражания Реваи все же делает короля Ласло I Святого: он без крови присоединил к Венгерской короне Далмацию и Хорватию.

Как преступление против Святой короны Реваи расценивает и занятие трона бастардом. Именно этим обстоятельством он объясняет крах Яноша Корвина, незаконного сына Матяша I. Несмотря на поддержку отца, сын не удержался на престоле и вверг королевство в новые распри[183].

Святая корона наказывает за грехи и преступления не только отдельных королей, но и весь народ[184]. Таким примером для Реваи является татарское нашествие, обрушившееся на венгров из-за внутренних распрей, которые поколебали в королевстве уважение к Святой короне. Король Бела IV в страхе бежал из страны вплоть до Далмации. Татары три года подвергали Венгрию разграблению. Спасение страны Реваи снова связывает со Святой короной. То, что в этом хаосе корона, у которой тогда не было хранителей, уцелела — он считает настоящим чудом[185]. В подобной интерпретации исторических событий одним из представителей венгерской политической элиты начала XVII в. слышится отголосок теории Святой короны И. Ве́рбёци, хотя прямых ссылок на труд известного венгерского юриста XVI в. у Реваи мы не найдем. Тем не менее, коллективное «членство в Святой короне» всего дворянского сообщества — «общины знатных», делегировавших верховную власть первому королю, предусматривает и коллективную ответственность нации перед ее святыней.

Корона сама по себе является активным созидательным фактором в истории королевства. Именно она направляет действия людей. Автор даже наделяет ее свойствами живого существа. Корона сама страдала от неправых действий некоторых из королей. Она по своей воле вела победоносные войны против диких народов за веру и ради спасения. Вместе с королем она побеждала и держала в страхе венецианцев, греков, русских, сарматов, половцев и другие соседние народы[186]. И в этом через нее осуществляется воля Господа, Которого Реваи называет «Установителем королей и Покровителем короны». С помощью Святой короны побеждает правое дело монархов. А небеса спасают и охраняют от всех опасностей и бед правителей, которые обладают рядом качеств — добродетелью, справедливостью и т. п.

Обладание Святой короной обеспечивает небесную защиту Венгрии. Пока корона находится в государстве, за судьбу последнего можно не опасаться: корона спасает страну. Петер Реваи приводит примеры из истории, подтверждающие этот тезис. После пресечения династии Арпадов началась борьба за венгерский престол, в которой, в конце концов, верх одержал ставленник папы Бонифация VIII Карл Роберт Анжуйский[187]. Тогда Святая корона впервые оказалась за пределами страны у одного из претендентов на венгерский престол, чешского королевича. В годы междуцарствия судьба Венгрии подвергалась большой опасности. Пройдя через испытания и удивительные приключения (баварский герцог Оттон на пути в Трансильванию потерял корону), главная святыня королевства попала в руки избранного венграми Карла Роберта[188]. За его коронованием Святой короной последовали десятилетия расцвета, крупных военных удач Венгрии, особенно в правление сына Карла Роберта Лайоша I Великого[189].

Во второй раз корона, а вместе с ней и благополучие Венгрии подверглись жестокому испытанию в середине XV в., когда ее похитила, вывезла из страны и передала Фридриху III[190] в интересах своего сына вдова венгерского короля Альберта Габсбурга[191], дочь императора и венгерского короля Сигизмунда Эржебет[192]. Отсутствие короны в стране может дать толчок тяжелейшим последствиям: не только поставить королевство под удар, лишив его небесной защиты, но и привести к более тяжким преступлениям. Таковым Реваи считает коронование монарха какой-нибудь иной короной, кроме Святой. Он называет «кощунством, преступлением и извращением» тот факт, что Уласло I[193], не имея возможности короноваться Святой короной (которая как раз была похищена по приказу Эржебет и находилась в руках Фридриха III Габсбурга), короновался короной, взятой из реликвария Св. Иштвана в Секешфехерваре[194]. За такое оскорбление Святой короны он поплатился сам, погибнув, и вверг страну в пучину бедствий. П. Реваи описывает хаос, царивший в стране до тех пор, пока великой ценой корона не была возвращена из многолетнего плена Матяшем Корвином. Автор убежден, что хранить ее следует в Венгрии, потому что только в таком случае корона может обеспечить благоденствие и процветание королевства и венгерского народа.

Лучшим доказательством этого тезиса П. Реваи считает блестящее правление короля Матяша Корвина. Тогда корона сама, благодаря своей мистической силе, хотя и с помощью Матяша, вернулась на родину. Реваи даже пытается установить некую хронологическую закономерность в истории взаимоотношений Святой короны и Венгерского государства, ссылаясь на ученых. Наивысшего расцвета оно достигает раз в 500 лет: в первый раз это было связано с Иштваном I, при котором Святая корона появилась в Венгрии, во второй — с Матяшем I, когда корона счастливо и чудесно вернулась на родину[195].

Важное место в концепции Реваи отводится хранителям Венгерской короны. Вообще-то, по мнению автора трактата, Святая корона не нуждается в хранителе, т. к. может сама постоять за себя. В качестве доказательства он приводит татарское нашествие: тогда корона не только спасла страну от варваров, но и сама чудесным образом уцелела, не попав в руки преследовавших короля татар, хотя в тот момент при ней не было хранителя[196]. Тем не менее, похищение Святой короны вдовой Альберта Габсбурга, по убеждению Реваи, стало возможным именно из-за того, что ее хранение было поручено какому-то иностранцу. Он полагает, что «самым опасным и недостойным деянием было доверить символ государства чужому человеку вместе с должностью хранителя короны вопреки законам и традициям страны, оттеснив прирожденных мужей нации, в которых сама природа вселила любовь и уважение к святому символу королевского величия»[197]. Таким образом, недопустимо, чтобы должность хранителя доставалась иностранцу. Как положительный момент Реваи отмечает учреждение должности двух хранителей Святой короны и закрепление этого решения в законах 1500 г. Правда, данный институт оказался кратковременным, что наш автор объясняет двумя причинами: 1) тем, что он приобрел политический характер; 2) тем, что корона на долгое время покинула королевство. Реваи намекает на политическую борьбу, развернувшуюся в стране после гибели Лайоша II в битве при Мохаче и вывоз короны Фердинандом I из Венгрии.

Важное место в трактате уделяется чрезвычайно актуальному и болезненному для попавших под власть чужеземной династии венгров вопросу о характере королевской власти. Реваи исходит из того, что в Венгрии короли выбираются. Однако, по его убеждению, коронование венгерских монархов Святой короной играет большую роль, чем избрание, поскольку Святая корона «устанавливает королей» благодаря своей мистической силе[198]. Автор трактата противопоставляет венгерскую практику коронований иным. Он упоминает тот факт, что некоторые императоры не короновались золотой императорской короной в Риме из рук папы римского, но поскольку они считались законными императорами благодаря одним только выборам, их императорское достоинство и власть не пострадали. Так поступили Рудольф I, Фердинанд I, Максимилиан II, Рудольф II Габсбурги[199]. Иначе обстоит дело с венгерской короной. Если правитель не коронован Святой короной, то коронация не признается действительной, и, соответственно, не считается законной сама власть монарха. Вследствие этого все его пожалования, грамоты, разрешения не имеют силы, а сам король в лучшем случае может признаваться правителем[200]. Наиболее яркие примеры, которыми Реваи подтверждает свое высказывание, — история коронаций Карла Роберта и Матяша I. Первый, хотя и был признан и выбран венгерскими сословиями, не имел возможности короноваться Святой короной, которая находилась за границей. Корона, посланная понтификом, не изменила положения дел. Лишь третья коронация — уже Святой короной — сделала Карла Роберта законным венгерским королем[201]. Долгое время и Матяш I Корвин не мог считаться законным королем, хотя уже правил Венгрией, будучи избранным сословиями, пока не выкупил корону у Фридриха III и не короновался ею[202].

Проблему выборности королей Реваи не ограничивает пределами Венгрии. Так, в самом начале своего произведения он упоминает об императоре Оттоне III в связи с тем, что приписывает ему учреждение коллегии курфюрстов-выборщиков[203]. Автор трактата вполне положительно оценивает этот шаг императора, т. к. во-первых, видит в нем желание обеспечить права на германскую корону исключительно за немцами[204]. Это позволяет предположить, что и на венгерском троне Реваи предпочел бы видеть королей из своей нации, хотя свое мнение открыто не выражает. Во-вторых, введя данный сюжет в свое повествование, автор сразу же высказывал свою позицию в вопросе о выборности королей и участии сословий в выборах.

Базируясь на утверждении, что венгерские короли получают свою власть (королевское достоинство) от Святой короны, Реваи говорит об отношениях подданных и короны, о границах королевской власти. Ссылаясь на обычай, он приписывает короне издание «полезных и добрых законов». Кроме того, не королю, а короне уплачиваются штрафы и вергельды, оставляют церковное и светское наследство, возвращают всякое имущество, «как некому источнику, из которого все происходит». Реваи говорит о существовании понятия «имущество Святой короны», к которому относит, в частности, крепости и т. н. свободные королевские города. Это имущество монарх или кто-либо другой не могут обращать себе на пользу, т. е. отчуждать[205]. Автор трактата иллюстрирует свои мысли по данным вопросам материалом из венгерской истории. Здесь, как и во многих других местах произведения, Реваи подразумевает современную ему обстановку и отношения сословий с правящей династией Габсбургов. В то время, когда писался трактат, в памяти венгров были свежи воспоминания о политических судебных процессах против ряда крупных венгерских магнатов, закончившихся конфискацией их владений в пользу казны[206]. Венгерскую знать также возмущало одаривание Габсбургами иностранцев огромными владениями в Венгерском королевстве. Писатель выражает мнение венгерского дворянства: Святая корона принадлежит сословиям, король является ее «пользователем».

Петер Реваи настойчиво подчеркивает мысль о необходимости согласия между королем и подданными, права и привилегии которых правитель обязан соблюдать. В связи с этим автор трактата упоминает Эндре II[207]. Исключив из своего рассказа драматические события периода правления указанного короля, отмеченного засильем иностранцев, противостоянием знати государю, заговорами и даже убийством королевы, Реваи упоминает только об одном: об издании Золотой буллы 1222 г. — и ставит в заслугу королю «дарование свобод сословиям», хотя, как известно, последние силой заставили Эндре II пойти на этот шаг. Автор даже прощает королю насильственный захват престола, что в других случаях осуждал. Он «списывает» это «преступление» за счет того, что Эндре якобы сразу попросил прощения у короны[208]. В данном пассаже Реваи предстает как защитник сословных свобод и привилегий венгерского дворянства от посягательств центральной власти в лице современных ему королей. Автор трактата напоминает, что привилегиям, дарованным сословиям Золотой буллой, по обычаю присягает каждый король.

Все рассуждения Реваи относятся как бы к области далекой истории. Но ему приходится обращаться и к тому времени, когда после поражения при Мохаче в 1526 г. венгры приняли власть Габсбургов. Тут он уже должен был проявлять большую осторожность и политическую корректность, поскольку, с одной стороны, принадлежал к лагерю сторонников Габсбургов и верно служил им, а с другой, — расходился с ними по ряду важнейших вопросов.

Поражение венгров при Мохаче и почти полное истребление высшего сословия и дворянства вместе с королем Лайошем II Реваи в духе времени трактует как наказание за грехи перед короной и Господом[209]. Большим грехом он считает начатую после мохачской трагедии гражданскую войну, за которую Бог послал венграм еще большее наказание: турки захватили Буду и лучшую часть королевства[210]. Реваи категорически осуждает Яноша Запольяи за обращение к туркам за помощью и союз с ними. О занятии венгерского трона Фердинандом I он пишет довольно скупо, но признает правомерность его воцарения[211]. Фердинанда как шурина погибшего венгерского короля поддержала большая часть венгерской знати. Но его «выбрала» и «Святая корона», которая после драматических испытаний, выпавших на ее долю, «по Божьей воле» попала к Фердинанду[212]. Интересно отметить, что факт коронования Яноша Запольяи Святой короной Реваи не связывает с волей самой короны, а объясняет поспешностью людей.

Как мы помним, автор трактата резко осуждает пребывание короны в чужих руках, а тем более за границей. Но в случае с Габсбургами Реваи интерпретирует подобную ситуацию иначе. Он оправдывает поступок Фердинанда, вывезшего венгерскую корону в Вену, перекладывая выбор на саму корону. «Выбравшись из гражданских войн, и как бы не чувствуя себя в безопасности среди своих соотечественников, Корона препоручила себя защите и любви австрийцев, т. к. пренебрегла государями из нашей нации и нашей крови, власть которых, полученная преступным путем, не могла быть продолжительной <…> И пока Корона мирно пребывала вдали от венгерских мятежей, она издали заботилась о чести и благе Венгрии»[213].

Реваи одобряет намерение Габсбургов еще при жизни передать власть над Венгрией своим детям, ибо это предупреждает беспорядки, которые могут возникнуть, когда опустеет трон. Но в вопросе о характере этой власти он расходится с правящей династией. Реваи, как и большинство венгерских современников, в данном вопросе был непреклонен и упорно настаивал на необходимости выборов короля, а также на участии в них сословий. В Венгрии, писал он, выборы королей совершаются при полном согласии сословий, как это когда-то происходило на Ракошском поле под звон оружия[214].

То, что в течение 70 лет Святая корона находилась «на домашнем алтаре королей», автор трактата оправдывает двумя обстоятельствами. Во-первых, в этом заключается Божья милость, во-вторых, Габсбурги, будучи венгерскими королями, одновременно носят титул императоров. Данному факту Реваи придает огромное значение. В своем произведении он не раз связывает Святую корону и империю, о чем уже упоминалось. В его глазах эта связь чрезвычайно плодотворна. Например, заслуга короля Жигмонда (Сигизмунда Люксембургского), к правлению которого автор трактата относится в целом скептически (ведь он побывал в плену у собственных подданных и дважды потерпел поражение от турок), состоит в том, что тот «принес в Венгрию и приобщил к божественной Святой короне императорское достоинство»[215]. Как бы то ни было, пользу от этого союза хранитель короны видит в первую очередь в возможности для Венгрии рассчитывать на помощь против турок. Так же, как и правление короля-императора Сигизмунда, он оценивает и правление в Венгрии королей-императоров Габсбургов. Следует сказать, что подобное отношение к Габсбургам было характерно для многих представителей венгерской политической элиты, как из числа сторонников, так и противников правящей династии. В венгерской политической литературе XVI–XVII вв. проводилась мысль: венгры выбрали королем Фердинанда только потому, что он клятвенно обещал защитить Венгрию от турок и изгнать их из страны. Часть элиты поддерживала чужеземную династию, ибо справедливо полагала, что в одиночку страна не в силах справиться с турками. Вместе с тем в трактовке Петера Реваи Святая корона оказывается если не выше, то, по крайне мере, не ниже императорского достоинства, ведь именно оно присоединяется к ней, а не наоборот. Власть же Габсбургов над Венгрией ни в коем случае не означает ни включения королевства в состав наследственных владений династии, ни подчинения ее империи.

Освещая события, предшествующие Венскому миру 1606 г. и следующие за ним, автор трактата показывает себя горячим сторонником Матиаса Габсбурга, нового короля Венгрии, получившего венгерский трон в результате борьбы со своим братом королем-императором Рудольфом II, против которого выступили венгерские, австрийские и чешские сословия. Могло ли быть иначе, учитывая то, что Реваи в конфликте между братьями Габсбургами (Рудольфом и Матиасом) занял сторону последнего и всеми силами способствовал его воцарению в Венгрии, за что был щедро вознагражден новым правителем высокими должностями и поместьями. Автор трактата ставит в заслугу Матиасу изъятие Святой короны (которая уже жаждала вернуться домой) у Рудольфа силой, а также его успешные военные действия по освобождению Вышеграда от турок. Он восхваляет короля, называя его триумфатором, приписывая ему восстановление в Венгрии мира и спокойствия, «венгерских законов и конституции»[216]. Конечно, Реваи остался верен себе и в этой части своего труда, которую закончил утверждением, что без поддержки Святой короны Матиасу не удалось бы достичь таких блестящих результатов. А к Святой короне, «как некое заключительное украшение присоединился нераздельный союз могущественной страны Чешской короны и величие императорского титула»[217].

В конце трактата звучит призыв автора: если корона будет в целости, то и родина сохранится. Для этого надо укреплять древнюю апостольскую веру, заботиться об общем благе, ненавидеть турок непреходящей ненавистью, делать так, чтобы дома царили добро и согласие. И тогда — сколько бы «мы ни страдали от врага, мы не будем сломлены, а получим силу от неба, излечимся от ран войны, вернем себе жизнь и силу»[218].

Итак, изучение трактата П. Реваи позволяет сделать следующие выводы. Взгляды автора на корону подразумевают обширный комплекс представлений о государстве и королевской власти (ее природа, происхождение, прерогативы, границы и т. д.), о характере взаимоотношений монарха и подданных (избрание королей, степень участия во власти, сохранение прав и привилегий и т. п.). Как видно из текста, особой оригинальностью данные воззрения не отличаются. В целом они соответствуют представлениям, сложившимся в венгерском обществе в XV в. в условиях, когда, с одной стороны, ослабела королевская власть, а с другой, — поднялись сословия (в первую очередь феодальная знать и дворянство), которые получили возможность реализовать свое участие во власти, максимально ограничив монарха. «Неувязка» заключается в следующем: когда Реваи писал свое сочинение, подобные взгляды уже устарели и пришли в несоответствие с политическими реалиями эпохи. Габсбурги не только утвердились на венгерском троне, но и в духе времени нарушали традиции средневековой венгерской государственности, а также вели наступление на сословные привилегии венгерского дворянства. Автор рассмотренного нами сочинения, безусловно, не мог не видеть этих трансформаций и своеобразно реагировал на них в своем произведении. Пафос трактата, сконцентрированный на мистической силе Святой короны, призван обратить внимание читателя на традиционные политические ценности позднесредневекового венгерского сословного общества и государства, выраженные в понятии «Святая венгерская корона». Временная победа венгерских сословий над Рудольфом II Габсбургом в первом антигабсбургском выступлении, завершившемся Венским миром 1606 г., давала надежды на восстановление этих ценностей и основанного на них политического порядка. То обстоятельство, что одолеть Рудольфа II сословной конфедерации помог представитель семьи Габсбургов Матиас, в конце концов взошедший на венгерский престол, возможно, еще больше подогревало такие надежды. Но в связи с этим, стороннику Матиаса Габсбурга венгерскому барону, хранителю Святой короны Петеру Реваи приходилось искать компромисс между своими позициями и убеждениями, отражавшими взгляды значительной части венгерской феодальной элиты того времени, и новыми политическими реалиями. А вот как раз это автору проанализированного трактата и не слишком удалось.

Как уже упоминалось, трактат Петера Реваи дважды увидел свет — оба раза в первой половине XVII в. Данное обстоятельство вряд ли можно считать случайностью. Со временем взгляды хранителя Святой короны барона Петера Реваи, отдававшие нафталином уже в то время, когда он писал и опубликовывал свое сочинение, очевидно, не находили отклика у политически активной части венгерской элиты: ни у той, которая интегрировалась в составе созданной австрийскими Габсбургами «наднациональной» аристократии, ни — тем более — у той, которая во второй половине XVII – начале XVIII в. выступила с оружием в руках против правящей династии. Тем не менее, следы трактата обнаружились через 100 лет после его написания далеко за пределами Венгерского королевства — в России. После принятия Петром I императорского титула в его окружении серьезно изучался вопрос о короне, которая подобала бы первому российскому императору. В этой связи неизвестным переводчиком был сделан перевод на русский язык некоего произведения о коронах. Перевод остался в рукописи; и был обнаружен спустя столетия, в 2009 г. в библиотеке Казанского университета. Проведенная венгерскими и российскими учеными работа над рукописью перевода показала, что он сделан с книги венгерского ученого немецкого происхождения Мартина Шмейцеля Commentatio historica de. coronis, опубликованной на латинском языке в Йене в 1712 г. Изучая источники Шмейцеля, ученые обнаружили, что заметная часть труда представляет собой почти полный текст трактата Петера Реваи о Святой венгерской короне. М. Шмейцель позаимствовал из этого произведения также и изображение Святой венгерской короны, которое русский переводчик в свою очередь поместил в своей рукописи[219]. Таким образом, труд Петера Реваи, пусть в составе другого сочинения, достиг далекой России и какое-то время занимал умы тех, кто готовил Петра Великого к торжественному акту принятия императорского титула и императорской короны.

Осенью 1514 г. венгерскому Государственному собранию был представлен «Трипартитум» — уже давно и с нетерпением ожидавшаяся всеми запись обычного права. Еще в 1498 г. сословия постановили, что необходимо зафиксировать те судебные обычаи, на основании которых протонотарии Королевской курии будут вершить суд[220]. Решения Государственного собрания 1498 г. по этому вопросу не были выполнены, и он ставился вновь и вновь. «Пусть Его Величество король распорядится, наконец, собрать в виде одного единственного декрета все декреты и решения, которые до сих пор повсюду разбросаны», — безуспешно настаивали законодатели в 1500, 1504 и 1507 гг.[221] Действительно, отсутствие единых и обязательных для всего королевства судебных норм и обычаев, несогласованность и противоречия в законах, изданных в разное время венгерскими королями, существенно затрудняли деятельность судебных и правоохранительных органов королевства. Задача сформулировать и записать обычаи и законы страны возлагалась на правоведов из числа заседателей королевской курии, «своими знаниями превосходящих всех других»[222]. Благодаря этим распоряжениям, на свет в конце концов появился «Трипартитум» как результат кодификаторской деятельности королевского протонотария Иштвана Ве́рбёци. Ему удалось собрать и в значительной степени систематизировать нормы действующего права и декретов, в первую оче-’ редь те, которые отвечали интересам средне– и мелкопоместного дворянства, одним из политических лидеров коего являлся Ве́рбёци.

В «Трипартитуме», структурно разделенном на введение, пролог и три части, рассматривались как общие понятия (справедливость, право, закон, обычай), так и дворянское частное и процессуальное право, элементы городского права и, кроме того, право трансильванцев. Особое место отводилось праву феодалов в отношении крестьян. Рассматривались нормы, относящиеся к публичному и уголовному праву. В своем труде знаменитый юрист и политик сформулировал основные привилегии венгерского дворянства (личная свобода, ответственность только перед королевским судом, освобождение от налогов и право сопротивления королю), а также тезис, утверждавший равенство дворянства с высшей знатью (ипа et eadem libertás).

По определенным причинам «Трипартитум» не был возведен в статус закона, но, тем не менее, получил в Венгерском королевстве всеобщую известность и признание[223]. Для юристов и судей он стал главным справочником и практическим руководством по венгерскому праву. Авторитет «Трипартитума» был непререкаем не только в XVI в., но и в последующие столетия, вплоть до первых десятилетий XIX в. Его небезосновательно называли «библией» венгерского дворянства. В эпоху политического распада государства «Трипартитум» оставался для юристов единственной книгой, которая унифицировала венгерское право, сохраняя его особенности, и использовалась в юридической практике на территории всего Венгерского королевства. Она переводилась а латыни на имевшие хождение в королевстве венгерский, хорватский, немецкий языки.

Становится понятным, почему венгерские юристы той эпохи пытались комментировать «Трипартитум». Поскольку жизнь не стояла на месте, то возникала необходимость перерабатывать его в соответствии с требованиями времени и запросами юридической практики. Действительно, уже при жизни создателя «Трипартитума» Венгрия пережила поражение при Мохаче (1526 г.), турецкое завоевание части королевства, обособление Трансильвании и переход уцелевших областей под власть Габсбургов. Менялись соотношение политических сил, положение классов и сословий, их взаимоотношения с правящей династией, а вместе с ними — представления о власти, праве и законе. Появлялись новые законы, на содержание которых заметный отпечаток откладывали условия перманентной войны с турками. Распространение Реформации в XVI в. и ее отступление в следующем столетии также отражалось на решениях Государственных собраний, получавших сцду закона. Поскольку после Ве́рбёци венгерская юриспруденция не создала нового свода права и законов, то юристы вновь обращались к «Трипартитуму», «открывая» в нем то, что не увидели прежде или то, что хотели бы в нем прочитать.

В XVII в. комментирование «Трипартитума» связано с именем Иштвана Асалая — секретаря надора (палатина), протонотария судебного аппарата надора, вице-судьи Королевской курии, советника Венгерской Казначейской палаты. В 1650-е гг. он составил на латинском языке предметный указатель к труду Ве́рбёци. В своем исследовании я использовала оригинальную рукопись середины 1650-х гг., хранящуюся в настоящее йремя в рукописном отделе Венгерской Национальной библиотеки им. И. Сечени в Будапеште[224]. Этот указатель получил большой спрос у венгерских юристов и распространялся в рукописной форме с дополнением новых законов. В 1694 г. труд Асалая был опубликован в Надьсомбате (совр. Трнава) под названием Index seu compendium Operis Tripartiti etc. с предисловием тогдашнего королевского казначея Дёрдя Эрдеди[225]. Следует отметить — данный источник до сих пор не был введен в научный оборот ни юристами, ни историками.

«Указатель, или компендиум Трипартитума» привлек мой интерес из-за личности автора[226]. Иштван Асалай родился в начале XVII в. в семье хозяйственного служащего, управлявшего имениями разных крупных землевладельцев. Неизвестно, был ли он дворянином по рождению или приобрел дворянство. Со временем, благодаря своей службе на разных поприщах, Асалай стал землевладельцем, правда, с очень скромным состоянием. Он начал свою карьеру как фамилиарий Миклоша Эстерхази, при его поддержке учился за границей и продвигался по службе. В течение многих лет Иштван Асалай исполнял обязанности секретаря при Эстерхази, а когда последнего избрали надором, стал его протонотарием. Доверие патрона выразилось также и в том, что уже в 1626 г. он рекомендовал молодого и способного фамилиария в судебный аппарат тогдашнего королевского персоналия Мойзеша Цираки. Новый важный период в жизни Асалая начался в 1645 г., т. к. после смерти хозяина он не остался при дворе сыновей Эстерхази, а избрал для себя государственную службу. Сначала он исполнял обязанности протонотария при надоре Яноше Драшковиче. Начиная с 1650 г. и вплоть до самой смерти в 1657 г., Асалай занимал должность советника Венгерской казначейской палаты.

Как юрист, Иштван Асалай был одним из наиболее подготовленных людей своего времени. Многие годы работы в различных государственных учреждениях, в том числе на страже правосудия под началом высших государственных чинов, дали ему богатый профессиональный опыт. Так, Асалай принимал участие в переговорам по подготовке условий Линцского мира 1644 г. между австрийскими Габсбургами и Трансильванией. Не раз стоявшие у кормила власти сановники просили его совета. Таким образом, не случайно именно он взялся за переработку и дополнение «Трипартитума» Иштвана Ве́рбёци.

На примере Иштвана Асалая мы можем проследить жизнь и карьеру неординарной личности, формирование и эволюцию типичного чиновника эпохи складывания государства раннего Нового времени. В эту картину прекрасно вписываются его происхождение, общественные и социальные связи, материальное положение, профессиональная подготовка и т. п. В ходе исследования вырисовывается фигура одного из представителей венгерской интеллектуальной элиты и одновременно крупного государственного чиновника. В то же время, сравнивая «Трипартитум» и «Указатель» («Индекс»), изучая методы работы Иштвана Асалая с текстом, мы получаем возможность заглянуть в мир идей и представлений этого человека, увидеть его предпочтения в различных областях юриспруденции, в политике, методах управления государством, вопросах веры и т. д.

«Указатель» без преувеличения можно назвать оригинальным научным произведением и даже энциклопедией своего времени. Это весьма объемистый труд, насчитывающий 560 страниц. Его статьи помещены в алфавитном порядке и по своему объему неравнозначны: одни занимают несколько страниц, другие ограничиваются несколькими строками. Статья начинается с дефиниции понятия, за этим в случае необходимости дается развернутая характеристика термина в форме заметок (notae), построенных как ответы на поставленные самим составителем «Указателя» вопросы. К каждой позиции вопроса-ответа прилагаются отсылки на соответствующие статьи законов, начиная от самых древних, и кончая теми, которые были приняты уже при Иштване Асалае. Указатель помимо терминов и понятий включает в себя имена, в частности, некоторых венгерских королей и государственных деятелей. Например, о короле Ласло I Святом читаем: «Подчинил Далмацию Венгрии»[227]. Несколько строк отведены и Иштвану Ве́рбёци: «Автор Трипартитума. Незаконный палатин»[228].

Асалай выбрал из «Трипартитума» и оформил в статьи такие темы, которые с точки зрения юриста и правоведа XVII в. представляли наибольшую важность. Более того, номенклатура и темы статей «Указателя» Асалая оказались намного шире, чем у его знаменитого предшественника. Так, на страницы «Указателя» попали темы, слова, понятия, термины, которых эпоха Ве́рбёци не знала (или знала, но не придавала им значения). Сравнивая терминологию, использованную юристом начала XVI в. и его коллегой, работавшим в первой половине XVII в., мы можем реконструировать изменения, произошедшие в венгерском обществе за полтора столетия.

Помимо тем, напрямую касающихся юриспруденции, автор «Указателя» с особым вниманием курирует политические и религиозные проблемы. Для венгров, живших в XVII в., они представляли наибольшую важность. «Куда, с кем мы идем»? «Какова наша принадлежность»? С политической точки зрения венгры могли выбирать между Габсбургами, Османской империей и национальном государством. В вере они оказались перед выбором между католицизмом и протестантизмом. С предыдущими вопросами теснейшим образом увязывался вопрос об этнической идентификации. Именно эти три проблемы выделены как объект исследования в настоящей главе. Меня интересует, как юрист, знаток права и законов, даже законодатель Иштван Асалай использует юридический инструментарий, предоставленный ему «Трипартитумом», а также древние и современные декреты для решения ключевых вопросов своего времени. Следует ли он точно за Ве́рбёци или отступает от его формулировок? Отделяет ли он собственную позицию илц выдает за взгляды Ве́рбёци? Вопрос о профессиональной корректности Асалая представляется тем более важным, что «Указатель» предназначался в качестве справочника практикующим юристам и судьям именно как комментарий к «Трипартитуму».,

Вопреки условиям Венского мира 1606 г., Габсбурги изо всех сил пытались сформировать чиновную структуру Венгерского королевства из верных династии католиков. Это требование предъявлялось каждому претенденту на любую должность в государственном аппарате. Иштван Асалай не составлял исключения. Он был убежденным и активным католиком, о чем свидетельствует его деятельность в бытность судебным исполнителем. В своем труде Асалай пытался создать видимость того, что в религиозных вопросах его позиция объективна и нейтральна, что он далёк от эмоций и опирается только на право и закон. Но это автору «Указателя» не удалось. Мы можем сделать такое заключение, проследив, каким образом он составлял статьи и какими законами их иллюстрировал. Меньше всего юрист намеревался вникать в теологические проблемы. Так, в «Указателе» довольно мало слов-статей, на основании которых можно было бы судить о реалиях, характерных для религиозной жизни Венгерского королевства в XVII в.: о наличии наряду с католиками огромной массы лютеран и кальвинистов, о положении старой католической и новых протестантских церквей, об отношениях между ними. В блоке слов-статей, затрагивающих веру и церковь, ключевыми являются «Церковь» (Ecclesia) и «Вера» (Religio), под которыми он подразумевает не христианство вообще, а исключительно католическую веру и церковь. Более того, он задает вопрос: «Какую церковь называют католической?» (Quae dicitur Catholica Ecclesia?). И отвечает: «Римскую»[229]. Такая постановка вопроса призвана констатировать: католицизм — единственная истинная вера, а римско-католическая церковь — единственно возможная. Для Асалая монополистическое положение римско-католической церкви — аксиома. Для подтверждения этой мысли он приводит законы венгерских королей XI в. — Св. Иштвана и Св. Ласло[230]. Наказание, которому первый венгерский король подвергал язычников как врагов христианской веры, Асалай переносил на протестантов. Но законы Иштвана I видели в язычниках мятежников и обходились с ними как с таковыми. Таким образом, живший в XVII в. юрист так же, как и в эпоху принятия венграми христианства, идентифицировал противодействие «истинной» (читай: католической) вере с мятежом, независимо от того, о ком шла речь: о язычниках или христианах. Более того, мы можем почувствовать, что за этим, осторожно сформулированным Асалаем утверждением, скрываются современные ему политические и религиозные баталии. Умудренный опытом старый юрист открыто не высказывал своего мнения о борьбе, но можно догадаться, что он думал. Возможно, именно по данной причине автор «Указателя» не уделял особого внимания протестантам. Он упоминал о них, но не слишком часто. Действительно, если следовать логике Асалая, в этом не было необходимости: ведь суть дела он изложил, приведя законы короля Иштвана о врагах христианства. В «Указателе» нашли место слова-статьи: «лютеранин», «анабаптисты», «баптизм», «ересь», «еретик», «бласфемия». Это — очень короткие статьи, и каждая из них указывает на другую, а все замыкаются на словах «ересь» и «еретик». Так, мы читаем: «Лютеранин, см.: еретик»[231]. В «Указателе» представлена особая статья: Imago, которая, как можно заподозрить, адресует читателя к кальвинистам. В этой статье говорится о наказании для тех лиц, которые «разрушают и уничтожают изображения» (imaginum perfractores)[232]. Однако Асалай не называет кальвинистов прямо, как будто бы не хочет признать, что они вообще существуют. Действительно, нет слов — нет предмета разговора, нет предмета разговора — нет проблемы. Когда автор «Указателя» все же упоминает протестантов, он не идет дальше изданных в Венгрии еще в первые десятилетия XVI в. законов против лютеран. Он приводит законы короля Лайоша II 1523 и 1524 гг., которыми предусматривалось исключительно строгое наказание для еретиков-лютеран: костер и конфискация имущества (другой вопрос, что эти законы не исполнялись). Иштван Асалай не считает нужным говорить не только о наводнивших в его время Венгрию кальвинистах, но и о том, что более поздние законы королевства признали лютеран и терпели кальвинистов. Об этих законах он умалчивает. Старый законник обошел вниманием и тот факт, что в его время протестанты составляли на Государственных собраниях особое сословие и выступали под именем «евангеликов». Наконец, в комментариях не сказано ни слова о том, что законами определялись пропорции представительства католиков и протестантов в местном административном аппарате, а также среди послов, делегировавшихся комитатами на Государственные собрания.

В своей приверженности католицизму Иштван Асалай как комментатор «Трипартитума» перешёл допустимые границы. Если исходить из того, что своим трудом он хотел помочь практикующим юристам и судьям, то следует признать, что он скорее дезориентировал их, чем снабжал правильной информацией. Если принять во внимание профессиональный авторитет Асалая среди слуг Фемиды, то можно допустить, что цена его предвзятости была немалой. Государственный чиновник, который работал с кодексом права, имевшим всеобщее признание в королевстве, считал себя «уполномоченным» фальцифицировать законы — хотя бы и путем умолчания о новых законах. Подобная позиция давала «зелёный свет» работающим в сфере правосудия и принадлежащим к католической церкви судейским чиновникам. Да и сам Иштван Асалай не относился к числу кабинетных ученых; он был практикующим юристом, судьей, у которого были возможности реализовать в судебной практике свои религиозные пристрастия.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что занятая известным венгерским юристом середины XVII в. позиция в вопросах церкви и веры полностью совпадала с церковной политикой австрийских Габсбургов в Венгрии: проводимая ими Контрреформация к середине XVII в. приняла уже достаточно насильственные формы и продвигалась семимильными шагами. Позиция венгерского государственного чиновника Иштвана Асалая отвечала усилиям и намерениям правящей династии и играла ей на руку в достижении политических целей в Венгрии.

Совершенно иначе выглядит позиция Асалая в политических вопросах. В представленной им картине государство, общество и нация сплелись воедино. Большое число слов-статей, которые относятся к государственному устройству, органам власти, высшим чинам, государственным должностям, выдают в авторе «Указателя» государственного мужа, чиновника. Camera, Dicator, Personalis, Officina, Assessor, Aula, Curia Regia, Tavernicorum Magister, Palatinus, Consiliarius и т. д. — это лишь малая часть приведенных в «Указателе» терминов. Однако ключевыми словами в этом разделе следует назвать Regnum, Corona, Diaeta, Hungaria, Palatinus. Вопросы, которые поднимает Асалай, в целом концентрируются вокруг одной проблемы: отношений между правящей в Венгрии иностранной династией и Венгерским королевством. По какому праву царствуют в Венгрии короли? Венгерский юрист XVII в., некогда фамилиарий, доверенное лицо и служащий палатина Миклоша Эстерхази, товарищ судьи королевской курии и пр. дает однозначный ответ: королей в Венгрии избирают[233]. В этом вопросе Асалай полностью расходится с официальным мнением венского двора и Габсбургов. Венгерский юрист, таким образом, формулировал свою позицию, как будто бы он ничего не ведал о том серьезном конфликте, который в 1560-е гг. произошел между венским двором и венгерскими советниками в связи с вопросом о венгерской коронации будущего Максимилиана II Габсбурга. Венгерские советники Фердинанда I категорически не соглашались с предложенной Веной формулировкой приглашений на коронационное Государственное собрание. Австрийская сторона настаивала на том, чтобы слова «королевские выборы» были выпущены из текста, как не имеющие под собой основания ввиду наследственного характера власти Габсбургов в Венгрии. Спор затянулся на несколько лет, в результате чего задержалась венгерская коронация Максимилиана II[234]. Вряд ли юрист и судебный чиновник Королевской курии не был осведомлен об этом инциденте — тем более что в нем лишь сфокусировались проблемы, известные всей венгерской политической элите и стране. В словах-статьях «Королевство» и «Король» Иштван Асалай повторял статьи Венского мира 1606 г. и решений Государственного собрания 1608 г.: король должен жить в королевстве, а если он не может этого сделать, то вместо него страной должен управлять надор-палатин, которого избирают венгерские сословия на Государственном собрании[235]. Король может управлять страной только с помощью венгров, составляющих Венгерский совет[236]. Придерживаясь статей Венского мира в вопросе о характере королевской власти в Венгрии и ее прерогативах, Иштван Асалай, будучи католиком, не мог обойти молчанием вопрос о конфессиональной принадлежности короля — хотя он и не оговаривался в Венском мире. Король должен быть католиком, утверждал Асалай, ведь короли не могут быть таковыми, если они не католики[237]. В этом месте комментатор «Трипартитума» делает ссылку на 1-й декрет короля Иштвана I Святого, в котором речь, конечно же, шла о короле-христианине.

Король может даровать привилегии, предоставлять должности, жаловать земли, дворянский титул только венграм[238]. В этой позиции королевский протонотарий Асалай не случайно ссылается на Ве́рбёци. Теория общественного договора, сформулированная в своеобразном виде лидером венгерского дворянства в начале XVI в., близка выходцу из мелкопоместного дворянства Иштвану Асалаю: поскольку сообщество свободных венгров когда-то добровольно передало верховную власть первому королю, то вместе с этим оно делегировала правителю право жаловать землями и возвышать в дворянство. Но «дворянское сообщество» сохраняло за собой право выбирать короля[239].

Святая венгерская корона не должна покидать Венгерского королевства, хранение же ее поручается представителям венгерских сословий. Относящиеся к Святой короне требования Асалай объясняет тем, что сословия и корона неразделимы: корона находится в собственности венгерских сословий и венгерской нации, но и сами сословия являются членами Святой короны[240]. В этих статьях, сформулированных Иштваном Асалаем, отражена реальность, не знакомая Иштвану Ве́рбёци, который сочинял свой «Трипартитум» еще до Мохачской битвы, когда венгерский король жил в королевстве.

Придерживаясь подобных взглядов, Иштван Асалай, будучи серьёзным юристом, должен был сформулировать свое понимание «венгерской нации» (Natio Hungarica), что он и сделал. Для Асалая слово «венгр» не существовало как этноним, а «венгерская нация» как этнос. Он повторяет вслед за Иштваном Ве́рбёци и всей современной ему политико-юридической мыслью, что Natio Hungarica есть политическое образование, которое он рассматривает с двух позиций. Асалай противопоставляет Natio Hungarica, с одной стороны, иностранцам, а с другой, — простому народу, который не располагает привилегиями дворянского сословия. Он находит много синонимов для слова «чужой»: extraneus, externus, forensis, natio externa etc. Чужеземец может составить часть «венгерской нации» посредством «натурализации», которая становится законной только в том случае, если дается решением короля с согласия Государственного собрания[241]. «Венгерскую нацию» комментатор Ве́рбёци отождествляет с Regnicola. Это не столько население королевства, сколько его полноправные граждане («члены королевства»). А таковыми не могут быть недворяне, т. е. крестьяне. Но Асалай идет еще дальше: он «забывает» упомянуть среди Regnicola горожан. Такой подход к вопросу отражает идеи самой консервативной части венгерской феодальной элиты XVII в., всячески ущемлявшей городское сословие в его политических и юридических правах, а также в экономической сфере. Несмотря на слабость этого сословия в Венгрии, свободные королевские города участвовали в Государственных собраниях в составе Нижней палаты вместе с дворянством и другими сословными институтами, где все депутаты назывались regnicola. Асалай как юрист должен был бы отразить эту реалию в своих юридических дефинициях, но, тем не менее, этого не сделал. В сущности, автор «Указателя» идентифицирует «венгерскую нацию», «венгров» только С дворянством. Не случайно в статье Regnicola он делает отсылку: vide: nobilis[242]. В этом вопросе его воззрения в целом совпадают со взглядами автора «Трипартитума». Тем не менее, юрист середины XVII в. старается четче обозначить различия в правовом положении «венгров» и «иностранцев», чем это делал юрист начала XVI в. Необходимость такого подхода диктовалась тем, что в XVII в. Венгрией правила чужеземная династия, которая в отличие от предыдущих — тоже иноземных — династий (Анжуйской, Люксембургской, Ягеллонов) жила за пределами Венгрии.

Таким образом, при сравнении «Трипартитума» Иштвана Ве́рбёци и «Указателя к „Трипартитуму“» Иштвана Асалая мы наблюдаем чрезвычайно интересную картину. Используя язык права и закона, взятый у Ве́рбёци, претендуя исключительно на систематизацию и беспристрастное объяснение текста, Иштван Асалай в своем произведении по сути выходит далеко за рамки «Трипартитума» и поставленных перед собой задач и создает довольно самостоятельное произведение, в котором определенно прослеживаются социально-политические, религиозные и правовые реалии Венгрии XVII в., во многом отличающиеся от того времени, когда трудился над «Трипартитумом» Иштван Ве́рбёци, но во многом и продолжавшие его.

Политическая и национальная идентификация венгерского юриста Иштвана Асалая отражала идейные представления венгерского дворянства середины XVII в. и, вместе с тем, создавшуюся в данную эпоху внутри страны политическую ситуацию. Эти идеи консервативны по своей сути, т. к. базировались на политических и социальных привилегиях венгерской феодальной элиты. Она еще более прочно сплотилась перед лицом чужестранной правящей династии и защищала свои сословные свободы. Иштван Асалай четко определяет характер отношений между монархом и венгерским дворянством, права короля и границы его власти. Как представитель венгерского дворянства и чиновничества, теснейшим образом связанного узами фамилиаритета с высшей знатью Венгерского королевства, Асалай стремится защитить не только сословные свободы венгерского дворянства, но и независимость Венгрии перед лицом наступательной политики австрийских Габсбургов. Вместе с тем венгерская феодальная элита к середине XVII в. была далека от единства: ее разделяли не только политические пристрастия, но и разная религиозная ориентация. Факт религиозной разобщенности венгерской феодальной элиты наряду с ярко выраженным процессом рекатолизации в ее рядах (особенно среди аристократии), а также её сословная замкнутость перед лицом других (непривилегированных) социальных групп, с одной стороны, затрудняли политическую и национальную консолидацию венгерского общества в целом, а с другой, — способствовали его консервации и слабой восприимчивости к новым идеям.

Принцип наследования королевской власти, утвердившийся в Венгерском королевстве при Арпадах (1000–1302), при последующих династиях в XIV – начале XVI в. был поколеблен не в последнюю очередь из-за довольно частой смены правивших династий — Анжуйцах, Люксембургах, Габсбургах, Корвинах, Ягеллонах. Этому также способствовало усиление знати, которая в конце XIV – начале XV в. не только заметно ограничивала монарха, но даже правила от имени короны. В XV – начале XVI в. венгерские сословия — знать и дворянство — настолько окрепли, что все более активно вмешивались в выборы королей. В своих притязаниях на такого рода участие во власти политическая элита королевства основывалась на сложившихся к тому времени представлениях, которые в начале XVI в. отразил и сформулировал в «Трипартитуме» юрист и лидер дворянства Иштван Ве́рбёци. Согласно его определению, отношения между королем и nobiles — как «членов Святой короны» — основываются на договоре, который будто бы ведет свое начало от первого короля Св. Иштвана, согласно коему, «благородным» принадлежит право выбирать своего князя, а князю — право аноблировать подданных[313]. Тем не менее, до 1526 г. выборы королей происходили скорее «по факту», т. е. вследствие пресечения очередной правящей династии. Дети же избранного короля из новой династии занимали трон уже по праву наследования, а не путем выборов. И хотя в XVI в. сословия в борьбе с королевской властью за свои привилегии прямо не использовали понятие «членства в Святой короне», сама идея Святой короны как и определенные отношения подданных с государством, сохранялась.

Поэтому вопрос об основе преемственности власти — наследование или избрание — со всей остротой встал в XVI в. перед Габсбургами как венгерскими и чешскими королями. В данной главе рассматривается коллизия, возникшая в связи с эрцгерцогом Максимилианом в 1560–1563 гг., и поиски путей её разрешения обеими сторонами конфликта: правящим домом и венгерскими сословиями.

Перипетии их борьбы с венгерскими сословиями по этому жизненно важному для династии вопросу отражены в материалах и законах Государственных собраний того времени[314]. Для темы настоящего исследования особый интерес представляют первые из них. Они включают в себя всевозможные документы, отражающие подготовку Государственных собраний: запросы короля и придворных учреждений к венгерским центральным государственным институтам (Казначейской палате, Королевскому совету) и высшим должностным лицам государства и церкви (надору, государственному судье, архиепископу Эстергомскому и др.) по поводу созыва и повестки дня сословных съездов, предложений по главным вопросам (в том числе, касающимся коронаций), пригласительные письма к баронам, прелатам, а также сословным корпорациям (дворянским комитатам, городам, конвентам и т. п.) на Государственные собрания и т. д. Сюда же относятся и материалы подготовительных совещаний венгерского Королевского совета с монархом, в которых мнения сторон представлялись в письменном виде. В отличие от законов (итоговых статей) Государственных собраний названные документы позволяют увидеть в процессе работы всю государственную машину с ее составными структурами и элементами, в том числе представленными сословными учреждениями. Можно проследить, как в этом сложном организме рождались подходы к тем или иным решениям, какие пути для их реализации избирались. В подготовительных материалах отражен широкий спектр мнений по конкретным обсуждавшимся вопросам, за которыми стояли интересы венского двора, с одной стороны, и высшей венгерской политической элиты — с другой, в целом выражавшей в обобщенной форме позиции венгерских сословий перед лицом центральной власти. История обсуждения предстоящей венгерской коронации эрцгерцога Максимилиана Габсбурга (будущего венгерского и чешского короля, а также императора) в Королевском совете прекрасно демонстрирует все сложности в отношениях между центральной властью и венгерскими сословиями.

Правление первого Габсбурга — Фердинанда I — длилось около сорока лет (1526–1564) и стало для династии пробным камнем. На долю короля выпали серьезные испытания: острое соперничество с анти-королем Яношем Запольяи, тяжелейшая борьба против османской экспансии, сопротивление сильных своими правами и привилегиями местных сословий централизаторской политике чужого монарха. Несмотря на ряд неудач и поражений, Фердинанд смог утвердиться на новом престоле и в целом заручиться поддержкой венгерского общества. Однако Габсбурги и венгерские сословия по-разному понимали суть и перспективы состоявшейся венгерско-австрийской унии. Фердинанд видел в приобретении Венгрии и Чехии основу для расширения наследственных владений своей ветви династии, что позволило бы ему, опираясь на Австрию, укрепиться в Центральной Европе и в Империи. Полагая, что Венгрия перешла под власть Габсбургов навечно, он всеми силами и средствами стремился подтвердить такой характер перемен. Венгерские же сословия, как и сословия Чешского королевства, напротив, воспринимали воцарение новой династии как обычную для средневековой государственной практики личную межгосударственную унию, в которой объединившиеся под властью одной династии разные государства максимально сохраняли свою автономность. Сословия были уверены, что союз их государств с Габсбургами носит временный характер, что было обусловлено потребностью этих стран в защите сильной и авторитетной европейской династии в обстановке усилившейся османской угрозы. Политическая элита Чехии и Венгрии не уставала подчеркивать — когда турецкая опасность благодаря активным действиям правящей династии минует, уния естественным образом распадется. В этих условиях сословия настороженно следили за реформами Фердинанда, нацеленными на централизацию его пестрых владений в Центральной Европе, и, как могли, защищали свои старинные права и привилегии, делавшие их настоящими хозяевами в государстве перед лицом слабой королевской власти. Одной из таких привилегий было право выбирать своих королей.

С этой проблемой Габсбурги столкнулись уже в 1526 г. при коронации Фердинанда I в Венгрии. В сложившейся ситуации Фердинанд считал выборы лишними и настаивал на том, что на основе завещаний, договоров и просто родства с последними королями Венгрии Ягеллонами (он приходился шурином погибшему в битве при Мохаче в 1526 г. последнему венгерскому королю из династии Ягеллонов Лайошу II, т. к. был женат на его старшей сестре Анне) имеет «естественные наследственные права» на Венгрию. Несмотря на весь арсенал аргументов, Фердинанд не смог настоять на своем праве, и ему пришлось пойти на условия венгерских сословий, согласившихся принять его только как выборного короля[315]. Фердинанд был вынужден уступить, чтобы не потерять королевство[316]. В коронационной грамоте он назван избранным королём Венгрии[317], как, впрочем, это было и в случае его чешской коронации[318].

Фердинанд в свою очередь, как и его предшественники, стремился закрепить венгерский трон не только за своим сыном, но и за всем домом австрийских Габсбургов. Об этом свидетельствуют договоры, которые он заключал с Яношем Запольяи, также избранным частью венгерских сословий королем и коронованным в октябре 1526 г. и на этом основании претендовавшим на королевский титул для себя и своих детей. Первый серьезный шаг был сделан в 1538 г. при заключении Надьварадского договора между Фердинандом I и Яношем Запольяи. Хотя оба правителя признавали друг за другом королевский титул и территории, занимаемые ими на тот момент, предусматривалось воссоединение королевства под властью Фердинанда после смерти Яноша. После же кончины последнего на венгерский трон с общего согласия Государственного собрания следовало избрать сына Фердинанда. В случае же отсутствия у него сыновей право наследования должно было перейти к испанской ветви Габсбургов в лице Карла V. И трлько если бы Карл умер бездетным, то венгерская корона передавалась бы наследникам Яноша Запольяи. Наконец, венгерской «нации» возвращалось право свободного выбора короля, если пресеклась бы и линия Запольяи[319].

После заключения Надьварадского договора Фердинанду предстояло получить согласие венгерских сословий по поводу пункта, предусматривавшего переход власти к нему как королю единой Венгрии после смерти Яноша Запольяи. Фердинанд, очевидно, полагая, что его позиции в Венгрии достаточно упрочились, решил — настало время потребовать от сословий признания наследственных прав Габсбургов на венгерский трон. При обсуждении вопроса о созыве Государственного собрания летом 1538 г. его советники высказывали опасение в связи тем, что более многочисленные сторонники Яноша Запольяи могут оказать сопротивление. Поэтому в «интересах безопасности, но также чтобы сохранить королевство, в особенности, обеспечить наследование за Его Величеством и его детьми», советники рекомендовали Фердинанду приехать на Государственное собрание в Венгрию в сопровождении многочисленных иностранцев[320]. Король не стал рисковать и настаивать на наследственных правах, но даже не появился на сословном съезде.

Через год Фердинанд вернулся к волновавшей его теме. В пропозициях к новому Государственному собранию среди своих заслуг он отмечал и то, что «обладая наследственными правами на венгерский престол, он, тем не менее, занял его в основном для того, чтобы защитить венгров от турок»[321]. Сословия не оставили этот намек без ответа, и поспешили заявить, что «они приняли Его Величество в качестве своего государя ни на каком ином праве, а только в соответствии с древними свободами Венгрии, на основе свободных выборов»[322]. Ситуация в стране была слишком напряженной, чтобы Фердинанд мог настаивать на своих правах. В 1541 г. турки захватили Буду, а в 1542 г. с позором провалилась попытка армии, собранной Фердинандом, отвоевать столицу Венгерского королевства. С огромным трудом ему удавалось удерживать власть над королевством, т. к. сословия уже отказывались подчиняться, и вопреки воле короля и отдельно от него собирали свои съезды. В такой обстановке на Государственном собрании 1542 г. Фердинанд был вынужден, по крайней мере, внешне согласиться с тем, что Габсбурги — выборные короли. «Я принял управление королевством через ваши выборы»[323], — заявил он в своей приветственной речи. Таким образом, через двадцать лет после начала царствования государь в одном из самых важных для династии вопросе вернулся к тому же положению, которое был вынужден признать в критическом для него 1526 г.

Такое упрямство сословий вовсе не означало, что они подвергали сомнению право Габсбургов наследовать венгерский трон. В своих заявлениях на Государственном собрании 1547 г. венгерская политическая элита подтвердила его. Это представляется тем более важным, что как раз в этом году Карл V заключил с Сулейманом I тяжелый для Венгрии и унизительный для Габсбургов Адрианопольский мир[324], бенгерские сословия, разочарованные миром, который на неопределенное время отодвигал выполнение данных Фердинандом I при коронации обещаний изгнать турок, обрушили на него поток жалоб из-за плохого управления королевством[325]. Одна из основных претензий заключалась в том, что король живет за пределами королевства, из-за чего там нарушены порядок и спокойствие[326]. Участники Государственного собрания настаивали — и уже не впервые — на том, чтобы Фердинанд жил в Венгрии, но, конечно, и сами понимал невозможность желаемого. Поэтому они просили Фердинанда, который из-за обширных обязанностей не мог постоянно находится в Венгрии, чтобы тот прислал вместо себя сына Максимилиана. Эту просьбу сословия аргументировали тем, что поскольку они навечно передали себя под власть не только самого Фердинанда, но и его наследников, то они будут подчиняться Максимилиану не с меньшей верностью, приверженностью и уважением, нежели нынешнему королю[327].

Таким образом, в определенной форме и пределах венгерские сословия признавали за домом Габсбургов право на венгерский трон. Но, делая такие заявления, они вряд ли имели в виду ограничение или отмену их права выбирать королей. Однако сами Габсбурги более широко — в своих интересах — толковали заявление сословий на собрании 1547 г. как признание собственных наследственных прав с вытекающей из этого отменой королевских выборов. Сословия же утверждали — в 1547 г. речь шла исключительно о «погоне за милостью» (captatio benevolentiae), а не об упразднении их главной привилегии. Как бы то ни было, если венгры и не лишались права выбирать королей, то во всяком случае сильно ограничивали себя в этом — одной династией. Более того, поскольку избирался в первую очередь старший сын правящего короля, то у Государственных собраний не оставалось никакой альтернативы, ибо речь шла лишь о видимости выборов, прикрывавших наследование. И с этим фактом венгерские сословия соглашались. Однако для них было важно снова и снова подтверждать перед лицом династии тот принцип, который в соответствии с формулировкой Ве́рбёци определял суть их отношений с королевской властью: правители (principes) получают власть из их рук, а не ipso facto, что хотел бы узаконить австрийский дом. Разное понимание источников королевской власти в Венгрии делало конкретный вопрос о смене правителей предметом не прекращавшихся споров между двором и сословиями.

Именно такая ситуация сложилась в Венгрии в начале 1560-х гг., когда Фердинанд решил короновать своего старшего сына Максимилиана как венгерского короля, поскольку откладывать дело уже не представлялось возможным: силы стареющего короля убывали и надо было успеть закрепить Венгрию за семьей, чтобы избежать осложнений в дальнейшем. В марте 1561 г. он пригласил к себе венгерских советников для обсуждения перспектив утверждения сына на венгерском престоле. Для венгров Максимилиан не был незнакомой фигурой, поскольку уже в течение ряда лет принимал непосредственное участие в местных делах, выполнял различные поручения отца и пользовался в стране симпатией. Он не раз присутствовал на Государственных собраниях, а последнее из них в 1559 г. проводил самостоятельно. На это обстоятельство и обращал внимание Фердинанд, излагая свое желание видеть старшего сына венгерским королем еще при своей жизни. При этом он полностью обходил тему выборов и всякий намек на них, говоря о желательности коронации только ради пользы самой Венгрии, т. к. получив корону, Максимилиан управлял бы страной с еще большей ответственностью и рвением. Относительно прав Максимилиана на венгерскую корону, Фердинанд подчёркивал, «этот его любимый сын, как первородный, с благословения Господа определенно и, без всякого сомнения, должен быть его наследником и преемником в Венгрии»[328]. Советников же король просил лишь рекомендовать ему, как следует преподнести данное дело (коронацию) в пригласительных письмах, как сообщить о нем на Государственном собрании и как обсуждать. Таким образом, Фердинанд выставлял сам принцип наследования как факт, не подлежащий сомнению и обсуждению; совет же касался применения и реализации этого принципа.

Заявление короля произвело на советников глубокое впечатление. Они не могли ни оставить незамеченной хитрость короля, ни открыто нападать на него, поэтому ответили Фердинанду в той же манере, в какой тот обратился к ним. Советники как бы не поняли намеков о коронации без выборов, и говорили о них как о чем-то само собой разумеющемся, используя в своем ответе устоявшуюся формулировку «выборы и коронация» (electio et coronatio). Они высказывались только относительно процедуры созыва коронационного Государственного собрания. Так, не затрагивая сути проблемы, советники напомнили королю, что уже несколько лет назад советовали ему поставить вопрос о выборах Максимилиана и коронации, который и сейчас считают актуальным. Они предлагали как можно скорее созвать выборное и коронационное Государственное собрание, но обставляли его такими условиями, в которых Габсбурги должны были бы не только пойти на процедуру избрания, но еще и окончательно подтвердить ее. В частности, прозвучала мысль, что о предстоящих выборах следует сообщить в королевских пропозициях, а на Государственное собрание пригласить всех дворян поголовно (per singula capita omnes)[329]. Между тем практика поголовного участия дворян в сословных съездах уже давно изжила себя. Распространилась же она во второй половине XV – начале XVI в. в период наивысшего подъёма дворянства[330], которое порой использовалось на Государственных собраниях той или иной политической группой для достижения определённых целей в собственных интересах. Так, вооруженная, агрессивно настроенная масса дворянства, собравшись на Ракошском поле[331] в 1505 г., поддержала предложение возглавляемой Ве́рбёци и Запольяи «национальной партии» (по сути антигабсбургской) о необходимости выбирать в будущем «национальных королей»[332]. Вероятно, расчет королевских советников основывался на том, что появление в столице Венгрии на коронационном собрании большой массы недовольных, только что заключённым с султаном миром дворян, могло бы создать напряжение и заставить Фердинанда и Максимилиана вести себя более осторожно, согласившись на процедуру избрания. Более того, помимо венгерских дворян советники рекомендовали Фердинанду пригласить в Пожонь депутации от сословий Хорватии, Славонии, Трансильвании, а также тех венгерских комитатов, которые в тот момент находились в руках сына Яноша Запольяи Яноша Жигмонда[333]. На лояльность Хорватии и Славонии можно было рассчитывать, но от трансильванской политической элиты приходилось ожидать любого подвоха, особенно, учитывая то обстоятельство, что молодой Запольяи тоже рвался к венгерскому трону — и не без поддержки некоторой части знати и дворян. Но советники в первую очередь подчеркивали то, что прямо не могли сказать от имени венгерских сословий: об обязательности сохранения процедуры выборов. Поэтому они объясняли: представителей от Трансильвании следует позвать для того, чтобы те впоследствии не отказались признать его избрание[334]. Наконец, последнее предложение королевских советников — предварить венгерскую коронацию Максимилиана чешской (как того, по утверждению советников, требовала традиция, начиная с Жигмонда Люксембурга)[335] — по крайней мере, на какое-то время отодвигало интронизацию Максимилиана в Венгрии. Вряд ли советники хотели совсем отменить коронацию сына Фердинанда; их действия скорее походили на шантаж, с помощью которого они хотели запугать монарха и добиться от него признания их формулировки коронации: посредством выборов.

Фердинанд, разумеется, разгадал намерения советников и отклонил все предложения, хотя в своих обоснованиях, данных по каждому пункту, не показал этого. Так, нецелесообразность поголовного вызова на собрание дворян он объяснял тем, что в таком случае некому будет защищать границы, чем обязательно воспользуются турки[336]. Свой отказ пригласить представителей от трансильванских сословий он аргументировал просто — присутствие на коронации Максимилиана трансильванцев еще больше разозлит Яноша Жигмонда, который будет недоволен уже самим фактом коронации, а это может составить угрозу миру[337]. Фердинанд с лёгкостью обещал провести коронацию Максимилиана в Чехии и как бы в назидание венграм подчеркнул, что это не представит никакой трудности, поскольку «всеми сословиями Богемии и присоединённых земель его первенец уже давно был не только признан королем путем обычно применяемого подтверждения (выделено мною — Т.Г.), но и имел возможность в любой момент принять корону»[338]. Упоминанием о чехах Фердинанд настойчиво обращал внимание венгров на то, что признание Максимилиана королем в Чехии не было связано с избранием в силу устоявшихся правил. В случае с Чехией король скорее выдавал желаемое за действительное, возможно, будучи уверенным в том, что контролирует ситуацию в этой стране после подавления недавнего восстания[339].

Король не оставил без ответа и намеки венгров на возможность применения силы, которые, как уже упоминалось, сквозили в предложении советников пригласить на Государственное собрание всех дворян королевства поголовно. Он в свою очередь изъявлял желание, которое вряд ли могло порадовать венгерскую сторону: появиться в Пожони в сопровождении многочисленной свиты из аристократов и дворян Австрии, Чехии и других провинций[340]. Состав этой свиты, как известно, временами достигал численности маленькой армии. Если в данном намерении и не содержалось прямой угрозы, то во всяком случае король давал понять, что не оставит себя и наследника без действенной защиты.

В то же время Фердинанд на сей раз в своем ответе открыто и недвусмысленно обозначил свои позиции в вопросе о выборах. Он наступал горячо и активно, категорически отрицал законность этой процедуры, выдвинув многочисленные аргументы в пользу наследования Максимилианом венгерского трона. Главным доводом в пользу этого стало утверждение: в отличие от Фердинанда Максимилиан является уже вторым по счету после отца венгерским королем после воцарения династии в Венгрии, что и дает ему право на наследование трона. Сам же Фердинанд является не только императором, но законным — а это не подлежит сомнению — и коронованным королем Венгрии. В пользу наследственного права говорит в данном случае родство по крови: его сын Максимилиан — законный принц, первородный, королевских кровей и с отцовской и с материнской стороны[341]. Обращает на себя внимание факт: Фердинанд открыто не упомянул о том, что Максимилиан — ближайший родственник Ягеллонов и племянник Лайоша II (сын его сестры). Родство с Ягеллонами в данном случае уже не играло роли. Большее значение имели прежние договоры о взаимонаследовании между Габсбургами и венгерскими королями, предоставлявшие трон перворожденным принцам. И эти договоры, заявлял Фердинанд, значат с точки зрения права наследования больше, чем необходимость каких бы то ни было выборов[342]. В качестве дополнительного довода он сослался на венгерскую историю, как будто бы не содержащую примеров того, чтобы законного наследника требовалось бы еще и выбирать. Наконец, он привёл в качестве примера другие страны христианского мира, в которых принято наследование трона первородным сыном. Выборы же в условиях, когда есть первородный, законный наследник, права которого не подлежат сомнению, король квалифицировал как нововведение и просил советников не отягощать ими его потомков[343].

19 марта последовал ответ советников, в котором они по-прежнему вопрос о выборах затрагивали слишком вяло и коротко. Их аргументация в целом носила отвлеченный характер. Они ссылались на некие древние обычаи страны, в соответствии с которыми первородные сыновья становились преемниками своих отцов на троне, но „нация признавала их королями лишь после выборов и коронации“[344]. Тем не менее, один из их доводов в пользу выборов привёл Фердинанда в негодование. Речь шла о реакции советников на заявление Фердинанда, что выборы следует устраивать только в том случае, если имеется несколько претендентов на престол. Конечно, король был уверен: есть только один кандидат в короли — его сын Максимилиан. Однако советники заявили, что могут выбирать между Максимилианом и Яношем Жигмондом, ибо считают их обоих первородными сыновьями двух законно избранных венгерских королей[345]. Таким образом, королевские советники делали двойной выпад против короля: не просто упорствовали в необходимости выборов, но ещё и признавали легитимность власти Яноша Запольяи как избранного венгерского короля, а вместе с этим и обоснованность притязаний на венгерскую корону се стороны его сына — Яноша Жигмонда, которого они как бы уравнивали в правах с Максимилианом Габсбургом.

Фердинанд воспринял эти заявления как вероломные и оскорбительные и в резкой форме парировал их в послании от 23 марта. Он разделил и тщательно проанализировал два вопроса: о престолонаследнике и выборах. По его утверждению, Янош Жигмонд не мог претендовать на венгерский трон, т. к. его отец был узурпатором и незаконно пытался завладеть троном[346]. На этом основании Фердинанд требовал от венгерских сословий признать выборы Яноша Запольяи полностью незаконными и недействительными. Но Надьварадский договор 1538 г., которым всё-таки признавались права анти-короля, лишал заявления монарха оснований, что тот и сам осознавал. Поэтому он подчёркивал — действие пресловутого договора ограничивалось только сроком жизни самого Яноша Запольяи и не распространялись на его сына[347]. Что же касается факта признания Фердинандом Яноша Жигмонда князем Трансильвании в 1559 г., то государь называл данный шаг вынужденным и временным, который к тому же не влёк за собой его отказа от верховных прав на эти территории[348].

Доказывая несостоятельность притязаний Яноша Жигмонда на венгерский трон, Фердинанд снова выдвинул внушительную аргументацию в пользу Максимилиана, ссылаясь в первую очередь на древние обычаи Венгерского королевства, к которым так тяготели сословия. По его словам, он тщательно изучил вопрос и пришел к заключению, что со времени короля Иштвана до нынешнего времени монархов сменяли на троне их кровные родственники, главным образом первородные сыновья. Он не нашел ни одного случая, когда первородный сын короля занял бы трон путем выборов. Выборы имели место лишь дважды: когда королевская семья вымирала, и когда незаконные короли захватывали корону[349]. «Королей же, которыми становились по кровному родству, по случаю коронации одобряли, приветствовали, предлагали к замещению, объявляли, возносили или восславляли»; маловероятно, полагал Фердинанд, что под такими выражениями понимались выборы[350]. Так было в 1437 г., когда император Сигизмунд Люксембург (как венгерский король Жигмонд) назначил дочь Елизавету своей преемницей на венгерском престоле. Сословия же признали оформлявшую этот акт королевскую грамоту, в которой как будто бы было отмечено, что королевство переходит к Елизавете по праву рождения[351]. Ссылка на прецедент была вдвойне выгодна Фердинанду: во-первых, подчёркивался способ передачи власти — наследование по родству; во-вторых, всплывало имя Габсбургов как монархов, однажды уже владевших Венгерским королевством.

Но ещё более серьёзным аргументом в пользу Габсбургов как единственных законных претендентов на венгерский трон в подаче Фердинанда — вернее, его юристов — были семейные договоры между Габсбургами и венгерскими королями о взаимонаследовании: Винернейштадский договор 1463 г. между будущим императором Фридрихом III и Матяшем Корвином[352], а также договоры 1491 и 1506 гг. между Максимилианом I и Уласло II Ягеллоном[353]. Если в предыдущем послании к советникам король только в общей форме ссылался на эти договоры, то 23 марта он подробно анализировал и даже цитировал их. Так, из Пожоньского договора 1491 г. выделялась формулировка, гласящая, что при отсутствии потомков мужского пола у Владислава (Уласло) королевство ipso facto переходит Максимилиану или его потомкам[354]. Это повторное обращение к семейным договорам с Ягеллонами было предпринято с целью уточнения смысла содержания статей о взаимном наследовании, содержащихся в Надьварадском договоре Фердинанда I с Яношем Запольяи. Король привёл эту статью: «В случае отсутствия мужского потомства у короля Иоанна (Яноша) королевство Венгрия переходит к сыновьям и наследникам короля Фердинанда, а если же таковых не будет — то к сыновьям и наследникам императора Карла, и этот переход осуществляется ео facto»[355]. Таким образом, делал вывод Фердинанд, исключается всякое вмешательство человека и — как следствие — любые выборы. Для подкрепления своей позиции Фердинанд отсылал и к более давним случаям из венгерской истории, извлеченным, как он подчеркивал, из трудов венгерских хронистов. Так, Людовику I (Лаойшу I), сыну первого представителя Анжуйской династии в Венгрии Карла Роберта, трон королевства достался от родителя iure naturae debito successive. Право наследования de iure в данном случае приравнивалось к «естественному праву».

Ход рассуждений Фердинанда очевиден: он обрушивает на оппонентов массу разнородных доказательств: 1) законности притязаний на венгерский престол исключительно одного Максимилиана Габсбурга и 2) незаконности процедуры выборов. Однако за этой горячностью отца наследника прослеживается определенная неуверенность в непоколебимости своих доводов. В Надьварадском договоре, обильно цитируемом Фердинандом, говорится о правах Габсбургов в случае отсутствия у Яноша Запольяи сыновей. Но, как известно, сын у него был — Янош Жигмонд, хотя и появился на свет после подписания Надьварадского договора. В данном случае речь могла идти о том, сохранял или утрачивал силу этот трактат после рождения наследника короля Яноша[356]. Фердинанд отметил, что впоследствии Янош Жигмонд и его мать признали Надьварадский договор и, соответственно, наследственные права Габсбургов на всё Венгерское королевство. Правда, король скромно умалчивал — уже в декабре 1542 г. и это соглашение было в одностороннем порядке аннулировано Изабеллой и трансильванским Государственным собранием[357].

Желая сгладить резкость своих высказываний, Фердинанд предлагал советникам доказать их позицию с документами и фактами в руках и выражал готовность согласиться с их доводами, если они его убедят. Король также заверял советников, что, сопротивляясь проведению процедуры выборов, он ни в коем случае не посягает на свободы и привилегии венгров, защищал и будет защищать их. В свою Очередь он выражал уверенность в лояльности советников и венгерских сословий: если даже выборы были бы легитимны, уместны и необходимы, сословия выбрали бы своим королем Максимилиана. Признавая же выборы оскорбительным и опасным нововведением, Фердинанд, по его словам, скорее опасался за потомков, у которых могут возникнуть трудности, а также за то, что сохранение принципа выборности может в дальнейшем послужить поводом для беспорядков и смуты[358]. Наконец, король прибегнул к последней уловке, чтобы провести свою точку зрения, сделав вид, будто вся проблема спора сводится к терминологии. Он выразил сомнение, что на латинском и венгерском языках слово «выборы» имеет одинаковое значение. Но поскольку пригласительные письма на Государственное собрание составляются на латинском, а не на венгерском языке, Фердинанд призвал избегать выражений, которые можно неправильно истолковать, и заверял советников, что сам легко найдет подходящие слова[359].

Реакция на это послание показала полную несостоятельность королевских советников. Они не только оправдывались за упоминание о Яноше Жигмонде в качестве законного претендента на престол. Более того, советники поспешили снять с себя всякую ответственность, заявив, что присутствуют на совещании в качестве частных лиц и не чувствуют себя уполномоченными что-либо решать насчет древних прав и привилегий сословий[360]. Считая дискуссию законченной, Фердинанд в последний раз собрал участников совещания и объявил им свое решение: в приглашениях он будет говорить не о выборах, а о том, чтобы Максимилиана в качестве короля принять, обозначить, объявить, признать и с ведома, согласия, одобрения сословий, согласно древнйм обычаям страны и принятому церемониалу, короновать[361]. Советники, очевидно, уступили королю.

Однако запланированное на 1561 г. Государственное собрание состоялось только осенью 1563 г. Среди многих причин, помешавших созыву, были опасения, связанные с коронацией. Двор не только опасался, что сословия в обмен на свое согласие короновать Максимилиана выдвинут такие условия и требования, с которыми будет трудно согласиться. Возникли и затруднениями с самой процедурой, причем со стороны Максимилиана. Он отказался от того, чтобы во время коронационной мессы принять причастие под одним видом, а во время коронационной клятвы призвать всех святых[362]. По этому вопросу между отцом и сыном шла оживленная тайная переписка, в которую был, тем не менее, посвящен испанский посол. Фердинанд был готов на любые уступки ради сына, но не в данном вопросе, т. к. это было противно «его чести и совести». Он запретил Максимилиану обратиться с просьбой к понтифику за разрешением принять причастие под обоими видами во время коронационной мессы.

За то время, пока Государственное собрание откладывалось и переносилось по срокам, Максимилиан был коронован как римский и чешский король (1562 г.), и ему недоставало лишь венгерской короны. С ее получением следовало торопиться, т. к. жизненные силы Фердинанда были на исходе. В мае 1563 г. отец и сын продолжили обсуждение данного вопроса вместе с венгерскими советниками Фердинанда. Обращает на себя внимание тот факт, что на этом этапе дискуссия развернулась не вокруг самих выборов, а значения слова «выборы», о чем впервые поставил вопрос Фердинанд на заключительном этапе предыдущих переговоров. В мае король пригласил венгерских советников в Вену. 13 мая они обратились к Фердинанду с прошением дать им в короли Максимилиана, ибо опасались, что в случае смерти нынешнего короля в стране может начаться борьба за трон, как уже было после смерти Лайоша II. На этом основании они высказали пожелание, чтобы Максимилиан без промедления был избран венгерским королем и коронован. Советники настойчиво просили не убирать из пригласительных писем слова «выборы». Давалось и объяснение того, что венгры под ним понимают: королем выбирают только из сыновей своих королей, «т.е. из них одного и при этом первородного»[363]. Советники обращались не только к Фердинанду; они виделись и с Максимилианом, которого также ознакомили со своей точкой зрения[364]. Но Фердинанд настаивал (в том числе в эпистолах к сыну) на том, чтобы пригласительные письма составлялись в соответствии с той формулой, о которой он договорился с советниками на предыдущем этапе переговоров, два года назад[365]. На этот раз он подготовил новый, как ему казалось, неопровержимый аргумент, указывающий, что слово «выборы» представляет собой новшество: королевские канцеляристы нашли оригинал грамоты Уласло II с приглашением подданных на коронацию его сына Лайоша. В ней, утверждал Фердинанд, нет никакого упоминания о выборах; судя по обнаруженной грамоте, всякое рассуждение о слове «выборы» тогда совсем исключалось[366].

Бесплодное препирательство сторон продолжалось до тех пор, пока, наконец, 6 июня в Инсбруке Фердинанд не подписал пригласительные письма на Государственное собрание, которое должно было состояться в Пожени 20 августа 1563 г. Король решительно обрывал дискуссию, поместив ту формулировку, касающуюся коронации, которая, по его словам, была согласована с советниками прежде. Слово «выборы» в тексте искусно обходилось: …Maximilianum Romanorum et Bohemiae Regem, filium nostrorum primogenitum clarissimum <…> in legitimum post nos Hungarie Regem, et accendente communi consensu, scitu, et approbatione ordinum et Statuum Regni, iuxta veterem morem et consuetudinem, in primogenitis diuorum quondam Hungarie Regum predessorum nostrorum observatum, debita solennitate coronandum decrevimus[367].

К удивлению советников и двора Государственное собрание спокойно проглотило уловку династии. Максимилиан формально (по документам) не считался избранным венгерским королем. Нет формулировок, намекающих на избрание и в коронационной клятве. Более того, Максимилиан не подписывал коронационной грамоты, какую подписывали и Фердинанд, и Ягеллоны, как бы соглашаясь с условиями передачи им власти сословиями. Что же касается процедуры признания Максимилиана королем на Государственном собрании, а потом и самой коронации, то они, как и прежде, осуществлялись по такому сценарию, который оставлял возможность для толкований в любую сторону. Тем не менее, Максимилиан оказался единственным среди Габсбургов с 1526 по 1687 г., кто нарушил сложившийся в Венгрии порядок. Для следующих за Максимилианом Габсбургов этот пример стал прецедентом, ссылаясь на который они добивались отмены выборов в каждом новом случае. Однако попытки не увенчались успехом. Хотя выборы и превратились в фикцию (ведь выбирался первородный сын царствующего короля из династии Габсбургов), сохранением самой формулы сословия резервировали за собой легитимную возможность в случае необходимости прибегнуть к своим древним правам[368]. Не менее важным для них представлялось постоянное напоминание королям в целом и Габсбургам в частности, что верховная власть была делегирована им «народом», «благородными», т. е. в понимании того времени — сословиями. На этом основании сословия, не нарушая законов и обычаев, могли по-прежнему, как это было в эпоху их наивысшего расцвета при слабых Ягеллонах, претендовать на свою долю участия во власти, управлении государством и доходах. Габсбурги, несмотря на проводимую ими политику централизации, упрочения своей власти и позиций династии в ущерб сословиям, не могли не считаться с исторически сложившимся в венгерском обществе соотношением сил. Итак, речь шла о сохранении формулы, важной в глазах сословий для поддержания ими своих привилегий. Более того, как показывает приведенный здесь материал, ни сам король, ни его венгерские советники не представили неопровержимых доказательств в пользу своих, противоположных позиций. Можно сказать, что обе стороны изобретали доказательства. Этот «конкурс аргументов» не представляется случайным. До Габсбургов, в иных исторических условиях вопрос о выборах не ставился, потому что не существовало проблемы взаимоотношений между короной и сословиями в том виде, в каком она возникла при новой чужеземной династии, стремящейся установить полноту своей власти на прочной и долгосрочной основе. В попытке ввести «новшество» можно в одинаковой мере обвинить и венский двор, и венгерских советников. Однако победителей в этом противостоянии, в общем-то, не было.

В то же время в истории с подготовкой коронации Максимилиана Габсбурга обращает на себя внимание тот факт, что венгерские советники Фердинанда не смогли настойчиво, убедительно и целенаправленно проводить свою точку зрения, которую они выставляли как позицию и настроение всего венгерского общества. Они даже пытались уйти от ответственности, называя себя частными лицами, не имеющими полномочий от «нации». И подобное происходило как раз в то время, когда венгерская политическая элита на Государственных собраниях все более в резкой форме стала выражать недовольство по поводу ее отстранения в управлении государством и обвинять двор в пренебрежении венгерскими делами. Именно тогда на сословных съездах появились требования об усилении венгерских государственных учреждений, в том числе Королевского совета[369]. В 1561–1563 гг. венгерские советники короля — а среди них были высшие должностные лица королевства (возглавлявший Королевскую канцелярию архиепископ Эстергомский, государственный судья, королевский казначей, персоналий и другие высшие гражданские и военные чины) — в создавшейся ситуации оказались не на высоте положения. Перед ними уже раньше, во время проводившихся Фердинандом реформ центрального управления, открылась возможность превратить совет в постоянно действующий при короле орган, который, однако, включался бы в общую систему управления, подчиненную королю и двору. На это венгерская политическая элита, представленная королевскими советниками, идти не хотела, т. к. опасалась, что потеряет те властные возможности, которые ей представлялись на основе сословных привилегий. Именно поэтому советники снимали с себя бремя решений и перекладывали его на Государственное собрание как высшее сословное учреждение. Однако при этом они ъ действительности теряли возможность по-настоящему эффективно влиять на королевскую политику в отношении Венгрии. Обсуждение в совете вопроса об источниках королевской власти в связи с коронованием Максимилиана Габсбурга прекрасно проиллюстрировал данную ситуацию.

В XVII в. родовое имя Тёкёли пользовалось в Венгрии известностью и имело большой общественный вес: крупнейшие землевладельцы, обладатели огромного состояния, аристократы из первой десятки венгерской знати, графы, наследственные ишпаны. Самую громкую славу (или позор, по мнению многих современников) семье принес Имре, который в 70-е гг. XVII в. возглавил антигабсбургское восстание, провозгласил себя князем Венгрии и на короткое время занял трансильванский престол. Дипломатическая переписка и другие документы той эпохи, сохранившиеся в венских и будапештских архивах, пестрят упоминаниями об этом человеке.

Чтобы в то время подняться на подобные высоты, уверенно чувствовать себя там и быть признанным среди первых, нужна по крайней мере хорошая родословная. Между тем аристократический род Тёкёли не был ни древним, ни благородным по происхождению. К тому времени, когда Имре Тёкёли занимал помыслы венгров и нервировал венский двор, его род мог отмечать лишь столетие получения дворянства. Ведь еще прадед Имре — Шебештьен Тёкёли, — основатель рода — перегонял скотину из Дебрецена в Вену. Но уже он,’ Шебештьен Тёкёли, кого жители купленных им местечек презрительно называли маклаком и барышником, смог подняться на вершину величия. В 1606 г., за год до своей смерти, уже будучи бароном, он поставил свою подпись под условиями судьбоносного для венгров Венского мира, подытожившего первый этап антигабсбургских выступлений в Венгрии.

Кем же был этот Шебештьен Тёкёли? Каким образом он смог так быстро выдвинуться в первый ряд феодальной элиты? Следует ли рассматривать его случай как исключительный? Или подобная судьба выпадала многим его современникам?

Процесс аноблирования, принявший массовые масштабы в Европе в XVI–XVII вв., не обошел стороной и Венгрию. В конце XVI–XVII в. венгерское дворянство стало более многочисленным, чем в первой половине XVI в.[408] В основном оно было представлено титулярным дворянством (армалистами), которое заняло место старого домохачского поместного дворянства, сильно поредевшего в ходе войн с турками. Среди армалистов оказалось много бывших поместных или куриальных дворян, утративших в пожаре войн не только свои земли, но и документы, подтверждавшие их титул. Они могли снова получить дворянство, но уже без земли.

Дворянские привилегии, в число которых входили личная свобода и неприкосновенность, подвластность королевскому суду и освобождение от уплаты налогов и пошлин, право владеть землей, занимать должности и т. д., привлекали и простолюдинов. Их стремились получить как горожане, так и крестьяне, а также жители частномагнатских торговых местечек, приравнивавшиеся по статусу к крестьянам. Для последних дворянская грамота означала в первую очередь освобождение от статуса личной зависимости.

Возможности для аноблирования предоставляли вступление в королевскую армию, военная или гражданская служба в качестве фамилиария какого-нибудь могущественного магната. Образованность, главным образом, знание латинского языка, основ нотариального дела и юриспруденции, высоко ценившиеся в обществе, где остро испытывался недостаток элементарно грамотных людей, также открывали перед их обладателями перспективы получения титула. Однако далеко не часто встречались в Венгрии такие выходцы из народа, которые приобретали дворянство благодаря предпринимательству. И уж мало кому из таких «новых» дворян удавалось подняться на высшие ступени общественной лестницы. Именно так началось и увенчалось редким блестящим успехом возвышение Шебештьена Тёкёли.

Шебештьен сколотил свой начальный капитал, занимаясь торговлей: в первую очередь он продавал в Австрию, Моравию и Германию скот, перегоняя его из Трансильвании и венгерской глубинки.

В 1569 г. Тёкёли упоминается в источниках как житель Надьсомбата (совр. Транва в Словакии)[409]. Он поселился в этом городе незадолго до упомянутой выше даты, и выбрал его, по всей видимости, не случайно. Надьсомбат в то время являлся крупнейшим торговым центром, расположенным вблизи австрийской границы на пути из Венгрии в Западную Европу. Когда во второй половине XVI в. в условиях чрезвычайно благоприятной рыночной конъюнктуры на западных рынках резко возрос спрос на венгерский скот, Надьсомбат держал в своих руках половину экспортной торговли этим товаром. Именно в то время, когда Тёкёли сменил свое местожительство, надьсомбатцы добивались от австрийского правительства разрешения вести беспошлинную торговлю и получили это право в 1573 г.[410]

Не ясно, где проживал Тёкёли до того, как стал жителем Надьсомьбата. В документах 1560-х гг. о нем упоминается как о торговце то из Дебрецена, то из Тура[411]. Очевидно одно: его семья жила или на занятых турками венгерских землях, или где-то вблизи турецкой границы. Во всяком случае сам он в одном из прошений, поданном на имя Рудольфа II в 1578 г., упоминает, что ему пришлось перевезти из-за турецкой границы своих старых больных родителей, бросив при этом все имущество[412].

В 1560–1570-е гг. имя Шебештьена Тёкёли было широко известно и пользовалось большим авторитетом в деловых кругах от Вены до Трансильвании. Он сам лично или через своих агентов закупал быков и коров либо в Трансильвании, либо в подвластных туркам венгерских землях; скот переправлял в Вену, где продавал австрийским и немецким купцамм. В Вене Тёкёли грузил на суда или телеги купленные в Вене ремесленные товары и отправлял их по Дунаю или по суше в Венгрию и Трансильванию. Богатейшие венские купцы предоставляли ему кредиты, покупали его товар, при необходимости поручительствовали за него. На его деньги или от его имени торговали многие венгерские купцы[413]. Подписи Тёкёли доверяли так, как если бы он платил наличными.

Такие люди, как Шебештьен, были полезны для австрийцев. Именно на них держалось восточное направление торговли подвластных Габсбургам земель. Дело в том, что австрийские купцы боялись идти в Венгрию и Трансильванию, не говоря уже о турецких землях. Турецких же купцов (ими могли быть и евреи, и греки, и армяне, и османы) не пускали в габсбургские владения, опасаясь их как шпионов. Таким образом, венгерские торговцы выступали посредниками в этой торговле, чрезвычайно важной как для австрийских и немецких купцов, так и для самой австрийской казны. Так, ни контрабандная торговля и уклонение от уплаты таможенных пошлин (в чем обвинили и за что арестовали Шебештьена Тёкёли в 1569 г. в Вене)[414], ни подозрение в том, что он занимается шпионажем в пользу турок (на основании чего сам Тёкёли и его товары подверглись аресту в Вене в 1575 г.)[415], не привели к ликвидации предприятия и серьезному наказанию его самого. Несколько самых именитых венских купцов поручились за своего венгерского партнера, ходатайствуя об его освобождении из-под ареста. Они мотивировали необходимость отпустить Тёкёли на свободу тем, что он может потерять за время ареста кредит, а это в свою очередь принесет большие убытки здешним именитым купцам[416]. Более того, за Шебештьена вступились также Венгерское казначейство, венский бургомистр, члены городского совета, охарактеризовав его как уважаемого купца[417]. Официальные власти боялись, что преследования отпугнут венгерских купцов, вынудят их прекратить торговлю, что принесет казне огромные убытки из-за пресечения торговых связей в восточном направлении.

Итак, в 1570-е гг. Шебештьен Тёкёли числился среди крупнейших венгерских торговцев. По налоговым описям Надьсомбата от 1579 г. он был самым богатым человеком в городе, причем намного состоятельнее своих сограждан[418]. Он неоднократно предоставлял займы Венгерскому казначейству. О размахе торговой и финансовой деятельности Тёкёли, о его состоянии может свидетельствовать и тот факт, что он субсидировал также и австрийскую казну и лично эрцгерцога Эрнста[419]. Сам Шебештьен намекал на эти услуги австрийскому дому в своем прошении на имя Рудольфа, поданном в ноябре 1578 г.[420]

Принимая во внимание такие успехи предпринимательской деятельности нашего героя в 1560–1570-е гг., не приходится удивляться тому, что в 1572 г. он получил дворянство для себя, своего сына Габора и брата Винце. Из безродного «торговца Шебештьена» он превращается в «благородного Шебештьена из Тёкёли» (nobilis et egregius Thökölhazai Sebestyén, Thököly Sebestyén), приняв в качестве родового имени некую деревню Тёкёль, откуда якобы вел свое начало этот род. Несколько лет спустя, обращаясь к королю, Шебештьен уже утверждал, что он дворянин по происхождению (von adelichen Eltern geboren)[421], хотя в его армальной грамоте как дворянка была упомянута лишь мать торговца[422].

Несомненно, помимо престижных соображений при достижении дворянства Шебештьен руководствовался выгодой: дворяне имели привилегию беспошлинной торговли. И хотя это право касалось только товаров, принадлежащих самому дворянину, или продуктов, произведенных на его землях, многие (в том числе и сам Тёкёли) злоупотребляли им, ибо на самом деле таможенным службам было весьма затруднительно определить происхождение проходящих через таможню товаров.

Подведя базу под свое солидное состояние получением дворянства, этот предприимчивый человек не оставил выгодных занятий торговлей. Однако он нацеливается на большее и поэтому меняет тактику. Со второй половины 1570-х гг. в торговых сделках Тёкёли все большее место стали занимать поставки пограничным гарнизонам продовольствия, сукна и т. п., а также займы казне на военные нужды, в частности, на выплату жалованья войскам. Шимон Форгач, капитан пограничной крепости Эршекуйвар (Нове Замки в совр. Словакии), в 1578 г. писал королю о Тёкёли как об одном из «могущественных в торговых делах людей во внутренних землях королевства» и отмечал его заслуги в снабжении пограничных гарнизонов[423]. Рудольф II получил в это время много подобных отзывов.

Другой важной особенностью торговой деятельности Шебештьена после приобретения им дворянского титула становится большая осторожность в торговле на занятых турками землях. Новый дворянин, состоятельный купец и банкир, имеющий дело с казной и венским двором, очень дорожит своей репутаций, поэтому старается очистить и оградить себя от всяких подозрений в связях с турками и тем более шпионаже в их пользу. Между тем об этом ходили упорные слухи. Граф Никлас Сальм, высокопоставленный военный чин, отвечая Его Величеству Рудольфу II в ноябре 1578 г. на его запрос по поводу личности венгерского купца в связи с желанием последнего приобрести у Фуггеров крепость и поместье Вёрёшкё близ польской границы, советовал не доверять Шебештьену Тёкёли. Он сравнивал его со скандально известным в то время, разоблаченным шпионом Яношем Тромбиташем, и, ссылаясь на достоверные источники, сообщал о доверительных отношениях Тёкёли с будайским пашой. Более того, граф Сальм был уверен в том, что Шебештьен под видом подручных торговцев держит целый штат шпионов. Далее Сальм обвинял Тёкёли во вредных для австрийского дома контактах с трансильванским воеводой Криштофом Батори, польским королем Стефаном Баторием (бывшим трансильванским князем). В качестве аргумента в этом серьезном обвинении выдвигалось то, что Тёкёли поддерживает тесные связи со многими венгерскими семьями в Трансильвании, а через них со многими землями[424]. Австрийский генерал даже высказывал предположение и о, на его взгляд, подозрительно внезапном появлении у этого человека, который еще вчера был «слугой торговца», огромной денежной суммы, достаточной для приобретения такого дорогого поместья с крепостью, как Вёрёшкё. Покупка, писал Сальм, оплачена теми же турками (или же Трансильванией, или Польшей) из-за стратегически важного положения крепости Вёрёшкё[425]. Таким образом, подвергались сомнению происхождение и самого Тёкёли, и его капиталов. В обществе о нем ходили слухи еще более фантастические, чем этот. Карой Вагнер, составивший в XVIII в., историю Сепешского края, приводит дошедший до его времени рассказ о том, что Шебештьен Тёкёли составил свое состояние обманом. Он будто бы вошел в доверие к одному турецкому паше, пожелавшему тайно бежать на венгерскую территорию и там перейти в христианство. Перед побегом он передал на хранение Тёкёли свои сокровища. Коварный торговец предал пашу, а сокровища оставил себе[426].

Шебештьен знал об этих обвинениях и категорически отвергал их в своих письменных обращениях к Рудольфу и различным высокопоставленным лицам. Напротив, он подчеркивал, что, как купец, с молодых лет разъезжает по турецким и венгерским землям, поэтому прекрасно изучил все дороги и переправы, те места, где обычно разбивают свои военные лагеря татары и турки, а также их «методы и особенности». Он полагал, что этими знаниями и опытом может быть более полезным Его Величеству и христианству, чем любой другой человек, услуги которого обходится в миллионы, связаны с большей опасностью и требуют больше времени[427]. Возможно, тогда же Тёкёли, болезненно относившийся к своему дворянству, заказывает себе родословную, по которой его предок доблестно служил еще королю Матяшу[428]. Это также должно было возвысить его в глазах двора.

Тем не менее, Шебештьен сделал выводы из существующих подозрений и прекратил лично выезжать в деловые поездки в Трансильванию через занятые турками земли. О данном обстоятельстве он также сообщает королю, при этом жалуясь, что такой поворот дел приносит колоссальные убытки, т. к. вынуждает его ограничить свою торговую деятельность только военными поставками на королевской территории[429]. Подобные ламентации, безусловно, имели под собой почву. Однако Тёкёли явно преувеличивал, говоря, что прекратил торговые операции за пределами королевства. Известно, что в эти годы он поддерживал тесные деловые контакты с одним из самых известных венгерских купцов, торговавших на турецких землях и в Трансильвании, Иштваном Таром из Дебрецена. Их сделки с венгерским Казначейством оценивались в 10–30 тыс. форинтов[430]. Дела велись от имени Тара, но деньги всегда возвращались к Тёкёли.

Итак, крупное состояние было сколочено, база в виде дворянства под него подведена, связи с официальными кругами налажены. Но для предприимчивого и дальновидного дельца этого было мало. В то время, когда Шебештьен купил дворянство, так поступали и другие его соотечественники. Но таких дворян — армалистов, которые получали дворянскую грамоту с гербом без подтверждения королевским земельным пожалованием, как это делалось до второй четверти XVI в., появилось в послемохачской Венгрии довольно много. Они владели в лучшем случае одним или несколькими крестьянскими наделами или вовсе ничего не имели. Дворянское достоинство, давая привилегии, в то же время в известной мере обесценивалось из-за многочисленности бедных дворян. В Венгрии получило распространение даже коллективное дворянство, предоставлявшееся целым поселениям, отдельным социальным или профессиональным группам, как, например, протестантским проповедникам в Трансильвании или хайдукам в специально выделенных для них поселениях[431].

Тёкёли имел возможность пойти дальше, укрепляясь в новом дворянском статусе. Он поставил перед собой две цели: во-первых, строить выгодные родственные связи, во-вторых, во что бы то ни стало приобрести не просто дворянскую землю, а «родовое гнездо», достойное его богатства.

В 1578 г. Шебештьен договорился с братьями Кристостофом и Антоном Фуггерами о покупке у них за 100 000 талеров крепости Вёрёшкё с прилегающими к ней поместьями и владениями. Однако Рудольф II не утвердил эту покупку. Именно тогда Тёкёли обрушил на короля и эрцгерцога Эрнста поток прошений и жалоб, стараясь все же добиться одобрения своей сделки. Бросается в глаза его смелость в отстаивании своих прав перед королем. Он подчеркивает свои заслуги перед короной, настаивает на привилегии, как дворянина, в соответствии с законами и обычаями страны приобретать в королевстве поместья. Более того, Тёкёли без обиняков намекает на нарушение этих законов со стороны властей, разрешающих за деньги покупать поместья в Венгерском королевстве иностранцам: чехам, немцам, силезцам, полякам, и заявляет — у него, несмотря на то, что он не принадлежит к числу могущественных, не меньше на то прав, в осуществлении которых ему никто не может воспрепятствовать[432]. В этих словах новоиспеченного дворянина уже проскальзывают настроения, характёрные для венгерской элиты конца XVI – начала XVII в., крайне недовольной засильем в Венгрии поддерживаемых Габсбургами иностранцев.

Рудольф II в свою очередь запросил мнение разных людей о Тёкёли и получил самые противоречивые сведения как о происхождении, так и о деятельности венгерского «фуггера». В итоге король прислушался к мнению генерала Сальма и ему подобных, отклонив просьбу Шебештьена, но туманно пообещав поспособствовать в приобретении любого другого владения[433].

Уже в 1578 г., добиваясь Вёрёшкё, Тёкёли упоминал в прошении к королю, что он собирается заключить аристократический брак в Венгрии, единственным препятствием к этому, по его словам, является отсутствие согласия короля утвердить покупку Вёрёшкё. Отказать ему, честному человеку в законном праве, несмотря на ходатайства венгерских советников, по мнению Тёкёли, равносильно тому, что «заживо похоронить его». Ведь это будет его стыдом и унижением до конца дней[434]. Данные заявления и жалобы Шебещтьена ясно показывают, какое значение он придавал утверждению своих позиций в высшем свете.

В 1580 г., так и не получив Вёрёшкё, Тёкёли всё же обручился с Жужанной Доци, дочерью одного из крупнейших верхневенгерских магнатов. Благодаря этому союзу торговец скотом породнился с самыми аристократическими фамилиями Венгерского королевства: Надашди, Баттяни, Турзо, Ньяри и др.,[435] в лице которых он приобретал весомую поддержку для своих начинаний перед королем и королевскими чиновниками в Вене и Венгрии.

Вскоре (в 1580 г.) Шебештьен Тёкёли предпринял новую попытку стать хозяином крупных владений. Теперь, по его собственным словам, ему было необходимо приличествующее высокому рангу его супруги «родовое гнездо», где было бы не стыдно принимать аристократическую родню. Он договорился о покупке несколько раз перезаложенного владения Кешмарк (крепости-замка, городка и большого поместья), а также соседней с Кешмарком крепости Шавник с ее владениями. Кешарк, как и Вёрёшкё, находился в Сепеше недалеко от польской границы. Получение разрешения на их приобретение стоило Тёкёли огромных усилий, средств и нескольких лет борьбы с Короной, а также с хозяевами этих владений, то соглашавшимися, то отступавшими от сделки. Значительно дольше ему пришлось ломать сопротивление жителей местечка Кешмарк, категоричеки отказывавшихся признать нового хозяина.

В истории с покупкой Кешмарка Шебештьену снова пришлось доказывать «чистоту» своего происхождения, преданность Короне, готовность идти ради нее на жертвы. Но после удачной женитьбы его общественное положение заметно укрепилось. У Тёкёли складываются блестящие связи внутри страны и при венском дворе. Среди его защитников и покровителей в деле о Кешмарке, обращавшихся с ходатайствами к Рудольфу, были архиепископ Калочайский, епископы Эгерский, Веспремский, Вацский[436]. В дело оказался замешан даже эрцгерцог Эрнст, пользовавшийся финансовыми услугами Шебештьена и volens-nolens вынужденный занять его сторону. В одном из посланий к царствующему брату в 1581 г. в разгар споров о Кешмарке эрцгерцог пишет, что своими проволочками в решении дела Рудольф восстанавливает против себя и австрийского дома сторонников Тёкёли, которые воспользуются этим случаем, дабы поднять шум на ближайшем Государственном собрании. Кроме того, эрцгерцог, рассчитывая на передачу в его руки управления Венгрией, небезосновательно боялся, что этот скандал нанесет большой вред его личному авторитету среди венгерских сословий[437]. Опасения Вены, еще раз подчеркивают общественный вес Тёкёли в политических кругах Венгрии.

Как и в истории с Вёрёшкё, позицию Вены в последнем случае определяла стратегическая важность Кешмарка. Рудольф предпочитал, чтобы граничащая с Польшей крепость оставалась в руках немецкого генерала Руэбера, последнего владельца крепости и принадлежащих ей поместий, Именно он купил в залог владения у разорившегося венгерского аристократа польского происхождения Альберта Ласки. И уже этот залог перекупил предприимчивый Тёкёли, справедливо полагавший, что ни легкомысленный Лашки, ни, напротив, серьезный, но обремененный неразрешимими проблемами снабжения кешмаркского гарнизона боевой генерал, в положенный срок не внесут стоимость заложенного имущества. Но если с Ласки Шебештьен на первых порах еще как-то мог договориться, откупившись от его требований большей, чем требовалось суммой, то с Руэбером, за спиной которого стоял венский двор с его боязнью венгерской аристократии, дело обстояло значительно сложнее.

Эрцгерцог Эрнст предлагал брату поступить мудро, удовлетворив обе стороны — заплатить долг Руэбера в части, касающейся самой крепости Кешмарк, а поместья оставить за Тёкёли. Однако последнего такое решение не удовлетворяло. Он добивался в первую очередь именно крепости-замка. Более того, Шебештьен только там задумал справить долгожданную свадьбу. Однако, когда осенью 1582 г. он с невестой, ее сановитой родней и именитыми гостями прибыл в Кешмарк, то крепость оказалась захваченной Руэбером и его людьми. Тёкёли с гостями пришлось расположиться в ратуше местечка Кешмарк и там же отпраздновать свадьбу. Поскольку Руэбер не собирался покидать захваченную силой крепость, Шебештьену с молодой женой после некоторого ожидания пришлось удалиться в Шавник[438].

Поле этого инцидента оскорбленный и возмущенный Тёкёли обратился к Рудольфу с резким письмом, позволяя себе такие выражения, которые не только шокировали привычный к чопорному испанскому этикету венский двор, но казались вообще малопозволительными в обращении подданного к монарху. Этот мужлан из «новых венгров» писал своему королю: «…Мое дело правое, и тем не менее я не слышу ответа на него…» «…Прошу Ваше Величество милостиво принять во внимание мое долготерпение и мои многочисленные услуги и пользу королевской казне <…> Не думаю, чтобы я совершил какое-нибудь преступление против родины или Вашего Величества, из-за которого я должен лишиться своего имущества и терпеть несправедливость. Если я не получу свои владения, пусть мне вернут деньги. И хотя мне не в радость, но я буду искать и найду такое место, которое подходит мне и достойно меня. Моя жена происходит из старой знатной семьи, и ей не пристало, чтобы я возил ее с места на место и селил в чужих домах. Мне нужен такой очаг, который я мог бы назвать своим. И если я не найду такого во владениях Вашего Величества, то буду вынужден искать его в других краях. <…> Большое неуважение по отношению ко мне вынудило меня говорить от сердца. Я не могу скрывать: если меня не услышат, я буду вынужден обо все открыто рассказать сословиям на ближайшем Государственном собрании…»[439]. Таким образом, опасения эрцгерцога Эрнста в связи с возможным обращением Тёкёли к Государственному собранию не были напрасными.

Бросается в глаза уверенность в себе, высокая самооценка и самосознание этого вчерашнего безродного торговца. Несколько позже он искренне или притворно смиряется с потерей Кешмарка, но снова просит у короля Вёрёшкё. При этом он самонадеянно заявляет, что если король пойдет навстречу этой просьбе, то он, Тёкёли, будет сопровождать Рудольфа на Государственное собрание, чтобы «усилить блеск двора своими хорошо снаряженными слугами»[440]. С типичной для нувориша психологией Шебештьен мечтал, как он выступит в сиянии и блеске своего богатства среди сильных мира сего.

В конце концов Тёкёли получил Кешмарк в 1584 г., что по времени совпало со смертью Руэбера. Гражданин Надьсомбата, купец, распространил свою власть, власть феодального сеньора, на город Кешмарк, который потерял статус свободного королевского и превратился в частнофеодальный. Население города было обложено податями и повинностями и подчинено суду и администрации нового хозяина. Горожане не могли смириться ни с потерей свободы, ни с новым хозяином. Они начали борьбу с Тёкёли, соединив свои силы с возобновившим свои притязания на Кешмарк Альбертом Ласки. Город трижды поднимался против Шебештьена и трижды проигрывал. На горожан был наложен большой штраф, их заставили сдать оружие, повиниться перед Тёкёли и признать его власть, присягнув на верность. Власти на сей раз поддержали нового хозяина, однако без всякой симпатии к нему. Капитан Кашши (совр. Кошице) Ногаролли, который привел войска для подавления восстания, отпустил Ласки, а в Вену послал сообщение с весьма нелестным отзывом о Тёкёли: он очень деспотичный и спесивый человек, слишком много мнит о себе, беспричинный самодур, которого повсеместно ненавидят как в городе, так и за его пределами, в то время как Ласки обожают[441]. На самом деле, кешмаркцы терпеть не могли своего нового сеньора и немилосердно злословили о нем. Рассказывают, когда в 1591 г. у Тёкёли родился сын и он отметил это событие пушечным салютом, будто бы один из горожан заметил: «Родился спаситель». На это замечание последовал ответ второго собеседника: «Так оно и есть. Только отец спасителя — дьявол»[442].

Так начинает Шебештьен Тёкёли новую страницу своей жизни уже как сеньор. Подчиняя своей власти Кешмарк, лишая его население былых свобод, он уже забыл, что совсем недавно сам был горожанином и мог почувствовать на себе тяготы сословного неравноправия. Вскоре Тёкёли стал крупнейшим земельным собственником Верхней Венгрии. Однако до конца жизни не оставляет торговли. Во время Пятнадцатилетней войны (1596–1607) он стал поставщиком королевской армии и, можно предполагать, действовал не в ущерб себе, активно используя дворянскую привилегию беспошлинной торговли в условиях растущего экспорта и нужд армии, торгуя вином, зерном, скотом и т. д.

Шебештьен Тёкёли был, несомненно, чрезвычайно одаренным человеком. Он проявил свои таланты не только в сфере торговли и финансов, но также в политической и военной областях. Он неоднократно выбирался депутатом Государственного собрания и активно работал в разных его комиссиях. В годы 15-летней войны он сражался в составе императорских войск уже во главе собственного отряда и отличился в 1598 г. в битве. Право иметь бандерии являлось привилегией лишь высшей аристократии. Но Шебештьен Тёкёли достиг уже и этого. Грамотой, датированной 20 августа 1593 г., Рудольф II возводит его в бароны за заслуги перед королем и отечеством[443]. Важно отметить, что Тёкёли получил баронство до того, как геройски отличился на войне. Сыграли роль его военные поставки, займы двору и — не в последнюю очередь — его родственные связи. О большем уже, наверное, нельзя было и мечтать: в течение одного поколения подняться из самых низов в ряды высшей знати.

В Венгрии принадлежность к высшей светской аристократии определялась обладанием баронского титула. В отличие от дворян, бароны получали от короля личное приглашение на Государственное собрание. Число венгерских баронов на протяжении XV–XVII столетий мало менялось, составляя в 1583 г. 49, а в 1608 г. — 54 семьи[444]. Среди равных по статусу различались бароны по титулу и по должности, т. е. те, которые, обладая титулом, занимали высокие государственные должности. Тёкёли располагал лишь титулом, но его сын — Иштван — и должностью.

Как уже говорилось, расчет Шебештьена на то, что породнившись со знатью путем брака, он облегчит свое продвижение наверх, оказался правильным. Позиция Тёкёли объяснима. Но почему аристократическое семейство Надьлучеи Доци, находившееся в то время в зените могущества, согласилось на этот мезальянс и выдало 15-летнюю дочь за 40-летнего, пусть богатого, но все же, судя по всему, грубого и неотесанного, незнатного скототорговца с сомнительной репутацией? Очевидно, деньги и деловые качества заменили Шебештьену родовитость и воспитание. По-видимому, это вполне устраивало Доци, которые сами в недавнем прошлом приобрели не только баронство, но и дворянство, поднявшись наверх подобно Тёкёли из городского сословия. Что же касается торговой деятельности зятя, то она также не отталкивала Доци. В XVI–XVII вв. не только венгерское дворянство, но и аристократия (например, Зрини, Ракоци, Эстерхази, Баттяни) в условиях растущего экспорта и нужд армии не гнушались этих занятий и использовали себе во благо дворянские привилегии беспошлинной торговли[445].

Судьба Тёкёли показательна и с точки зрения его взаимоотношений с королевской властью. Несмотря на благосклонность двора, трения с ним все же имели место, и по мере возвышения Шебештьен позволял себе открыто выражать свое мнение. В трусости его нельзя уличить даже на первых шагах карьеры. Помимо уже известных историй, связанных с приобретений поместий, в этой связи уместно вспомнить и общественную активность Тёкёли в Надьсомбате. В 1576 г. он был делегирован своим городом к королю в Вену для улаживания религиозного конфликта. Протестанты города добивались отмены запрета держать в Надьсомбате лютеранского проповедника. Шебештьен отказался подчиниться решению канцлера, предполагая, что оно было принято без ведома Его Величества[446]. На протяжении всей жизни наш герой оставался убежденным, причем весьма «левым» лютеранином, и передал свою приверженность протестантизму потомкам. Тёкёли — одна из немногих магнатских семей, остававшаяся в лоне лютеранства в течение всего XVII в. Религиозная политика Габсбургов, к концу XVI в. отказавшихся от лояльности по отношению к протестантам, которая отличала Максимилиана II, породила среди венгерских подданных глубокое неудовольствие. Одним из таких недовольных оказался и барон Тёкёли.

Другой причиной неудовлетворенности Шебештьена Тёкёли, как многих других представителей венгерских сословий, была неспособность Габсбургов защитить их от турок. Со всей очевидностью это проявилось в Пятнадцатилетнюю войну, в которой отличился Тёкёли. Он показал себя незаурядным стратегом, обратившись к Рудольфу с планом антитурецкой военной кампании. Однако его голос не был услышан. Надежды венгров на победоносную войну с турками не оправдались.

Все это привело новоявленного барона, наверное, еще не забывшего старые обиды, под знамена Иштвана Бочкаи, поднявшего в 1604 г. первое антигабсбургское движение в Венгрии и Трансильвании. В отличие от Миклоша Эстерхази (будущего надора), он занимал в отношении Габсбургов более решительную позицию. Поэтому венгерские сословия включили его в состав возглавляемой Эстерхази венгерской делегации, отправившейся в Вену для подписания условий мирного договора. Так под условиями Венского мира, надолго определившего характер взаимоотношений между Габсбургами и венгерскими сословиями, появилась подпись Шебештьена Тёкёли, барона, вчерашнего скототорговца.

Итак, исключительность самого Шебештьена Тёкёли несомненна. Но исключительна ли ситуация, в которой он оказался? Пожалуй, нет. В XVI в., когда после мохачской катастрофы осталось мало представителей старой знати, шло ее пополнение из других общественных слоев. На короткий период общество стало довольно мобильным. И именно во второй половине XVI в., когда династия Габсбургов еще только утверждалась на венгерском троне, да еще при перманентном наступлении турок, на какое-то время невозможное стало возможным. На вершину социальной пирамиды поднялись выходцы из городских и даже крестьянских семей. В XVI в. их было 5 (из 50): Турзо, Эрдеди, Доци, Листи и, наконец, Тёкёли. Процесс аноблирования продолжался. Множилось число армалистов. В XVII в. возможность возвышения из непривилегированных сословий существовала — но лишь в пределах дворянского сословия. Пополнение же аристократии шло исключительно за счет старого дворянства.

О Миклоше Эстерхази не сложилось единого мнения ни среди его современников, ни в науке последующих веков. Пожалуй, трудно найти другого персонажа венгерской истории, вокруг которого велось бы столько споров и высказывалось такое множество различных оценок. Большинство дискуссий лежит в русле до сих пор волнующей венгерскую историческую науку проблемы — о характере взаимоотношений между династией Габсбургов и венгерскими сословиями. В борьбе между сторонниками и противниками правящей в Венгрии династии надор Миклош Эстерхази встал на сторону первых. По мнению одних, сохраняя верность Габсбургам, он действовал в ущерб интересам венгров. Другие видят в нем противника Габсбургов из лагеря тех, кто уже после его смерти оказался причастным к известному заговору Вешшелени, после разгрома которого Габсбурги в начале 70-х гг. XVII в. ввели в Венгрии режим прямого правления и приостановили действие т. н. «сословной венгерской конституции». Аргументами в спорах служат взаимоотношения надора с венским двором, с венгерскими сословиями, его политика по отношению к туркам, позиция в религиозных вопросах. В социалистическую эпоху историки спорили о позиции надора в крестьянском вопросе. Одни считали его защитником крестьянских интересов, другие — наоборот.

В столкновении мнений и оценок относительно Миклоша Эстерхази отражена вся сложность и противоречивость современной ему эпоки и положения, в котором пребывала Венгрия: война с османами при внешнем соблюдении мира, Контрреформация, не принимаемая большинством населения, борьба венгерских сословий за сохранение своих прав и привилегий в условиях усиливавшегося давления со стороны Габсбургов и зарождавшегося абсолютизма и т. д.

Что же представлял собой как личность и как политик основатель первой в Венгрии княжеской династии? В какой мере личные качества и амбиции влияли на его государственную деятельность и отвечали запросам той переломной эпохи, какую принято считать XVII в.?

Как личность Миклош Эстерхази заслуживает особого внимания. Всем в своей жизни он был обязан, прежде всего, самому себе. Будущий надор родился в 1582 г. Его отец Ференц Эстерхази принадлежал к мелкопоместному дворянству одного из северо-западных комитатов (Пожоньского) Венгерского королевства. Хотя в то время в Венгрии не было ни одной области, которой бы не угрожали турки, Пожоньский комитат благодаря своему расположению страдал от набегов турецких отрядов в меньшей мере. В то же время близость Пожони (совр. Братислава) к австрийской границе и к самой Вене обеспечивали и большую лояльность комитатского дворянства к царствующей династии по сравнению с постоянно недовольными дворянами восточных областей королевства.

Ференц ничем не выделялся среди многочисленных небогатых, выросших в войнах с турками венгерских дворян. Как и их большинство, он исповедовал лютеранскую веру. Как и другие владетельные дворяне, Эстерхази не раз избирался на различные должности в своем комитате, был даже вице-ишпаном. На большее в комитате он, как и любой другой дворянин его статуса, не мог рассчитывать, т. к. должность ишпана являлась привилегией высших сословий — прелатов и баронов. Ференц не оставил своим многочисленным детям сколь-нибудь значительного наследства, поэтому Миклош, к тому же не старший сын в семье, должен был полагаться на собственные силы. В возрасте 10 лет его отправили в школу к иезуитам в Надьсомбат (совр. Трнава), где мальчик проявил большие способности к учебе. Со временем он мог бы приобрести юридическое образование и стать, например, комитатским нотарием или пойти на службу в Королевскую канцелярию, Казначейство и т. п.

Отец мог помочь сыну только в одном: пользуясь родственными связями, устроить на хорошее место. Такие связи у семьи нашлись, т. к. Ференц был женат на Жофии Иллешхази — родной сестре Иштвана Иллешхази, который в последней трети XVI в. из таких же дворян, как Эстерхази, поднялся в баронское сословие благодаря выгодному браку[447], и после этого достиг самых высоких постов в государстве[448]. Победа сословий в антигабсбургском движении 1604–1606 гг., в котором Иштван принимал активное участие на стороне оппозиции, сделала его надором (1608–1609 гг.)[449]. При дворе Иллешхази молодой Эстерхази начал свою службу, заняв со временем место главного гофмейстера (curiae magister). Там же Миклош получил и первые политические уроки. В 1603 г. он последовал за своим опальным господином в Польшу[450], затем вернулся с ним в Венгрию, в 1606 г. сопровождал при заключении Венского и Житваторокского мирных договоров[451]. В 1609 г. Иштван Иллешхази умер, и Миклошу пришлось искать новое место. Он нашел его у одного из самых богатых и влиятельных магнатов северо-восточной Венгрии Ференца Магочи, который, однако, в 1611 г. скончался.

Своим возвышением Эстерхази, как и его патрон, обязан удачному браку, которым в 1612 г. увенчался его бурный роман с Оршоей Дершфи, вдовой Ференца Магочи[452]. Их скорый брак осуждался всеми. Одних возмущало нарушение приличий: ко времени свадьбы еще не закончился траур по умершему Магочи. Другие обвиняли Эстерхази в расчетливости. Миклоша подозрения не трогали. «Это не причинило никакого ущерба ни роду Вашей милости, ни родине — потому я и взял ее в жены», — дерзко парировал он упреки вдовы своего первого покровителя[453].

Так или иначе, брак принес Эстерхази богатство, а также связи в высшем обществе. Семья Дершфи, единственной наследницей которой являлась Оршоя, принадлежала к числу самых знатных и богатых аристократических родов Венгрии. Оршое также досталось огромное состояние Ференца Магочи, а через нее — второму мужу. В 1613 г. Эстерхази получил баронство и таким образом вошел в состав высшей титулованной знати. На Государственном собрании 1613 г. Миклош вместе со своими тремя братьями заседал уже в Верхней палате.

До сих пор никому не известный дворянин попал в поле зрения политической элиты королевства, а также венского двора и получил, наконец, возможность проявить свои таланты. Это накладывало на молодого политика большую ответственность. Он должен был определиться со своими политическими пристрастиями. Несмотря на то, что первые шаги на политическом поприще Эстерхази сделал, находясь в лагере сословной оппозиции в период ее побед над центральной властью, тем не менее, он занял сторону Габсбургов и сохранял им верность до конца жизни.

Первый крупный успех пришел к Миклошу в 1614 г., когда он выступил посланцем венгерских сословий в Линце на совещании представителей стран, находящихся под властью Габсбургов. Никто из венгерских магнатов не захотел ехать на это собрание, где решался щекотливый вопрос о признании или непризнании власти неугодного Вене Габора Бетлена в Трансильвании. Его непризнание означало бы начало войны не только с Трансильванией, но и со стоявшей за Бетленом Портой. Венгрия не хотела и не могла воевать с Трансильванией. Послали молодого, амбициозного Эстерхази — без надежды на успех. Однако барон добился невозможного: ему удалось не только избежать войны с Бетленом, но еще выпросить у сословного собрания помощь на войну с турками[454].

Вскоре (в 1615 г.) Миклош Эстерхази закрепил достигнутый в Линце успех тем, что подготовил между Матиасом Габсбургом и признанным Веной в качестве трансильванского князя Бетленом Габором договор, которой способствовал стабилизации отношений между Венгрией и Трансильванией, но при этом укреплял позиции Матиаса в княжестве[455]. В 1618 г., после начала Тридцатилетней войны, Эстерхази был среди тех немногих венгерских магнатов и дворян, кто сохранил верность Габсбургам в наиболее опасный для династии момент. Он не только отказался признать власть Габора Бетлена, который как союзник чехов вторгся в Венгрию и захватил значительную часть страны, но и публично разъяснял опасность этого шага соотечественникам, готовым провозгласить Бетлена венгерским королем.

Авторитет начинающего политика при дворе резко вырос. На него одна за другой посыпались монаршьи милости. В 1617 г. Матиас II даровал ему должность ишпана комитата Берег, а в следующем году — ишпана комитата Зойом[456]. В королевских грамотах подчеркивались качества, за которые Эстерхази предоставлялись высокие должности: верность царствующей династии и услуги, оказанные ей. В 1618 г. он получил должности королевского советника и главного гофмейстера (magister curiae regiae) при венгерском короле[457]. Когда на Государственном собрании 1618 г. Эстерхази уладил разногласия, возникшие между королем и венгерскими сословиями по поводу подтверждения их права свободно выбирать королей, Матиас наградил Эстерхази орденом Золотой шпоры[458]. Уже в 1622 г. Миклош был назначен королевским (государственным) судьей, заняв, таким образом, вторую по значению светскую должность в сословном венгерском государстве[459]. После смерти Оршои Дершфи Эстерхази в 1624 г. женился во второй раз на не менее знатной и богатой молодой вдове Кристине Няри. Благодаря обоим бракам Эстерхази стал одним из самых крупных землевладельцев Венгерского королевства. Наконец, в 43 года он возглавил венгерские сословия, поднявшись на высший пост в венгерском сословном государстве — надора, наместника короля и посредника между ним и сословиями. Эстерхази умер, занимая этот пост, в 1645 г. 57 лет от роду.

Таким образом, Миклош Эстерхази сам построил свою карьеру, состояние, став крупнейшим собственником в Венгрии и Австрии, создал свой двор, сумел обеспечить такую прочную базу собственному авторитету, что позволило его сыну — Палу — со временем занять пост надора.

Стремительное восхождение Эстерхази и его активная политическая позиция вызывали зависть и нападки со стороны родовитой венгерской знати, видевшей в нем выскочку. На Государственном собрании 1619 г., созванном Габором Бетленом в захваченной им Пожони, противники Эстерхази открыто выступили против него. Ему ставились в вину и низкое происхождение, и стремление выслужиться перед Веной с целью удовлетворить личные амбиции, получив должности и богатство. «Он (король — Т.Г.) не побоялся поставить Миклоша Эстерхази, новоиспеченного барона впереди других магнатов; а ведь если посмотреть на их древнее происхождение, блеск их предков, их высокие душевные качества, то обнаружится, что сама природа поместила Эстерхази значительно ниже их. Тем не менее, благодаря своему болтливому языку и чрезмерному усердию в деле католической веры, он внушил, что имеет исключительные заслуги, и поэтому ему одна за другой достаются высокие должности; и только он кажется достойным всего великого»[460]. На эти обвинения Эстерхази достойно ответил своим противникам в большом письме, которое даже опубликовал в Вене. Эстерхази не просто отвергал брошенные ему обвинения, а развивал мысль о том, что человек может продвигаться наверх не в силу своего происхождения, а благодаря личным качествам и талантам. «Должности полагаются любому сословию <…> Я не купил их, а добыл своими человеческими достоинствами <…> Свои высокие титулы и все свои владения я также заслужил своими личными достоинствами…», — подчеркивал Эстерхази и продолжал: «Люди из того же сословия, что и я, и даже из более низкого, могут возвыситься не только до должности уйварского капитана[461], которая вашим милостям кажется очень важной, но до титулов князя и императора…». Он упомянул о своем патроне Иштване Иллешхази, который также «не был рожден в господской постели», и, тем не менее, «стал надором королевства и достойно нес эту должность во благо королевству». «Так почему же, — спрашивал Эстерхази, — нужно попрекать этим достойных людей, вставших на путь службы своей родине?»[462]. Новый человек в высшем свете, он гордо и независимо держался перед лицом знати и заявлял своим обидчикам: «Если Господь не распорядится иначе, я скорее предпочту нищенствовать, скитаясь на чужбине в поисках куска хлеба, чем жить в бесчестии среди ваших милостей»[463].

Недоброжелатели упрекали Эстерхази в «чрезмерном усердии в католической вере». На самом деле, родившись в лютеранской семье, в юности Миклош вопреки воле отца перешел в католицизм. Существует легенда (хотя и не подтвержденная источниками), что за этот шаг Ференц лишил сына дома и наследства[464]. Конечно, позже это обстоятельство также сыграло свою роль в успешном продвижении Миклоша Эстерхази по служебной лестнице. Ибо несмотря на то, что Венский мир 1606 г. предусматривал равноправие для протестантов и католиков при назначении на службу[465], Габсбурги предпочитали видеть на высших постах католиков, и это им в целом удавалось. Как и в других поворотных случаях жизни Эстерхази, принято задавать вопрос: руководствовался он искренним религиозным чувством или расчетом? Ответить на него однозначно нельзя. Однако в пользу искренности можно привести тот аргумент, что обращение Эстерхази произошло задолго до начала массового, обусловленного конъюнктурными соображениями отхода венгерской аристократии и особенно дворянства к католицизму[466]. Кроме того, в то время, когда Миклош изменил вере отца, он еще и помыслить не мог о высокой карьере. Далее, его патрон Иштван Иллешхази был лютеранином, и не раз пытался уговорить своего придворного вернуться в веру родителей. Более того, когда Иллешхази примкнул к антигабсбургскому движению Иштвана Бочкаи, выступавшего под знаменами протестантизма, присутствие католика в ближайшем окружении одного из лидеров, выглядело по крайней мере странно. Но и тогда Эстерхази остался при своих убеждениях. К сказанному следует добавить, что обе жены Миклоша исповедовали лютеранство, но под влиянием мужа перешли в католицизм. Итак, он шел против течения: против семьи, против дворянского большинства, против своего патрона, против религиозно-политической направленности движения, к которому примыкал его «хозяин». И в вопросах веры Эстерхази проявлял самостоятельность, не боясь выглядеть «белой вороной» и навлечь на себя неудовольствие тех, кто его окружал и от кого он зависел.

Почему же он перешел в католицизм? Безусловно, в первую очередь можно говорить о влиянии иезуитов, у которых Миклош учился несколько лет[467]. Сам Эстерхази никогда не объяснял причин своего обращения. Некоторый свет на эту проблему проливает написанное им письмо-трактат, адресованное будущему зятю — лютеранину Ференцу Надашди. Тесть хотел бы видеть его католиком, поэтому постарался убедить в преимуществах католической веры. Выясняется, что автора письма чрезвычайно увлекала красота, «мистерия» католической литургии, то воздействие, которое она оказывала на чувства верующего. Кроме того, его манила возможность интерпретировать священные тексты — в первую очередь Священное Писание — в теологических диспутах[468]. Письмо представляет собой настоящее методическое пособие о том, как пользоваться священными текстами в диспутах. Отсюда видно, что Эстерхази интересовала не столько догматика, сколько интеллектуальный процесс аргументированного отстаивания принятой позиции. Последнее замечание вряд ли проясняет вопрос о причинах перехода Эстерхази в католическую веру. Скорее оно помогает воссоздать его человеческий облик и те бойцовские черты характера, которые он в полной мере проявил на королевской службе.

Миклош был набожным человеком и искренним в своей религиозности. Он верил, что все в мире подвластно Богу. Его покровительством он объяснял свой успех в карьере, богатство, личное счастье и т. д. На самом деле, чудесная судьба Эстерхази позволяла ему думать так. Вместе с тем он признавал возможность и право человека изменять судьбу, определенную ему при рождении Богом. В своей жизни он руководствовался принципом: Господь помогает в жизни тому, кто помогает себе сам. Эту тему он сознательно поднимал в завещании и в наставлении своему от рождения не совсем здоровому сыну Иштвану: «Бог создал человека и определил его судьбу. Однако можно исправить природный недостаток, подправить природу своими собственными поступками, направленными на самого себя. Если тебе что-то не дано от природы, надо тем более добиваться Божьей милости и пользоваться добрым обычаем»[469] (читай: жить по разумению).

Итак, перед нами предстает весьма оригинальный, самостоятельный, сильный человек. Его отличали активное отношение к судьбе, высокое самосознание. Он осознавал, что личные достоинства человека — высокие нравственные качества, приобретенные знания, ум, общественное служение, патриотизм — служат истинным мерилом ценности человека и не в меньшей мере, чем знатность по рождению, и могут стать причиной его возвышения в обществе. Он не боялся общественного мнения, если ощущал свою правоту и шел наперекор ему, даже если ему самому грозила опасность остаться в одиночестве. Так и хочется назвать Миклоша Эстерхази ренессансной личностью, но это было бы не более чем клише. Эстерхази был человеком своего времени, его формировали социально-политические реалии венгерского мира, еще не вышедшего за порог Средневековья. В рамках этих реалий формировалась его личность, про ходила его жизнь и разворачивалась политическая деятельность.

Упоминание о чертах характера надора Миклоша Эстерхази необходимо, т. к. помогает понять его политическую концепцию, а также отношения с Веной. С самого начала и до конца он был одним из самых верных сторонников Австрийского дома. Но, сохраняя приверженность правящей династии, Эстерхази имел четкое представление о правах и обязанностях Габсбургов в Венгрии и не боялся открыто высказывать им свою точку зрения. Свое мнение он сформулировал в «Докладной записке», или «Мнении» (Opinio) о состоянии дел в королевстве, написанной в июне 1627 г.[470] Это одна из первых многочисленных «Докладных записок» Эстерхази королю, написанная им после получения должности надора. Ему впервые представилась возможность изложить монарху свое мнение о состоянии дел в Венгрии и выступить с предложениями. Понятно, что новый надор осознавал ответственность, связанную с подобным обращением к Фердинанду. Он вложил в «Докладную записку» весь свой ораторский дар, чтобы убедить государя в необходимости изменить положение дел в королевстве.

Ключевой в Opinio является мысль о том, что венгерская нация вместо того, чтобы по примеру других народов обеспечить себя заключением вечного мира с турками и выступить, хотя бы временно, против некоторых христианских правителей, предпочла выставить себя на разорение и отдать себя под власть соседних государей, чтобы не запятнать грязью свою веками завоеванную честь[471]. Под «соседними государями» в данном случае подразумеваются Габсбурги. В частности, речь идет о выборе венгерским королем Фердинанда I после поражения венгров у Мохача и гибели Лайоша II в 1526 г. С Мохачем Эстерхази связывал начало гибели Венгрии — и не только из-за турецких завоеваний, но и из-за того, что распри соседних государей (Фердинанда I Габсбурга и Яноша Запольяи) приводили к внутреннему расколу и ослаблению Венгрии[472]. Среди современников Миклош первый напрямую связал выборы королей Габсбургов с «крайней опасностью» для Венгрии. И эту мысль он высказывает не в каком-нибудь памфлете, а в адресованном королю Opinio.

Далее Эстерхази указывает на то, что Габсбурги — выбранные короли[473]. Они выбраны «в крайней опасности для Венгрии» и в надежде на то, что объединят ее разрозненные силы и будут неустанно трудиться для «приумножения страны»[474]. Этим надор обозначил свою позицию перед Габсбургами, которые подчеркивали, что Венгрия досталась им на основе семейных договоров, а не в результате выборов. При этом Эстерхази говорит — венгры отдались под власть «соседним государям»: «соседними», т. е. «чужими» он считает Габсбургов. Ту же мысль надор повторяет и в других своих произведениях. Так, в завещании он наставлял своих сыновей, дабы они ездили ко двору только до тех пор, пока не повзрослеют — ради приобретения опыта и знакомств[475]. Позже им там нечего делать, т. к. двор — чужой им. Он советовал сыновьям и жен выбирать из своего народа. Эстерхази предупреждал относительно венских чиновников, которых он также характеризовал как «чужаков», поскольку они абсолютно некомпетентны в венгерских делах и не хотят ими заниматься. Миклош без обиняков указывал Фердинанду на то, что императорская армия ведет себя в Венгрии как вражеская: «Если армия иногда и приходит сюда на помощь, она ведет себя как враг»[476]. Она грозит существованию венгров не в меньшей степени, чем турки. Не в правилах сторонников правящей династии было так откровенно формулировать свои претензии.

Итак, концепция Эстерхази начинается с того, что признает принятие венграми династии Габсбургов шагом, на который их вынудила турецкая опасность. Далее проводится мысль о «чуждости», даже «враждебности» венграм правящей династии. Однако, несмотря на такую экспозицию, в конце «Мнения» Эстерхази обращается к Фердинанду за помощью. Казалось бы, нелогичный, даже парадоксальный ход мысли. В связи с этим возникают два вопроса. Почему в таком случае Эстерхази обращается за помощью к Габсбургам? Почему Габсбурги обязаны помогать Венгрии?

На эти вопросы у Эстерхази также имеется тщательно продуманный ответ-концепция, которую он, правда, не рискнул во всей полноте преподнести Фердинанду, но зато раскрыл в одном из писем к Габору Бетлену, составленном в 1620-е гг. В нем он объясняет свое отношение к вопросу о возможности совместного выступления Венгрии и Трансильвании против Габсбургов. У надора не вызывает сомнения, что Венгрия (как, впрочем, и Трансильвания) находится между двух противников: султаном и императором. Ни с одним из них она не в состоянии справиться без посторонней помощи. Более страшным врагом является все же Порта. В борьбе с ней Венгрия вряд ли может рассчитывать на чью-либо иную помощь, кроме Габсбургов. Поэтому перед лицом «естественного врага» (как называет турок Эстерхази) не следует конфликтовать с ближним соседом. Габсбурги — союзники венгров в борьбе с турками, поэтому надо поддерживать их. Борьба с турками на стороне (и под прикрытием) Габсбургов не так безнадежна, как борьба против Габсбургов. Поэтому, заключает ход своих мыслей Эстерхази, Венгрия не может на стороне Трансильванского княжества поддерживать антигабсбургские движения[477].

Собственно говоря, те же мысли надор высказывал в «Мнений», адресованном Фердинанду, только в иной подаче. Венгры вынуждены и будут сохранять верность Австрийскому дому, но и Габсбурги в свою очередь обязаны выполнять долг: не допустить гибели Венгрии. Эстерхази не боится бросить в глаза королю: «Пусть Ваше Величество простит мне мои слова, но венгерские проблемы так плохо решаются, венгры изо дня в день все больше отчуждаются и тают»[478].

В послании королю 1627 г. Эстерхази дает своеобразную интерпретацию и того, почему Габсбурги должны защищать Венгрию. В обычных обращениях подданных (в том числе венгерских Государственных собраний) к Габсбургам с просьбой о защите, подчеркивалось, что Габсбурги защищают в лице Венгрии свои собственные владения. Эстерхази подходит к вопросу иначе. Он разделял понятия «наша нация» и «страны Его Величества». По его мысли, если Габсбурги не защитят Венгрию, «не приходится сомневаться в том, что вся Римская империя подвергнется опустошениям и станет ареной войн и кровавой бойни»[479]. «Если турки займут всю эту плодородную, и, стало быть, очень подходящую для ведения войны страну (Венгрию — Т.Г.), вслед за ней опасности подвергнутся соседние провинции», — пишет он в другом месте[480]. Даже в этой ситуации, когда можно было бы воззвать к чувствам монарха и подвигнуть его на ожидаемые от него шаги, надор проявлял осторожность в формулировках и не выпячивал мысль, что Венгрия принадлежит Габсбургам. Ему, безусловно, была известна и импонировала теория Святой короны, сформулированная в начале XVI в. в «Трипартитуме» Иштвана Ве́рбёци и развитая в начале XVII в. Петером Реваи в трактате «О Святой короне». Согласно этой теории, власть вместе с короной добровольно была передана первому королю дворянской общиной[481]. Сюда прекрасно укладывался и установившийся порядок выборности венгерских королей, на котором так настаивали венгерские сословия в XVII в., и стремление сословий ограничить королевскую власть. Кроме того, теорией предусматривалась личная ответственность монарха перед подданными за свои поступки и политику. Эстерхази считал, что именно Габсбурги, их промахи и ошибки, а не слепая непредсказуемая судьба являются источниками многих бед Венгрии. Но средства к исправлению положения находятся в руках того же короля Габсбурга, несущего личную ответственность, за страну, доверенную ему обществом. Эстерхази был далек от теоретизирования. Он тут же переходит к конкретным вопросам, показывая ужасное состояние венгерских пограничных крепостей. Надор предлагал королю собрать со своих стран не взимавшийся уже 15 лет налог на войну с турками и обратить его на нужды венгерских пограничных крепостей[482]. Он настаивал на том, чтобы на нужды обороны уходили собираемые в Венгрии налоги, которые, как считал надор, вывозятся из страны[483].

В «Мнении» Эстерхази постоянно возвращается к мысли — венгры могут, а многие уже морально созрели, чтобы добровольно перейти под власть Порты. Надор не одобряет подобной перспективы. Но он понимает эту готовность, и объясняет ее королю безвыходностью положения, в котором оказалась Венгрия и ее население: «Самосохранение — природная обязанность каждого». В этом звучала определенная угроза монарху: Эстерхази предупреждал, если срочно не помочь венграм, можно ждать их отторжения от Габсбургов и переход под власть султана, что поможет венграм выжить: они выбирают данный шаг вместо безнадежной борьбы, в которой им не помогают короли. «Подобные настроения настолько овладели ими, — писал Эстерхази, — что, находясь в состоянии полной растерянности, они готовы решиться на крайний шаг, и передать уцелевшие остатки страны под власть турок. Этот свой шаг они оправдывают рассуждением о том, что самосохранение — требование, которое заложено в каждом самой природой»[484]. Надор сообщал, что готовые отделиться от Габсбургов венгры собираются заключить с турками «выгодный мир» или, если это окажется невозможным, сохранить себя по примеру Трансильвании, т. е. признать верховную власть турок, уплачивая им дань[485].

Эстерхази пытается оправдать в глазах короля тех венгерских политиков, которые встали на сторону трансильванских князей: Иштвана Бочкаи и Габора Бетлена. Он объясняет их поведение ошибками, совершенными Габсбургами в Венгрии: венгры не получили от своих королей той помощи, на которую были вправе рассчитывать. Вместо поддержки им достается ненависть и невнимание со стороны «соседних государей и провинций». Бочкаи же и Бетлен в своих призывах обещали спасти нацию[486].

Такое заявление со стороны надора свидетельствует о его независимой позиции: ведь сам он не участвовал ни в одном из антигабсбургских движений — даже в те периоды, когда, казалось бы, они имели большие шансы на успех (1619 г.), и когда Бетлен уже был провозглашен сословиями венгерским королем и лишь считанные представители венгерской верхушки сохранили верность дому Габсбургов. Сам Эстерхази остался среди приверженцев Вены не потому, что любил Габсбур–, гов. Уже во время первых успехов Бетлена он отчетливо осознавал, что установление его власти над Венгрией повлечет за собой переход Венгрии в вассальную зависимость от Османской империи. Планы создания единого Венгерского королевства под властью Трансильванского князя под протекторатом османов не удались. Хотя венгерские политики еще долго спорили по поводу этого неудавшегося замысла, надор был от начала и до конца против подобных планов. Это обстоятельство также послужило поводом для обвинений Эстерхази в непатриотичности и в услужении Габсбургам как современниками, так и последующими поколениями венгров. Даже во время наивысшего взлета Бетлена в 1619 г., когда он и его сторонники уповали на помощь Европы против Габсбургов, Эстерхази трезво смотрел на вещи. Он не верил в иностранную помощь, говоря, что «Англия, Дания, Шотландия далеко, у них свои проблемы, некоторые едва могут поддержать самих себя». И в тот раз, и много раз позднее, во время Тридцатилетней войны, события подтверждали его правоту.

Эстерхази, как и все венгры, ждал от Габсбургов решительных действий против турок и требовал не только остановить их захваты. Он мечтал также о широкомасштабной освободительной войне с турками. Однако пока в Европе шла Тридцатилетняя война, трудно было рассчитывать на то, что Габсбурги откроют второй фронт. Это понимал реалистически мысливший надор. Однако он не мог допустить, чтобы Габсбурги отдавали Венгрию в жертву османам, позволяя им под прикрытием затишья грабить, захватывать новые земли ради сохранения мира между Веной и Стамбулом. Надор считал, что венгры имеют право на сопротивление. Он тяжело переживал изданный Фердинандом II в 1633 г. строгий запрет вести какие бы то ни было военные действия на турецкой границе. Миклош был вынужден подчиняться указам сверху и по этой причине долго находился в глубокой депрессии. В 1638 г. он подал прошение об отставке. В этом прошении Эстерхази прямо объяснял причину нежелания служить. Вена не приняла отставку. Но само обращение надора к королю с объяснением своих позиций дало ему ощущение морального освобождения: он предупредил, но не виноват, если его предупреждение не приняли во внимание. Эстерхази встал на сторону тех, кто боролся с турками. Однако и здесь надор действовал взвешенно, не безоглядно. Он выступал категорически против непродуманных скоропалительных военных акций, в результате которых сами их участники скрывались от турок за стенами крепостей, а жертвами мести противника становилось ни в чем не повинное гражданское население. Эстерхази беспощадно наказывал таких нарушителей мира, чем вызывал недовольство некоторых из них и обвинения в безразличии к судьбам родины.

Надор не переносил венскую бюрократию и австрийскую армию, но венгерские сословия — медлительные, неуступчивые, не желавшие взять на себя дополнительные тяготы по организации обороны страны, вызывали у него не меньшее раздражение. На Государственных собраниях 1620–1640-х гг. между ним и сословиями неоднократно вспыхивали острые конфликты. Сословия (протестантское дворянство Нижней палаты) были согласны обсуждать вопросы обороны и налогов только после рассмотрения их религиозных жалоб. Для надора же на первом плане стояли не споры о занятых храмах, а захваченные турками деревни и крепости. В то же время перед Веной он защищал венгерские сословия даже в горячие дни Государственных собраний, видя в этом свой долг как посредника между королем и сословиями.

Итак, цена верности. Верность кому или чему? Миклош Эстерхази был верен династии Габсбургов, Фердинанду II, Фердинанду III. Однако в его понимании верность выступает как договор, в заключении которого участвуют две стороны: Венгрия (персонифицированная в Эстерхази) и Габсбурги — правящие короли. Договор обязателен для выполнения обеими сторонами. Объектом договора является Венгрия. В нем определяются права и обязанности сторон по отношению друг к другу. Верность династии не является самоцелью для надора. Он видит цель в сохранении Венгрии и — в перспективе — в восстановлении ее целостности и единства. Верность династии с его стороны предполагает соблюдение и поддержание прав и интересов короны в Венгрии. Но у этого обязательства есть пределы, определяемые обязательствами правящей династии перед подданными в Венгрии — соблюдение их прав и интересов. Эти обязательства короли берут на себя при выборах.

Династия, по мнению Эстерхази, нарушает свои обязательства, он же их соблюдает. В этом случае большинство венгерских баронов полагало, что имеет право сопротивляться королю (Золотая Булла 1222 г. предоставляла им jus resistendi) и поднимали восстания против Габсбургов. Надор Эстерхази считает себя не вправе поступать таким образом — и не из-за любви к династии или корыстных соображений. Для него на первом месте стоит государственный интерес — в данном случае интерес его родины — освобождение от турок. Именно по этой причине он прочно привязывал венгров и Венгрию к правящей династии Габсбургов.

Личные мотивы отступают на задний план. Сохраняя верность династии, Эстерхази жестко высказывает королям свое мнение. Он не имеет ничего лично против Габора Бетлена, уважает его, переписывается с ним, делится мыслями. Но и перед ним он жестко обозначает свою позицию, отражающую интерес Венгрии: не могут Венгрия и Трансильвания объединиться под одной короной или в один политический союз, т. к. сразу будут поглощены Портой.

Социально-политическую историю Средневековья и раннего Нового времени историк до сих пор чаще изучает в ее «наивысших» и «конечных» проявлениях: уже институированную в учреждениях различного уровня, в их деятельности и принятых решениях или запечатленную в произведениях интеллектуалов и политических деятелей. В меньшей степени нам известна политическая повседневность, не организованная какими-то жесткими институционными рамками. Мы, например, знаем, какие решения были приняты и какие законы утверждены на том или ином Государственном собрании Венгрии. Более того, есть возможность проследить дебаты, возникшие в ходе их обсуждения, увидеть различные группы интересов, стоящих за ними. Труднее восстановить обстановку и атмосферу этих заседаний, методы ведения дискуссий, выявить глубинные механизмы формирования тех или иных группировок, принятия тех или иных решений[487]. Между тем позиция отдельных депутатов и целых групп складывалась не вдруг и даже не на этом, высшем, уровне и этапе политического общения и далеко не в официальной обстановке заседаний. В таких случаях недостаточно констатировать социальную, конфессиональную принадлежность и политическую ориентацию данной группы и человека. Полезно разобраться в социальных, служебных, родственных связях, которые складывались преимущественно в провинции, где проходила большая часть жизни депутатов, и где изо дня в день, бок о бок жили и работали — и ладили между собой — разные по убеждениям и положению люди. Я имею в виду, прежде всего, дворян, которые в Венгрии[488] были самой активной частью общества и наиболее представительной и весомой силой на Государственных собраниях в XVII в. Для понимания механизмов складывания политической культуры эпохи важно попытаться разобраться в том, как, с одной стороны, формировавшиеся на местном уровне комплексы интересов и связей отражались на работе депутатов в Государственном собрании. С другой стороны, как сказывались внизу, в провинции на дворянской среде, ее социальном поведении и политическом менталитете изменения в политическом мышлении тех, кто сверху мог влиять на развитие страны. Однако спуститься на этот этаж социально-политической повседневности трудно, поскольку масса провинциального дворянства была тем «безмолвным большинством» феодальной элиты, жизнь и думы которой весьма мало запечатлены в письменных источниках даже этого довольно позднего времени. Дневник Ласло Ракоци — один из немногих документов, который позволяет хотя бы слегка коснуться данной очень важной темы.

Двадцатилетний Ласло Ракоци (1633–1664), отпрыск известного аристократического венгерского рода, представители которого правили в это время в Трансильвании, владелец одного из крупнейших в Венгрии состояний, в соответствии с модой того времени в 1653 г. начал вести дневник. Он не оставлял этого занятия на протяжении пяти лет, день за днем в мельчайших подробностях записывая события своей жизни, — от участия в коронации Леопольда I до легкого недомогания. Так что объемистый томик записей может служить своего рода энциклопедией венгерской повседневности в середине XVII в.[489]

Едва ли не главное место в записях занимают упоминания о завтраках обедах, и ужинах. Это — педантичная регистрация того, где, у кого, когда, в каком обществе Ласло садился за стол пообедать или поужинать в тот или иной день. Обеды и ужины дома и в гостях, в одиночестве и вдвоём с женой, у друзей, знакомых, слуг, на постоялых дворах, веселые пикники в живописных уголках природы и торопливый прием пищи на привале во время многочисленных переездов из одного места в другое, разгульные свадебные застолья и пьяные пирушки с друзьями, официальные приемы у короля и трансильванского князя, встречи за столом с высшими государственными сановниками и дипломатами из соседних стран и т. д. — всё нашло место на страницах дневника.

Поначалу у читателя дневника даже может создаться впечатление, что молодой аристократ — туповатый прожигатель жизни, который не видит дальше обеденного стола. Но вскоре становится понятным, что едва ли не ключевые слова в дневнике «завтрак», «обед» и «ужин» содержат в себе более глубокий смысл, чем просто «еда». Автор дневника измеряет ими свое время с утра до вечера. А это время выглядит чрезвычайно насыщенным, и каждый день, до предела заполненный делами и развлечениями, он проживает с такой бурной энергией и страстью, как будто бы это последний день его жизни. Чтобы успеть повсюду, он даже возит с собой походную кухню и повара, который в любых условиях и в любом месте готов его накормить[490]. Однако важнее то, что с помощью застолий Ракоци, как и любой другой человек его крута, организует свою общественную жизнь, выстраивает социальные связи разного уровня. Следуя за ним на обеды и ужины, мы можем реконструировать эти связи, а также механизмы, поддерживавшие и приводящие их в действие.

Чтобы получить представление о том, какие факторы влияли на формирование крута общественных связей и знакомств молодого Ракоци, следует хотя бы коротко рассказать о нем самом. Рано оставшись сиротой, он воспитывался под руководством иезуитов при венском дворе вместе с будущими Фердинандом IV и Леопольдом I в духе верности династии Габсбургов. Но при дворе и на королевской службе юноша остаться не захотел, хотя Габсбурги, рассчитывая на преданность молодого венгерского аристократа, демонстрировали внимательность к нему[491], тем более что при случае были бы не прочь использовать его громкое имя в борьбе за Трансильванию. Трансильванские родственники (Ласло приходился кузеном Дёрдю II Ракоци) также имели на него виды, держа про запас на случай отсутствия преемника на княжеском престоле внутри семьи. Они всячески старались приблизить юношу к княжескому двору и к трансильванским интересам, обратить в протестантскую веру[492].

Но служба у трансильванского князя также не привлекла Ласло. Он предпочитал военное поприще. Ракоци разделял убеждения тех венгерских политиков, которые считали, что после завершения Тридцатилетней войны в Европе наступил подходящий момент для подготовки под эгидой австрийских Габсбургов всеевропейской войны против Порты ради освобождения Венгрии[493]. Он преклонялся перед Миклошем Зрини, пропагандировавшим и активно проводившим данные идеи в жизнь. Под командованием этого полководца восемнадцатилетний Ласло Ракоци принял в 1651 г. боевое крещение в сражении С турками[494]. Всего через 15 лет он погиб под Варадом, также воюя против турок[495].

Годы, зафиксированные в дневнике (1653–1658), Ракоци провел в своих венгерских владениях & комитате Шарош, на северной границе с Польшей, исполняя там должность верховного ишпана, доставшуюся ему по наследству.

Ласло жил попеременно в замках Зборо и Шарош. Поместьями, разбросанными в Шароше и других комитатах Северо-Восточной Венгрии, управляли многочисленные служащие. Как любой венгерский магнат такого уровня, Ракоци держал свой двор. Ближайшее окружение молодого аристократа составляли родственники, соседи-дворяне, сервиторы[496].

Самые тесные отношения Ракоци поддерживал с Адамом Дешшефи и Адамом Печи, родственниками жены Эржебет, представителями среднего поместного дворянства. Они встречались почти ежедневно, чаще за столом у Ракоци, по самым разным поводам: в дни его рождения и именин, именин жены, крестин одной дочери и похорон другой[497]. Оба Адама с женами приезжают на несколько дней и наносят краткие визиты, во время которых вино течет рекой, звучит музыка, гости и хозяева танцуют и веселятся. «Адам Дешшефи так напился („натрубился“, как шутливо называет это состояние Ласло — Т.Г.), что по дороге домой свалился с коня. Его пришлось положить на телегу, запряженную волами, довезти до ближайшей деревни и там оставить спать до утра»[498]. От Рождества до начала Великого поста Ласло часто устраивал пирушки, во время которых одетые в карнавальные костюмы гости веселились за столом, шутили и танцевали, а иногда выходили из замка и в таком виде появлялись перед соседями[499]. В свою очередь Ласло и Эржебет часто наносили визиты родственникам, где их тоже ожидало застолье. В один из таких визитов в сентябре 1656 г. состоялись крестины сына Дешшефи, крестным отцом которого стал Ракоци[500]. Для таких встреч повод был вовсе необязателен. После дневных трудов молодежь любила собраться на ужин в каком-нибудь живописном уголке поместья: в саду под липой, у мельницы, ручья, источника[501]. Отношения между Ракоци и Дешшефи неожиданно прервались из-за грубой шутки Ласло. Как-то он заманил Дешшефи в поле, где ряженые в турецкую одежду всадники — люди Ласло — напали на Адама и до смерти напугали его. «У моего кума заячье сердце», — заметил по этому поводу Ракоци[502]. С тех пор Дешшефи ни разу не был упомянут в дневнике.

Однако молодого аристократа связывали с родственниками не только развлечения. Они участвовали в его деловых встречах, в том числе в официальных обедах и ужинах, выполняли его поручения, представляли его в поместном суде, инспектировали его поместья[503]. Во время отъезда Ракоци на Государственное собрание в Пожонь (с февраля по июль 1655 г.) Дешшефи вел его дела в Шароше.

Все это сближало положение этих родственников с сервиторами Ракоци. Более того, Адам Печи был связан с Ракоци сервиторским договором[504], что было весьма распространено в отношениях между венгерскими магнатами и их менее состоятельными родственниками. У Ракоци было довольно много сервиторов. Среди них были управляющие поместьями, поместные судьи, доверенные люди, нотарии, юристы, писцы, служащие двора (гофмейстер, стольники, виночерпии, конюшие, и т. п.)[505]. Конечно, приезжая по делам к своему патрону, они обедали у него, часто именно во время еды обсуждая срочные и текущие дела, и не только. Нередко они участвовали в застолье по случаю официальных и неофициальных приемов.

Верховный ишпан тоже принимал приглашения своих подчиненных. Так, он дважды обедал у Матиаса Ганделя в его доме в Кешмарке в соседнем комитате, когда ездил туда по делам. Он дважды принимал приглашения на обед и ужин в доме родителя одного из своих молодых служащих[506]. При этом патрон брал на себя расходы и организацию застолья по случаю свадеб тех сервиторов и слуг, которые служили непосредственно при его дворе. Например, на свадьбу Шамуэля Луженски, которая состоялась в шарошском замке (туда по приказу Ракоци привезли продукты из его поместий), сам рассылал приглашения, встречал гостей, некоторым из них, согласно свадебному обычаю, преподнес подарки[507]. На свадьбе у Луженски «гуляло» общество, представленное шарошскими дворянами, теми, с кем обычно встречался Ракоци, а также гостями из соседнего комитата. В данном случае такой состав гостей можно отнести на счет того, что Луженски был дворянином. Но на свадьбу своего простого слуги, посыльного Яноша Тромбитоша, Ракоци пригласил более именитых гостей: польского канцлера и польского епископа, тогда у него гостивших, своих родственников и «сливки» шарошского дворянского общества, среди них — вице-ишпана[508].

Наверное, свадьбы, пусть даже слуг, служили лишним поводом встретиться и от души повеселиться: «хорошо повеселились», — замечал в таких случаях автор дневника. Но было здесь, по-видимому, и нечто большее. В то очень опасное военное время, когда не было уверенности в завтрашнем дне, частыми встречами с обильной выпивкой, музыкой и танцами люди старались снять накапливавшееся напряжение. И еще: не тогда ли эти разного социального статуса люди приобретали возможность ощутить себя венграми?

На такие праздники и званые обеды приглашались и официальные представители комитата. Этих последних условно можно считать вторым кругом общения Ласло Ракоци. В него входили вице-ишпан, нотарий, уездные судьи, присяжные заседатели и другие должностные лица, составлявшие выборную дворянскую администрацию комитата.

Комитаты пользовались в Венгрии широкой автономией относительно и центральной власти, и местных магнатов[509], во всяком случае, очень стремились к самостоятельности, видя в ней одну из важнейших дворянских привилегий. Но реальная ситуация была значительно сложнее. Судя по дневнику, Ракоци имел достаточно широкие возможности разными способами воздействовать на дворянство комитата. Например, он мог влиять на выбор кандидатуры вице-ишпана, избиравшегося комитатским собранием дворян. В феврале 1654 г. эту должность занял Габор Печи, который приходился родственником уже упоминавшемуся Адаму Печи, сервитору Ракоци. Его кандидатуру назвал сам ишпан в числе четырех других, из которых и предстояло выбирать дворянскому собранию. Печи были известной и влиятельной фамилией в Шароше и за его пределами, неоднократно занимали разные должности в администрации комитата и края[510]. Отец Адама являлся советником сепешского Краевого казначейства, а Андраш Печи, также близкий приятель Ракоци, занимал в комитате должность уездного судьи. Не случайно на страницах дневника мы постоянно встречаем имя вице-ишпана: он — больше, чем должностное лицо комитата, в определенной мере — доверенный человек Ракоци. Без Габора Печи не обходился ни один праздник в замке Ласло. Сам он вместе с женой тоже был частым гостем в имении Габора. Они ездили на охоту, рыбалку, в гости к другим дворянам и т. д. Ракоци и Печи даже укрепили связывавшие их узы: супруга вице-ишпана и другого Печи (Дёрдя) стали крёстными матерями сына Дешшефи, крестника Ласло. Жены ишпана и вице-ишпана дружили между собой, собирались своим дамским обществом. Ишпан и вице-ишпан регулярно встречались для обсуждения комитатских дел, особенно накануне или после проведения комитатских собраний, когда важно было оговорить повестку дня собрания и кандидатуры в комитатскую администрацию на новый избирательный срок[511].

Ракоци регулярно посещал собрание комитата, особенно его перевыборные сессии, выезжал также на сессии.комитатского суда. Иногда он посылал вместо себя своих сервиторов (Адама Печи или других)[512]. Будучи дворянами, они являлись членами комитатской дворянской общины и на общих основаниях могли участвовать в дворянских собраниях. Более того, они могли занимать должности в комитатской администрации, что нередко и происходило. Если же учесть еще и родственные связи, то можно предположить определенное согласие между ишпаном Шароша и его дворянством. «Послы от комитата» были частыми гостями в замке у Ракоци. Так, в феврале 1654 г. весь состав комитатского суда был приглашен на обед к Ракоци в шарошский замок[513]. А после каждого перевыборного комитатского собрания Ласло «по обычаю угощал благородный комитат» в Бартфа или Эперьеше, где происходили собрания[514]. Так, за чаркой вина укреплялись и без того неплохие связи Ракоци с дворянством комитата.

Такое согласие было очень важно. Ведь Ракоци, воспитанного Вене, общественное мнение относило к числу прогабсбургски настроенных придворных креатур. А таких в тех краях очень не любили. Семь верхневенгерских комитатов, в число которых входил и Шарош, были известны своими антигабсбургскими настроениями и приверженностью к Трансильвании, тем более что у трансильванского князя в этих комитатах имелись обширные владения. Эти комитаты в первых рядах присоединялись ко всем антигабсбургским движениям, инспирированным трансильванскими князьями, и занимали особую позицию на Государственных собраниях. Преобладавшее здесь протестантское дворянство противилось религиозной политике Габсбургов, активизировавших Контрреформацию в ее насильственных формах. В этих условиях ишпан-католик, да еще воспитанный иезуитами, мог бы вызвать резкое неприятие и раздражение в комитате. Однако этого не произошло. Протестантское дворянское большинство не только Шароша, но и остальных северных комитатов признало Ракоци и активно с ним сотрудничало. У себя дома Ласло регулярно принимал представителей соседних комитатов (Земплен, Абауй, Сабольч, Сепеш, Угоча, Сатмар, Туроц и др.) как по отдельности, так и делегациями[515]. В марте 1658 г. он сам отправился на собрание в комитат Варш, после чего пригласил на ужин вице-ишпана и других дворян этого комитата[516]. А в мае того же года к Ракоци для выяснения вопроса о границах приехали вице-ишпан и нотарий комитата Барш, вице-ишпан и судья комитата Нитра, которые потом остались на ужин[517]. Следует заметить, что между соседними комитатами поддерживались прочные связи на официальном и неофициальном уровнях. Многие венгерские дворяне обладали собственностью сразу в нескольких комитатах, поэтому могли принимать участие в собрании любого из них, но быть выбранными в администрацию имели право только там, где проживали постоянно. Кроме того, разветвленные родственные связи вели из комитата в комитат и еще прочнее скрепляли дворянство. В равной степени это относится и к Ласло. Так, жена его родственника Адама Печи Мария происходила из известной сепешской дворянской семьи Марьяшши[518], с которыми Ракоци поддерживал хорошие отношения. Поэтому можно не удивляться тому, что на обедах или ужинах у Ласло или других его земляков присутствуют гости из других комитатов, родственники местных дворян.

Похоже, что и приверженность Ракоци к католицизму не раздражала дворян-протестантов из Шароша. Ласло находился под сильным влиянием архиепископа Эстергомского и венгерского канцлера Дёрдя Липпаи, своего опекуна, к которому был привязан и которого старался посетить всякий раз, когда выпадала возможность, а также принимал его у себя. Ласло был своим человеком у шарошских иезуитов: он сам ездил к ним и они часто бывали у него, как, впрочем, и многие другие представители католического духовенства, нисколько не сторонившиеся даже разгульных вечеринок веселого ишпана. Ракоци посещал церковь, ездил на мессу. Но при этом он не был воинствующим католиком, терпимо относился к протестантам и даже женился на лютеранке.

Непрерывный плодотворный диалог Ласло Ракоци с комитатским дворянством продолжался и тогда, когда из комитатской повседневности они окунулись в атмосферу пожоньского Государственного собрания 1655 г. Здесь молодой ишпан оказался в другом, более высоком кругу общественных и родственных связей, представленном высшей знатью: государственными сановникам, военачальниками, верховными ишпанами, прелатами. Казалось бы, в калейдоскопе дел, развлечений, балов, обедов, ужинов и т. д. у Ракоци не останется времени для встреч с земляками, прибывшими на Государственное собрание в качестве дворянских депутатов (послов) комитатов. Ничего подобного: записи в дневнике о встречах, обедах и ужинах по-прежнему регулярны. Он приглашает к себе шарошского вице-ишпанй Габора Печи, либо одного, либо с другими послами от Шароша[519]. Видимо, во время этих застолий обсуждались вопросы, ставившиеся на Государственном собрании, в том числе затрагивавшие интересы комитата; возможно, вырабатывалась общая тактика. Встав из-за стола, Ракоци с послами отправлялись к надору, и провинциальные шарошпатакские депутаты оказывались в среде высшей знати. Такие контакты представляются тем более важными, что высшая знать и дворянство заседали в разных палатах Государственного собрания и их официальное общение было предельно осложнено. А если иметь в виду то обстоятельство, что в Верхней палате к середине XVII в. заседали уже преимущественно католики (высшая знать рекатолизировались), а в Нижней палате — преимущественно протестанты, то ценность такого неофициального общения возрастала. Кроме того, в Пожони шарошский ишппан продолжал встречаться и с дворянами других верхневенгерских и восточновенгерских комитатов.

В немногих старых работах, в которых упоминается Ласло Ракоци, его позицию — ни прогабсбургскую, ни явно протрансильванскую, ни воинственно католическую — историки объясняют общественной пассивностью, качанием между двумя политическими лагерями[520]. Между тем ситуация иная.. В этой деятельности просматривается стремление молодого политика к достижению общественного консенсуса.

Такая тактика, на мой взгляд, была отражением нового политического мышления, складывавшегося среди части венгерской и трансильванской элит после заключения Вестфальского мира. По окончании Тридцатилетней войны, после полувекового размежевания на враждебные политические и конфессиональные группы снова стала утверждаться мысль, что для спасения Венгрии и восстановления ее территориального и государственного единства необходимо сплочение всех общественных сил на основе религиозной и политической толерантности. Для реализации поставленных задач предполагалось в союзе с Трансильванией, используя возможности Габсбургов, создать собственный экономический, военный и политический потенциал, необходимый в первую очередь для изгнания турок. Новое политическое мышление формировалось в среде высшей венгерской и трансильванской политической элиты (идейными вождями которой были надоры Ференц Вешшелени, государственный судья Ференц Надашди, хорватский бан и военачальник Миклош Зрини и др.). Данные взгляды разделял Ракоци, который примыкал к этой группе политических деятелей и, как свидетельствует дневник, поддерживал с ней самые тесные связи. Подобное настроение находило отклик и среди провинциального дворянства. Не последнюю роль в этом играли такие фигуры, как Ласло. Застолья, на которые был так щедр Ракоци, снимали не только душевное напряжение уставших от войны людей, но и политическую напряженность в обществе. Может быть, не в последнюю очередь благодаря им характерная для сословных съездов первых сорока лет XVII в. религиозная и политическая конфронтация стала размываться. Застолья вели к столу переговоров.

В XVI–XVII вв. организация власти в европейских государствах переживала глубокие изменения. Формируется государство раннего Нового времени в виде персональной, или абсолютистской, монархии, а вместе с ним начинают складываться новые формы организации управления, значительно теснее, чем раньше связанные с центральной властью: как по вертикали, так и по горизонтали. Зарождается бюрократический аппарат, состоящий из профессиональных чиновников, обладающих специальной подготовкой, живущих на жалованье, получаемое от государства и напрямую зависящих от государства, персонифицированного в личности монарха. Венгрия XVII в. в этом отношении не является исключением; ее государственное развитие, хотя и замедленно, но шло в русле европейского, чему способствовал ее переход под власть австрийских Габсбургов. Однако особенности исторического развития Венгрии в целом и политической ситуации, сложившейся в тот период, обусловили специфику становления ее государственно-управленческого аппарата. Среди этих особенностей назову в первую очередь те, которые отразились на становлении государственно-административного аппарата Венгерского королевства в первый период раннего Нового времени.

Сословная организация венгерского общества отличалась заметной стойкостью. Более того, в обстановке войн с османами и утверждении на венгерском троне чужой династии позиции сословий временно внутренне упрочились. Эта особенность социального развития проявлялась разносторонне. Так, она нашла выражение во внутренней организации феодальной элиты, в частности, в последнем расцвете отношений фамилиаритета в ее среде. Кроме того, дворянство потеснило другие сословия (бюргерство, крестьянство) на правовом и социальном поле. Сословия, в первую очередь дворянство, как наиболее активная политическая сила, сопротивлялись — и далеко небезуспешно — начинаниям правящей династии Габсбургов, в том числе и в сфере управления.

К важным особенностям развития относится также статус королевской власти в Венгрии в данную эпоху. Инкорпорирование Венгрии в состав владений австрийских Габсбургов было осуществлено на основе унии с сохранением венгерской государственности и прав привилегированных сословий. В этих условиях королевская власть стремилась осуществлять централизацию, унификацию управления во всех частях своих владений, в том числе в Венгрии, что в конечном счете неблагоприятно сказывалось на обеих сторонах — венгерской и австрийской. Часть государственных учреждений переместилась из Венгрии ближе к королевскому императорскому двору (в Вену или Прагу). Это снижало эффективность работы центральных органов и параллельно ослабляло связь между центральной властью и теми государственными и общественными институтами, которые действовали в Венгрии. В то же время сохранение венгерской государственности сопровождалось ее ограничением и передачей части функций (т. н. смешанных: военные дела, финансы, внешняя политика) придворным учреждениям за границей.

Важнейшим социально-политическим фактором в жизни Венгрии в XVI–XVII вв. были непрекращающиеся войны с османами. Данный фактор не только отнимал силы и средства у государства и общества, но и деформировал как то, так и другое. Почти все государственные институты решали задачи, в первую очередь связанные с войной, в ущерб другим сферам гражданской жизни.

XVII в. в истории Венгрии в историографии не случайно называют веком венгерского дворянства. Оно многого добилось от королевской власти, защищая с оружием в руках свои сословные права и привилегии, прежде всего, права участвовать в управлении государством наряду с королем. В Венском мире 1606 г., подытожившем первое успешное выступление сословий Венгерского королевства против Габсбургов и на следующие 50 лет определившем отношения между сторонами, нашли отражение такие требования, которые предусматривали почти полное восстановление корпоративной системы власти. В соответствии с его статьями, сословия получили от короля новые коронационные статьи, подтверждающие незыблемость сословных привилегий, свободу вероисповедания (в определенных пределах)[521]. Были восстановлены высшие сословные институты (надор-палатин, Венгерский совет)[522], проведены назначения на высшие государственные и придворные должности (государственный судья, хорватский бан[523], государственный казначей и др.), гарантированы права венгров и протестантов при назначении на высшие командные посты в армии и государстве[524]. Удобно для землевладельцев был решен крестьянский вопрос[525]. Наконец, окончательно оформилось устройство венгерского парламента (Государственного собрания) — из двух палат, в котором отразились структурные изменения, произошедшие внутри социальной элиты[526]. Начавшееся наступление абсолютизма в Венгрии было на время приостановлено.

В результате в изучаемую эпоху тесно переплетались административные институты формирующейся абсолютной монархии с теми институтами, которые были напрямую связаны с сословиями, отражали их интересы и организационную структуру сословно-представительной монархии. На самом деле довольно трудно строго разграничить эти две группы, т. к. причисленные к той или иной из них учреждения сами носили в значительной мере переходный характер. С очень большой долей условности можно на одну сторону поставить зависевшие напрямую от короля институты: Королевскую канцелярию, Королевский совет (во всяком случае, в том виде, в котором он задумывался в административных реформах Фердинанда I), Венгерскую (Пожоньскую)[527] и Сепешскую[528] казначейские палаты с разветвленной системой подчиненных им финансовых органов (например, таможен). На другой стороне окажутся аппараты надора, королевского судьи, королевского персоналия, в определенной мере игравшие роль связующих звеньев между королем и сословиями. Питательную почву для них представляли дворянские комитаты, а венчало пеструю картину сословное Государственное собрание.

Эту сложную систему в действии показывает работа венгерского Государственного собрания — главного политического форума венгерских сословий, на котором, как правило, появлялась вся политическая элита страны. Здесь мерялись силами аристократия с мелким дворянством, миряне с духовенством, католики с протестантами, монархи со своими подданными, королевский двор и чиновники государственных учреждений с сословиями, венгры с посланцами из других стран. Здесь сталкивались различные, часто взаимоисключающие концепции, интересы, политические и общественные силы. С течением времени эволюционировала социальная структура венгерского общества, а вместе с ней изменялись структура, материальные источники формирующегося государства раннего Нового времени, а также стоявшие перед ним задачи. Происходившие процессы в свою очередь заметно отразились на отношениях центральной власти и венгерских сословий. Габсбурги получили возможность оказывать все большее влияние на сословия, тормозили те их инициативы, которые не совпадали с основными направлениями политики венского двора. Царствующий дом активно проводил политику формирования новой, верной и покорной ему аристократии. К этому вело несколько путей: прежде всего, военная карьера, придворные чины и должности, родственные связи и, не в последнюю очередь, занятие должностей в государственном аппарате. Все эти общественные и политические движения оставили след в деятельности Государственного собрания и прослеживаются при изучении обширного и разнообразного комплекса документов, связанных с ними. В данной главе я выделила один важный аспект темы: на базе документального материала сословных съездов и изучения состава их участников выявить присутствие и роль в них некоторых государственных учреждений, прежде всего, Казначейских палат и Королевской судебной палаты.

В качестве источника мной взяты неопубликованные списки участников 9 (из 15) Государственных собраний XVII в.[529] Семь из них: каталоги собраний 1618, 1619, 1622, 1630, 1634–35, 1655 и 1681 гг.,[530] хранящиеся в Архиве Королевской канцелярии Венгерского Национального архива. Еще два реестра (1646/47 и 1662 гг.) взяты из дневников депутатов, сконцентрированных в рукописной коллекции дневников Государственных собраний Мартона Дёрдя Ковачича, которая хранится также в Венгерском Национальном архиве[531]. Первый из использованных при работе над темой дневников (1646/47 гг.) принадлежит перу Пала Семере[532], второй подписан тремя депутатами от местечка Сентдьёрдь[533]. Эту подборку источников можно считать вполне презентабельной, хотя в ней отсутствуют списки участников, пожалуй, наиболее важных съездов венгерских сословий XVII в. — 1608 и 1687 гг., пока не обнаруженных мною в архивах[534]. Ведь почти все из перечисленных выше собраний связаны с выдающими событиями в венгерской политической жизни того времени и так или иначе реагировали на них.

В венгерском высшем сословно-представительном собрании, как и в большинстве подобных учреждений Европы, высшая светская и духовная аристократия заседала в Верхней палате, остальные сословия, их институты и корпорации (как светские, так и церковные) были представлены своими посланцами, которые заседали в Нижней палате.

После объявления монархом времени созыва Государственного собрания в канцелярии на основе имевшихся заготовок составлялись списки предполагавшихся участников. Приглашения рассылались персонально членам Верхней палаты, а также целым институтам и корпорациям, представленным своими послами в Нижней палате. Прибывшие на съезд участники передавали персоналию свои верительные грамоты, на основании которых потом могли составляться поименные списки всех присутствующих. Такие официальные списки представляют особую ценность. Однако чаще канцеляристы работали с заранее составленными списками, фиксируя соответствующими знаками прибытие или отсутствие не конкретного депутата, а института, его пославшего. В таких случаях поименно перечислялись лично приглашенные королем магнаты и прелаты (т. е. члены Верхней палаты). Что же касается представителей от корпораций, в том числе депутатов от дворянских комитатов и городов, то канцеляристы часто ограничивались лишь названием комитатов и городов. Авторы парламентских дневников составляли свои каталоги участников. Они более внимательно относились к депутатам от дворянских комитатов и городов и поименно вносили их в реестр. В то же время их меньше интересовали другие корпорации (почти всегда опускали церковь и ее институты, иногда игнорировали Верхнюю палату и почти всегда — Королевскую судебную палату).

Имена в официальных каталогах сгруппированы по категориям: 1) прелаты; 2) церковные институты и корпорации (капелланства, аббатства, пробства); 3) светсткая аристократия (магнаты и бароны); 4) послы дворянских комитатов; 5) депутаты свободных королевских городов; 6) послы отсутствующих магнатов; 7) послы вдов магнатов; 8) аппарат Королевской судебной палаты; 9) депутаты от Хорватии; 10) принятые в число венгров иностранцы.

О каждой из этих категорий каталоги содержат богатую, хотя и не равноценную информацию: о составе и мобильности аристократии, о занимаемых ее представителями должностях при королевском дворе, о титулах и рангах, о пополнении состава венгерской аристократии за счет иностранцев, об изменениях, происходивших на протяжении века в церковных институтах. Вырисовывается круг наиболее активных деятелей Государственных собраний и многое другое. В то же время каталоги проливают свет и на проблему взаимодействия институтов и корпораций, в которых были задействованы представители перечисленных выше категорий депутатов и участников Государственных собраний, и раскрывают двойственное положение формирующегося чиновничества в системе государственного управления.

Среди этих учреждений особое место с точки зрения зарождения современного чиновничества принадлежит Казначейским палатам. После утверждения на венгерском престоле (после 1526 г.) Габсбургов на территории королевства действовало единственное центральное государственное учреждение — Венгерское казначейство. Поскольку династия управляла страной из-за границы, то часть государственных органов Венгерского королевства обосновалась в Вене (например, Венгерская канцелярия), другие влились в придворные ведомства, некоторые же прекратили существование. Поэтому Венгерское (или Пожоньское, по месту резиденции) казначейство осуществляло не только финансовые, но и административные функции. В 1567 г. из Венгерского выделилось Сепешское казначейство как дочернее, зависевшее от Пожони учреждение, призванное управлять финансами Верхней Венгрии. Ни Пожоньское, ни Сепешское казначейства не являлись сословными институтами в том смысле, что их штат не избирался на Государственных собраниях, и за свою деятельность они несли ответственность непосредственно перед королем. При этом законами предусматривалась и независимость Венгерского казначейства от придворных учреждений Вены, в том числе его равный статус с Придворной казначейской палатой. В XVII в. Государственное собрание неоднократно закрепляло этот принцип в своих решениях[535]. Однако на практике соблюдать установленные законы было невозможно.

В отличие от других органов власти оба венгерских казначейства действовали на постоянной основе. Работа в этом финансовом органе требовала регулярного присутствия сотрудников на рабочем месте. Инструкции предусматривали постоянный штат с жалованием всех категорий работников, подробно регламентировали их обязанности, продолжительность «рабочего дня», количество заседаний совета в неделю и т. д. Штат казначейства — советники, сотрудники бухгалтерии, ревизионного отдела и канцелярии, технические работники (писари, курьеры и т. д.) — набирался на конкурсной основе, проходя довольно строгий отбор. Кандидатуры согласовывались в разных инстанциях и утверждались королем (на самом деле Придворным казначейством). Первое лицо казначейства — президент, входивший в число высших должностных лиц Венгерского королевства, в отличие от надора и королевского (государственного) судьи не выбирался сословиями, а назначался монархом.

Что собой представляли служащие казначейства? Пока в историографии нет обобщающих работ по этому вопросу. Я, как и мои венгерские коллеги, пока иду по пути собирания конкретного материала, изучая по архивным данным отдельные биографии[536]. Советники казначейства — это дворяне, причем венгерские. В ходе противостояния между центральной властью и венгерскими сословиями в начале XVII в. последние добились того, что они считали своей привилегией, — не допускать к управлению иностранцев (в частности, немцев), а также тех, кто не относился к благородным сословиям. В результате этого на протяжении большей части XVII в. (между 1608 и 1671 гг.) большинство служащих государственных учреждений составляли венгерские дворяне. Число же горожан, особенно состоятельных и образованных, значительная часть которых в ту эпоху была представлена немецким этническим элементом, заметно уменьшалось по сравнению с XVI в. Большинство служащих казначейства составляли дворяне-католики, доказавшие свою лояльность правящему дому. Таким способом добивавшиеся усиления своей власти Габсбурги пытались сформировать послушный им аппарат управления и по возможности нейтрализовать или хотя бы ослабить результаты борьбы венгерских сословий за свои привилегии.

Как показывают примеры, обычно в казначейство шли обедневшие дворяне, не обеспеченные доходами от своих владений, для кого основным источником существования могла быть военная или гражданская служба королю или магнатам. Благодаря продвижению по службе они имели шанс поправить материальное положение или даже возвыситься, породнившись с более состоятельными и родовитыми среднепоместными дворянскими семьями и обзаведясь полезными знакомствами и связями. Дворяне, связавшие свою жизнь с государственной службой, стремились таким образом укрепить материальное положение.

Что касается профессиональных качеств служащих казначейства, то они должны были иметь юридическую подготовку, владеть латынью, иметь опыт практической административной работы, навыки в области бухгалтерии и финансов. Советники, хотя и решали преимущественно вопросы административного характера, обладали упомянутыми навыками, т. к. нередко поднимались на эту должность из числа бухгалтеров, кассиров и ревизоров. Требования, предъявляемые к служащим казначейства, позволяют говорить об их достаточно высоком профессионализме. Среди них встречаются т. н. literati (т. е. образованные люди) не в первом поколении, для которых интеллектуальный труд стал основным. Они работали нотариями в дворянских комитатах, секретарями в государственных учреждениях и у частных магнатов. Архивные материалы свидетельствуют — в стенах учреждения появлялись целые чиновничьи династии из представителей двух и даже трех поколений, а также родственные кланы, возникшие в результате брачных союзов. Однако о складывании замкнутой касты чиновничества говорить не приходится.

Этих служащих еще рано называть чиновниками в современном смысле слова. В Венгрии (как, впрочем, и в Австрии) для этого еще не сложились многие условия. Серьезным препятствием служило отсутствие материальной базы: жалование, получаемое в казначействе, не могло обеспечить служащего настолько, чтобы он существовал исключительно за счет него. И без того жалкое, жалование выплачивалось нерегулярно, задерживалось годами. В результате, при постоянных жалобах на нужду служащие были вынуждены искать другие — даже не всегда законные — источники существования. Казначействам были подчинены таможенные службы, куда нередко шли работать молодые, но уже набравшиеся необходимого опыта финансовой работы, энергичные, изголодавшиеся по самостоятельности, жаждавшие заработать бывшие служащие центрального аппарата. Служба таможенника, каждый шаг которого было трудно проконтролировать, открывала возможности для самых разных злоупотреблений, вплоть до поощрения контрабанды.

Общество испытывало дефицит в квалифицированных чиновниках, от которых власти к тому же требовали политической и религиозной благонадежности. Не только сами чиновники шли на условия, заведомо их не удовлетворявшие; но и бравшие их на государственную службу мирились с тем, что те не всегда отвечали требованиям, разработанным в инструкциях. Например, встречаются случаи, когда у чиновников казначейства не было жилья в городе, где располагалось казначейство.

Но есть еще одна требующая осмысления характерная черта в облике венгерского чиновника середины XVII в.: его двойственное положение в местных сословных и центральных государственных структурах власти.

В этой связи обратимся к вопросу о том, как была представлена на Государственных собраниях Венгерская казначейская палата. Привлекает к себе внимание то обстоятельство, что в списках участников Государственных собраний чиновники Венгерской казначейской палаты не выделялись в специальную графу, как, например, Королевская судебная палата. Вместе с тем известно, что президент Венгерской казначейской палаты присутствовал на высших сословных съездах и упоминался в списках среди королевских советников. Это понятно, ведь Венгерская казначейская палата вместе с Венской придворной казначейской палатой активно участвовала в подготовке Государственных собраний при выработке королевских пропозиций[537]. Поскольку на съездах среди основных были вопросы, связанные с финансами, нет причин сомневаться в том, что люди Венгерской казначейской палаты в немалой степени влияли на развитие событий на Государственных собраниях и их результаты. Президенты Венгерской казначейской палаты в XVII в. за редким исключением назначались из числа баронов, и в любом случае в списках им находилось место. Мы обнаруживаем в них Гаспара Хорвата в 1618 г.[538], 1619[539], 1622 гг.[540], Пала Палффи в 1630[541] и в 1634 гг.[542], Гашпара Липпаи в 1646 г.[543] Они проходят как бароны-официалы и королевские советники. В то же время советники главного финансового учреждения королевства обычно не фигурировали ни в одной категории участников собраний. Это значит, что служащие казначейства, будучи дворянами, как правило, персонально также не оказывались представлены в каких-либо других корпорациях, посылавших своих делегатов в столицу, прежде всего, в посольствах дворянских комитатов. Можно утверждать, что это свидетельствует о достаточно четко обозначившейся дистанции между сословно-корпоративными учреждениями и органами центрального бюрократического аппарата. Их имена встречаются в списках, но не тогда, когда они являлись служащими Венгерской казначейской палаты. Мне попалось лишь одно исключение: Михай Майтени. Он принимал участие в Государственном собрании 1646/47 гг., но не как советник казначейства, а в качестве заседателя Королевской судебной палаты (а именно как представитель (homo) архиепископа Эстергомского Дёрдя Липпаи и посла вдовы одного магната[544]).

Картина, тем не менее, не настолько однозначна. Функционировавшие на территории Венгрии государственные финансовые институты были связаны с сословными институтами общества (в данном случае с Государственным собранием) разнообразными и прочными узами. По поручению сословных форумов они выполняли ответственные задачи: собирали военный налог (died), разрешали всевозможные имущественные споры и дела, касающиеся наследства. Тесная связь казначейств с сословиями проявлялась также и в том, что большая часть служащих попадала туда из числа комитатского дворянства. Хотя новоявленные чиновники должны были покинуть свои посты в комитатской администрации, они приносили в государственное учреждение свои сословные интересы и нравственные ценности. Более того, при рассмотрении кандидатур на службу в казначейство ценились приобретенные в комитатах опыт административной работы и общественные связи, а также знание обстановки. Требовались также имущественные гарантии на случай каких-нибудь финансовых нарушений. Лучшей гарантией служили недвижимость, земля. С другой стороны, опыт и знания, приобретенные на службе в казначействе, могли пригодиться и быть оценены в тех случаях, когда чиновнику по какой-либо причине приходилось покинуть казначейство. Он мог занять место в комитатском аппарате и вернуться на Государственное собрание уже в качестве посла от комитата как сословно-корпоративной организации.

Участников Государственных собраний не удается строго рассортировать по категориям, потому что одно и то же лицо могло представлять на них несколько корпораций или лиц.

Подобная двойственность была характерна и для аппарата управления первых должностных лиц королевства: надора, королевского (государственного) судьи и персоналия. Их корпорация в каталогах фигурирует под разными названиями: Tabula Regia, Judices Tabulae Regiae, Egregii, Judices et assessores Tabulae Regiae, Assessores. Она выросла из судебных палат при короле, в XVII в. вместе составивших Королевскую судебную палату. В XVII в. суды каждого из этих высших государственных сановников в отдельности продолжали свою деятельность, поэтому и входившие в объединенную Королевскую судебную палату служащие и заседатели выступали как их представители, что отражено при перечислении имен. Так, в списке поименно обозначены протонотарии надора, королевского судьи и персоналия[545].

Большинство каталогов содержат имена судей и заседателей Королевской судебной палаты. Они появлялись на Государственных собраниях не как депутаты от сословий, а в силу своих служебных обязанностей. В списках участников Государственных собраний XVII в. все члены Королевской судебной палаты обычно назывались поименно вместе с их должностью. Их можно разделить на две группы. К первой относятся персоналий, вице-надор, заместитель королевского судьи; кроме того, судьи, вернее судебные исполнители (лат.: prothonotarius–, венг.: itelőmester). Вторую группу составляли судебные заседатели (лат.: assessor, венг.: esküdtek). Численность присутствовавших на собрании членов Королевской палаты не была постоянной.

Королевская судебная палата, как учреждение, была в большей степени, чем казначейства, связана с сословиями. Ее заседатели выбирались от сословий Верхней и Нижней Венгрии: от прелатов, баронов, но в первую очередь — от дворянских комитатов. Дворянские заседатели называются в списках всегда. Они не теряли связи со своими комитатами и могли продолжать занимать должности в административном аппарате комитата. Это положение прекрасно иллюстрирует Пал Семере, который на протяжении десятилетий занимал руководящие позиции в администрации комитатов Абауй, Варш, Шарош и был активнейшим участником Государственных собраний, начиная с 1625 г. до своей смерти в 1649 г. В 1641 г. и позже он упоминается в документах как присяжный заседатель Королевской судебной палаты, но и после этого назначения он продолжал исполнять обязанности комитатского нотария, причем в двух комитатах: Абауй и Шарош[546]. В том и другом качестве Семере присутствовал на Государственном собрании 1642 г.[547] Сохранились сведения, что он, как посол от комитата Абауй, действовал на основе инструкций, которые получил от дворянского собрания этого комитата, и отчитывался перед ним о проделанной на сословном съезде работе. Очевидно, что таким же образом он был подотчетен и комитату Шарош. Лишь получив назначение в Сепешскую казначейскую палату в 1644 г., Семере должен был оставить место комитатского нотария, во всяком случае, в комитате Абауй[548]. Таким образом, как показывает случай Пала Семере и многих других, королевские заседатели, присутствовавшие на Государственном собрании, одновременно могли быть официальными делегатами своих дворянских комитатов и заседать в Нижней палате. Они могли появляться на съездах и в качестве представителей отсутствующих баронов. Заседатели не получали за свою работу жалованья от государства, поэтому уместно считать их государственными чиновниками. Из сказанного следует, что Королевская судебная палата в целом выступала как сословное учреждение, представители которого могли принимать официальное участие в собраниях.

В то же время часть служащих работали в Королевской судебной палате на постоянной и профессиональной основе, получая за свой труд жалованье. Заместители королевского судьи, заместители надора, протонотарии были в основном профессионально подготовленными юристами и судьями с большим опытом работы. Но в отличие от судебных заседателей, они попадали в Королевскую судебную палату не из дворянских комитатов, а как служащие и фамилиарии надора или королевского судьи. Например, Иштван Асалай в течение многих лет был секретарем надора Миклоша Эстерхази[549], а после смерти последнего был принят протонотарием в аппарат нового надора Яноша Драшковича[550] и в этом качестве участвовал в работе Государственного собрания 1646/47 гг.[551] Позже он стал заместителем королевского (государственного) судьи[552]. Среди «людей» высших сановников мы встречаем на Государственном собрании 1646/47 гг. в списках заседателей Королевской судебной палаты представителей архиепископа Эстергомского Иштвана Рохонци и Михая Майтени[553]. Скорее всего, они попали туда в качестве служащих Королевской канцелярии, поскольку этот высший прелат венгерской церкви по традиции одновременно являлся верховным канцлером королевства.

Хотя судей Королевской судебной палаты можно с большим основанием считать представителями зарождающегося чиновничества, тем не менее, они еще не порвали связей с дворянской средой. Эти служащие помимо своих профессиональных функций выполняли и другие общественные обязанности. Так, Иштван Ордоди, будучи вице-надором, проходил по спискам заседателей Королевской судебной палаты[554] и в то же время, как депутат, представлял комитат Тренчен[555]. Товарищ королевского судьи Ласло Керестури[556] исполнял также должность вице-ишпана в комитате Нитра[557]. Уже упоминавшийся Иштван Асалай, протонотарий Королевской судебной палаты, был послан на Государственное собрание дворянским собранием комитата Боршод[558]. Протонотарий в судебном аппарате персоналия Иштван Дараш[559] представлял на сословном собрании сразу два комитата: Веспрем и Шопрон[560]. Его коллега по Судебной палате Дёрдь Барна[561] был депутатом от комитата Абауй[562]. В эти десятилетия Барна был очень известным в Венгрии политиком, на Государственных собраниях он прославил себя как оратор, который не раз выступал перед королем от имени венгерских сословий, принимал участие во многих посольствах и комиссиях[563]. Он постоянно выступал посредником между Верхней и Нижней палатой, но в то же время был последовательным выразителем оппозиционных настроений дворянства Верхней Венгрии по отношению к Вене. Таким образом, можно сказать, что даже тогда, когда эти люди занимали место в государственном аппарате и трудились уже в качестве профессиональных чиновников, они не порывали связей со своим сословием и на Государственных собраниях представляли в первую очередь его, т. е. дворянство. Это обстоятельство еще раз подтверждает в целом сословный характер данного учреждения.

Каталоги участников Государственных собраний открывают еще одну интересную деталь. Среди послов, представляющих на Государственных собраниях отсутствующих магнатов, баронов и их вдов, весьма редко встречаются депутаты от дворянских комитатов. Предположительно можно объяснить такое положение дел тем, что не всегда совпадали интересы дворянских комитатов и магнатов; более того, нередко они противостояли друг другу на политическом и конфессиональном поле. В XVII в, значительная часть венгерской аристократии вернулась в католицизм, в то время как дворянская масса комитатов, особенно в северных и северо-восточных районах королевства (совр. Словакия), оставалась верной протестантизму. Хотя справедливости ради следует отметить, что в действительности отношения между аристократией и дворянством складывались намного сложнее, чем можно было бы ожидать на основе конфессиональной принадлежности тех и других сословий.

Итак, круг замыкался. Связь с традиционной сословной организацией снова всплывала, пусть и с другой стороны. Но эта связь также замедляла формирование независимого от сословий, но подчинявшегося только королю чиновничьего аппарата.

Таким образом, на примере двух управленческих структур Венгерского королевства — Венгерской казначейской палаты и Королевской судебной палаты — мы могли проследить первые шаги на пути складывания чиновно-бюрократического аппарата в Венгрии раннего Нового времени. Рассмотренный материал позволяет говорить о том, что процесс возникновения профессионального чиновничества, бюрократии в габсбургской Венгрии в XVII в. уже начался. Его контуры обрисовываются следующим образом. Формируются новые принципы подбора кадров (прежде всего, отбор на конкурсной основе, желательность профессиональной подготовки) и принципы функционирования учреждений, являющихся местом работы служащих (наличие штатного расписания, выплата жалованья, рабочий день). Учреждение действует на основе четко разработанных инструкций и правил, оговаривающих, среди прочего, обязанности и условия труда чиновника. Складываются отношения венгерских учреждений, представленных Пожоньской и Сепешской казначейскими палатами, с центральной властью, в том числе с профильными учреждениями в Вене (Придворная казначейская палата). Венгерский управленческий аппарат подчиняется центральному, несмотря на то, что венгерская сторона и венгерские сословия без всякого удовольствия соглашаются на это соподчинение. Более того, ссылаясь на местные законы и привилегии, они пытаются сохранить независимость своих органов власти от венских или, по крайней мере, добиться равноправия с ними. Однако центральные венские власти, придворные учреждения вмешивались в венгерские дела и оказывали решительное влияние на формирование венгерского бюрократического аппарата. Они наполняли его новым содержанием, направляли его деятельность и стремились освободить от груза сословных ограничений и обязательств. По своей сути это был прогрессивный процесс. Но в Венгрии он осложнялся как с венгерской стороны сословиями, упорно державшимися своих средневековых прав и привилегий, так и со стороны правящей династии, не считавшейся с особенностями исторического развития страны. Вследствие этого процесс зарождения современной бюрократии в Венгерском королевстве проходил в ограниченных рамках. В стране было мало таких ведомств, которые, пусть даже с натяжкой, можно было назвать бюрократическими. Но и эти учреждения оставались неразрывно связанными с сословиями и их институтами.

XVII в. в истории Венгрии в историографии называют веком венгерского дворянства. Действительно, оно многого добилось от королевской власти, защищая с оружием в руках свои сословные права и привилегии, прежде всего, право участвовать в управлении государством наряду с королем. В Венском мире 1606 г., подытожившем первое успешное выступление сословий Венгерского королевства против Габсбургов и на следующие полвека определившем отношения между сторонами, нашли отражение такие требования, которые предусматривали почти полное восстановление корпоративной системы власти. Начавшееся наступление абсолютизма в Венгрии было приостановлено.

Несмотря на победу, многочисленное венгерское дворянство не имело возможностей обеспечить себе самостоятельные позиции перед лицом центральной власти. Войны разоряли дворян, многие из них потеряли свои владения, а вместе с ними — средства к жизни. В XVI–XVII вв. широкий размах приняло аноблирование, но в отличие от более ранней эпохи оно чаще всего не сопровождалось королевским земельным пожалованием. Возведенный в дворянское достоинство человек довольствовался дворянским гербом и получал (хотя и не всегда) налоговые привилегии. Многие представители привилегированного сословия жили на крестьянских наделах, как крестьяне. В XVI–XVII вв. в Венгрии, где с дворянским статусом в первую очередь было связано понятие «личной свободы», его приобретение особо привлекало возможностью элементарных социальных гарантий. Чтобы выжить, дворяне искали дополнительные источники существования. Одним из них была служба в государственном аппарате.

После утверждения на венгерском престоле после 1526 г. Габсбургов на территории королевства действовало единственное центральное государственное учреждение — Казначейство, поскольку династия управляла страной из-за границы. Часть государственных органов Венгерского королевства обосновалась в Вене (например, Венгерская канцелярия), другие влились в придворные ведомства; некоторые же прекратили существование[564]. Поэтому Венгерское (или Пожоньское[565], по месту резиденции) казначейство осуществляло не только финансовые, но и административные функции. В отличие от других органов власти оно действовало на постоянной основе. Венгерское казначейство (Camera Hungarica) было создано в 1528 г. и на первых порах сфера его деятельности распространялась на все королевство. В 1567 г. из Венгерского выделилось Сепешское[566] казначейство (Camera Scepusiensis) как дочернее, зависевшее от Пожони учреждение, призванное управлять финансами Верхней Венгрии (Partes Regni Hungariae superiores)[567]. Иногда оно действовало в более низком статусе — Управления (Administracio)[568]. Его резиденция находилась по большей части в Кашше (совр. Кошице), а также в Эперьеше (совр. Прешове)[569].

Ни Пожоньское, ни Сепешское казначейства не являлись сословными институтами в том смысле, что их штат не избирался на сословных съездах — Государственных собраниях, и за свою деятельность они несли ответственность не перед ними, а перед королем. Тем не менее, функционировавшие на территории Венгрии государственные финансовые институты выполняли ответственные задачи по поручению Государственных собраний. Так, к компетенции казначейств относился сбор военного налога (dica), а также разрешение всевозможных имущественных споров и дел, связанных с наследством. Тесная связь казначейств с сословиями проявлялась также и в том, что большая часть служащих попадала туда из числа комитатского дворянства, которое приносило в государственное учреждение свои сословные интересы и нравственные ценности.

Несколько слов необходимо сказать о составе Венгерского и, особенно, Сепешского казначейств. Первое возглавлялось префектом, который после заключения в 1606 г. Венского мира был светским лицом и принадлежал к высшей аристократии[570]. К середине XVII в. руководство Сепешским казначейством осуществляли двое советников, одновременно имевших статус советников Венгерского (Пожоньского) казначейства. Один из них, старший по возрасту, был и старшим по званию (senior consiliarius) и фактически руководил учреждением. Бухгалтер (или кассир) в Сепешском казначействе и соответствующий отдел в Пожони занимались непосредственно приемом и выдачей денежных сумм, проходивших через эти финансовые органы. За их деятельностью в Пожони наблюдали контролеры, составлявшие специальный отдел. В Кошице данные функции выполнял хранитель архива. Канцелярией заведовал секретарь, под началом которого работало несколько писарей-нотариев[571].

В 1658 г. перед Придворным казначейством в Вене рассматривалось весьма рутинное дело. На освободившееся место советника Сепешского казначейства в Венгрии претендовали два человека: Пал Черней[572] и Мартон Ваш. Материалы этого конкурсного дела мне случайно попались в Архиве Придворного казначейства в Вене[574]. Позже их удалось существенно расширить в ходе поисков в Венгерском Национальном архиве[573] в фондах Венгерского и Сепешского казначейских архивов[575], а также семейных архивов[576]. Ничего особенного это дело не содержало, кроме того, что вышестоящие органы оказались перед сложным выбором, вследствие чего дело шло далеко не гладко и его решение затянулось. Предпочтение в итоге было отдано Мартону Вашу, а Пал Черней оказался вынужден на время отложить свои попытки устроиться на службу в казначейство.

Этот, на первый взгляд, совсем уж частный случай из жизни каких-то никому неведомых рядовых чиновников каких-то провинциальных государственных учреждений представляет, тем не менее, немалый интерес. Взяв за отправную точку исследования отдельное конкурсное дело двух конкретных претендентов на одну должность, я была вынуждена «раскручивать» ситуацию: выяснять не только подробности самого дела, но и сопутствовавшие ему обстоятельства. Началась «реконструкция» биографий героев моего очерка, без чего трудно было бы понять, почему в конкурсе победил один и проиграл другой. Я уже не говорю об азарте поисков и обнаружения всё новых следов жизней, затерянных во времени. Я не говорю об удовольствии, которое получаешь, когда из крохотных осколков и обрывков собирается узнаваемая, хотя и не совсем полная картина. Случай Ваша и Чернея — часть истории формирования чиновничества в раннее Новое время, до сих пор слабо изученной как в целом, так и в частностях. Венгерское же чиновничество в XVI–XVII вв. формировалось в особых условиях включения Венгерского королевства в состав владений австрийских Габсбургов, которые — начиная с Фердинанда I — стремились создать из своих пестрых владений унитарное государство с единой для всех частей системой управления, строго подчиненной центру. В своей деятельности Габсбурги сталкивались с серьезными трудностями, обусловленными существованием в подвластных им землях давно сложившейся государственности с устойчивыми местными традициями и особенностями[577].

Всплывший из «исторического забытья» эпизод и найденный к нему материал источников позволяет поставить ряд вопросов, ответы на которые помогут воссоздать «социальный портрет» служащего Венгерского казначейства в середине XVII в. и выяснить, можно ли его назвать чиновником в современном смысле слова. Второй блок вопросов связан с реконструкцией механизма функционирования государственной административной машины. Их изучение может пролить свет на характер взаимоотношений центральных государственных учреждений в Вене и Венгрии.

Дело о замещении вакантной должности в Сепешском казначействе началось как обычно и пошло по уже десятилетиями отработанному, строго регламентированному пути. В октябре 1658 г. Мартон Ваш подал прошение на имя короля Леопольда I о предоставлении освободившегося после смерти Имре Мошдошши[578] места советника в Сепешском казначействе. Как же на разных этапах конкурса вырабатывалось решение? Каким образом участвовали в нем соответствующие венские и венгерские учреждения? Всегда ли обмен мнениями между ними протекал гладко, а если возникали разногласия, то в связи с чем?

Дело в том, что Венгерское и Сепешское казначейства не могли самостоятельно, без согласия Вены решать кадровые вопросы: назначения, жалованье персонала и т. д. Прошения и донесения со стороны венгерских казначейств и отдельных лиц подавались на имя короля, решения в свою очередь выносились от имени государя. За подобным протоколом скрывались очень непростые отношения венгерских финансовых органов с центральными учреждениями в Вене, прежде всего, с Придворной казначейской палатой.

С одной стороны, венгерские сословия настаивали на независимости от Вены центральных учреждений Венгерского королевства, в частности, казначейства, и его равном с Придворной палатой статусе. В Решениях Государственного собрания 1608 г. в соответствии с духом статей Венского мира 1606 г. венгерскими сословиями акцентировалась эта позиция Венгерского казначейства: «…Постановляется, что [оно] не имеет никакой зависимости от Придворной, или Австрийской палаты»[579]. В XVII в. Государственные собрания неоднократно повторяли в своих решениях этот принцип[580]. С другой стороны, подобные требования оставались на бумаге. Причина заключалась в том, что Венгрия своими собственными силами была не в состоянии защитить себя от османов и была вынуждена прибегать к военной и финансовой помощи Габсбургов. Поэтому венгерские сословия позволили Габсбургам вмешиваться во внутренние дела королевства и «поручили» королю (точнее, придворным учреждениям) заниматься этими вопросами. Похоже, венгры смирились с подобным положением дел, но, как и во многих других сферах жизни, упорно держалась за форму. Обращения подавались на имя Его Величества, но адресовались Придворному казначейству. Решения принимались наверху, в Придворном казначействе, но за подписью короля.

Вся эта процедура повторилась в случае с Имре Вашем. В соответствии с правилами, свое прошение он подкрепил двумя рекомендациями, с которыми вполне мог рассчитывать на благосклонность Придворного казначейства. Одно из рекомендательных писем исходило от первого должностного лица государства — надора Ференца Вешшелени, другое — от примаса венгерской церкви, верховного канцлера королевства, архиепископа Эстергомского Дёрдя Липпаи.

Хотя судьбу таких прошений и определяло Придворное казначейство, при выработке его решений мнение венгерских финансовых органов (в лице их советников) обычно учитывалось, поскольку там лучше ориентировались в местной обстановке и основательнее знали свои кадры. Так, при назначении на должности в казначейства или подчиненные им структуры (например, в таможни) Венгерское казначейство по указанию из Вены всегда представляло свое мнение. Если речь шла о кандидатуре для Сепешского казначейства, то из Пожони в Кашшу пересылался запрос Придворного казначейства, а ответ поступал через все инстанции в обратном порядке. Подобные запросы в большом количестве представлены в Архиве Придворного казначейства в Вене. Итак, в соответствии с установленным порядком, Придворное казначейство запросило мнение венгерских финансовых органов в Пожони и Кашше о кандидатуре Ваша[581]. И поскольку в Вене никто не сомневался в ответе, уже готовилось решение от имени Леопольда I о назначении нового советника Сепешского казначейства.

Но вскоре в этом простом и уже решенном деле появились осложнения. Ответ коллег из Венгерского казначейства немного озадачил венских чиновников[582]. Действительно, те сообщали, что хотя и поддерживают кандидатуру Ваша «из-за хорошей репутации в тех краях и прекрасных рекомендаций», тем не менее, «хорошо и со всех сторон не знают подателя прошения»[583].

То обстоятельство, что Мартон Ваш не был достаточно известен в чиновничьих кругах, возможно, не смутило бы тех, от кого зависело решение, тем более что венгерские коллеги в принципе не возражали. Но возникло новое осложнение. Объявился еще один претендент на должность: Пал Черней, судейский чиновник из аппарата государственного судьи. Прошение Чернея вместе с рекомендацией государственного судьи Ференца Надашди было приложено к письму, присланному в Пожонь из Вены[584]. Можно предположить, что в связи с произошедшим венские чиновники оказались в щекотливом положении. Ведь ни для кого не было секретом, что между двумя первыми сановниками Венгерского королевства — надором Ференцем Вешшелени и государственным судьёй Ференцем Надашди — в этот период сложились весьма напряженные отношения[585]. Советники Придворного казначейства писали, что не понимают, почему второе прошение вместе с сопроводительными бумагами опоздало, и намекали на то, что подозревают за этим предубежденность соответствующих венгерских инстанций[586]. Пал Черней не один раз штурмовал Вену своими прошениями. В Венском Казначейском архиве сохранилось два прошения Чернея[587]; ещё одно я нашла в Венгерском Национальном архиве. К сожалению, эти документы не датированы, поэтому нельзя установить, когда Пал Черней включился в конкурс. Странная ситуация возникла также и вокруг четырех рекомендательных писем, представленных им. Судя по дате, только одно из них — надора — было подано своевременно[588], прочие — значительно позже (даже 18 декабря)[589]. Создаётся впечатление, что их собрали в большой спешке и с опозданием отослали ко двору.

Итак, факты свидетельствуют о том, что, каким бы рутинным, на первый взгляд, ни казалось рассматриваемое дело, оно не было таковым: двое кандидатов на одну должность, запутанные и не совсем ясные обстоятельства, разноречивые мнения и т. д. По этой причине Придворное казначейство предписало нижестоящему венгерскому учреждению разобраться в деле и после надлежащим образом высказаться по поводу обоих заявителей в соответствии с их достоинствами. Более того, некоторым образом раздосадованные непредвиденным оборотом дела, венские советники не исключали возможности того, что появятся и другие претенденты на место[590]. 10 ноября Пожоньское казначейство в срочном порядке (с припиской cito!) запросило мнение коллег из Кашши о Ваше и Чернее[591]; и уже 19 ноября Сепешское казначейство (в лице оставшегося там единственного советника Михая Подбелани) высказалось в пользу Мартона Ваша. 10 декабря оно подтвердило своё мнение, и оповестило об этом Пала Чернея[592].

Посмотрим же, какие факторы оказали влияние на выработку позиции Придворного казначейства в вопросе о назначении Чернея и Ваша? Какую роль сыграли в этом их социальное происхождение, профессиональная подготовка и знания, родственные связи, религиозная принадлежность, политическая ориентация? В каких условиях работал чиновник казначейства: жил за счет жалования или имел другие источники доходов? Была ли служба в казначействе единственной для чиновника или он мог совмещать ее с другими должностями? Должен ли он был регулярно ходить на службу или не было необходимости в его постоянном присутствии в учреждении? Наконец, где и в каких условиях он жил: обязательно ли было для чиновника иметь жилье по месту работы?

Несмотря на то, что осенью 1658 г. на место советника в Сепешском казначействе претендовали двое, нельзя сказать, будто было легко заполнить возникшую вакансию. Прежде всего, конкурсант должен был отвечать двум основным условиям: принадлежать к дворянскому сословию и иметь дворянскую собственность. Оба — и Мартон Ваш, и Пал Черней — происходили из дворянских семей. Скорее всего, и тот и другой принадлежали к новому поколению послемохачского дворянства. В то же время в их судьбах прослеживаются два главных пути, по которому шло развитие этого сословия в новый период венгерской истории.

Основы состояния семьи Пала Чернея заложил его отец, Андраш Черней. Из документов семейного архива, в настоящее время хранящихся в Венгерском Национальном архиве[593], известно, что он отличился и в учебе, когда занимался в школе конвента в Лелесе, и как воин, сражаясь во многих местах против турок, за что в 1596 г. вместе со своим братом Имре получил от лелесского препоста земельный надел и дом на главной улице Лелеса[594]. Он, по-видимому, там он и остался служить, т. к. в 1609 г. архивисты конвента называют его своим товарищем[595]. В Лелесе Андраш нашел себе жену (Шарольту Хилльеи), там находились его более чем скромные владения, там он и умер не позднее 1634 г.[596] Мы не знаем, имел ли наш архивариус другие земельные владения, ибо дом и земельный надел в Лелесе могли быть пожалованы ему для того, чтобы он имел возможность проживать непосредственно по месту несения службы. Как бы то ни было, его сын Пал уже принадлежал к слою владетельных дворян (nobilis posessionatus). Он немного прирастил владения, доставшиеся от отца. Женившись на Анне Шегньеи, Пал приобрел небольшое поместье в Кирайхельмеце (комитат Земплен) и земли в его окрестностях. В 1658 г. за примерную службу король пожаловал Чернею небольшую дворянскую курию в комитате Земплен и некоторое количество крестьян.[597] Крестьян Черней получал не один раз: в 1658 г. один из советников Сепешского казначейства оставил ему по завещанию 2 крестьян в комитате Берег[598]. В 1662 г. Леопольд I обещал протонотарию Палу Чернею пожаловать 25 крестьян. Тем не менее, можно предположить, что материальное положение Пала Чернея оставляло желать лучшего, ибо в противном случае он не искал бы всю жизнь доходного местечка на государственной службе для себя и своего сына Иштвана[599].

Дед Мартона Сигети Ваша, Антал Ваш в 1548 г. был возведен Фердинандом I в дворянское достоинство армальной грамотой, т. е. без земельного пожалования[600]. В ту пору «свежий» дворянин имел в собственности только унаследованные от отца дом и мельницу[601]. Уже Анталу и его детям удалось значительно приумножить имущество семьи и утвердиться среди владетельного дворянства[602]. Их владения были разбросаны в комитатах Марамарош, Берег, Земплен[603]. Сам Мартон на протяжении жизни усердно собирал недвижимость[604]. Он умер в 1667 г.

Из завещания покойного выясняется, что он оставил своей жене немалое состояние: несколько домов, курий, поместий и отдельных виноградников, разбросанных по разным комитатам королевства[605]. Большую часть имущества по причине отсутствия детей Мартон завещал племяннику и его сыну, а также католической церкви (иезуитам и францисканцам в Кашше)[606]. Тем не менее, Ваш испытывал немалыематериальные затруднения. Из того же завещания мы узнаем, что третья (и последняя) жена Ваша, выйдя замуж, заплатила за мужа долг в 1000 форинтов[607]. Более того, Мартон высказывал надежду на то, что король простит ему долг в 1000 форинтов (кредит, который он взял у Сепешского казначейства) на том основании, что Мартон уже давно и с лихвой отработал его[608]. Остались невыплаченными и те долги разным лицам, которые Мартон сделал при строительстве своего дома в Кашше: их также унаследовала вдова[609].

Обладание дворянской собственностью служило не только подтверждением дворянского статуса. Советники и кассиры (perceptores) казначейства в соответствии с законами королевства отвечали своим имуществом за денежные поступления и операции, которыми занималось их ведомство. Эта ответственность тяжелым грузом ложилась на них. Так, в мае 1636 г. префект и советники Венгерского казначейства торопили Придворное казначейство с утверждением в должности кассира Яноша Кечкеша, и грозили тем, что в случае проволочек откажутся отвечать собственным имуществом, если в королевских доходах обнаружится недостача[610]. Может быть, Мартон Ваш умышленно не торопился предоставить казначейству сведения о размерах и составе своего недвижимого имущества после того, как уже был принят в казначейство, но еще не был утвержден в должности (installation)[611].

Таким образом, сравнивая имущественное положение «благородных и владетельных» (egregii et bene possessionati) Мартона Ваша и Пала Чернея, мы можем заметить, что ни у того, ни упругого не было принципиальных преимуществ в «стартовых позициях» для участия в конкурсе, несмотря на то, что Ваш был зажиточнее своего соперника.

Следующее, также общее и обязательное условие при приеме в казначействе связывалось с конфессиональной принадлежностью конкурсанта. В Венгерском королевстве, согласно 9 и 10 статьям Венского мира 1606 г., при приеме на государственную службу вероисповедание не принималось в расчёт: католики и протестанты должны были находиться в равных условиях[612]. Однако из законов, принятых на Государственном собрании 1608 г., этот пункт уже исчез. Венские власти хотели видеть в центральных учреждениях Венгерского королевства только католиков. В рассматривавшихся в 30–40 гг. XVII в. Придворной казначейской палатой конкурсных делах фигурируют только католики, несмотря на то, что в это время значительная часть венгерского дворянства — особенно в Верхней Венгрии — еще сохраняла приверженность к протестантской вере. Действительно, когда в 1636 г. советники Венгерского казначейства защищали перед Веной Михая Майтени в качестве кандидата на пост директора Сепешского казначейства[613], они ссылались на то, что в Верхней Венгрии трудно найти человека для казначейства, в том числе и по причине религиозной дискриминации со стороны двора[614]. Пал Черней, решив в 1666 г. оставить занимаемую им должность протонотария в аппарате государственного судьи, не мог найти себе замену. Он писал в связи с этим своему патрону государственному судье Ференцу Надашди: «Здесь, в этих краях, я не очень-то могу найти подходящего человека, католика на должность протонотария»[615]. Среди служащих Сепешского казначейства протестанты упоминаются в документах только тогда, когда Верхняя Венгрия вместе с Кашшей и казначейством попала в руки трансильванского князя. В Трансильвании же того времени, как известно, признавались и католичество, и протестантизм разного толка.

Возвращаясь же к Мартону Вашу и Палу Чернею, мы можем констатировать, что они отвечали и этому условию: оба были католиками. Чернея рекомендовали Вене как benemeritus, bonus katholikus[616]. О Ваше также сказано в рекомендации: zelosus katholikus[617].

Непременным условием приема на государственную службу была лояльность по отношению к правящей династии. Повторяющиеся в рекомендательных письмах и представлявшихся казначейством характеристиках на кандидатов такие формулировки как «верный Вашему Величеству» нельзя принимать за обычную дань протоколу. В период обострения борьбы между австрийскими Габсбургами и сословиями Венгерского королевства, поддерживаемыми из Трансильвании, от служащих государственных учреждений как никогда требовалась преданность правящей династии. Таких людей также непросто было найти особенно в Верхней Венгрии, дворянство которой прославилось своей враждебностью по отношению к Вене. Ни Черней, ни Ваш не запятнали себя порочащими связями с недругами короля, в чём поручались за них все, кто их рекомендовал.

Посмотрим, какими профессиональными качествами обладали претендующие на должность казначейского советника венгерские дворяне.

Род Вашей был хорошо известен в комитате Берег. За его основателем Анталом Вашем закрепилось прозвище litteratus[618], что означало, во-первых, его образованность, и, во-вторых, причастность к нотариальной или канцелярской службе. В первой половине XVII в. члены семейства играли заметную роль в местной, комитатской администрации: в их семье были вице-ишпаны[619], королевские представители[620], судебные заседатели.[621] Сам Мартон Ваш был образованным человеком, адвокатом (procator), занимался частной адвокатской практикой[622]. Правда, не удалось найти сведений о том, где и какого рода образование он получил. Упоминаний о нем нет в матрикулах Венского, Краковского, Оломоуцкого, Надьсомбатского (Тренченского) университетов, которые чаще других посещали в то время молодые дворяне-католики из Венгрии. Чаще всего представители этого слоя комитатского дворянства учились на родине: в гимназиях или коллегиумах протестантской или католической направленности. Ко времени участия в конкурсе Мартон являлся вице-ишпаном комитата Берег[623]. Он и раньше занимал посты в органах местного дворянского самоуправления: так, в 1642 г. упоминается как судебный заседатель[624].

Из этой мозаики фактов вырисовывается портрет владетельного комитатского дворянина, о котором можно сказать, что он имел опыт в административных делах. Он был далеко не последним человеком в жизни дворянского комитата на северо-восточной окраине Венгерского королевства. Сам по себе этот комитат и его дворянство не играли такой важной роли в политической жизни королевства, как западные (Пожонь, Ваш, Шопрон и др.) или северные (Земплен, Абауй, Шарошпатак и др.). И то обстоятельство, что Мартон Ваш, будучи вице-ишпаном, ни разу не присутствовал в качестве депутата от своего комитата на Государственных собраниях[625], может свидетельствовать не только о степени политической активности самого Ваша, но и подчеркивает положение комитата в целом. С другой стороны, как мы увидим дальше, в определенных условиях комитат, а вместе с ним и его дворянство, мог вдруг приобрести выдающееся значение для страны и короны. Таким образом, Мартона Ваша мы имеем все основания отнести к комитатскому дворянству, живущему местными интересами, в кругу представлений своего сословия.

Пал Черный относился к «дворянской интеллигенции», т. е. той ее части, которая, получив хорошее образование, служила в различных государственных структурах. «Грамотеем» был уже отец Пала — дворянин Андраш Черней, получивший образование и проработавший всю жизнь архивистом. Другими словами, отец Пала принадлежал скорее к образованному чиновному, нежели комитатскому, дворянству, хотя мечом владел, очевидно, не хуже, чем пером. Сам Пал пошел дальше отца по «ученой стезе»: в Венском университете (куда записался в 1630 г.) он получил юридическое образование и степень магистра[626]. Вернувшись домой, Пал со временем обратился к юридической практике. Как и многие дворяне-современники, Черней начал свою карьеру в органах местного дворянского самоуправления. В 1649 г. мы встречаем его в качестве нотария дворянского комитата Земплен в Верхней Венгрии[627].

Следует отметить, что должность нотария стояла особняком от других должностей в системе комитатского самоуправления, поскольку требовала от ее носителя не просто грамотности и знания латыни, но специальных юридических знаний, в частности, нотариального дела. Из-за дефицита таких кадров комитатские нотарии высоко ценились, их приглашали в разные комитаты. Известны случаи, когда они совмещали работу в одном-двух комитатах одновременно. Еще в начале XVII в. нотарии нё избирались на комитатских дворянских собраниях, а «нанимались» ими на определённый срок. Их особое положение подчёркивалось также и тем, что за свой труд они получали жалованье, а не вознаграждение, как другие управленцы-дворяне, исполнение административных обязанностей которыми обществом расценивался как почётный долг перед своим сословием. На этом основании нотарии даже не причислялись к комитатской дворянской общине[628]. Правда, к середине XVII в. эти особенности статуса нотариев уже не выступали так отчётливо, как в XVI – начале XVII в., и они практически растворились в дворянской общине. Однако профессиональные знания, круг обязанностей по-прежнему выделяли данную категорию комитатских управленцев. Таким образом, даже работая в сословной дворянской — комитатской — администрации, нотарии Пал Черней стоял в определённой мере особняком, будучи в большей степени, чем другие «собратья по сословию» в комитате, чиновником, представителем «дворянства мантии».

Не случайно, уже в 1650 г. Черней связал свою жизнь с государственной службой, став прокурором Сепешского казначейства[629], правда, сохранив за собой место нотария в Земплене. Этот первый опыт работы в казначействе не был продолжительным и, очевидно, не удовлетворил Пала, т. к. вскоре (в 1653 г.) он стал искать другую службу в фиске. У одного влиятельного в официальных кругах человека, советника Венгерского казначейства[630], он попросил помощи в получении места таможенника по сбору таможенной пошлины (тридцатины)[631] в Токае[632]. Эта «заявка» многое объясняет в поведении и намерениях Пала Чернея: он тянулся к доходному месту. В то время как должность прокурора не была напрямую связана с деньгами, через таможенные службы проходили огромные денежные потоки, которые с трудом отслеживались центральными финансовыми органами. Что же касается таможни в Токае, то здесь доходы фиска были особенно большими, ибо в Токае производились знаменитые вина, в большом количестве продававшиеся за границу. Однако Черней не получил желанного места.

После 1655 г. Пал Черней значительно продвинулся по служебной лестнице, попав в аппарат государственного судьи Ференца Надашди в качестве протонотария (Protonotarius ad Tabulam regiam judiciariam Officii Judicatus Curiae Regiae). Судебная палата, действовавшая при государственном судье, занималась делами, присланными из комитатских дворянских судов[633]. Этот успех Чернея стал возможным благодаря тому, что на Государственном собрании 1655 г. сословия постановили — протонотарий государственного судьи должен постоянно проживать в Верхней Венгрии и быть владетельным дворянином[634]. Выбор государственного судьи Ференца Надашди пал на земпленского[635] дворянина и землевладельца, юриста и комитатского нотария Пала Чернея. С этого времени[636] вплоть до 1662 г. он совмещал обе должности. По долгу службы протонотарий постоянно разъезжал по всей Верхней Венгрии и, конечно, был прекрасно осведомлен о состоянии дел в этих краях. Связей с комитатским дворянством Пал Черней не порывал никогда: в протоколах дворянских собраний комитата Земплен от 1666–1667 гг. он упоминается как заседатель дворянского комитатского суда[637].

Таким образом, сравнивая профессиональный опыт и подготовку обоих кандидатов, нельзя однозначно говорить о преимуществе одного перед другим, хотя, на первый взгляд, Пал Черней больше подходил для предстоящей службы в казначействе. Во-первых, он получил университетское образование. Во-вторых, служба чиновника в государственном аппарате была знакома ему не понаслышке, в то время как Ваш до тех пор имел опыт работы только в органах местного дворянского самоуправления. Рекомендовавшие Пала Чернея лица в первую очередь подчеркивали опыт и знания, накопленные им на службе в аппарате государственного судьи[638]. В-третьих, Пал Черней не был чужим человеком и в Сепешском казначействе, ибо уже успел поработать там в качестве прокурора, что дало ему и опыт, и, конечно, знакомства. О Ваше же, как упоминалось, советники казначейства ничего сказать не могли, ибо не знали его. Эту ситуацию нельзя назвать типичной в истории Венгерского и Сепешского казначейств. Наоборот, в документах часто встречаются случаи, когда один чиновник на протяжении нескольких лет делает карьеру в казначействе, упорно продвигаясь вверх по служебной лестнице. Более того, отцы тянули за собой детей, дяди племянников и т. д. Складывались целые династии служащих казначейства[639]. Таким образом, в этом вопросе позиции Чернея казались более весомыми, чем у Ваша. С другой стороны, Мартон Ваш мог лучше ориентироваться в местной обстановке, т. к. знал жизнь комитатского дворянства на самом близком расстоянии, долгое время выполняя обязанности вице-ишпана.

Итак, пока Черней и Ваш идут в конкурсе с равным или с почти равным «счетом». Обратимся к другим факторам в этом «поединке». Придворное казначейство предупреждало венгерских советников, что при рассмотрении кандидатур во внимание должен приниматься не только «вес» рекомендаций, но также профессиональные качества претендентов и прочие обстоятельства[640].

Действительно, среди «прочих обстоятельств» обнаружилось такое, которое резко повысило шансы Мартона Ваша. Высказывая свое мнение о кандидатах, советники Сепешского, а за ним и Венгерского казначейств писали, что хотя оба претендента обладают одинаковыми достоинствами, у Ваша есть преимущество: он уже владел имуществом в Кашше и собирался приобрести там дом[641]. На это обстоятельство обратили внимание также и в Пожони. Оно, конечно, выдвигало вперед Ваша.

Такое учреждение, как казначейство, действовало на постоянной основе, поэтому требовалось постоянное присутствие служащих на месте. Не только низшие служащие, но и советники должны были каждый день появляться на службе. По правилам советникам и префекту предписывалось собираться на заседания несколько раз в неделю, а по необходимости, — дважды в день. Инструкции, присылавшиеся сверху в Сепешское казначейство на протяжении XVII в., предписывали, чтобы один из двух советников неотлучно находился, в Кашше[642]. О некоторых советниках известно, что они владели домами в Кашше, например, современники и коллеги Ваша Имре Мошдошши[643], Миклош Белавари[644] и другие. Однако это условие в XVII в. еще не стало правилом, немало было и таких советников казначейств в Пожони и Кашше, которые жили в своих поместьях и приезжали на службу в город. Среди прошений, поданных в Придворное казначейство, встречаются и такие, в которых служащие соответствующих учреждений в Венгрии просят оказать им денежную поддержку для приобретения владений близ Пожони или Кашши. Нередко ходатайствуют о повышении жалования, чтобы покрыть расходы на содержание городского жилья[645]. Дом в Кашше дорого обошёлся также и Мартону Вашу. Имевшаяся у него квартира была тесна, поэтому незадолго до смерти (в 1667 г.) Ваш приобрел дом за очень крупную сумму — 2250 форинтов, уплатив при покупке наличными 800 форинтов[646]. Долг он так и не выплатил до самой смерти. «Из-за жилья в Кашше, вернее, из-за связанных с ним неприятностей, я очень сильно поиздержался», — писал Ваш в завещании[647]. Как бы то ни было, имевшееся в Кашше жильё сыграло роль, в вопросе о назначении Ваша. Надо сказать, что, заняв пост советника Сепешского казначейства, Мартон Ваш, тем не менее, в основном жил в своем поместье в Гулаче. Большинство его писем, написанных в этот период, имеют пометку «из Гулача».

Свою роль в выборе кандидатур сыграли и личности тех, кто их рекомендовал. На самом деле, соперники нашли более чем вескую поддержку. Пал Черней представил целых четыре рекомендации: от государственного судьи Ференца Надашди, Дёрдя Хоммонаи (наследственного ишпана комитата Унг, ставшего в следующем 1660 г. главнокомандующим войск Верхней Венгрии), Ференца Шомоди (лелесского капеллана) и Ференца Шеньеи (капитана крепости Калло). Эти люди были хорошо известны при венском дворе, т. к. занимали высокие посты в разных сферах. Тем не менее, состав рекомендовавших Чернея лиц выглядит весьма пестро и, конечно же, менее внушительно, чем рекомендатели Ваша: надор Ференц Вешшелени и архиепископ Эстергомский Дёрдь Липпаи. Сравнивая обоих кандидатов, советник Сепешского казначейства Михай Подбелани отмечал, что «рекомендации Ваша перевешивают»[648].

Как случилось, что, казалось бы, рядовой комитатский вице-иш-пан заручился поддержкой первых лиц Венгерского королевства? Из завещания Ваша выясняется — с надором его связывали не только официальные отношения. Их владения соседствовали друг с другом в Тарцале; там же Ваш купил у Вешшелени два виноградника. В завещании Ваш просит надора и его жену Анну Марию Сечи при необходимости позаботиться о своей жене, когда она останется вдовой[649]. Среди тех, чьим заботам Мартон поручал свою супругу, в завещании также значились епископ Эгерский и командующий войсками Кашши[650], что свидетельствует о высоких связях вице-ишпана из Берега. Личные связи, основанные на родстве, принадлежности к вассалам или сервиторам того или иного магната, безусловно, играли большую роль в то время. В Венгрии же в связи с турецкими войнами отношения сеньориально-вассального характера переживали в XVI–XVII вв. последний расцвет. Не исключено, что Ваш входил в число сервиторов Ференца Вешшелени, хотя документальных подтверждений этого я не нашла.

В то же время можно предположить и другие причины, по которым кандидатуру Мартона Ваша поддержали первые лица королевства и в конечном счете выбрали при дворе: речь идет, прежде всего, о политической подоплеке. Всю жизнь Ваш прожил в комитате Берег и многие годы участвовал в работе органов дворянского самоуправления в этом комитате. Обычно незаметный комитат Берег, расположенный в верхнем течении Тисы в непосредственной близости от границ Трансильвании приобрел значение в разгар трансильванских событий 1657–1658 гг. и готовящейся войны австрийских Габсбургов с султаном за Трансильванию[651]. Именно он мог стать плацдармом для наступления императорских войск, их продовольственной базой. Прекрасное знание Мартоном Вашем местной обстановки, его общественные и родственные, связи, контакты с дворянством могли оказаться весьма полезными. Как вице-ишпан он отвечал в комитате и за сбор военного налога, и продовольственные поставки армии, и за дворянское ополчение, и за многое другое. Таким образом, в создавшейся ситуации его кандидатура как фактического главы комитатской администрации и местного дворянства, уважаемого владетельного дворянина подходила казначейству больше, чем Пала Чернея. В данном случае служебные и общественные связи этого сделавшего «из ничего» юридическую карьеру представителя мелкой дворянской чиновничьей интеллигенции были бы менее востребованы. Впрочем, как уже упоминалось, юридическими знаниями и опытом Мартон Ваш также располагал. Отсутствие же у него квалификации в области управления финансами в определенной мере могло компенсироваться знаниями опытного служащего, советника Сепешского казначейства Михая Подбелани, пару которому как раз и подбирали в ходе данного конкурса.

Итак, Мартону Вашу было отдано предпочтение, и это несмотря на то, что Пал Черней имел более высокую профессиональную квалификацию и опыт работы в государственных учреждениях, в том числе в Сепешском казначействе. Более высокие ходатайства, в немалой степени подкреплённые личными отношениями с рекомендовавшими его высшими сановниками, а также местные корни и общественные связи, опыт работы на руководящем посту в дворянской администрации пограничного комитата Берег, который в связи с войной приобрёл в тот момент стратегическое значение, и, наконец, жильё в Кашше, — всё это вместе взятое склонило мнение Придворного казначейства в пользу Мартона Ваша. Правильность подобного решения подтвердило время.

Летом 1660 г. начались ожидавшиеся военные действия между войсками Леопольда I Габсбурга, посланными в Трансильванию, и османами. Советники Сепешского казначейства, прежде всего, Ваш выполняли функции комиссаров по обеспечению императорских войск провиантом и строительными материалами. Советнику казначейства приходилось ездить по селам, и с помощью местных чиновников и землевладельцев организовывать сбор и подвоз необходимого. Вот когда понадобились знания и общественные контакты вице-ишпана комитата Берег. Снабжение многотысячной армии было очень трудным делом и осложнялось тем, что войска подвергали занятые ими области разграблению и опустошению. «…Упадок этого края вследствие опустошения изо дня в день становится всё заметнее…», — писал в одном из писем Ваш. Ваш использовал официальный статус для того, чтобы оградить край от грабежей своих армий и требовать покрытия нанесенного ими ущерба[652]. Он продолжал выполнять свои функции, несмотря на то, что солдатские грабежи не обошли стороной и его владений[653].

В 1666 г. тяжело больной Ваш уже не справлялся со своими служебными обязанностями, и ему стали подыскивать замену. Тем временем Мартон Ваш скончался (1 мая 1667 г.) в своем поместье в Гулаче[654]. В связи с очередным конкурсом на горизонте казначейства снова появился Пал Черней. То обстоятельство, что этот новый поворот в служебной карьере Чернея отражён в сохранившихся архивных документах, представляет большую удачу для исследователя, т. к. позволяет уточнить и обобщить некоторые наблюдения, связанные с предыдущим конкурсным делом.

На этот раз Пал Черней подкрепил свое прошение о предоставлении ему должности советника Сепешского казначейства рекомендацией не только своего непосредственного начальника государственного судьи Ференца Надашди, но и самого надора — Ференца Вешшелени[655]. Вешшелени дал прекрасную характеристику своему сотруднику. К этому времени Черней имел за плечами уже почти пятнадцатилетний опыт судейской работы в аппарате государственного судьи и получил возможность хорошо узнать Верхнюю Венгрию и ее дворянство во время своих командировок по этому краю. Советники обоих казначейств Венгерского королевства также поддержали его кандидатуру. Вена утвердила Пала Чернея очень быстро — через две недели после смерти Ваша[656]. 23 июня он был официально введен в должность и занял место второго — младшего — советника[657].

Здесь можно было бы поставить точку на удачно сложившейся карьере Пала Чернея. Судейский чиновник одного, очевидно, не слишком доходного, но связанного с большими служебными хлопртами учреждения, наконец, получил место, о котором мечтал почти десять лет. По своим знаниям и профессиональному опыту с течением времени он вполне мог бы возглавить Сепешское казначейство. Однако его карьера в этом ведомстве довольно быстро закончилась — и почти со скандалом. Что же произошло?

Еще до зачисления на новую службу Черней попытался сложить с себя прежние обязанности, т. к. понимал, что две должности — советника в казначействе и судьи в аппарате Надашди — было невозможно совмещать. Они не шли ни в какое сравнение с началом его карьеры, когда он одновременно был и прокурором Сепешского казначейства и нотарием в комитате Земплен. В письме, написанном патрону 30 июня 1666 г., он просил об освобождении от должности протонотария, ссылаясь на здоровье (жаловался на подагру)[658]. Одновременно он лично искал себе замену и сетовал на то, что найти подходящего человека на должность в этих краях весьма сложно. Следует отметить, что совмещение нескольких должностей не было тогда редкостью. Именно в казначействах нередко возникали подобные ситуации, когда тот или иной советник одновременно выполнял какие-либо другие общественные (от дворянства) или государственные поручения или службы, и из-за этого был вынужден отсутствовать на заседаниях совета казначейства, что, безусловно, затрудняло деятельность учреждения.

Будучи зачисленным в казначейство, Черней не спешил приступить к работе в Кашше. В начале июня он всё ещё находился в своем поместье в Кирайхельмеце, и оправдывался тем, что ждёт решения Надашди об освобождении с предыдущей службы[659]. В июле ничего не изменилось, хотя коллеги в Кашше нервничали и торопили нового советника с приездом[660]. Это и понятно: ведь после смерти Мартона Ваша в Сепешском казначействе оставался только один советник — Миклош Белавари. В 1668 г. Черней по-прежнему не обременял себя службой. Белавари не раз был вынужден напоминать коллеге о его служебном долге и призывал приехать в Кашшу. В своих письмах в казначейство Черней всякий раз находил какие-либо отговорки и объяснения тому, почему остается дома. Вполне возможно, что он по-прежнему был очень занят выполнением обязанностей судьи на прежнем вместе. Так, 13 февраля 1668 г. Черней писал Белавари: „Меня всё дольше задерживают здешние дела…“[661]. В то же время он изъявлял готовность в случае острой необходимости бросить все дела и ехать в Кашшу. Иногда Черней упоминал некоторые из тех дел, которые мешали ему вплотную приступить к обязанностям советника казначейства: то он заседал в комитате Земплен, то занимался делом вдовы графа Дёрдя Хоммонаи по выправлению границ владений, то выполнял поручение от лелесского препоста, то исполнял обязательства по отношению к Надашди, то ухаживал за больной женой и т. д.[662] Скорее всего, Чернею так и не удалось освободиться от обязанностей судьи. Он не сидел дома в поместье, а разъезжал по стране: у него были дела и в Мункаче (совр. Мукачево), и в Тренчене. В Кашшу он соглашался заглянуть только в том случае, когда получал какое-то конкретное задание. Возможно, эти проблемы не стояли бы так остро, если бы Черней жил в Кашше. Его же поместье в Кирайхельмеце отделяли от города не только несколько десятков миль, но и две речки. Не напрасно в предыдущем конкурсе данный пункт сыграл не последнюю роль в том, что начальство отдало предпочтение Вашу, имевшему собственность в Кашше. Таким образом, хотя он и пытался выполнять свои обязанности советника Сепешского казначейства, ему это не удавалось. Тем не менее, Черней не оставлял новой должности.

Такая ситуация не могла длиться бесконечно, и она разрешилась, причём не самым приятным для самого Пала Чернея образом. Случилось то, чего следовало ожидать: один из сборщиков налогов Михай Арва, работавший в Сепешском казначействе в подчинении у советника Чернея, исчез вместе с собранной десятиной. Вина за это ложилась на Чернея, поскольку из-за своего постоянного отсутствия он не мог должным образом контролировать работу своих подчиненных. Черней не только потерял сумму, которая полагалась ему из собранной десятины[663]. Как уже упоминалось, советники и кассиры казначейства отвечали своим имуществом за проходившие через их ведомство денежные потоки. Таким образом, Пал должен был разыскать беглеца или компенсировать убытки из своего кармана[664]. Первые упоминания об этом инциденте всплывают в документации казначейства в мае 1668 г., но в августе следующего года он еще не был исчерпан. Черней просил начальство взыскать утраченные деньги не с него, а с бежавшего налогового чиновника, „пьяницы Арвы“[665]. Не известно, как было улажено это дело, пришлось ли Чернею расплачиваться с казначейством. Но, судя по молчанию источников, ему как-то удалось избежать расплаты.

Трудно представить, чтобы Пал Черней, добиваясь должности в казначействе, не отдавал себе отчета в ожидавших его трудностях. Тогда почему же он пошёл на это? Очевидно, Черней рассчитывал на то, что получит более спокойное, материально лучше обеспеченное место, чем занимал до сих пор. Как и другие его коллеги, он надеялся на новой должности укрепить материальное положение, семьи. Для этого предоставлялись разные, вполне легальные, возможности. Не обязательно было подобно Михаю Арве, бежать с казной. Так, например, можно было воспользоваться информацией о проходивших через казначейство вымороченных имуществах, чтобы приобрести их. Причем, имелись шансы не покупать такое имущество, а получить в залог или как королевское или надорское пожалование. Известно, что и Мартон Ваш таким образом приобрел не одно поместье. Другую возможность предоставляли сами должности в казначействе, особенно те, которые были связаны с непосредственным прохождением денег через руки чиновников. Это в первую очередь касалось налоговой и таможенной службы. Пал Черней не стал исключением и также пошёл по этому пути. Уже говорилось, что сам он в своё время присмотрел себе местечке в таможне Токая, хотя и не получил его. Позже, в ту пору, когда в Вене уже во второй раз решался вопрос о его назначении советником в Кашшу, Черней попытался получить для своего сына Иштвана должность сборщика десятины при Сепешском казначействе. Предполагая, что сын не справится с обязанностями, отец просил, чтобы к нему приставили разумного и опытного человека.[666] Отказ не остановил Чернея, и он повторил свою просьбу позже, рассчитывая уже на место сборщика таможенной пошлины в Хоммнонаи. Венгерское казначейство отказало и на этот раз, мотивируя свое решение молодостью и неопытностью Иштвана Чернея[667].

Еще до завершения дела о бежавшем сборщике налогов Черней решил покинуть казначейство, о чем в конце января 1669 г. уведомил и Белавари, и пожоньское начальство[668]. Здесь уже можно окончательно ставить точку на истории карьеры Пал Чернея.

Итак, как в целом выглядит собранный из отдельных штрихов социальный портрет — этот своего рода „социоробот“ двух чиновников на государственной службе в Венгрии XVII в.?

Советники казначейства — это дворяне, причём венгерские дворяне. В ходе противостояния между центральной, властью Габсбургов и венгерскими сословиями в начале XVII в. последние, добились для себя того, что они считали своей привилегией, а именно: не допускать к управлению иностранцев (в частности, немцев), а также тех, кто не относился к благородным сословиям. В результате, на протяжении большей части XVII в. (во всяком случае между 1608 и 1671 гг.) львиную долю служащих государственных учреждений составляли венгерские дворяне. Число же горожан, особенно состоятельных и образованных, значительная часть которых в Венгрии в ту эпоху была представлена немецким этническим элементов, заметно уменьшилось по сравнению с XVI в.[669]

В то же время советники казначейства — это дворяне-католики, доказавшие свою лояльность по отношению к правящему дому. Таким способом добивавшиеся абсолютной власти Габсбурги пытались обеспечить послушный себе аппарат управления и, по возможности, нейтрализовать или, по крайней мере, ослабить, результаты борьбы венгерских сословий за свои привилегии[670]. Австрийским Габсбургам, проводившим целенаправленную централизаторскую политику в своих владениях в центре Европы — в Австрии, Чехии и Венгрии, в целом удалось подчинить венгерские финансовые органы центральным государственным институтам, прежде всего, Придворному казначейству. Венгерским сословиям пришлось признать этот факт, т. к. собственных ресурсов Венгрии не хватило бы для войн с османами и организации обороны. Строгое соблюдение процедуры и протокола делопроизводства при взаимодействии придворных органов и казначейств Венгерского королевства, призванное подчеркнуть декларировавшееся в законах равноправие между Придворным и Венгерским казначействами, не меняло сути дела. Хотя Венгерское центральное финансовое ведомство и не могло принимать самостоятельных решений, в том числе, по кадровым вопросам, в конечном счёте, в Вене они готовились именно на основе его рекомендаций.

Что касается профессиональных качеств советников казначейства, то их можно суммировать следующим образом. Этим чиновникам полагалось иметь юридическую подготовку, владеть латынью, иметь опыт практической административной работы. Не от каждого советника казначейства требовались специальные знания в области бухгалтерии и финансов: для этого в ведомстве имелись кассиры-бухгалтеры. Недостаток профессионализма в данной сфере одного из советников мог компенсироваться большей компетентностью другого. И всё же некоторыми навыками работы с финансами советники, наверное, должны были обладать. Поэтому имел значение опыт их работы в органах комитатского дворянского самоуправления, как мы видели в случае Мартона Ваша. Ему как вице-ишпану приходилось решать вопросы, связанные с финансами (например, организовывать сбор налогов). Немаловажное значение придавалось также тому, чтобы советники обладали хорошими связями с местными гражданскими и военными властями, а также с дворянством в комитатах.

Требования, предъявляемые к советникам казначейства, позволяют говорить об их достаточно высоком профессионализме. И всё же ещё рано называть их чиновниками в современном смысле слова. Многие условия для этого в Венгрии (как, впрочем, и в Австрии) ещё не сложились. Хотя казначейство было ведомством, действующим на постоянной основе, и инструкции предписывали чиновникам регулярно присутствовать на службе, на практике, как мы видели, это условие не выполнялось. С одной стороны, такое положение объяснялось тем, что чиновник не был обеспечен жильём по месту работы (случай Чернея), с другой, — тем, что он совмещал несколько должностей в разных ведомствах (случай того же Чернея). Последнее обстоятельство зависело не только и не столько от того, что дворяне, связавшие свою жизнь с государственной службой, стремились таким образом укрепить своё материальное положение. Общество испытывало дефицит в квалифицированных чиновниках, от которых к тому же требовались политическая и религиозная благонадёжность. Возникшую вакансию трудно было заполнить. Не только сами чиновники шли на условия, заведомо их не удовлетворявшие; но и те, кто их брал на государственную службу, мирились с тем, что они не всегда отвечали требованиям, разработанным в инструкциях.

Но есть ещё одна, требующая осмысления, характерная черта в облике венгерского чиновника середины XVII в.: его двойственное положение в местных сословных и центральных государственных структурах власти. Действительно, и Пал Черней/ и в ещё большей степени Мартон Ваш были не только тесно связаны с дворянскими комитатами — их учреждениями и обществом, но сами являлись их неотъемлемой частью. Ваш долгое время занимал пост вице-ишпана в своём комитате Берег, Черней — комитатского нотария; он был также судебным заседателем в родном комитате Земплец. Оба являлись землевладельцами и как таковые несли государственные тяготы[671]. Иными словами, Мартон Ваш как советник Сепешского казначейства должен был оказывать давление на Мартона Ваша как на члена дворянской общины комитата Берег, которую власти принуждали помогать в снабжении армии. То же — в случае с Палом Чернеем. Их принципы и интересы как членов местной дворянской сословной корпорации во многом расходились с теми позициями, которые они должны были защищать как государственные чиновники. Принципы и интересы сторон уже разошлись и горячо отстаивались в столкновениях между центральной абсолютизирующейся властью Габсбургов и сословиями (прежде всего дворянским) Венгерского королевства. Между тем дворяне, становясь чиновниками, не порывали со своим сословием.

Янош (Иван) Китонич — известный юрист хорватского происхождения, жизнь и деятельность которого связана с Венгерским королевством в конце XVI – начале XVII в. Он приобрел широкую известность благодаря своим трудам по юриспруденции: один из них — Directio Methodica processus iudiciarii juris consuetudinarii, Inclyti Regni Hungariae («Методическое руководство по ведению судебного процесса обычного права»); другой — Centuria centarum contrarietatum et dubietatum ex Decreto Tripertito et resolutarum («Сто возражений Трипартитуму и сомнений по этому поводу…»).

В XVI–XVII вв. венгерские правоведы и юристы пользовались «Трипартитумом» Иштвана Ве́рбёци, достойного конкурента которому не появилось ни в ту эпоху, ни позже. Но «Трипартитум» представлял собой запись обычного права, между тем как содержащийся в законах юридический материал, правовые нормы оставались несистематизированными и незнакомыми современным юристам. Отсутствовал также обобщающий труд по процессуальному праву, который отражал бы бытующую тогда в судах высших инстанций юридическую практику. В XVII в. некоторые юристы все же пытались заполнить образовавшиеся в правовой науке лакуны, более того, осмеливались подвергать критике некоторые положения труда выдающегося предшественника[672]. К числу таких, немногих авторов относится Иван Китонич. Его сочинения написаны в 1610-е гг. и впервые увидели свет в 1619 г.[673] Они были востребованы современниками и оказали заметное влияние на развитие юриспруденции в Венгерском королевстве, т. к. в первую очередь представляли собой практические пособия, в основу которого положен опыт судейской деятельности самого Китонича. В то же время он ставил венгерские законы, судебные обычаи и юридическую практику в русло общего права и постоянно ссылался на него[674]. Именно такого произведения очень не хватало в ту эпоху юристам Венгерского королевства. Китонич писал в предисловии к изданию «Методического руководства»: «Всё, что я здесь представляю общественности и к ее пользе, я собрал, основываясь на собственном опыте, когда при Его Величестве императоре, будучи судьей Королевской судебной палаты, во время надора и королевского наместника Дёрдя Турзо заседал в 1610 и в 1612 гг. в пожоньской, а в 1611 г. эперьешской октавиальных судебных куриях»[675]. Стаж работы в сфере правосудия, по словам самого правоведа, составлял приблизительно тридцать лет[676]. Успех трудов Китонича трудно переоценить. Потомки называли егс «ярким светочем юридической науки и практики, вторым после Ве́рбёци светочем юриспруденции»[677]. Его сочинение сравнивали с трудом добытыми яблоками из садов Гесперида[678]. «Методическое руководство» было включено в приложение к изданному Мартоном Сентиваньи в 1697 г. в Надьсомбате (совр. Трнава) Corpus Juris Hungarici и оставалось в нем дс юбилейного издания 1896 г.[679]

О востребованности произведений Ивана Китонича современниками говорит тот факт, что они неоднократно публиковались в XVII в. Второе издание увидело свет в 1634 г. в Вене стараниями известного книгоиздателя, королевского секретаря Лёрица Ференцфи[680], и полностью повторяло первую публикацию. В конце 1630-х гг. «Методическое руководство» было переведено с латинского на венгерский язык правоведом и пастором Яношем Касони и напечатано в 1647 в Дюлафехерваре (совр. Альба-Юлия в Румынии[681]. В 1650 г. из типографии Леринца Брейера в Лече (совр. Левоча в Словакии) книга вышла на двух языках: венгерском и латинском)[682]. Но и в XVIII в. труд пережил три издания, правда, на латинском языке (Дебрецен, 1701 г.; Надьсомбат, 1724 г.; Коложвар, 1785 г.)[683]. В 1848 г. на венгерском языке в Пеште были напечатаны «Сто возражений»[684]. Труды Ивана Китонича и сейчас являются для юристов важным источником по истории права в Венгерском королевстве. Совсем недавно, в 2004 г. в Загребе вышло факсимиле «Методического руководства», исполненное с венского издания 1634 г., дополненное комментариями и исследованиями современных хорватских историков права[685]. Хотя почти каждый диссертант, изучающий историю той или иной области права в Венгерском королевстве, считает своим долгом упомянуть о вкладе Ивана Китонича в становление венгерской правовой науки, нельзя сказать, что ему посвящено много специальных работ. В Венгрии после доклада Густава Венцеля, опубликованного отдельной брошюрой в середине позапрошлого века[686], появилось лишь несколько небольших статей[687], да и в хорватской литературе таких работ немногим больше[688].

Историки еще меньше обращались к личности Ивана Китонича[689]. Они не берутся за написание его полной научной биографии, потому что сведений о жизни правоведа сохранилось мало, они фрагментарны и противоречивы. Судя по всему, семейного архива у Китоничей не было, т. к. их род, вышедший из неизвестности благодаря знаменитому юристу, на нем и пресекся[690]. Между тем Китонич достоен внимания не только из-за его значения как юриста. Меня известный правовед привлек в первую очередь как служащий государственного аппарата, который прошел долгий и трудный путь от юриста, представлявшего на местном уровне интересы дворянства в комитатских органах власти и церковных учреждений до защитника королевских имуществ,’или коронного фискала (causarum regalium director et corona fiscalis; a királyi ügyigazgató, jogügy igazgató és korona ügyész) в Венгерском казначействе. В ту эпоху, когда происходило становление бюрократического аппарата т. н. Дунайской монархии Габсбургов, карьера каждого такого служащего с одной стороны уникальна, а с другой — вписывается в общую картину эволюции властных институтов в раннее Новое время. Этот материал еще ждет обобщения в монографии, посвященной истории чиновничества Дунайской монархии в целом и инкорпорированных королевств — в частности, в том числе Венгрии. История этого чиновничества представляет особый интерес, потому что в силу специфики данного государственного объединения происходило «вживание» властных институтов инкорпорированных королевств в систему центрального управления.

В такой композитарной монархии, какой являлась Дунайская монархия, картина осложнялась тем, что инкорпорированные королевства перешли под власть австрийских Габсбургов со всеми своими композитами: Венгрия, в частности, со Славонией (Хорватией). И отношения Венгрии с Веной (Прагой) предполагали также отношения между частями самого Венгерского королевства, их сословиями и отдельными представителями. Пользовалась ли Вена данным фактором в своей внутренней политике? В этой связи Иван Китонич выделяется среди служащих Венгерского королевства, т. к. был этническим хорватом — причем далеко не единственным хорватом в должности защитника королевских имуществ в упомянутую эпоху. С 1581 по 1621 г. на этом посту сменилось 6 служащих, трое из которых были хорватами: Матвей Андреашич (1591–1597), Иван Китонич (1609–1618), Иван Крушели (Крушелич) (1619–1621)., В штате Венгерского казначейства в то время служили и другие представители хорватского и славонского дворянства: Михай Стеничняки, Янош (Иван) Сермег и др.[691] Случайно ли это?

Таким образом, проблема может быть поставлена более широко. В какой мере уместно говорить об использовании в «кадровой политике» Габсбургов в Венгерском королевстве этнического — в данном случае хорватского — компонента на рубеже XVI–XVII вв., в период углубления противоречий между царствующей династией и венгерскими сословиями, резко обозначившегося в правление Рудольфа, I и его ближайших преемников. Кроме этой специальной проблемы в главе рассматриваются вопросы, помогающие: 1) реконструировать облик чиновничества во владениях австрийских Габсбургов, в первый период раннего Нового времени; 2) разобраться в принципах формирования бюрократии центрального государственного аппарата; 3) изучить возможности сословий инкорпорированных королевств в этом процессе.

Известно, что семья Китоничей происходила из Хорватии. В течение XVI в. на территорию Венгрии хлынуло несколько — не меньше четырех — мощных волн миграций с юга. Крупные хорватские землевладельцы, такие как Франгепаны, Зрини, опасаясь турок, просили у короля военной помощи, а также разрешения переселять в Австрию и Венгрию своих крестьян. Фердинанд I, не имевший, особенно на первых порах, достаточной поддержки в Венгерском королевстве, способствовал переселениям: тем самым укреплял границы, спасал производительное население. Одновременно он создавал новую, верную аристократию из числа своих сторонников, не только крупных магнатов, но также мелких и средних, в том числе, хорватских дворян[692]. Они получали в качестве королевских пожалований обширные владения в Венгрии и Австрии, сохраняя при этом недвижимость в Хорватии и Славонии[693]. Среди переселенцев встречались не только этнические хорваты и словенцы, но и натурализовавшиеся различными путями в более раннюю эпоху венгерские семьи (Баттяни, Надашди, Эрдеди и др.). Ориентированные на север хорватские мигранты в XVI в. заселяли западные края Венгерского королевства, включая комитаты Ваш, Шопрон, Мошон, Дьёр, Пожонь, Нитра, восточные районы Австрии, а также южные области Моравского маркграфства[694].

Неизвестно, когда появились в Венгрии Китонйчи, возможно, в 1560-е гг., незадолго до рождения Ивана в 1560 г. В 1556 г. пала Костайница, что вызвало новую волну хорватской миграции в западные венгерские комитаты, во владения Иллешхази, Надашди, Зрини[695]. Семья поселилась в комитате Ваш, близ Сомбатхёя, где, как известно, уже существовала большая колония бежавших от турок переселенцев из Хорватии. Нельзя исключить того, что Иван родился ещё в Хорватии, в Костайнице. Мы также не знаем, к какому социальному слою принадлежала семья, имела ли дворянский статус. Многие беженцы из дворян теряли и свои владения, и документы, подтверждающие дворянство. На новом месте им зачастую приходилось начинать все заново.

Жизненный путь Ивана Китонича можно разделить на три периода: 1) от рождения (1560/1561) до 1605 г.: годы учебы, начало профессиональной деятельности в Венгрии; 2) 1605–1608 гг.: хорватский период жизни; 3) 1609–1619 гг.: возвращение в Венгрию и государственная служба. Сразу следует заметить, что, пытаясь реконструировать биографию знаменитого юриста, исследователь оказывается в трудном положении.. Сведения о нем, особенно относящиеся к первому периоду, не только скудны, но и не всегда надежны: нет уверенности в том, что во всех случаях речь идет об одном и том же лице, а не о совпадении имен.

Как уже упоминалось, он рос в хорватской среде в Сомбатхее, возможно, первые шаги в образовании сделал под руководством учителей-хорватов[696]. Высшее образование Китонич получил в университете Граца, католическом учебном заведении, основанном в 1586 г. эрцгерцогом Карлом Штирийским Габсбургом для борьбы с Реформацией и переданном в руки иезуитов. В матрикулах университета Иван упоминается в записи от 15 января 1587 г., как хорват из загребского епископства, стипендиат папы (Joannes Kytonicius de Koztanicza, Croatia, Dioc. Zagrabiensis, Summi Pontificis Alumnus)[697]. 8 мая 1587 г. он получил степень бакалавра, а 28 июля 1588 г. стал магистром свободных искусств и философии[698]. Патрон Китонича римский папа, серб по происхождению, Сикст V был известен своим покровительством славянской католической молодежи[699]. Отметка в матрикулах — самое раннее, дошедшее до нас известие об Иване Китониче. Запись о его принадлежности к загребскому диоцезу и хорватскому этносу не исключает того, что какое-то время он мог провести в Хорватии, откуда, возможно, и прибыл в университет. Кроме того, можно говорить о прочных связях будущего студента с хорватской католической церковью, не без участия которой он и мог получить покровительство самого римского папы. Но в судьбе Китонича могли быть задействованы и другие, каналы связей с Римом — венгерских, в лице Дёрдя Драшковича, епископа Дьёрского (1578–1587) и, одновременно, ишпана комитата Дьёр, а также верховного канцлера Венгерского королевства. Его предки принадлежали к хорватской знати, имели в Хорватии обширные владения. Сам Дёрдь Драшкович занимал прочное место в церковных и светских структурах власти Хорватии: в 1563–1578 гг. он был епископом Загребским, а в 1568–1575 гг. — баном Ховатско-Славонского королевства[700]. В 1585 г. Драшкович получил кардинальскую шляпу[701]. Если молодой Китонич попал в Грац стипендиатом папы из Западной Венгрии, где обосновалась его семья, то близость к епископу Дьёрскому с его хорватскими и римскими контактами могли помочь в обеспечении материальной стороны обучения. При этом нельзя исключить того, что при обращении к папе за содействием для большего эффекта могла быть подчеркнуты его близость к Хорватии и загребской церкви. Как бы то ни было, на данном этапе жизненного пути судьба будущего известного юриста тесно переплелась с Венгрией и Хорватией, с католической церковью, верным сыном которой он оставался всю жизнь. Китонич не был исключением: в эпоху Контрреформации католическая церковь помогала молодым людям из бедных хорватских семей, не перешедших в протестантизм получать католическое образование. Среди католических священников во владениях крупных светских венгерских магнатов Западной Венгрии было немало хорватов[702].

Жизнь и деятельность Китонича с начала 1590-х гг. лучше отражена в источниках. Вернувшись в Венгрию, он активно включается в заботы своего края, прежде всего, как человек, близкий к епископу Дьёрскому (уже преемников Драшковича)[703], его фамилиарий. В историографии есть сведения, что в 1590–1591 гг. Иван исполнял должность директора школы (rector scolae, ludimoderator, ludimagister) епископа Дьёрского в Сомбатхее[704]. В 1592 г. на него возложили уже другие обязанности, связанные с юридической защитой имущества дьёрской церкви, за что от своего «работодателя» Китонич получал ежемесячно 100 форинтов на покрытие расходов по поездкам[705], пожаловали ему небольшой участок земли в принадлежавших епископству владениях[706]. В 1596 и 1597 гг. в протоколах заседаний общего дворянского собрания комитата Ваш он упоминается как кастелян сомбатхейской крепости епископа Дьёрского, представлявший его имущественные интересы перед комитатом Ваш, а также отдельными земельными собственниками[707]. Так, он неоднократно ставил вопрос перед дворянской общиной об оказании помощи зависевшей от епископа, находившейся на территории комитата Ваш крепости провиантом для гарнизона и средствами для восстановления[708].

Служба Ивана Китонича на страже интересов католической церкви не осталась без награды. Не прошло и двух лет после получения им магистрской степени, как король Рудольф I дипломом от 13 апреля 1590 г. возвел Ивана со всеми его братьями, племянниками и племянницами во дворянство[709]. Принимая во внимание то обстоятельство, что в университет Китонич попал довольно поздно, только в 27 лет, можно предположить, что и до учебы этот бедный сын хорватских беженцев смог обратить на себя внимание высших иерархов венгерской и хорватской католической церкви, добившихся для него папской стипендии. Не сохранилось известий о том, чем он занимался до поступления в грацский университет: возможно, уже тогда на практике постигал азы профессии юриста, скорее всего нотария, в одном из церковных учреждений.

Два выдающихся факта биографии Ивана Китонича — папское покровительство в университете и жалованная грамота дворянства — очень красноречивы. Задачи укрепления и восстановления позиций католической церкви в разгар Реформации выступали на первый план как в деятельности римской курии?так и в политике католических монархов. Как известно, император Рудольф II Габсбург (как венгерский король Рудольф I) резко повернул от политики религиозных компромиссов своего отца Максимилиана II к жесткой Контрреформации. Хорватское дворянство, в своем большинстве сохранявшее католическую веру, служило в этом опорой. Но, кроме того, как уже упоминалось, в нем Габсбурги искали поддержку в Венгрии против недовольных венгерских дворян. В своих расчетах правящая династия не ошиблась.

Став дворянином, Иван Китонич обзавелся гербом с девизом: «Добродетель (или достоинство) стремится к великим делам» (Tendit ad ardua virtus). Введенная в него любимая, отражающая гуманистические этические нормы категория virtus, представляется не только данью моде, но свидетельствует о больших амбиций владельца нового герба[710].

Уже в этот период «свежеиспеченный» дворянин проявлял большую активность в жизни комитатов Ваш и Мошон. Он участвует в заседаниях дворянского собрания, как юрист представляет интересы местных дворян в комитатском суде (седрии)[711]. В 1601 г., в разгар Пятнадцатилетней войны, затронувшей и земли Западной Венгрии, комитатское собрание I выбрало Китонича послом для представления жалобы королю на бесчинства французских солдат[712]. Годом позже собрание включило его в состав комиссии для сбора денег послам, отправлявшимся в столицу на Государственное собрание[713]. Местные дворяне еще не раз доверяли Китоничу разного рода финансовые дела, включая контроль за сбором налогов[714], благодаря чему он набирался опыта, который впоследствии окажется очень полезным для него в Казначействе. В справочной литературе встречается также упоминание о том, что в 1590–1605 гг. он занимал должности в местном дворянском самоуправлении: вице-ишпана и нотария комитата Мошон[715], однако точными ссылками эти данные не подкреплены. Тем не менее, такую возможность полностью нельзя исключать, т. к. какая-то связь с комитатом Мошон у него все же была, потому что в этом комитате, в местечке Райка (Раек) близ Мадьяровара, он владел землей и домом (курией), который, правда, приобрел, по его собственному свидетельству, в 1609 г. (Как следует из его обращений к Венгерскому казначейству, написанных в 1616 и 1618 гг.)[716].

Китонич прекрасно зарекомендовал себя и перед жителями Сомбатхея. Судебные протоколы этого местечка пестрят записями о том, что Китонич защищал его граждан в различных гражданских и уголовных делах[717]. С Сомбатхеем Ивана связывала не только служба. Есть сведения о том, что он владел там домом, у него была семья: жена и дочь. Иван был женат на Эржебет Вёрёци[718], представительнице местной дворянской элиты: ее брат Михай неоднократно выбирался судьей.

Итак, сохраняя свою хорватскую идентичность, Иван Китонич в 1590-е гг. и в первые годы XVII в. как венгерский дворянин был вполне интегрирован в дворянское общество Западной Венгрии, одновременно состоя на службе церковного учреждения. При этом он не потерял связей со своей этнической родиной. В конце августа 1599 г. среди дел, которыми занимался Иван, появилось необычное: он выступил в комитатском суде от имени загребского капитула против Дёрдя Зрини, имея при этом на руках охранную грамоту (oltalomlevél) короля-императора Рудольфа II. Смысл дела заключался в том, что загребский капитул (при поддержке короля) требовал от Зрини прекратить беззакония в отношении расположенного на территории комитата Ваш аббатства Порно. Комитатские власти должны были обеспечить выполнение королевских требований к Зрини[719]. Этот факт биографии Китонича интересен тем, что юрист устанавливал (или восстанавливал) контакты с Загребом, и оказался в поле зрения короля. Вскоре данные связи помогли попавшему в беду Китоничу.

В 1605 г. спокойная жизнь Китонича нарушается с началом антигабсбургского сословного движения, возглавленного Иштваном Бочкаи. Верный слуга католической церкви и короля не присоединился к движению и пострадал за это: потерял имущество и бежал из Венгрии[720]. Сведения о Китониче с 1605 по 1608 гг. связаны с его пребыванием в Хорватии. Можно предположить, что сыграли роль его связи с загребской церковью. В благодарность за защиту интересов загребского капитула Китонич получил от него в 1606 г. земельные владения в Тихонеце и Оконеце близ Вараждина[721]. В 1607–1608 г. Китонич выступил в защиту прав и свобод граждан Вараждина (по-венгерски: Варашд) против всесильного Тамаша Эрдеди — верховного ишпана комитата и вице-бана Славонии[722]. В благодарность жители Вараждина предоставили Китоничу варашдское гражданство — почетное, а также дом и землю при нем. В Хорватии карьера Китонича быстро пошла вверх: он заседает в Саборе. Но наивысшее признание пришло в 1606 г., когда в июне этого года Сабор делегировал своего соотечественника вместе с вице-баном Мернявчичем сначала в Пожонь (Пресбург) на предстоящее Государственное собрание в связи с подготовкой Венского мира[723]. Однако ввиду того, что этот съезд сословий королевства не состоялся, Сабор направил Китонича и Мернявчича в Вену на посвященное примирению Иштвана Бочкаи и короля совещание, в котором участвовали комиссары от обеих сторон[724]. Среди 30 послов от короля был и Китонич[725]. Он представлял славонские сословия в Вене и 23 сентября, когда венгерские сословия подтвердили венские соглашения, заключенные 23 июня 1606 г.[726] Вернувшись из поездки, послы — Китонич и Мернявчич — весной 1607 г. представили Сабору подробный отчет и привезли текст мирного соглашения[727]. В 1608 г. Китонич в составе делегации от славонских сословий участвовал в Пожоньском (Пресбургском) Государственном собрании, ратифицировавшем Венский мир. Вооруженный подробными инструкциями, он защищал интересы Хорватии (Славонии) в этом мире. Они одобрили Венский договор, подтверждали, что «останутся в общей свободе с Венгерским королевством», подразумевая единые с венгерскими сословиями привилегии. Однако католики-хорваты отказывались признавать религиозные «свободы», которых добивались для себя в Венском мире венгерские протестанты[728]. Хорваты повели себя очень лояльно по отношению к власти. В разгар переговоров с Бочкаи в 1606 г. они предложили послать для защиты эрцгерцога Матиаса от Бочкаи хорватские войска — «непоколебимо верные»[729].

В этих событиях Китонич снова удостоился внимания Вены, а именно, эрцгерцога Матиаса: в 1608 г. ему была предложена должность защитника королевских имуществ (или коронного фискала) в Венгерском казначействе. В трудное время утверждения на венгерском престоле Матиас нуждался в верных хорватах — добрых католиках.

Но только этих качеств недоставало для того, чтобы занимать подобающее место в королевской администрации: было необходимо обладать еще и соответствующим образованием. Должность защитника королевских имуществ занимала важное место в структуре финансовых институтов государства. Для нее требовались специальная юридическая подготовка и глубокие знания не только в юриспруденции, но и в области финансов. Ведь обязанностью коронного фискала являлась защита имущества Святой короны и имущественных интересов короля перед судами. Носители этой должности должны были в спорных случаях, возникших между короной, с одной стороны, и частными лицами и целыми корпорациями (светскими и церковными) — с другой, высказывать свои мнение и давать рекомендации казначейству, которое ведало королевским и коронным имуществом. Их можно считать своего рода юридическими консультантами от Короны в Казначействе. Компетентное суждение этих опытных юристов требовалось и при намечавшемся приобретении Венгерским казначейством какого-либо имущества, владения, доходов и т. п. Свои предложения они излагали Совету Казначейства, а на судебных заседаниях лично его представляли. В изучаемые десятилетия в Венгерском казначействе сложилась весьма сложная ситуация. С началом Пятнадцати летней войны с Османской империей (1593–1606) казна очень нуждалась в деньгах, использовались все возможные средства для их изыскания. В частности, стало широко применяться — со злоупотреблениями — право казны на вымороченное дворянское имущество. В то же время первое открытое антигабсбургское сословное движение породило много имущественных проблем, связанных с инициативами самого главы этого движения Иштвана Бочкаи, избранного князем Трансильвании: он щедро предоставлял земельные пожалования сторонникам, конфисковывал имущество противников и т. п. Так же поступала и противоположная сторона: Габсбурги все чаще стали прибегать к конфискации имуществ заподозренных — с основаниями и без таковых — в государственной измене представителей венгерской политической элиты, устраивая против них громкие судебные процессы[730]. После заключения Венского мира Венгерскому казначейству вместе с Придворным казначейством пришлось еще долго «расхлебывать» эти последствия. Несмотря на то, что Рудольф II и Матиас П были вынуждены пойти на уступки венгерским сословиям, в целом правящая династия продолжала следовать прежней политике централизации, унификации системы управления, укреплявшей ее режим и ущемлявшей сословные свободы, в том числе касающиеся участия сословий в отправлении власти. Вместе с тем в соответствии с решениями Венского мира двор не мог вести открытое наступление на венгерские учреждения, т. к. статьями мира предусматривалось, что высшие должности в Венгерском казначействе не будут передаваться иностранцам.

В создавшихся условиях двор должен быд исходить из внутренних возможностей композитарной монархии Габсбургов, привлекая на службу верноподданных из разных ее частей. Хорватское дворянство, поселившееся в Венгрии, как уже упоминалось, в этой связи стало пользоваться особым покровительством династии. Так, очень удобной фигурой на посту защитника королевских имуществ стал Иван Китонич — не иностранец, но и не венгр, знающий и опытный юрист, понимающий толк в имущественных и финансовых вопросах, преданный властям, убежденный католик. Он был своим человеком и в венгерской среде — плоть от плоти венгерского дворянства, но в то же время стоял немного в стороне от него, т. к. опирался на свои давние и прочные связи с католической церковью, двором и на «тылы» в Хорватско-Славонском королевстве. Все это могло обеспечить ему известную самостоятельность в должности защитника королевских имуществ, которую он занимал 10 лет: с 1609 по 1618 г.

В момент своего назначения на новую должность (5.03.1609 г.) Китонич еще не вернулся в Венгрию: он жил в Вараждине. Оттуда в сентябре 1609 г. он отправил письмо Матиасу, в котором в ответ на требовании короля как можно скорее приступить к обязанностям объяснял, почему задерживается с приездом[731]. Король был так заинтересован в Китониче, что уже в середине октября распорядился повысить ему жалованье с 350 до 500 талеров[732]. Из Словении юрист перебирается поближе к месту службы, в том же 1609 г. приобретя курию Раёк в комитате Мошон. Там он, видимо, и поселился, судя по тому, что в последующие годы некоторые его письма посланы из Райка. Новый защитник королевских имуществ не преминул воспользоваться преимуществами сложившегося положения, чтобы поправить свои материальные дела. В январе 1611 г. он обратился к Казначейству с просьбой расширить его долю в пользовании лесом в Райке[733]. Не прошло и полугода, как в Казначейство поступило новое прошение Китонича (30.04.1611): оказать ему помощь в размере 600 форинтов на восстановление сожженного «дурными людьми» дома в Райке[734]. К этому времени Китонич владел также землей и домом в Славонии, близ Вараждина, пожалованными ему, как уже упоминалось, благодарными жителями этого города; осенью 1608 г. он попросил, пожаловать ему еще несколько местечек в Славонии, в комитате Кризин[735]. Неизвестно, была ли удовлетворена эта просьба. Семья Китоничей сохраняла за собой славонские владения, т. к. там обосновался брат Ивана Павел и его потомки[736]. Наконец, еще одним приобретением Ивана Китонича стал дом в Пожони, в хорошем районе, где селились состоятельные и именитые граждане[737].

Покупка позволила ему жить в непосредственной близости к месту работы в Венгерском казначействе, что, безусловно, облегчило выполнение служебных обязанностей.

В Архивах Венгерского и Придворного казначейств сохранилось много сведений о деятельности Китонича на этом посту в указанные годы. Ему пришдось выносить свое мнение по поводу самых нашумевших имущественных дел, имевших политический контекст. Так, долгие годы продолжались споры по поводу принадлежности и статуса торговых местечек Сент Дёрдь и Базин. Некогда принадлежавшие короне, они были в трудные годы отданы под залог в частные руки, Иштвану Иллешхази, который, как уже упоминалось, в начале XVII в. стал одним из лидеров сословной антигабсбургской оппозиции. Соответственно изменился и статус Сент Дёрдя и Базина: их жители приравнивались, как и население деревень, к зависимому крестьянству, им запрещалось иметь земельную собственность. Базинцы и сентдёрцы хотели выкупиться и освободиться из-под власти Иллешхази, что им с готовностью разрешил Рудольф II, желавший ослабить влияние могущественного барона. Однако в 1603 г. Иллешхази вынес вопрос на Государственное собрание, выведя его на более высокий уровень, представив, как нарушение прав и. привилегий дворян в отношении подвластного им населения. Конечно же, он получил поддержку привилегированных сословий. Процесс, совпавший по времени с назреванием открытого сословного выступления против Габсбургов, закончился поражением Иллешхази: его владения были конфискованы, а сам он бежал в Польшу[738]. Однако после победы Бочкаи и заключения в 1606 г. Венского мира опальный магнат вернул себе место на политическом Олимпе королевства вместе с конфискованными владениями. Снова всплыл вопрос о Сент Дёрде и Базине, тянувшийся и после смерти Иллешхази: вдова бывшего надора претендовала если и не на владение самими местечками, то, по крайней мере, на определенные доходы от них. С 1609 г. этой тяжбой пришлось заниматься уже Ивану Китоничу[739]. В его послужном списке данное дело относилось к одному из наиболее значимых. Когда в ноябре 1617 г. Китонич в связи с его назначением советником Венгерского казначейства перечисляет свои заслуги, он упоминает и дело о Сент Дёрде и Базине[740]. В тяжбах, которыми занимался защитник королевских имуществ, встречаются имена других представителей венгерской сословной элиты: будущего надора Миклоша Эстерхази[741], президента Венгерского казначейства Тамаша Визкелети и сатмарского генерала Андраша Доци[742], архиепископа Эстергомского Ференца Форгача[743], хорватско-славонского бана Тамаша Эрдеди[744], королевких секретарей Ференца Надьмихая[745] и друга Китонича Лёринца Ференцфи[746], а также многих других. Все это делало положение Китонича щекотливым, он мог приобрести не только могущественных покровителей, но и врагов. Однако церковь, двор и официальные власти в Венгрии его надежно прикрывали. Неслучайно свой труд Directio Methodica известный юрист посвятил архиепископу Эстергомскому, верховному канцлеру Венгерского королевства Петеру Пазманю и надору Жигмонду Форгачу. В посвящении Петеру Пазманю Китонич подробно изложил родословную своего патрона, сделав упор не столько на знатное его происхождение, сколько на заслуги предков архиепископа и его самого перед Венгрией.

Китонич дорожил не только вниманием высоких покровителей, но и отношениями с коллегами по Венгерскому казначейству, особенно из числа хорватских соотечественников. В документах Придворного казначейства нередко встречаются имена Матвея Андреашича и Ивана Крушелича.

Жизненный путь и карьера Матиаса Андреашича (ок. 1550–1616) во многом схожи с Китоничем. Как и Китонич, он служил у епископа Дьёрского, в органах дворянского самоуправления в комитатах Западной Венгрии (в комитате Шопрон), в королевских судах, в Венгерском казначействе; он также был тесно связан с Хорватско-Славонским королевством, протонотарием которого был выбран Сабором в 1602 г. и оставался им до 1608 г.[747]. Как и Китоничу, Рудольфом II ему было пожаловано дворянство. Одно время Андреашич также занимал должность защитника королевских имуществ и королевского фискала (с 1591 по 1597 гг.), но позже перешел на службу в высшие судебные ведомства королевства. В 1613 г. он вошел в число советников Венгерского казначейства. Наконец, обоим хорватам в связи с их работой в центральных государственных ведомствах пришлось поселиться в столице Венгерского королевства Пожони, где они владели домами. Правда, в отличие от коллеги, Андреашич, закончив университет, начал службу в королевской канцелярии, в должности нотария[748]. В 1610-е гг. Китонича, служба которого была связана с Венгерским казначейством, беспо–:оила судьба тогда уже немолодого коллеги, имевшего большие заслуги перед королевством. Видимо, не без его участия решались вопросы о калованье Андреашича[749].

С Иваном Крушеличем (?–1626)[750] Ивана Китонича связывали еще более прочные узы. В 1619 г. Крушелич стал его преемником на поту защитника королевских имуществ[751]. К этому назначению авторитетный чиновник и юрист приложил немало усилий: вероятно, не последнюю роль сыграли его рекомендации. В июле 1618 г. Китонич обратился с пространным письмом к советникам Венгерского казначейства, в котором обращал их внимание на выдающиеся заслуги и способности своего протеже — самой подходящей кандидатуры на освобождаемую самим Китоничем должность[752]. Иван Крушелич, как и то коллеги-соотечественники из хорватов, был высокообразованным человеком, профессиональным юристом, имел степень «доктора обоих прав и философии»[753]. О жизни Крушёлича в Венгрии до его назначил сведений крайне мало; но известна его активная деятельность в Хорватско-Славонском королевстве, где он служил в штате бана Тамаша Эрдеди, а также, будучи адвокатом, как и Китонич, защищал прав города Вараждина[754]; наконец, в 1618–1621 гг. выступал в поддержку граждан Загреба[755] против всесильного хорватско-славонского бана Миклоша (Николы) Франгепана[756]. Свое материальное благосостояние Крушели, дворянин в первом поколении, также строил, опираясь на службу[757]. Ко времени назначения на должность коронного фискала Крушелич имел уже богатый послужной список: был известен королю Рудольфу II, при котором находился в Праге; также служил будущему Фердинанду II (в 1618 г. еще эрцгерцогу), являясь его фамилиарием[758]. Прочные узы связывали его с католической церковью не только Венгрии и Хорватии, но с римской курией. Вполне возможно, что и этот талантливый бедный хорватский юноша тоже получил университетское образование при поддержки Рима. Более того, Крушелич состоял на службе курии: в 1618 г. он упоминается как апостольский протонотарий. Неизвестно, в чем заключались его обязанности. Не исключено, что ему было поручено защищать интересы папского престола в Венгерском королевстве. С таким человеком судьба свела Ивана Китонича. Можно предположить — контакты двух хорватов, оказавшихся в Венгрии, не ограничивались службой. В первом издании Directio Methodica помещены хвалебные стихотворные строки, которые их автор — Иван Крушелич — посвятил своему другу и коллеге Ивану Китоничу. Стареющий правовед и судья со спокойной совестью мог передать свой пост в надежные руки высокого профессионала, соотечественника, верноподданного венгерского короля, убежденного католика, друга.

Сам Иван Китонич в 1618 г. становится советником Венгерского казначейства. Должность защитника королевских имуществ, хотя и была неразрывно связана с Венгерским казначействЪм, не принадлежала к его штату; она сопрягалась с большими хлопотами, разъездами, участием в различных судах. Вспомним, сам Китонич писал: в 1610–1612 гг. он участвовал в октавиальных судах Пожони (Пресбурга) и Эперьеша (Прешова). По всей вероятности, разъезды все труднее давались стареющему судье. Назначение советником Казначейства в определенном смысле означало повышение, признание заслуг, и если не синекуру, то, во всяком случае, давало известное облегчение нагрузки. Такой путь прошел не только Китонич, но и его соотечественник Матвей Андреашич, которого в конце жизни, за три года до смерти (когда он так ослабел, что у него уже тряслись руки[759], и не мог исполнять обязанности протонотария судьи королевства) назначили советником Венгерского казначейства. И тот и другой ближе к концу жизни осели в Пожони: исполнение обязанностей советника Казачейства требовало каждодневного присутствия на службе. Следует отметить, что в тот короткий промежуток времени, в течение которого Китонич был советником Казначейства, он не сидел без дела. В документах Казначейства встречаются свидетельства продолжения его активной работы.

Свой жизненный путь советник Венгерского казначейства, 59-летний Иван Китонич завершил достойно, успев опубликовать главное детище — два труда по юриспруденции, обеспечившие ему посмертную славу. Одно обстоятельство омрачило последние дни Китонича. В 1619 г. Пожонь была захвачена войсками трансильванского князя Габора Бетлена. В стране поднялось очередное открытое вооруженное движение сословий против Габсбургов. Деятельность государственных ведомств — в первую очередь Венгерского казначейства — на какое-то время была парализована.

Некоторые хорватские исследователи болезненно воспринимают вопрос о том, следует ли считать Ивана Китонича хорватским или венгерским автором. Так, в рецензии В. Байера жесткой критике подвергается опубликованная в Югославской энциклопедии статья проф. М. Костренчича, назвавшего Китонича «венгерским юристом хорватского происхождения»[760]. В. Байер категорически возражает против признания какой-либо венгерской идентичности известного правоведа. В своей аргументации он ссылается на то, что при подготовке и позднее ратификации Венского мира 1606 г. Китонич представлял Хорватское королевство, как и на венгерских Государственных собраниях, куда он приезжал делегатом от хорватско-славонских сословий[761]. Автор считает, что долгая служба в государственном аппарате Венгерского королевства, которую нес Китонич, занимая в разное время должности, в том числе, весьма высокие, не меняет картины.

Такой взгляд на проблему представляется односторонним. Недостаточность подхода В. Байера, как кажется, состоит в том, что он не учитывает исторический контекст терминов «этническая принадлежность, происхождение» и «нация». «Нация» — понятие, которое в изучаемую эпоху было наполнено, прежде всего, социально-политическим содержанием. «Венгерскую нацию» (natio Hungarica) могли составлять исключительно лица дворянского статуса, как обладавшие полной правоспособностью. Так, Иштван Ве́рбёци исключал из «венгерской нации» недворян (plebs), в первую очередь крестьян, обосновывая этим лишение их всех политических прав[762]. Входить в состав такого рода «венгерской нации» означало, в соответствии с представлениями сословного общества того времени, быть членом Святой короны, или страны — территории, на которую распространялась королевская, государственная власть. А это в свою очередь предполагало право членов «Святой короны» участвовать в отправлении власти. Таким образом, принятие в состав «венгерской нации» приравнивалось к предоставлению граждайства, т. е. дворянских свобод и привилегий с правом иметь земли в этой стране, занимать соответствующие рангу должности в центральном и местном управлении, иметь налоговый иммунитет, быть подсудным королевской юрисдикции и т. п.[763] Беженцы из Хорватии, поселяясь на территории Венгрии, не пересекали государственных границ, поскольку Хорватско-Славонское королевство на правах автономии входило в состав Венгерского[764]. То же касается и дворян, выходцев из Венгерского королевства, приобретавших земельные владения в Хорватии. Оба королевства являлись равноправными членами Святой Венгерской короны, привилегированные жители которых обладали одинаковыми правами в обеих частях[765]: Эти привилегии распространялись и на Ивана Китонича. Он и сам именно так понимал «нацию», что нашло выражение в написанном им предисловии к «Методическому руководству»: «Много людей, особенно среди венгров, выдающихся как своим возрастом, так и ученостью, а также достоинством (под которыми я подразумеваю это наше государство и живых членов этого политического тела, граждан-соотечественников), часто просят о том, чтобы, опираясь на опыт, изучить отдельные трудности в тех делах, в которых испытывается крайняя потребность»[766]. Такую же позицию занимал и коллега Китонича Иван Крушелич: не случайно в коротких стихах, посвященных другу, он называл «Ликургом Венгрии»[767]. Таким образом, Китонич считал себя частью «венгерской нации» в соответствии с тогдашней интерпретацией данного понятия. Он, во всяком случае, говорит о Венгерском королевстве, ссылается на его судебные обычаи, законы и издавших их венгерских королей, а также на «Трипартитум» — венгерское обычное феодальное право. Как и «Трипартитум», труд Китонича предназначался для всего королевства, включая Славонию, где действовали правовые нормы «метрополии». Так же и Крушелич отмечал в своем посвящении Китоничу, что его трудом будут пользоваться народы Паннонии[768]. Со своей стороны, автор «Методического руководства» всякий раз подчеркивал, что действует во благо Венгрии, и восхвалял тех, кто служит ей. Так, свой труд правовед посвятил примасу венгерской церкви, архиепископу Эстергомскому, кардиналу и верховному канцлеру королевства Петеру Пазманю (последовательному проводнику курса на рекатолизацию) и надору Жигмонду Форгачу (непримиримому противнику трансильванского князя, деятельность которого угрожала целостности королевства). Связующим звеном с другими членами Corporis Sanctae Coronae для него была общая историческая мифология, героизировавшая «венгерскую нацию». Он нигде не противопоставляет себя как хорвата «венгерской нации», говоря о «нашей общей Родине» (Patria nostra communis)[769]. Это вовсе не исключает того, что Китонич — как, впрочем, Матвей Андреашич и Иван Крушели — мог оставаться и осознавать себя этническим хорватом: он вырос в хорватской общине, хотя и на венгерской земле, знал хорватский язык, не утратил связи со своей этнической родиной, дорожил памятью о ней. Получая в 1590 г. грамоту о пожаловании (возможно, подтверждении) дворянства, Иван принял родовое имя де Костайница. Более того, значительную часть своей жизни Китонич был активным участником общественной и политической жизни Хорватско-Славонского королевства — как юрист, депутат Сабора, землевладелец. В то же время то обстоятельство, что он как личность с самого рождения формировался и всю свою жизнь провел в смешанной культурно-языковой среде, не могло не повлиять на его самоидентификацию. Региональное самосознание как один из образующих коллектив факторов, на которые обращает внимание Петер Бурке при анализе проблемы самоидентификации личности в раннее Новое время[770], было у Китонича смазано. Почти то же самое можно сказать и о коллегах Ивана Китонича — Матвее Андреашиче и Иване Крушеличе. В этом плане я считаю уместным распространить на их «случаи» выводы, к которым пришел венгерский исследователь Иштван Бичкеи, изучая проблемы самовосприятия личности и национального самосознания на примере выдающегося поэта XVII в., тоже этнического хорвата, Миклоша Зрини, создавшего, тем не менее, первый эпос на венгерском языке («Осада Сигетвара», 1645–1648 гг.). «Не язык был символом идентичности, и не он обеспечивал объединяющую коллектив силу», а та общность, которую составлял дворянский социум Венгерского королевства[771]. Более того, Китонич и Зрини принадлежали одновременно не только к венгерской и хорватской политической элите, но к элите более крупного государственного объединения — монархии австрийских Габсбургов[772]. Биография Ивана Китонича красноречиво иллюстрирует этот феномен.

Реконструкция жизненного пути и профессиональной деятельности Китонича и двух его коллег позволяет сделать и другие выводы. В процессе формирования чиновничества в Венгерском королевстве центральная власть — Габсбурги — следовали не только общей тенденции, в соответствии с которой при назначении на должности в государственном аппарате принимались во внимание профессионализм, обусловленный наличием соответствующего образования и большим опытом в данной сфере управления, но и другие параметры. В эйоху нестабильности во всех владениях Дома австрийских Габсбургов, вызванных, с одной стороны, тяготами войн с османами, а с другой, — сопротивлением сословий, которые не желали мириться с потерей позиций при отправлении власти в государстве, правящей династии приходилось предъявлять дополнительные требования к штату служащих центральных государственных ведомств. Таковым — и единственным на территории Венгерского королевства — являлось Венгерское казначейство. Несмотря на все противодействие сословий, и условия договоров, которые с ними заключались, Габсбурги последовательно придерживались принципа набора на должности верных подданных династии, к тому же католиков. Хотя законы королевства не позволяли ставить на высокие посты иностранцев, двор находил выход из положения в привлечении на службу граждан невенгерских частей своей композитарной монархии. В нашем случае речь идет о хорватских дворянах, облагодетельствованных властью, в чем только было возможно (земельные пожалования, пожалование дворянского статуса, должности и т. д.) — беженцев из занятых турками Хорватско-Славонского королевства. Такие люди, как Иван Китонич, глубоко интегрировались в венгерское дворянское общество, став его органической частью. Они были признательны за помощь и поддержку правящей династии, сохраняли ей верность во всех критических ситуациях даже ценой личного благосостояния. Кроме того, в отличие от колеблющихся венгров хорваты оставались католиками, что было также важно для католических правителей композитарной Дунайской монархии, проводивших с конца XVI планомерную и жесткую политику рекатолизации в своих владениях. Можно утверждать — Габсбурги сознательно использовали в своей «кадровой политике» представителей хорватского этноса, прежде рсего, в Венгерском казначействе, чтобы в сфере материальных интересов эффективней противостоять оппозиционно настроенной венгерской социальной элите.

«Мы никогда не признаем Эбецкого законным и действительным советником, т. к. был выбран нечестный и непрямой путь к его возведению в должность. И так мы будем поступать в подобных сомнительных случаях (интригах) и в дальнейшем, если должность добыта каким-либо иным способом помимо личных качеств кандидата в соответствии с правилами службы советников…» — гневно писал префект Венгерской казначейской палаты граф Пал Палфи в своей докладной записке, адресованнрй Придворной казначейской палате в Вену, в 1636 г. Так была поставлена точка в долгой и успешной карьере королевского чиновника дворянина Имре Эбецкого[773]..

Этот документ попал мне в руки во время работы в Архиве Придворного казначейства в Вене, где я разыскивала материалы по истории венгерского чиновничества. Среди многих десятков однотипных, похожих друг на друга докладных, запросов, должностных рекомендаций и т. п. доклад графа Палфи сразу обратил на себя внимание нестандартностью содержания, резкостью тона и категоричностью выводов. Записка посвящалась кадровым проблемам Венгерской казначейской палаты, где остро не хватало квалифицированных специалистов на разных должностях. Палфи высказывал свои соображения по принципам подбора кадров, торопил с некоторыми назначениями и предлагал несколько кандидатур на вакантные должности. Имре Эбецкому среди них не нашлось места, несмотря на то, что, как отмечал Палфи, венское начальство считало его советником Венгерской казначейской палаты и так преподносило в своих документах.

«Казус Эбецкого» заинтриговал меня, особенно если учесть, что служебные сведения о том или ином чиновнике в Архиве Казначейской палаты обычно ограничиваются двумя или тремя стандартными документами: запросом из Вены в связи с заявлением о приеме на место, рекомендацией Венгерской палаты и королевским указом о принятии в должность. «Дело Эбецкого» не могло завершиться этим набором бумаг, т. к. было неординарным. Действительно, в Венгерском Национальном архиве я напала на настоящую «золотую жилу»! В хранящемся там архиве Венгерской казначейской палаты[774] удалось найти около 80 документов, имеющих то или иное отношение к бурной и продолжительной служебной карьере Имре Эбецкого, начиная с первого его заявления о приеме на службу в казначейство в 1607 г. и кончая отголосками «дела» в 1644 г.[775] Ни один из документов не опубликован, хотя исследователям известно имя этого чиновника[776].

Такое обилие документов, связанных с карьерой рядового чиновника, делает его «казус» исключительно интересным, потому что мы можем проследить от начала до конца на протяжении более четверти века карьеру одного служащего со всеми его перипетиями.

Имре Эбецкий прошел путь от писаря до высокой должности советника, трудился в разных подразделениях финансового ведомства, по долгу службы имел дело с коллегами и гражданами, обращавшимися к фиску. При всей своей неповторимости карьера Эбецкого дает материал для обобщений и для реконструкции «типажа» венгерского чинов ника того времени: его происхождения, образования, профессиональной подготовки и личных качеств, общественных связей; факторов, способствовавших реализации карьеры, ограничивавших ее. В то же время эпизод из жизни Эбецкого имеет выход на более общую проблему становления чиновничества в раннее Новое время.

Венгерская казначейская палата являлась фактически единственным центральным органом власти, действовавшим на территории Венгерского королевства, глава которого — король из династии Габсбургов — проживал за его пределами и управлял своими владениями из Вены или Праги. Через призму конкретной судьбы чиновника прослеживаются структура, организация и функционирование Венгерской казначейской палаты, сфера ее деятельности, отношения с придворными учреждениями, а также с самим монархом. Поскольку исследования в этой области в венгерской (и не только) исторической науке только начинаются, то обращение к биографии Эбецкого небесполезно[777]. История карьеры, а точнее служебного конфликта, Имре Эбецкого интересна еще и потому, что в ней представлены две, и даже три стороны: Венгерская палата в лице ее руководства и контролирующих органов, сам Эбецкий, не соглашавшийся с выдвигавшимися против него обвинениями, а также придворные учреждения (казначейство, канцелярия), явно поддерживавшие отвергнутого Венгерской палатой чиновника. Руководствуясь принципом audiatur et altéra pars, мы можем попробовать разобраться в мотивации каждой из заинтересованйых сторон. А это в свою очередь поможет понять, как в ту эпоху чиновник из дворян воспринимал свою службу, чего ожидал от нее, насколько был привязан к ней, более того, как соотносились в нем сознание чиновничье и дворянское.

Насколько подробно из документов казначейства высвечивается служебная биография Имре Эбецкого, настолько «темной» представляется его частная жизнь. Откуда происходит Эбецкий, кем были его предки, когда он родился и когда умер, имелись ли у него семья, родственники, где он учился и какое образование получил, каким имуществом владел, где жил, — этих сведений мы не найдем в материалах казначейского архива. Семейного же архива Эбецких не сохранилось[778].

Специалисты по генеалогии упоминают только один дворянский род Эбецких — тот, что происходит из Северной Венгрии, из комитата Ноград[779]. У меня есть сомнения в том, что Имре принадлежал к нему. В любом случае семья Эбецкого ни богатством, ни древностью не отличалась, иначе Имре не поступил бы на службу в Казначейскую палату на одну из самых младших должностей. Подавая в 1607 г. в Венгерскую казначейскую палату прошение о принятии на службу, еще юный Имре[780] называл своим отцом Матяша Эбецкого, также служащего Венгерской казначейской палаты[781], и в то же время отмечал, что после смерти родителя он остался один в семье Эбецких (mihi, unico superstiti familiae Ebeczkiane)[782]. Похоже, что юноша лукавил, сказываясь сиротой. Возможно, этим он не только хотел разжалобить тех чиновников, от которых зависел по службе; но, очевидно, и обойти в вопросах наследства своих родственников. В 1614 г. Бернат Майтени, как оказалось, шурин Имре, обратился к казначейству с прошением, в котором указывал, что его жена и сам он не в меньшей мере, чем Имре, имеют право на те суммы, которые казначейство задолжало свекру Берната и отцу Имре — покойному служащему Венгерской казначейской палаты Матяшу Эбецкому[783].

Между тем у Имре не было оснований «стесняться» этого родства, т. к. семья Майтени как раз в это время совершала более чем удачное восхождение по служебной и социальной лестнице. Они верно служили Габсбургам, были обласканы ими, возведены в баронский ранг[784]. Двое из Майтени в одно время с Эбецким были связаны службой с Венгерским казначейством: один из них — в качестве советника[785], другой (родной брат первого) — главного королевского казначейского прокуратора (causarum regalium director). Оба имели знакомства как среди высшей сановной венгерской аристократии (в их числе надор, архиепископ Эстергомский)[786], так и при дворе. Принимая во внимание значение родственных связей в жизни общества той эпохи (а, впрочем, не только той), нельзя исключить, что Имре пользовался связями своего шурина и других Майтени. Кто знает, может быть, они тоже принимали участие в судьбе Имре в сложное для него время конфликта с казначейством[787].

Неизвестна дата рождения Имре. Его отец умер в начале 90-х гг. XVI в., т. к. в 1592 г. его место в Венгерской казначейской палате занимал уже другой человек[788]. Таким образом, Имре родился не позднее 1592 г., если Матяш действительно приходился ему отцом. Но это, пожалуй, один из немногих непоколебимых фактов его биографии, ибо подтвержден как родственниками, так и чиновниками Венгерской, а также Придворной казначейских, палат. Так что Имре никак не мог быть самозванцем, своего рода «сыном лейтенанта Шмидта». Имре Эбецкий в Пожони умер в своем доме, очевидно, в 1647 г.[789].

Я не случайно упомянула о бессмертном персонаже романа Ильфа и Петрова. Магия имени одинаково завораживала чиновников государственных учреждений как столичного города Вены в XVII в., так и провинциального Арбатова четыре века спустя. Этот фактор играл важную роль и в истории Имре Эбецкого, лишний раз подтверждая, насколько были важны в обществе родственные и служебные связи. Он, безвестный, в общем-то, одинокий, терпевший лишения дворянчик, тем не менее, владел настоящим сокровищем. Таковым была блестящая служебная репутация его отца Матяша Эбецкого. Он относился к плеяде молодых чиновников, воспитанных в канцелярии выдающегося венгерского гуманиста, архиепископа Эстергомского Миклоша Олаха[790], с 1553 по 1568 г. возглавлявшего Венгерскую канцелярию[791]. После смерти своего учителя и патрона Матяш Эбецкий еще около четверти века прослужил секретарем Венгерской казначейской палаты и пользовался репутацией «мужа благочестивого, образованного, сведущего в своем деле». В 1587 г. его кандидатура рассматривалась в связи с назначением на место королевского секретаря при Рудольфе II и получила весьма лестные оценки от самых высоких сановников[792]. Матяш был настолько полезен Казначейству, что его не отдали ко двору Рудольфа II[793]. Должность же секретаря Казначейской палаты была пусть и не самой высокой в ней, но ключевой, т. к. через руки секретаря проходили дела учреждения; к нему стекались все прошения; он отбирал их для последующего продвижения — одни придерживая, другим давая «зелёную улицу». Благодаря этому у секретаря заводились полезные знакомства среди высоких чиновников иных ведомств и влиятельных сановников государства, среди коллег при дворе.

Авторитет Матяша Эбецкого среди управленцев, а также репутация пережили его самого и оказались чрезвычайно полезными для Эбецкого-младшего. Всякий раз в случае необходимости он напоминал о заслугах отца, чтобы попросить о дальнейшем продвижении по службе или прикрыть какие-нибудь, вызвавшие у коллег подозрения, свои поступки. Уже в первом обращении к Казначейской палате в 1607 г. с просьбой принять на службу Имре напоминал о верности правящему дому и честной многолетней службе отца в учреждении, которые не должны быть забыты после его смерти. Он высокопарно заявлял, что сам хочет следовать по стопам родителя и подражать ему в высокой эрудиции, знаниях, учености и т. п.[794] Во всех имевших место назначениях и перемещениях Имре — как в его прошениях по этому поводу, так и в резолюциях вышестоящих инстанций — покойный батюшка Эбецкого упоминался в качестве источника неисчерпаемого кредита доверия к его отпрыску.

Первую половину жизни Имре постоянно ссылался на свои крайне стесненные материальные обстоятельства. В уже упоминавшемся первом прошении к Казначейской палате в 1607 г. он подчеркивал нужду, которая заставила его в таком молодом возрасте зарабатывать себе средства к существованию[795]. На бедность Эбецкий жаловался и позже, будучи чиновником казначейства, в 1613 г. обращаясь к префекту Палаты с просьбой выплатить ему некую, причитающуюся ему сумму: «Меня давит такая нужда и настолько измучила бедность, что в последнее время мне не хватает средств даже на повседневные нужды и расходы»[796]. Из документа выясняется, что Эбецкий владел виноградником, а также пахотной землей, которые он запустил и не обрабатывал из-за своей бедности. Скорее всего, у дворянина Эбецкого не было крестьян, которые работали бы на его земле. Более того, возможно, его бедность была такой, что даже дворянский статус подвергался испытанию. На это указывает следующий случай. В 1613 г. у Имре возникли трения ни с кем иным, как с архиепископом Эстергомским Ференцем Форгачем в связи с десятиной, которую, как утверждал Эбецкий, обращаясь с жалобой в Казначейскую палату, незаконно взимали с его земли. Казначейская палата поддержала протест своего служащего, но Форгач его отклонил. Суть спора, очевидно, состояла в том, что Эбецкий выдавал эту землю за дворянскую (вследствие чего она не подлежала обложению налогом), архиепископ же считал ее «крестьянской» (colonialis) и, следовательно, не имеющей дворянских привилегий. Как и в первом случае, к сожалению, не удалось проследить перипетии этого дела. Можно не сомневаться в том, что за годы службы Имре поправил свои дела. С 1642 г. он упоминался в документах как вице-ишпан Пожоньского комитата[797]. Это означает, что Имре Эбецкий со временем из мелкого дворянина, владельца нескольких жалких клочков земли без крестьян, превратился в помещика средней руки (bene posessionatus). Только такие дворяне — и ни в коем случае не мелкопоместные и, тем более, дворяне-армалисты — могли занимать второй по значение пост в администрации дворянских комитатов.

Не представляется возможным установить, где учился и какое образование получил мой герой. До университета Имре явно не дошел — может быть, потому что рано остался без отца. Во всяком случае, я не нашла упоминаний о нем среди студентов в опубликованных матрикулах тех ближних & Венгрии университетов — Венского, Грацского, Краковского, куда чаще всего отправлялись на учебу молодые венгерские дворяне и бюргеры[798]. Скорее всего, он учился в какой-нибудь латинской гимназии в Западной Венгрии — может быть, в Надьсомбате (совр. Трнаве) или в Пожони (Пресбурге, совр. Братиславе), где жил и состоял на службе его отец и где у семьи было жильё[799]. Судя по тому, как Эбецкий излагал свои доводы, он овладел приемами риторики, которым обучали в старших классах гимназии. Его латинский лексикон богат, мысли выражены изящно и убедительно. Из документов, написанных рукой самого Эбецкого, видно также, что он очень неплохо владел латынью — а это было непременным условием государственной службы, особенно в Венгерском королевстве, правители которого — Габсбурги — в то время не знали языка своих венгерских подданных. Имре, естественно, владел венгерским и немецким языками, но, вполне возможно, и другими, например, чешским. На службе в венгерских центральных финансовых органах, тесно связанных с придворными учреждениями в Вене и в Праге, такие знания вовсе не считались признаком особой образованности, а были необходимы в каждодневной работе. В местах же, где прошли детство, юность, да и вся жизнь Эбецкого, а именно, в нынешней, Словакии и Западной Венгрии, дети вырастали в условиях многоязычия. Прекрасное знание служащими Венгерской казначейской палаты нескольких иностранных языков с удовлетворением отмечалось в высших придворных учреждениях[800]. Конечно, профессиональные знания Эбецкого как служащего казначейства не ограничивались языками, но высшего юридического образования он не получил. Правда, исследователи отмечают, что даже те из служащих казначейства, кому не удалось получить диплом юриста, до своего поступления в органы фиска нередко приобретали навыки, состоя при практикующих юристах[801]. К сожалению, не представляется возможным узнать, успел ли Имре до поступления в казначейство ввиду своей молодости получить какой-нибудь профессиональный опыт.

Судя по всему, сирота обладал не только острым умом, но и бойцовским характером, который в полную меру проявился уже в упомянутом конфликте с Ференцем Форгачем по поводу десятины. Примас венгерской церкви был просто поражен дерзостью мелкого чиновника. В своем ответе префекту Казначейской палаты всемогущий прелат возмущался: «Он хотел меня испытать» (ipsi meum experiri vult) и «думал, что может на равных состязаться со мной» (putat se тесит de pari contendere posset). Более того, наглец позволил себе «в своем крестьянском доме, в моем епископском приходе, поднять вино, оскорбляя меня» (etiam in pago meo püspökij in meam contumeliam in domo sua coloniali vinum propinare aggressus est)[802].

Итак, перед нами вырисовывается образ грамотного, очень энергичного, хваткого, нагловатого молодого человека, принадлежавшего к тому слою низшего дворянства, который в венгерской историографии обычно образно называют «дворянами семи сливовых деревьев» или даже «лапотными». Их именуют так не только из-за малоземелья и близости их образа жизни к крестьянскому, но и по причине того, что они нередко владели участком крестьянской (по статусу) земли. Имя Имре Эбецкого не удалось обнаружить даже в Королевских книгах (Libri Regii) — базе данных о венгерском дворянстве, изданных на CD-ROM Венгерским национальным архивом[803]. Средством существования для таких дворян могли быть военная или гражданская служба королю или частным магнатам. Благодаря продвижению по службе они имели шанс поправить свое материальное положение или даже возвыситься, породнившись с более состоятельными и родовитыми среднепоместными дворянскими семьями, обзаведясь полезными знакомствами и связями. Пройдем теперь вместе с Имре Эбецким по извилистому пути его служебной карьеры, которая так долго продолжалась, успешно развивалась, но, как было отмечено в начале главы, неожиданно закончилась. Но неожиданно ли? И закончилась ли?

Итак, в 1607 г. Имре Эбецкий решил продолжить карьеру отца В своем обращении к Казначейской палате он просил, учитывая заслуги отца, предоставить ему какую-нибудь не слишком ничтожную работу (пес abjectum nimis officium conferre), чтобы он «этой работой не убивал свой юный возраст» (пес nimio labore aetatem meam diminuerem). Не правда ли, молодой Эбецкий не самым обычным образом формулировал свои пожелания в прошении к работодателям? Во всяком случае, от излишней скромности он не страдал. Решение юноши нашло горячую поддержку в Придворном казначействе. На внешней стороне прошения Эбецкого 8 июня 1607 г. была начертана резолюция: «Чем раньше будет проситель направлен в службу фиска в ревизионный отдел и определен в помощники к ревизору (Magistro Rationum se adjungat), тем будет лучше». Одновременно предписывалось проэкзаменовать юношу на предмет «его прилежания и усердия», чтобы вслед за этим своевременно утвердить назначение[804]. Судя по всему, Имре не выдержал экзамен на должность помощника ревизора и был принят в Казначейство пока только писарем (scriba) в ревизионный отдел (officina rationaria) с годовым жалованьем 50 форинтов[805]. Жалованье было ничтожным, что при отсутствии или недостаточности иных источников существования создавало большие трудности. Тем не менее, в 1607 г. молодой писарь не получил и этих грошей, а в 1608 г. за два года ему выдали всего 83 форинта[806]. Так что жалобы Имре в 1613 г. на то, что он едва сводит концы с концами, имели под собой почву.

Ревизионный отдел был центральным из трех отделов казначейства, включавшего, кроме того, канцелярию и бухгалтерию (кассу). Он осуществлял контроль и надзор за результатами деятельности бухгалтерии, через которую проходили все денежные доходы и расходы казны. Ревизорскую работу вели главный ревизор (magister rationum) и два его помощника: заместитель ревизора (vicemagister rationum) и помощник ревизора (coadiutor magistri rationum). Канцелярскую работу осуществляли писари, в число которых и попал молодой Эбецкий. Через несколько лет Имре вполне освоился в казначействе и лабрался не достававшего ему опыта работы с финансами. В феврале 1612 г. писарь подал прошение о переводе его на должность помощника ревизора[807], на которую не выдержал экзамена 5 лет назад. В апреле 1613 г. он получил ее[808]. Служебные продвижения подобного рода случались в казначействе, хотя и не были правилом: писари и непосредственно финансовые служащие различались между собой как технический персонал и специалисты. Подобный служебный рост молодого писаря может свидетельствовать о его хороших профессиональных качествах. Мы не знаем, какое жалованье положили Имре, но в 1613 г. ему было выплачено 105 форинтов 85 денариев[809]. Если верить документам, жалованье удвоилось, но вряд ли существенно меняло материальное положение чиновника. Работая помощником ревизора, Эбецкий выезжал на места с поручениями от палаты, возможно, для ревизии работы таможен и налоговых органов[810].

На этой должности Эбецкий также не засиделся, и уже в феврале 1615 г. мы обнаруживаем его в таможенной службе города Надьсомбата (совр. Трнава) в должности сборщика тридцатины[811], которую он занимал по 1623 г.[812] Тридцатина — пошлина на ввозимые экспортируемые и импортируемые товары — принадлежала к королевским регалиям, поэтому связанные с нею службы в изучаемое время подчинялись Казначейским палатам во владениях Габсбургов, в том числе и Венгерской. Надьсомбатская (Трнавская) таможня была одной из самых доходных в Венгерском королевстве, т. к. через нее проходил поток товаров в Нижнюю и Верхнюю Австрию, Моравию, Южную Германию Со стороны Венгрии и в обратном направлении. Хотя в качестве жалованья служащему таможни Имре Эбецкому было установлено 100 форинтов[813], из кассы Венгерского казначейства с 1615 по 1624 г. ему не перечислили ни одного форинта[814]. Может быть, положенное ему содержание вычислялось на месте из собранных сумм тридцатины. Но даже если жалованье и удавалось востребовать каким-либо способом, можно предположить, что не только им жил Имре. Таможенники располагали дополнительными — как легальными, так и нелегальными — источниками пополнения своего дохода. К легальным можно отнести получавшийся ими определенный процент от конфискованных контрабандных товаров[815]. Формы же и масштабы финансовых злоупотреблений трудно переоценить: тут и незаконно конфискованные товары, утаенные расписки и квитанции об оплате пошлины, поощрение контрабанды, махинации с монетой и т. п. Для выявления злоупотреблений на места посылались высокие официальные ревизорские комиссии. Но эти и другие меры были не в состоянии положить конец злоупотреблениям таможен. Поэтому вряд ли можно считать случайностью, что многих младших чиновников главного управления Венгерской казначейской палаты, таких как Имре Эбецкий, мы со временем встречаем среди служащих различных таможен. Они меняли скучную и недоходную, как бы «штабную» должность в центральном аппарате на трудную, полную риска работу в «полевых условиях». В Казначейской палате они и денег-то не держали в руках. И не только эта «мелкая сошка». Существовало строгое правило, согласно которому к казне имели доступ только два чиновника казначейства: казначей (perceptor) и контролер (contrascriba, contralor), служившие в бухгалтерии, или счетной части (кассе). Исключения не составляли ни руководитель палаты — префект, ни советники, ни ревизоры, ни тем более, младшие служащие[816]. Работу же таможенного чиновника было очень трудно проконтролировать, потому что через его руки проходили значительные денежные средства, которые зачастую не учитывали. В такие условия попал смышленый и не лишенный известной смелости, жаждавший поправить свое материальное положение младший клерк казначейства Имре Эбецкий. Начав работу в новом качестве честно[817], он, судя, по документам, как и многие другие, со временем стал Злоупотреблять служебным положением. Как часто это случалось, нам не известно, но следы, по крайней мере, нескольких дел сохранились.

В июне 1618 г. ревизоры докладывали руководству Венгерской палаты о том, что Эбецкий не отчитался за полученные в 1617 г. суммы и часть их не погасил. Долг чиновника казне к 6 июня составил около 712 форинтов за 1617 г. и 168 форинтов — за текущий[818]. В докладной записке в связи с возникшей ситуацией подчеркивалось: «Подобное скопление проволочек и долгов в отношении королевских доходов не то что не принято и запрещено, но и даже во многом внове для королевского фиска».

В июле 1618 г. произошел инцидент между Эбецким и работавшим с ним в паре контролером (contrascribo) Даниэлем Бэде. Бэде лишь за год до этого пришел работать в таможню из Венгерской казначейской палаты, где он служил писарем в канцелярии[819] и, может быть, еще не вжился в обычаи местного подразделения. О случившемся мы знаем из доклада Георга (Дёрдя) Оттавиуса, ревизора Венгерской казначейской палаты[820], проводившего расследование этого дела. О сути спора можно только догадываться. Бэде подал на своего коллегу жалобу, на основании которой в конторе таможни произвели обыск и в присутствии городского судьи ревизор вскрыл кассу. В кассе, однако, оказались не деньги, а только чистые бланки квитанций[821]. Судя по тому, что свидетелями со стороны Даниэля Бэде выступали торговцы скотом, жители Трнавы (Надьсомбата), можно предположить — дело каким-то образом было связано с незаконной торговлей скотом, которой, как выяснится позже, занимался сам Эбецки.

В 1622 г. на трнавской таможне произошел новый случай, в котором вновь оказался замешан Имре Эбецкий. 12 июля от служащего одного из отделений Петера Криса в Венгерское казначейство поступил тревожный сигнал. Надо сказать, что и Петер Крис еще в 1621 г. числился писарем казначейской канцелярии. Таким образом, он, как в свое время Даниэль Бэде, был новичком в таможенной службе и, по-видимому, еще не растерял служебного пыла[822]. У одного еврейского купца Крис конфисковал старую монету, запрещенную к вывозу, на сумму 250 форинтов[823]. Но таможеннику попался не рядовой контрабандист. За действиями последнего обнаружилась прекрасно налаженная система, в которой были задействованы многие люди. Купец выражал сомнение в том, что таможенники действовали по приказу Казначейской палаты — на том основании, что, как он утверждал, на других таможнях старую монету в объёме многих тысяч форинтов свободно пропускают через границу. В связи с этим всплыла фамилия Имре Эбецкого. Крису стало известно, что Эбецкий не только не конфискует монету, но, более того, на одном из таможенных пунктов (в Богданеце) «держит евреев, и днем и ночью меняет им старую монету». Кроме того, Эбецкий нанял несколько сообщников и вместе с ними занимался торговлей, в частности, продавал кожи. По информации Петера Криса, между различными таможнями существовали полное взаимопонимание и договоренность относительно вывоза старой монеты. Оштрафованный купец совсем не выглядел испуганным, напротив, вел себя перед лицом служащего таможни очень уверенно и даже нагло. Он утверждал, что «арендует у короля всю монету» (очевидно, он арендует право чеканки монеты), и взваливал на таможенника ответственность за то, что тот якобы своими действиями задерживает чеканку монеты для Его Величества. Между тем Крис действовал в соответствии с законами королевства и инструкциями казначейства. Во-первых, вывоз из страны старой, полноценной монеты, равно как золота и серебра, место которых занимала венгерская и иностранная монета плохого качества, был запрещен и преследовался законом[824]. Во-вторых, чиновникам таможенной службы запрещалось заниматься коммерцией. В сложившейся же ситуации добросовестный Крис и его коллега были поставлены мафией не только в ложное, но и опасное положение. «Евреи и прочие уже выставляют нас перед людьми ворами и грабителями <…>, — писал Крис, — <…> и я боюсь, что из-за евреев, которые сейчас имеют большую власть у Его Величества, мы останемся не только без службы, но также и заплатим своими жизнями». Он умолял, чтобы его донесение было зачитано префектом публично, в присутствии всех советников казначейства. Крис почему-то написал свое письмо по-венгерски, хотя в официальной переписке казначейства был принят латинский язык. Может быть, он боялся, что его донесение, если бы оно было написано на латыни, будет переправлено в Вену и попадет в руки недругов.

Заявление Петера Криса не осталось без ответа. Началось расследование, из материалов которого мне в руки попало только объяснение Имре Эбецкого[825]. Надо сказать, что заподозренный в поощрении контрабанды и незаконном предпринимательстве таможенный чиновник вел себя не как обвиняемый, а как нападающая сторона. Обвинение в пособничестве незаконному вывозу монеты Эбецкий отмёл, не задумываясь. Он заявлял, что сам вместе с коллегами неоднократно ставил в известность начальство о том, что евреи занимаются вывозом монеты, и выражал наивное недоумение по поводу отсутствия результатов своих обращений. В то же время Эбецкий как бы признавал то, что не проявлял необходимого рвения при досмотре товаров, провозимых евреями. С одной стороны, он ссылался на инструкции, которые запрещали таможенникам или контролерам без достаточной информации беспокоить и отягощать купцов (sine fondamentali notitia turbare et gravare). В данном случае Эбецкий слишком вольно трактовал соответствующий закон, которым таможенникам запрещалось несправедливо и незаконно беспокоить купцов (indebite et praeter justitiam vexare)[826]. С другой стороны, он отмечал опасность, которая угрожала таможенникам от вооруженных контрабандистов, и приводил в подтверждение этого примеры[827]. Более, того, служащий фиска ставил под сомнение запрет вывоза монеты. Все равно, писал он, контрабандисты вывозят ее, обходя таможни, выбирая горные тропы и беря с собой вооруженную охрану. Он считал, что было бы более целесообразным, если бы разрешили провоз монеты, а таможенникам отчисляли бы с этого определенную квоту «в качестве контрабанды». Тогда вывоз монеты был бы поставлен под контроль фиска. Фактически Эбецкий обрисовывал сложившуюся практику, которая ему была прекрасно известна, и проводником которой он сам являлся вместе со многими другими служащими налоговых органов. Может быть, упрек Эбецкого, адресованный руководству таможенной службы (Иштвану Удвари и Ференцу Толнаи), а также самому префекту Венгерской казначейской палаты Гашпару Хорвату, имел под собой более глубокие основания и содержал намек на какие-нибудь известные ему факты злоупотреблений в центральных финансовых органах?

Не менее однозначно Эбецкий объяснялся по поводу своей незаконной торговли. Он даже не скрывал этого факта. «Я не отрицаю, — писал он, — что я, Имре Эбецкий, Понеся из-за моей верности Его Величеству огромный ущерб после того, как дважды были захвачены и взяты в добычу принадлежавшие мне быки, для исправления нищенских условий моего существования вывез несколько сот шкур, которые я, однако, купил не на деньги таможни, а другим способом». И далее — совсем открыто — Имре заявлял о своих намерениях: «Я не думаю, что Ваши милости будут возражать, если я, не нанося несправедливости и ущерба фиску, не перестану во времена такой дороговизны некоторыми честными средствами поднимать свое мизерное жалованье и, таким образом, помогать самому себе».

В конце Эбецкий великодушно прощал начальству подозрения и просил в дальнейшем оградить его от подобных обвинений. Даже если Имре Эбецкий и не получил высшего юридического образования, он явно был первым учеником в классе риторики своей гимназии. А в умении красноречиво и убедительно излагать позицию и обратить в свою пользу собственные же прегрешения, объяснив их бедностью, его можно сравнить с известным героем «Пигмалиона» папашей Дулитлом, Перед нами же, благодаря этому банальному по сути, но не тривиально представленному заинтересованными сторонами случаю, вырисовывается картина того, как функционировала таможенная служба, как она комплектовалась, каким образом при жалком жалованье, которое к тому же и не регулярно выплачивалось (а то и совсем отсутствовало), обеспечивали свое существование мелкие и средние служащие фиска. Работниками таможни становились молодые, но уже набравшиеся необходимого опыта финансовой работы, энергичные, изголодавшиеся по самостоятельности, жаждавшие заработать бывшие служащие центрального аппарата. Инструкции и существующие законы не отягощали их совести, они действовали на свой страх и риск в сложнейшей обстановке, подвергая свою жизнь опасности. Если вспомнить, что с 1618 г. Венгрия была ввергнута в Тридцатилетнюю войну, в войну с Габором Бетленом, и через ее территории постоянно проходили вражеские войска, императорские армии и т. п., то можно удивляться тому, что в этих условиях таможенная служба вообще устояла и продолжала функционировать, а таможенные чиновники, и среди них Имре Эбецкий, приносили хоть какие-то доходы казне.

Жизнь вскоре подтвердила правоту Имре Эбецкого в вопросе о вывозе монеты. В том же 1622 г., через месяц после описанного случая, таможенник Жольны Миклош Колечани запросил Казначейскую палату о том, что ему делать с конфискованной монетой, за которую он получил нагоняй от префекта поле того, как король специальным разрешением разрешил ее вывоз[828]. Так что, можно сказать, Эбецкий мыслил по-государственному. И то, что несколько месяцев назад выглядело как «экономическое преступление» и должно было в принципе преследоваться по закону, сейчас могло квалифицироваться как положительная инициатива служащего. Но, видно, и несколько месяцев назад руководство фиском не хотело и не могло воздействовать на своих служащих. Венгерскую казначейскую палату в то время (1619–1624 гг.) возглавлял Веглаи Гашпар Хорват, причем не в статусе префекта, а только директора, т. е., управляющего. Одновременно он был советником, что, безусловно, ограничивало его полномочия. Да и мог ли Хорват что-нибудь сделать в условиях ведущихся в стране военных действий, когда даже резиденция Венгерской казначейской палаты в Пожони на время оказалась захвачена противником короля Габором Бетленом?

Можно было бы привести еще несколько случаев из этого периода жизни и деятельности казначейского служащего Имре Эбецкого. Но они мало что добавят и к его портрету, и к характеристике состояния дел в финансовых органах Венгерского королевства в первой четверти XVII в. Важно другое: профессиональные качества и работу Эбецкого ценили, за что он был повышен по службе.

4 февраля 1623 г. Придворная казначейская палата от имени короля при поддержке Венгерской казначейской палаты утвердила назначение Имре Эбецкого в должности казначея (perceptor) Венгерской казначейской палаты[829], положив ему жалованье в 400 форинтов, и еще 80 форинтов — за заместительство (pro vicegerente)[830]. Эбецкий совмещал две функции: главного казначея и его заместителя. Таким образом, после девяти лет службы в трнавской (надьсомбатской) таможне Имре Эбецкий вернулся в центральный аппарат Венгерского казначейства, в тот же отдел, где начинал работать 17 лет назад, но на более высокую должность. Это был уже опытный и, как мы убедились, очень инициативный чиновник. В королевской резолюции снова упоминались заслуги его отца, Матяша, перед правящим домом. Но теперь отмечались заслуги и профессиональные качества самого Имре. Не останавливаясь на достигнутом, уже через год Эбецки подал новое прошение — о предоставлении ему титула советника Венгерской казначейской палаты. По обычаю, он не забыл упомянуть в прошении о заслугах Своего покойного батюшки. Как титульный советник он сохранял за собой должность казначея и принимал участие в заседаниях совета, хотя и без права голоса (которым обладали действительные советники)[831]. 15 сентября 1624 г. Эбецкий получил титул советника и этим превзошел карьеру своего отца в казначействе[832]. В этом качестве Имре оставался до 1631 г., когда наметился очередной сдвиг в его карьере.

Казначей (perceptor) возглавлял бухгалтерию, или счетную часть (кассу). С ним в паре работал контролер (contrascriba, controlor). К казначею и контролеру поступали все денежные доходы казны, они же осуществляли необходимые выплаты отдельным лицам и учреждениям[833]. Таким образом, через руки двух этих чиновников проходили огромные денежные суммы как наличные, так и в виде разных ценных бумаг, подлежащих строжайшей отчетности: доходы от десятины, тридцатины, принадлежавших короне и фиску земельных владений, рудников, соляных шахт; суммы, выделявшиеся гарнизонам пограничных крепостей, на их ремонт, на обеспечение необходимым короля и двора во время Государственных собраний, на закупку провианта для войска и т. п.[834] Легко ли было приспособиться к этому бывшему таможеннику Имре Эбецкому, девять лет проработавшему на свой страх и риск, практически бесконтрольно, привыкшему своими — не всегда законными — способами добывать свое жалованье? Этот вопрос звучит скорее риторически.

Действительно, у ревизоров со временем появились серьезные претензии к Эбецкому. С переходом на новую службу Эбецки заполучил себе преследователя, безжалостного разоблачителя и гонителя в лице казначейского ревизора Яноша Дубницаи. Этот дотошный чиновник, в течение более чем 30 лет проработавший в ревизионной части, прошедший путь от младшего служащего до руководителя отдела[835] мертвой хваткой вцепился в Эбецкого и не отпустил до тех пор, пока не только разоблачил его махинации, но и фактически добился увольнения. Уже в январе 1623 г. (еще до утверждения Эбецкого в должности главного казначея) Дубницаи, в соответствии с существовавшими правилами[836], приложив огромные усилия, провел финансовую проверку всей его деятельности в качестве таможенника. Если с 1613 по 1617 г. все счета и квитанции Эбецкого находились в полном порядке, то с 1618 по 1619 г. у него появились некоторые незначительные недостачи. О последнем факте в 1622 г. Дубницаи отозвался очень неопределенно: до сих пор не выявлено никаких недостач, но если впоследствии они будут обнаружены, Эбецкий обязан рассчитаться за них (выплатить их)[837]. В феврале 1623 г. Дубницаи высказывался более твердо. Он докладывал начальству, что, по его мнению, Эбецки не может быть допущен к исполнению обязанностей казначея, т. к., несмотря на многочисленные призывы и предупреждения ревизора, так и не отчитался за недостачи 1618, 1619 и 1622 гг.[838]. К мнению Дубницаи, однако, не прислушались, и Эбецки приступил к работе.

В 1625 г. у Венгерской казначейской палаты появился новый префект: представитель известного старинного аристократического рода Пал Палфи — в будущем граф, государственный судья, надор. Прекрасно образованный, патриотично настроенный, обладавший европейским кругозором и современными взглядами новый руководитель очень энергично взялся за дело. Он связывал с укреплением и модернизацией вверенного ему учреждения планы на успешную борьбу против османов. С его приходом в казначействе произошли заметные изменения, в том числе в области контроля над финансовой дисциплиной. Под неослабевающий надзор ревизоров попал И. Эбецкий. В 1626 г. на стол префекта легла информация Я. Дубницаи о неудовлетворительной работе счетной части за последние три года, что он связывал со служебной деятельностью нового казначея. Эбецки подавал отчеты с большим опозданием, нерегулярно, после многократных напоминаний, без необходимой документации, очень медленно реагировал на замечания ревизионной службы[839]. В апреле 1627 г. на основании проведенных проверок Дубницаи уже уличил Эбецкого в недостаче за 1624 г., в частности, неполной выплате жалованья служащим, обеспечивавшимся казначейством[840]. Через два месяца Эбецки дал объяснения. Так продолжалось до 1631 г. Я. Дубницаи обнаруживал в отчетах небрежность и недостачу; более того, подозревал Эбецкого в утаивании наличных денег. Эбецки опротестовывал обвинения, требовал проверок параллельной документации, объяснял, почему не может представить те или иные счета и расписки, — и снова годами задерживал финансовые отчеты[841].

В 1631 г. вяло текущий процесс вступил в новую стадию. Поводом к этому послужили новые служебные амбиции Эбецкого, который подал прошение о переводе его на освободившуюся должность советника Казначейской палаты. Благосклонно настроенный (с чьей подачи?) к Имре Эбецкому Фердинанд II поддержал ходатайство и 2 апреля 1631 г. вынес соответствующую резолюцию. В тот же день Фердинанд назначил казначеем на место Эбецкого Яноша Корбелиуса, прослужившего четыре года в канцелярии казначейства[842]. Опять упоминался отец, который, как говорилось в резолюции, закончил свою жизнь советником Венгерской казначейской палаты. Но основной упор делался, конечно, на заслуги самого Имре: его верную 28-летнюю службу на разных должностях «в эти труднейшие и опаснейшие времена», опыт, проверенную честность, усердие на службе сословиям. Король предписывал до введения Эбецкого в должность, как полагалось, провести проверку его предыдущей деятельности на посту казначея. Сам же Эбецкий в соответствии с правилами должен был представить сведения о своем имущественном состоянии и внести денежное поручительство (cautio) за будущую службу[843]. Эта мера предусматривалась на| случай, если по вине советника возникали сложности материального характера; так что за счет имущественного поручительства можно было компенсировать ущерб[844]. Только выполнив данные условия, чиновник мог быть официально введён в должность (introitus), что осуществлялось уже самим казначейством. Но на этом этапе обычно не случалось неожиданностей, и Введение в должность воспринималось скорее как формальность.

В королевской резолюции ничего не говорилось о том, что король принял решение по совету и с согласия советников казначейства. Между тем такая практика существовала уже давно. Действительно, кто лучше префекта и советников мог знать своих служащих? Двор, как правило, прислушивался к мнению казначейства, и решения, подписанные королем, основывались на рекомендациях. Венгерская казначейская палата рассматривала это как одно из своих важных прав как венгерского государственного учреждения и отстаивала его от посягательств венского двора и центральных органов власти габсбургской монархии. Учитывая то, что у Казначейской палаты уже возникли серьезные проблемы со своим казначеем, игнорирование ее мнения не могло пройти незамеченным. Советники (в отсутствие Пала Палфи) не подчинились резолюции: не признали Эбецкого советником, а Фердинанду послали письмо, объясняя свое поведение[845]. Король отреагировал на это молниеносно и гневно. 14 апреля он послал Венгерской казначейской палате вторую резолюцию с требованием незамедлительно признать Эбецкого советником казначейства. Фердинанда возмутило уже то, что советники осмелились возражать уже принятому им решению. Но дело было не только в этом. Из содержания второй резолюции короля можно заключить, что Эбецкий тоже не сидел сложа руки, а срочно обратился к нему со своей версией событий, не только выгораживая себя, но и, очевидно, обвиняя казначейство[846]. Те свои промахи, которые Эбецкий все же, очевидно, признавал, он приуменьшал и обещал исправить. Яношу Дубницаи Фердинанд советовал успокоиться и не досаждать Эбецкому многократными проверками, ибо тот обещал все вскоре выправить и компенсировать. Но в казначействе не успокоились. В 1632 г. дело Эбецкого взял под свой контроль префект и подключил к ревизии советников, к чему прибегали в редких случаях[847]. Янош Дубницаи едва успевал подавать новую информацию о своих проверках работы Эбецкого. В феврале 1632 г. главный ревизор потребовал от Эбецкого ответа на его замечания по поводу отчета за 1629 г. и особо предупреждал о том, чтобы тот воздержался при ответе от неподобающих и не относящихся к делу замечаний[848]. Видимо, страсти разгорелись не на шутку и дискуссии велись в непарламентских выражениях. Имре Эбецкий искал защиты у высоких сановников, в том числе, у надора Миклоша Эстерхази, и даже поехал в октябре 1632 г. с письмом от него в Вену к всесильному Траутсмансдорфу. Об этом сообщал советникам казначейства находившийся в то время в Вене Пал Палфи[849]. Вероятно, Эбецкий не только жаловался, но и просил произвести расследование по своему делу, надеясь на то, что одолеет Дубницаи и всех прочих. Наконец, 10 декабря по делу Эбецкого последовало новое распоряжение Фердинанда к Венгерской казначейской палате. Король писал, что «верный и любезный ему» советник Имре Эбецкий жаловался на то, что его доброе имя треплют, а самого его держат в напряжении и страхе, и просил учинить ревизию его дел в бытность казначеем. Выражая уверенность в том, что Эбецкий не взял ничего чужого, Фердинанд отдавал распоряжение расследовать дело и провести проверку, а в случае обнаружения «дефектов» взыскать с бывшего казначея ущерб. В то же время монарх предупреждал, что расследование должно проводиться корректно, не давая повода для обид и жалоб со стороны Эбецкого[850]. Проверка продолжалась в 1633 и 1634 гг. Выяснились новые подробности нарушений, допущенных Эбецким. Пока длилась ревизия, умер Янош Дубницаи, так.и не доведя дело до конца. В Вене, между тем, никак не реагировали на представления казначейства, и продолжали называть Эбецкого советником. Однако Венгерское казначейство придерживалось другого мнения. Там Эбецкого признавали советником со 2 апреля 1631 г. (с момента утверждения королем) до 3 мая 1632 г, когда он был отстранен от должности советника (ab officio suspensus est)[851].

Чаша терпения Пала Палфи переполнилась. В 1636 г. он представил в Придворную казначейскую палату докладную записку (memoriale), с которой я начала главуе. Префект заявлял, что он и его коллеги отказались признать Эбецкого советником не столько из-за запутанности счетов, сколько из-за того, что он выбрал нечестный и непрямой путь к получению должности. На самом деле инцидент с Эбецким обнажил более глубокие противоречия между Венгерской казначейской палатой и Веной. Префект и советники протестовали против самоуправства Придворного казначейства, действовавшего от имени короля. Эбецкий не был введен в должность по решению Венгерской палаты, а Придворное казначейство проигнорировало это решение. Префект же соглашался изменить свою позицию лишь в том случае, если сам Фердинанд официальным указом отменит решение совета Венгерской казначейской палаты. Уверяя монарха в послушании и «в уважении к могущественной власти», Пал Палфи, тем не менее, просил без соответствующего официального решения впредь не упоминать Эбецкого как советника. Очевидно, это решительное выступление Палфи возымело воздействие на Вену. Имре Эбецкому пришлось распрощаться со службой в Венгерской казначейской палате. Его вина была, видимо, признана, т. к. в 1640 г. ревизор Казначейства Янош Кечкеш представил советникам данные о жалованье, назначенном и реально полученном Эбецким на протяжении всей его службы в казначейской палате с 1607 по 1632 г., с указанием точных дат его перемещений по служебной лестнице. Казна оказалась должна своему бывшему чиновнику солидную сумму. Но подсчеты были произведены не для того, чтобы расплатиться с Эбецким, а чтобы вычесть эту сумму из его долга казне. Это дело также затянулось, и еще в 1644 г. Имре Эбецкий объясняется с префектом по поводу не выплаченных им сумм, и просит списать их, ссылаясь на свои заслуги за время долгой службы в казначействе[852].

Итак, прослужив около 30 лет в Венгерской казначейской палате, Имре Эбецкий остался без места. На что он мог рассчитывать и что еще он умел делать, кроме того, чем занимался всю жизнь? Конечно, такой человек не мог бездействовать. На какое-то время он исчез из поля зрения казначейства, но в 1642 г. снова появился — и уже в новом качестве: как вице-ишпан комитата Пожонь[853]. В этом же году Эбецкий представлял свой комитат на Государственном собрании в Пожони[854]. Данный факт красноречив во всех отношениях и по большому счету мог бы заменить собой выводы к главе. Дело в том, что верховным ишпаном пожоньского комитата как раз в это время являлся Пал Палфи, непосредственный начальник Имре Эбецкого по Венгерской казначейской палате[855]! Более того, с 1580 г. этот комитат находился в управлении семьи Палфи — сначала отца, а затем брата Пала. Не стоит сомневаться в том, что при желании Пал Палфи мог повлиять на выборы в аппарат местного дворянского самоуправления и при необходимости не допустить к должности своего бывшего чиновника, от которого он с большим трудом избавил казначейство. Кроме того, по существовавшим правилам, дворянское собрание комитата выбирало из нескольких кандидатур, представленных верховным ишпаном[856]. В письме к брату Иштвану Пал Палфи подчеркивал это обстоятельство в связи с предстоящими в Пожойи в 1645 г. выборами вице-ишпана, на которые хотел повлиять архиепископ Эстергомский[857]. Нет сомнений, что Палфи лично или через брата способствовал Имре Эбецкому на выборах вице-ишпана своего комитата в период между 1637 и 1642 г. Тогда почему Эбецкий попал в вице-ишпаны? Нам неизвестны конкретные мотивы согласия Палфи с кандидатурой Эбецкого. В том же письме к брату Пал Палфи высказывал свои соображения о том, каким, по его мнению, должен быть вице-ишпан: человеком, разбирающимся в законах королевства. Может быть, это и есть те самые «опытность и профессионализм», на которые неоднократно ссылались советники казначейства, продвигая Эбецкого всё выше по службе? В конце концов, было не столь важно, сколько тысяч форинтов утаил от казны Эбецкий. Да и утаил он их на другой службе. В комитате же в первую очередь могли быть полезны знания бывшего чиновника. Если же учесть, что нередко кандидаты в вице-ишпаны отказывались от предложенной должности, поскольку оказанная им честь была чрезвычайно обременительной не только в человеческом, но и в финансовом плане, то можно сделать предположения в связи с Эбецким. Не исключено, что новая, выборная должность была для него спасением в создавшейся трудной ситуации после шумного увольнения из казначейства. А его бывший патрон — Пал Палфи — не только не препятствовал, но и поддержал новое утверждение в общем-то способного и энергичного чиновника, на которого в силу своей исключительной занятости взвалил все дела комитата. Действительно, нельзя ли найти подобные примеры в современном нам обществе, где провал высокого чиновника на одной должности означает не его исчезновение из мира власти, а только перемещение из одного кресла в другое?

Получается, что конфликта, который вызревал много лет и нашел свое разрешение в увольнении Имре Эбецкого из Венгерского казначейства, как бы и не было. Таланты казначейского служащего оказались востребованы в другой сфере — в административном аппарате дворянского комитата. Из государственного чиновника Эбецкий превратился в выборное должностное лицо в системе сословного самоуправления, каковой являлись в ту эпоху дворянские комитаты.

Несмотря на все зигзаги служебного пути Имре Эбецкого, из документов эпохи перед нами предстает хороший, востребованный обществом профессионал, который находит применение своим знаниям и способностям в любой сфере управления. Но, очевидно, дело не только в прекрасных деловых качествах нашего героя, но и в том, что, по всей видимости, было трудно найти ему замену. Венгрия того времени еще испытывала огромный дефицит в кадрах государственных чиновников, обладавших необходимым набором данных: дворянским происхождением, принадлежностью к католической церкви, соответствующим образованием, связями. В стране, где функционировало практически одно государственное учреждение — Казначейская палата, в условиях нестабильности, вызванной перманентным состоянием войны и внутренних социальных брожений, ценился любой профессионал, и приходилось мириться с такими изъянами, которыми был отмечен Имре Эбецкий.

Многие историки не без основания называют XVII в. в венгерской истории — веком дворянства. После заключения в 1606 г. Венского мира, завершившего в целом выгодным для восставших компромиссом первое открытое противостояние сословий Венгерского королевства Габсбургам, дворянство проявляло необычайную политическую активность, отстаивая свои завоевания: сословные привилегии, религиозные свободы, участие венгров в государственных делах, монополию на занятие венграми должностей, восстановление высших государственных должностей королевства, прежде всего, надора (палатина) и т. д.[858]

К чцслу выдающихся дворянских политиков, чрезвычайно популярных и влиятельных в своей среде во второй четверти XVII в., относится Пал Семере, бессменный и деятельный участник восьми Государственных собраний, запечатлевший каждый из данных высших сословных форумов в своих дневниках — уникальный случай вплоть до появления в XIX в. официальных дневников этих съездов. О Пале Семере известно не слишком много, т. к. семейный архив той ветви Семере, которую представлял Пал, погиб во время Второй мировой войны. Единственная книга, посвященная роду Семере, вышла в свет еще в начале XX в., но ее авторы основное внимание уделили происхождению рода и вопросам генеалогии[859]. О Пале Семере в ней сказано не больше, чем в биографических словарях венгерских дворянских родов, изданных во второй половине XIX – начале XX в.[860] Правда, и те сжатые сведения, которые помещены в книге, основаны на утраченных документах семейного архива. Для реконструирования биографии Пала Семере мне пришлось пользоваться в основном косвенными данными: постановлениями Государственных собраний, протоколами комитатских собраний, дневниками Государственных собраний, которые вел сам Семере и др. К сожалению, автор дневников очень скупо сообщал о себе. Невнимание исследователей к персоне этого выдающегося политика можно объяснить и другими причинами: его общественно-политическая деятельность была связана в первую очередь с Государственными собраниями Венгерского королевства, разработкой истории которых ученые серьезно занялись только в последние десятилетия; до изучения же жизни и деятельности дворянских лидеров, создававших атмосферу на этих сословных съездах, очередь еще не дошла, тем более что оно требует чрезвычайно кропотливой и мелкой работы. Между тем знание биографий этих людей — их происхождения, социального статуса, имущественного положения, политических взглядов и устремлений, религиозной принадлежности, общественных связей, занимаемых должностей и т. п. — очень важно. Оно наполняет социально-политическую историю конкретным содержанием, позволяет взглянуть на венгерское общество и монархию австрийских Габсбургов глазами современников. А это в свою очередь помогает лучше понять суть происходящих в эпоху становления австрийского абсолютизма событий и процессов — как на сословных собраниях, так и во всей стране. Поэтому попробуем реконструировать биографию Пала Семере в контексте эпохи, выдвинувшей его в авангард политической и общественной жизни тогдашней Венгрии.

Жизнь Пала Семере заключает в себе некое противоречие, даже загадку для историка. Дворянин с древней родословной, богатейший землевладелец, один из самых влиятельных политиков своего времени, он почти всю жизнь занимал скромную выборную должность нотария в своем и соседнем дворянских комитатах. Несмотря на статус, богатство и влияние, Пал Семере не поднялся из дворянского сословия в состав высшей знати — баронов и магнатов королевства, число которых заметно выросло в этот бурный и сложный для Венгрии период истории. Попробуем разобраться в этом казусе.

В отличие от многих задававших тон на Государственных собраниях дворянских трибунов — выходцев из мелкопоместного дворянства, заседавших в Нижней палате, Пал Семере принадлежал к очень древнему и знатному роду. Легенда возводит его к Хубе — одному из семи вождей, которые в конце IX в. привели венгерские племена из Северного Причерноморья в Дунайско-Карпатский бассейн. Первые же достоверные письменные свидетельства о роде Семере относятся только к XIII в. В грамоте короля Белы IV, датированной 1247 г., Семере предписывалось упорядочить поземельные отношения внутри рода в комитате Ноград[861]. Документы, начиная с указанного свидетельства, все чаще упоминают имя Семере в связи с самыми разными обстоятельствами. Так, по легенде, один из рода — Михай, сын Леушта, воспитывавшийся при королевском дворе[862], в правление Белы IV воевал с вторгшимися в страну татарами и был ранен стрелой в ногу. Это событие позже увековечили в родовом гербе Семере: на нем изображена нога, пронзенная стрелой[863]. А король пожаловал герою владение Обон (Абонь) в комитате Земплен[864]. Семере было много, в их родословной достаточно лакун, так что трудно, практически невозможно восстановить непрерывную цепочку, скреплявшую между собой разных носителей этого родового имени.

Что касается Пала Семере, то его прямые предки со стороны отца восходят к предполагаемому потомку упомянутого Михая — Домокошу, жившему во второй половине XIV в. И столетие спустя мы видим отпрысков Домокоша на королевской и церковной службе: его внук Янош в 1460 г. упоминается как эстергомский кастелян, сын Яноша — Дёрдь — как варадский препост[865]. Один из десяти сыновей Яноша — Келемен, основатель более других интересующей нас абауйварско-земпленской линии, в разное время был вишеградским кастеляном, баном Яйцы (1488 г.) и даже вице-хранителем Святой короны[866]. Келемен пережил нескольких правителей: Матяша Корвина, Уласло I и Лайоша II, и геройски погиб в 1526 г. в битве при Мохаче. Его семья удостоилась королевских милостей: жену ему сосватала сама королева Беатриче (вторая жена Матяша) из своих ближних камеристок — Магдалину Штольц, родом из дворянской семьи в Моравии (или Силезии), а Матяш пожаловал кастеляну своего замка в Вишеграде новые земельные владения[867]. Завершим экскурс в генеалогию тем, что один из внуков Келемена и Магдалины — Альберт — стал отцом героя настоящей главы — Пала Семере. Ко времени рождения Пала его род принадлежал к числу богатейших в королевстве, а абауйварско-земпленская ветвь — к числу самых владетельных в Верхней Венгрии[868]. Они располагали поместьями во многих комитатах, особенно в северных и северо-восточных областях тогдашней Венгрии: в комитатах Ноград, Комаром, Боршод, Дёр, Абауй, Шарош, Земплен, Сатмар.

Хотя Семере и были крупными сеньорами, тем не менее, по своему юридическому статусу не входили в состав высшего сословия — баронов (или магнатов), т. к. не занимали высших должностей в королевстве. Титул барона в средневековой Венгрии мог быть пожалован монархом только носителям высших должностей при дворе и в государственном аппарате. Это были т. н. «истинные бароны» (veri barones), или «бароны по должности» (barones ex officio), которые обладали правом заседать в Королевском совете, держать свои военные отряды (бандерии), выступать в поход по призыву короля под собственным знаменем, получали личное приглашение короля на Государственные собрания[869]. Их дети также входили в высшее сословие, но в отличие от первых назывались «баронами только по имени» (barones solo nomine)[870]. Лишь бароны и прелаты могли с конца Средневековья становиться во главе комитатов — верховными ишпанами, некоторые даже наследовали эту должность, перераставшую в титул, хотя и очень редко. Таких баронов в Венгерском королевстве в XVI–XVII вв. насчитывалось около 60 семей; их большая часть достигла этого статуса уже после мохачской катастрофы, в которой погиб почти весь цвет венгерской знати. Семере составляли «второй эшелон» венгерского дворянства, своеобразный резерв высшей аристократии. В комитатах они не поднимались выше должности вице-ишпана. Доказав свою верность династии Габсбургов и Католической церкви, проявив таланты и отвагу в войнах с османами или на гражданской службе, а также при дворе, породнившись через браки с семьями высшей элиты, они могли быть удостоены высоких титулов. Габсбурги продуманно и целенаправленно проводили политику создания новой, верной династии элиты.

Внуки упоминавшегося Келемена жили уже при новой династии. Один из них — Миклош, дядя Пала Семере, воевал с турками: в 1596 г. в звании капитана он участвовал в героической обороне Эгера. Ere брат Альберт был весьма влиятельным человеком в своем комитате Абауйвар. Из сохранившихся комитатских протоколов мы узнаем, что, по крайней мере, в течение пятнадцати лет (с 1609 по 1624 гг.) он регулярно выбирался товарищами по сословию комитатским судьей, реже — присяжным заседателем в комитатском суде (седрии)[871]. В последний раз Альберт занял судейское кресло уже вместе со своим сыном Палом[872]. Правда, доступной для этой категории дворян вершины в системе местного дворянского самоуправления — должности вице-ишпана, он так и не достиг. Умер Альберт в 1627 г.[873], поставив к этому времени своих детей на ноги. Другие сыновья Альберта, братья Пала — Цёрдь и Янош — в 1630-е – начале 1640-х гг. также участвовали в отправлении правосудия в комитате то в качестве судей, то присяжных заседателей[874]. Протоколы 1616 и 1617 гг. упоминают среди судей еще и Гергея Семере[875], отца Альберта. Из сказанного видно, что семья играла заметную роль в общественной жизни комитата Абауй, участвуя в органах дворянского самоуправления.

Семере состояли в родстве с другими местными владетельными дворянскими родами, например, с семьей Фуло, из которой происходила мать Альберта, Магдольна[876]. Один из Фуло — Янош — в 1630-е гг. неоднократно выбирался присяжным заседателем, судьей, а в 1635 г. — вице-ишпаном комитата[877]. Янош Фуло не раз делегировался на Государственные собрания[878]. Семейные узы связывали Семере и с другой, такой же влиятельной в комитате, старинной семьей — Барна, которая дала Венгрии известного политика, оратора, популярного деятеля Государственных собраний, коллегу и друга Пала Семере — магистра протонотария Королевского суда Дёрдя Барна. Таким образом, родственные связи с влиятельными, состоятельными фамилиями укрепляли положение семейства Семере в комитате и за его пределами. Эта местная дворянская элита могла заметно влиять на положение дел в комитате и — в известной степени — даже направлять их.

Между тем положение комитата Абауй в первой половине XVII в. было весьма тревожным и неустойчивым в составе Венгерского королевства, что было не в последнюю очередь связано с заметным влиянием в этом регионе трансильванских князей. Недовольством местного дворянства политикой правящей династии в королевстве пользовались трансильванские князья в своем противостоянии австрийским Габсбургам. Во время Тридцатилетней войны Габор Бетлен и Дёрдь I Ракоци совершали походы в Венгрию, и благодаря поддержке части венгерского дворянства, прежде всего, Верхней Венгрии, добивались немалых успехов. Так, Габор Бетлен был выбран мятежными венгерскими сословиями сначала князем (январь 1620 г.), а позже (август 1620 г.) королем Венгрии, хотя и не смог воспользоваться этим выдвижением[879]. Тем не менее, ближние к Трансильвании венгерские комитаты не раз переходили от Габсбургов к трансильванским князьям, что сильно дестабилизировало обстановку в регионе. Так, по Никольсбургскому миру 1622 г. трансильванский князь Габор Бетлен пожизненно получал 7 комитатов Верхней Венгрии (Абауй, Берег, Боршод, Унг, Земплен, Сабольч, Сатмар)[880], что с некоторыми изменениями было подтверждено Линцским миром 1645 г., заключенным между Фердинандом III и Дёрдем I Ракоци[881]. Положение осложнялось тем, что Ракоци располагали обширными земельными владениями в Верхней Венгрии, в том числе, в названных комитатах и даже возглавляли их как верховные ишпаны. Так, Жигмонд Ракоци, возвышенный Рудольфом II в бароны, был поставлен королем верховным ишпаном венгерского комитата Боршод, а в 1607 г. — выбран сословиями князем Трансильвании[882]. Как земельные господа Ракоци обладали широкими полномочиями в своих владениях в отношении подвластного им населения. Более того, после женитьбы Дёрдя I на наследнице одного из самых богатых венгерских магнатов Жужанне Лорантфи в собственность Ракоци перешли ее владения Шарошпатак в комитате Шарош и Мукачево в комитате Берег.

Наконец, еще одно чрезвычайно важное обстоятельство определяло политическую ориентацию верхневенгерских комитатов. К концу XVI в. в ходе войн в Венгрии турки захватили немалую часть территории комитатов Абауй, Торна, Гёмёр, Ноград, Земплен, Зойом, Боршод, Киш Хонт, которые в XVII в. платили «двойной налог» — как венгерским, так и турецким властям[883]. Не захваченные османами районы находились под постоянной угрозой если не завоевания, то разорительных набегов турецких отрядов. Во второй четверти XVII в. занятые Тридцатилетней войной австрийские Габсбурги опасались открытия «второго фронта» на восточных границах своих владений. Поэтому они всячески стремились поддерживать мир — пусть «худой» — с султаном и категорически запрещали венграм тревожить османов военными вылазками[884]. Османы же, напротив, пользовались трудным положением Габсбургов и в ходе местных боевых действий осуществляли «ползучую» экспансию на венгерских территориях. В таких условиях находившиеся в опасности верхневенгерские комитаты искали защиты у трансильванских князей, рассчитывая на их заступничество как перед султаном, так и перед Габсбургами.

Все это вместе взятое крепко связывало дворян Верхней Венгрии с Трансильванией, князья которой, особенно Ракоци, были для них не только политическими лидерами в противостоянии с Габсбургами, но еще и в определенной мере господами. Многие из дворян служили в венгерских поместьях Ракоци управляющими, кастелянами в замках и на других должностях. Как землевладельцы того или иного комитата Ракоци имели право участвовать в жизни местной дворянской общины, лично появляясь на комитатских собраниях или посылая вместо себя своих представителей. Они заседали в Верхней палате Государственных собраний Венгерского королевства — чаще через своих послов. Их влияние на дворян Верхней Венгрии трудно переоценить. Сложившаяся ситуация в полной мере отразилась и на жизни комитата Абауй в целом, и на жизни Пала Семере, в частности.

Пал Семере родился 23 января[885] 1600 г. и был старшим сыном в семье Альберта Семере и Жужанны Киниши. В эту эпоху Семере, как и многие дворяне Венгерского королевства и Трансильвании, исповедовали кальвинизм и не отступали от своей веры даже под сильным напором поддерживаемой Габсбургами Контрреформации. Пал тоже был воспитан в кальвинисткой вере. Ничего не известно о его ранних годах, о том, где он учился. Есть основания предполагать, что зарубежных университетов Пал не посещал, хотя материальное положение семьи вполне позволяло это. На родине также можно было получить неплохое образование, хотя и не университетское. В Верхней Венгрии и соседней Трансильвании высокой репутацией пользовались протестансткие школы в Шарошпатаке, Кошице (венг.: Кашша), Клуже (венг.: Коложвар), Дюлафехерваре и др. Но и в католические учебные заведения, в частности, иезуитские, дворяне-протестанты охотно отдавали своих детей, т. к. там можно было получить более серьезную подготовку в латыни[886]. В любом случае отец вкладывал много сил и средств в образование сына. Пал получил добротную юридическую подготовку, был прекрасным оратором. Он свободно владел латинским языком, о чем свидетельствуют написанные им дневники Государственных собраний, произнесенные речи, составлявшиеся им протоколы комитатских собраний. Знание латинского языка в ту эпоху открывало перед венграми широкие возможности административной, общественной и политической карьеры. Это и понятно: после воцарения в Венгрии австрийских Габсбургов именно латынь обрела роль языкам официального общения между новой чужой династией и ее венгерскими подданными[887]. Став отцом, Пал приобщал и своего сына Ласло к изучению латыни: в 13 лет мальчик встречал вернувшегося из поездки отца приветственной речью на этом языке[888].

По всей видимости, Альберт заботился не только об образовании сына, но и использовал свои связи, чтобы найти ему хорошее место службы. Если верить Мартину Дёрдю Ковачичу, на которого ссылаются все (немногочисленные) писавшие о Семере авторы, уже в 22 года он стал нотарием Королевской судебной палаты, куда попасть мог далеко не каждый, даже высококвалифицированный юрист[889]. Доподлинно известно, что в том же 1622 г. Пал впервые появился на Государственном собрании в Шопроне, о чем свидетельствует его первый дневник. Известно также, что никто — ни комитаты, ни другие корпорации или лица — не посылали Семере на этот съезд. Но он мог присутствовать там как служащий одного из центральных ведомств, каковым являлась Королевская судебная палата.

Заключение в 1622 г. Никольсбургского мира, передавшего в руки Габора Бетлена семь верхневенгерских комитатов, круто изменило жизнь Пала Семере. Отныне его общественная и политическая активность была связана в первую очередь с этим регионом, с его «малой родиной» и с трансильванскими князьями. Скорее всего, он сложил с себя полномочия нотария Королевского суда; во всяком случае, после 1622 г. мы не располагаем упоминаниями об этом в послужном списке Пала. Он устраивается нотарием в конвент Яссо, одно из самых старых и известных заверительных мест[890] Верхней Венгрии, по соседству с поместьем Семере. Здесь молодой человек мог получить прекрасную юридическую практику, пополнив полученные ранее в этой сфере знания. К тому же местечко Яссо было хорошо знакомо Палу: там проживали родственники семьи по материнской линии Хорваты[891]. Работа не требовала постоянного присутствия на месте, и Пал становится нотарием сначала соседнего комитата Шарош, потом еще и комитата Боршод[892]; но, главное, в 1630 г. — своего родного комитата Абауй[893]. Прежде чем занять этот ответственный пост, Пал уже смог хорошо зарекомендовать себя в общественной жизни: начиная с 1624 г. он ежегодно переизбирался судьей местного дворянского суда[894]. Должность комитатского нотария была выборной; в XVII в. на нее за редким исключением могли претендовать только члены местной дворянской общины, а именно: дворяне, имеющие владения в данном комитате[895]. Семере же располагали поместьями во всех трех комитатах. Однако обслуживание нотарием одновременно трех комитатов было явлением крайне редким. Тем не менее, комитаты же чуть ли не конкурировали между собой, стараясь удержать у себя Семере. Дольше всего он сохранял за собой место нотария в комитатах Абауй и Шарош. Все годы комитат терпеливо сносил частые отъезды Семере по государственным и комитатским делам, временно замещая его другим нотарием — Дёрдем Хорватом де Вайда[896]; возможно, тоже родственником Семере по материнской линии.

Должность комитатского нотария не ограничивалась делопроизводством и была очень хлопотной — да еще в трех комитатах одновременно! К тому же она открывала широкое поле деятельности для активной натуры Пала Семере. Нотарий присутствовал на всех заседаниях местных дворянских собраний и судебных сессиях, вел их протоколы, хранил архив. На собраниях оглашались касающиеся комитатов распоряжения центральных гражданских и военных властей, а также королевские указы и грамоты. Благодаря всему этому он располагал полной информацией как о делах внутри комитата, так и о том, что делалось у соседей и в стране в целом. Юридические познания и опыт Семере были очень полезны в проведении судебных расследований и вынесении решений по ним. Родственные и деловые связи с местной элитой делали комитатского нотария своим в этом кругу и повышали доверие к нему при исполнении им разных поручений, дававшихся дворянским собранием. Высокие профессиональные качества Семере, его связи и политическая ориентация были особенно важны для трех комитатов Верхней Венгрии: ведь он осуществлял там свою деятельность в то время, когда Боршод и Абауй по Никольсбургскому миру отошли к трансильванскому князю Габору Бетлену, а Ракоци (Пал в 1622 г., Ласло в 1636 г.) были поставлены верховными ишпанами комитата Шарош[897]. В конце 1630-х – начале 1640-х гг. османы активизировали свои вылазки на венгерские территории и готовили крупномасштабный поход на Венгрию. В одиночку комитаты не справлялись с отражением турецкой опасности. По поручению местных дворянских собраний Семере не раз выезжал то в один, то в другой комитат, чтобы просить о помощи продовольствием, деньгами, войсками — и получал ее, благодаря своему авторитету и умению убеждать[898]. По делам комитата Абауй Семере направлялся в посольства в разные места и с поручениями к разным лицам: на инаугурацию верховного капитана Верхней Венгрии, к местным магнатам, к высшим сановникам королевства, к префекту Шарошпатака, для выправления границ, разбирательства сложных дел и т. д.[899]. В 1639 г. ему удалось уговорить наследственного ишпана Сепеша Иштвана Чаки пожаловать комитату Абауй в качестве подарка некую сумму на строительство (или восстановление) дома заседаний комитатских собраний в Гёнце, за что комитат выразил своему нотарию глубокую благодарность[900].

Все три комитата в военных и административных делах были тесно связаны с Кошице (венг.: Кашша), тогдашней неофициальной столицей Верхней Венгрии. Там находилось военное командование этой области во главе с верховным капитаном Верхней Венгрии. В Кошице размещалась Сепешская казначейская палата (своего рода филиал Венгерской казначейской палаты), которая ведала доходами казны в Верхней Венгрии. Трансильванские князья, вторгаясь в Венгерское королевство, выбирали Кошице своим опорным пунктом. Более того, в иные годы (время турецких набегов) в Кошице созывались дворянские собрания комитата Абауй[901]. По этим причинам представители абауйварской администрации (среди них обязательно и Семере) регулярно посылались своим собранием в Кошице, чтобы улаживать различные вопросы с военным командованием: о размещении в комитате императорских войск, о ремонте военных объектов, о предоставлении фуража и продовольствия для армии, о созыве комитатского ополчения и т. д.[902] При этом отношения с военным командованием региона складывались далеко не безоблачно: комитаты не справлялись с непомерными требованиями военных властей, а находившиеся в регионе императорские войска наносили значительный ущерб. Из протоколов мы узнаем, что владения самого Семере не раз страдали от императорских и княжеских войск. Так, в феврале 1644 г. он не мог присутствовать на собрании из-за того, что в его поместье Семере вторглись 400 пехотинцев, нанеся огромные убытки[903]. А в июне того же военными были захвачены строения в его поместье Демете в комитате Шарош[904]. В моем распоряжении имелись протоколы только одного комитата — Абауй. Если учесть, что Семере трудился нотарием еще и в Шароше и Боршоде, то можно не сомневаться в том, что на его плечи падала большая нагрузка, а деятельность выходила далеко за рамки обязанностей обычного нотария и за границы не только названных комитатов, но и Верхней Венгрии. Более того, она распространялась и за пределы Венгерского королевства, т. к. ему приходилось еще быть связующим звеном верхневенгерских комитатов с Дёрдем I Ракоци.

Вся личная жизнь и общественно-политическая деятельность Пала Семере свидетельствуют о его прочных связях с трансильванскими князьями Габором Бетленом и, особенно, Дёрдем I Ракоци, который прямо называл его своим сторонником[905]. В 1627 г. Пал женился. Его избранницей стала красавица Клара Путноки, единственная наследница огромного состояния, представительница местного знатного дворянского рода, владевшего землями в нескольких комитатах — Нограде, Боршоде, Земплене и др.[906]. Этот брак в целом можно считать счастливым как с в личном[907], так и в материальном плане. Новая семья заметно умножила свои владения — не только за счет наследства, доставшегося Кларе, но и за счет сторонних приобретений. Исследователи насчитали около 140 поместий (только из тех, которые удалось локализовать), принадлежавших сыну Пала Семере Ласло в 1672 г.[908] Однако с точки зрения карьеры Пала, наиболее далеко идущие последствия принесли политические связи Путноки. Отец Клары состоял в придворных князя Дёрдя I Ракоци и был, очевидно, его доверенным человеком. Когда Дёрдь Путноки скончался в 1639 г., Дёрдь I собственноручно написал Палу Семере письмо, известив о смерти тестя[909]. Этот факт может свидетельствовать о расположенности князя не только к Путноки, но и к его зятю. Некоторые венгерские авторы сообщают, что Пал Семере и сам был придворным Дёрдя I Ракоци[910], но документально не подтверждают этого. Семере и Дёрдь I Ракоци поддерживали друг с другом тесные контакты: встречались, вели как официальную, так и личную переписку; в составе делегаций от комитата нотарий не раз посещал князя[911]. Во время этих визитов Палу Семере с коллегами приходилось решать с князем весьма щекотливые вопросы. Так, в инструкции 1643 г., данной комитатом своим послам, им предписывалось потребовать от князя навести порядок среди наводнивших Абауй княжеских войск, а также того, чтобы на время пребывания этих войск в комитате освободить его от обязанности выставить дворянское ополчение[912]. Ракоци высоко ценил службу Пала Семере и доверял ему. Не случайно для подготовки мира с Фердинандом III трансильванский князь одним из трех комиссаров со своей стороны назначил Пала Семере[913]. Мир был заключен в Линце 16 декабря 1645 г.[914], но с большим трудом и задержками ратифицирован венгерской стороной только на Государственном собрании 1646/1647 г. Поэтому также не случайно, что на этот всевенгерский сословный съезд Дёрдь I отправил в качестве своего посла Пала Семере[915]. В знак признания заслуг Семере Ракоци пожаловал ему дорогой, богато орнаментированный меч[916].

Свою карьеру у трансильванского князя Семере продолжил, получив назначение в Сепешскую (Кошицкую) казначейскую палату. Это казначейство в десятилетия противостояния Габсбургов и трансильванских князей разделило судьбу Верхней Венгрии и ее столицы Кошице. Начиная с февраля 1644 по лето 1646 гг. деятельность Королевской казначейской палаты в Верхней Венгрии, занятой трансильванским князем, была приостановлена[917]. Но Дёрдь I планировал возобновить ■ее. Для осуществления этого намерения он привлек Пала Семере, назначив его в апреле 1644 г. администратором и советником Сепешского казначейства в Кошице. Два письма князя по данному вопросу (от 10 и 13 апреля 1644 г.) были оглашены в комитатском собрании вместе с просьбой (распоряжением) Ракоци освободить Пала Семере от обязанностей нотария. Комитату не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться требованию князя, «чтобы он [Пал Семере] мог посвятить свою жизнь до конца своей гибнущей родине»[918].

Надо сказать, что это было не первое прощание Семере с должностью. Он уже просил комитат об отставке и получил ее 20 ноября 1643 г.[919] Но вскоре по настоятельной просьбе дворянского собрания Пал согласился продолжать выполнять прежние обязанности — уже 15-й год. Комитат высоко оценил благородство своего земляка, к тому времени уже маститого, известного, обремененного высокими поручениями политика: «Пал Семере, начиная с цветущих лет ранней юности и до сегодняшнего дня, служил этому комитату Абауй и любимой родине разными многочисленными деяниями, а также десять раз самым верным образом трудился в посольствах на государственных и областных собраниях с таким блеском, что слава, окружающая его имя, дойдет до потомков». После чего в знак благодарности и на память за многолетнюю «верную и мужественную» службу комитат пожаловал уважаемому земляку оцененный в 100 имперских талеров позолоченный кубок, украшенный тонким орнаментом из серебра[920]. Тогда же Семере был освобожден от обязанностей нотария комитата Боршод[921].

В венгерской литературе деятельность Сепешской казначейской палаты в 1644–1648 гг. до сих пор не изучена. Имя Семере не упоминается среди служащих Сепешского казначейства. Более того, распространено мнение, что в эти годы под властью Ракоци данное ведомство не работало. С подобным утверждением нельзя согласиться полностью. В материалах архива комитата Боршод я натолкнулась на следы деятельности Семере как администратора и советника казначейства 1647–1648 гг., т. е. после ратификации Линцского мира, повторно за крепившего за трансильванским князем 7 верхневенгерских комитата. Он регулярно обращался к комитату с требованиями, касающимися то взимания налогов, то проведения переписи облагаемых налогами дворов, то сбора и посылки субсидии для поддержания местных крепостей (Диошдьёр) и границы[922]. Более того, венгерские власти также признавали деятельность Семере в качестве служащего этого казначейства. Во всяком случае, статья 39 законов Государственного собрания 1646/47 гг. обязывает среди прочих служащих разных ведомств и Пала Семере, администратора Кошицкой казначейской палаты, отчитаться о сборе недоимок по разным налогам[923]. Другое дело, насколько эффективны были распоряжения королевских и княжеских властей; но это уже была другая проблема, с которой даже вездесущий Семере не мог справиться.

После смерти Дёрдя I Ракоци в 1648 г. 7 верхневенгерских комитатов вернулись в состав Венгерского королевства. Связи Семере с родным комитатом восстановились. В 1648 г. он — посланник комитата Абауй на Государственном собрании. А в 1651 г. земляки выбрали его своим вице-ишпаном[924]. В этой должности он оставался до 19 сентября 1652 г., когда при невыясненных обстоятельствах был убит группой наемных убийц.

Какими бы ни были заслуги Пала Семере перед своими комитатами и Дёрдем Ракоци, вряд ли страна обратила бы на него внимание, если бы его деятельность ограничивалась местными масштабами. Среди общественной и политической элиты своего времени Пал Семере приобрел известность и репутацию политика высшей пробы, участвуя в работе венгерских Государственных собраний. Он — единственный участник восьми из них: 1622 (как служащий Королевской судебной палаты), 1625, 1634/35, 1637/38, 1642, 1649 (как посол от комитата Абауй), 1630 (как посол комитата Боршод), 1646/47 гг. (как посол трансильванского князя Дёрдя I Ракоци). Уже на шопронском съезде 1625 г. он зарекомендовал себя как один из лидеров дворянско-протестантской оппозиции. Его избиралия во все основные комиссии: по составлению Жалоб сословий, по выработке заключительных статей Государственного собрания (приравнивавшихся после утверждения монархом к закону), в комиссии по проверке и исправлению границ[925], по инспектированию таможен[926]. В депутациях, выбранных для встреч короля, Семере представлял дворянство комитатов[927]. Без него не обходились различные депутации, направляемые Нижней палатой к Верхней, протестантами к католикам, к высшим сановникам королевства и Империи, а также к самому монарху. Публичные выступления Семере перед разной аудиторией, даже перед королем, также прибавляли ему известность и авторитет[928].

Сложная обстановка, складывавшаяся на собраниях между различными политическими и религиозными группами, заставляла высшие чины королевства — надора-палатина, канцлера, персоналия — совещаться с наиболее влиятельными представителями сословий. На эти встречи, часто тайные и очень узкие (2–3 человека), обязательно приглашался Семере[929]. В таких случаях руководство страны старалось склонить лидеров оппозиции к компромиссу, добиться от них принятия приемлемых решений. Семере также нередко собирал в своей квартире единомышленников из послов-протестантов, чтобы выработать позицию по тому или иному вопросу и добиться выполнения условий стоявших за ними сил. Не всегда цели удавалось достичь, учитывая, что камнем преткновения на Государственных собраниях этого времени был религиозный вопрос. Так, особенно больших усилий на съезде 1646/47 гг. потребовала ратификация Линцского мира 1645 г., включавшего в себя серьезные уступки протестантам со стороны католической церкви, в т. ч. возвращения отнятых у них храмов. Семере и его коллеги — послы трансильванского князя — в этом вопросе держались данных им инструкций даже тверже, чем присутствовавшие на собрании венгерские протестанты, склонные идти на уступки в условиях затянувшегося на полтора года, измучившего их сословного форума[930].

Активность Пала Семере на Государственных собраниях и его авторитет были признаны не только участниками съездов и высшими должностными лицами королевства, но и венским двором во главе с монархом. Несмотря на то, что в борьбе между Австрийским домом и трансильванскими князьями Семере стоял на стороне последних, Габсбурги также высоко ценили этого политика и стремились добиться его лояльности по отношению к себе. Приблизительно в 1635 г. Семере был введен в состав Королевской судебной палаты в качестве присяжного заседателя[931]. В том же 1635 г. Семере близко подошел к тому, что–1 бы войти в высшее сословие. Указом Фердинанда III от 26 марта 1639 г. ему было пожаловано право меча (jus gladium) — право высшей юрисдикции, распространявшееся на его владение Семере в комитате Абауй[932]. Тремя годами раньше Фердинандом II ему было даровано право красной печати (cerum rubrum)[933], когда-то возвышавшее социальный статус их обладателей (им полагалось почетное обращение Magnificus) и расширявшие права в отношении подданных в их владениях. Но по каким-то причинам Семере не воспользовался этими привилегиями, к тому же они не были подкреплены возведением его в число баронов. Вероятно, власти разочаровались в поведении Семере и, осознав, что его не удастся перетянуть из лагеря сторонников трансильванского князя на позиции сторонников и проводников политики Габсбургов, отказались применительно к нему от мер поощрения.

Деятельность Пала Семере в своем комитате, его служба трансильванскому князю и активная работа на Государственных собраниях отражает всю сложность и запутанность взаимоотношений комитатов Верхней Венгрии с центральной королевской властью, с одной стороны, и с трансильванским князем, — с другой. В такой неординарной обстановке особую ценность приобретали и неординарные личности — такие, как Пал Семере. Высокообразованный, ответственно относившийся к своим обязанностям профессионал, человек твердых принципов, осторожно, умело и настойчиво проводивший представлявшуюся ему правильной и необходимой политику в том регионе Венгерского королевства, где в XVII в. настроения населения складывались не в пользу правящей династии Габсбургов, — таким предстает перед историками рядовой комитатский цотарий и выдающийся политический деятель эпохи Пал Семере.

Первый университет на территории Венгерского королевства открылся в 1637 г. До этого времени, да и позже венгерская молодежь получала высшее образование в Европе. До XVI в. большая ее часть устремлялась в итальянские университеты. Этому способствовали издавна установившиеся культурные контакты Венгрии со странами Апеннинского полуострова. То обстоятельство, что, начиная с XIV в. венгерский трон занимали чужеземные династии (сначала Анжуйская, затем Люксембургская), теснейшим образом связанные с другими регионами Европы, обеспечивало достаточную открытость венгерской правящей элиты внешнему миру. Растущее влияние гуманизма в Европе в XVI в. укрепляло эти отношения. Уже в правление Сигизмунда (Жигмонда) Люксембурга выросло число студентов из Венгерского королевства, получивших образование в итальянских университетах, поскольку стала острее ощущаться потребность в гуманистически образованных специалистах для государственного управления. По возвращении домой бывших студентов ожидала работа в первую очередь в Королевской канцелярии наряду с высокими должностями в церковной иерархии. Среди выдающихся выпускников итальянских университетов этого времени следует упомянуть Яноша Витезя, Яна Паннония. При Матяше Корвине связи с ренессансной Италией расширялись, его двор активно приобщался к достижениям ренессансной культуры. При поддержке самого короля и некоторых прелатов в итальянских университетах учились десятки выходцев из Венгерского королевства.

В XVI в. география университетского образования для студентов из Венгрии расширилась. Италия по-прежнему занимала ведущее место, но к ней добавились Германия, Чехия, Польша, когда с приходом на венгерский престол Ягеллонов при королевском дворе усилилось влияние немецкого, чешского и польского гуманизма. С началом Реформации протестантская молодежь стала ориентироваться на университеты Северной Германии, особенно Гейдельберг, Виттенберг, Эрфурт, Страсбург. Учащихся из Венгрии можно было также встретить в Женеве, Базеле, голландских университетах и даже Англии. Католики охотнее отправляли своих детей в Вену, Грац, Краков, Оломоуц, Падую, Болонью. В университетах Сиены и Феррары также учились студенты из венгерских земель. Заметный поток учащихся направлялся в Рим, в основанный еще Игнасием Лойолой Римский коллегиум, под началом которого действовал Венгерско-Германский коллегиум (Collegium Germanicum Hungaricum) для студентов из германоязычных земель и Венгрии. Среди наиболее часто посещаемых были Виттенбергский, Гейдельбергский и Падуанский университеты. Несмотря на обозначенные приоритеты католиков и протестантов, четко разделить «образовательные потоки» все же не представляется возможным. Так, Италия с ее богатыми традициями университетского — в общем и гуманистического, в частности, образования протестантов привлекала не меньше, чем католиков.

В XVI в. отмечается заметный рост численности отправлявшися за образованием за рубеж студентов из венгерских земель, а также из Трансильвании. После перенесения резиденции венгерских королей из Буды за пределы Венгерского королевства двор князей появившегося на политической карте Трансильванского княжества в определенной мере взял на себя роль и функции хранителя и носителя венгерской культуры. Как таковой он не был изолирован и от европейской культуры, развиваясь в одном направлении с ней и обогащаясь за счет нее. Мирное правление князей Батори в княжестве вплоть до конца XVI в. (до Жигмонда Батори) создало благоприятные условия для развития духовной культуры. Батори покровительствовали наукам и искусствам, обращали внимание на развитие местных школ, активно поддерживали стремление молодежи получать высшее образование за границей. К нему приобщился и сам князь Иштван Батори, будущий польский король Стефан Баторий, учившийся в 1550-е гг. в итальянских университетах. Пример князей оказывал благотворное влияние и на знать. Ее представители не только посылали своих сыновей для учебы в чужие земли, но и материально поддерживали в этом отпрысков обедневших дворянских семей. Так же поступали и городские власти.

Сведения о студентах из Венгерского королевства (а со второй половины XVI в. и из Трансильванского княжества), обучавшихся в европейских университетах, уже давно стали объектом пристального внимания венгерских исследователей. Ими изучались и были изданы матрикулы многих высших школ, из которых мы узнаем численность, имена студентов из Венгрии и Трансильвании и годы их обучения в том или ином университете. В связи с нашим сюжетом особый интерес представляют венгерские матрикулы университетов Италии (Падуи, Болоньи, Рима, Феррары, Сиены, Павии, Модены, Пармы), опубликованные Э. Вёрешем[934]. Этот же историк издал отдельным томом списки венгерских студентов Падуанского университета, снабдив их подробными комментариями и вспомогательными материалами источников, имеющими отношение к теме[935].

Богатые по содержанию, эти тома, тем не менее, предоставляют мало данных о том, в каких условиях жили и получали высшее образование, студенты из Венгрии и Трансильвании за рубежом. Данный пробел в определенной мере могут заполнить немногие сохранившиеся письма студентов домой, из которых мы воспользовались восемью дошедшими до нас письмами венгерского студента из Трансильвании Дёрдя Корниша, обучавшегося в Германии и Италии в конце 80-х – начале 90-х гг. XVI в.[936] Мы дополнили их тремя письмами Миклоша Богати, разделившего со своим товарищем и дальним родственником Дёрдем Корнишем тяготы студенческой жизни за границей[937].

Письма молодых людей адресованы родителям, они содержат информацию о повседневной жизни иностранных студентов за границей, в первую очередь о способах и путях их адаптации к непривычным условиям существования в чужом месте. Мы узнаем об их быте, жилищных условиях, переездах из страны в страну, из города в город и связанных с ними трудностях, о состоянии здоровья, об источниках существования, расходах. Из писем можно восстановить картину того, как уехавшие за границу учащиеся поддерживали связи с родиной, какими путями попадала к ним и от них домой корреспонденция, какими способами они получали содержание из дома и т. д. Обширная информация о повседневной жизни, содержащаяся в письмах Корниша и Богати, дает возможность заглянуть глубже и поставить вопрос о том, можно ли говорить о венгерских студентах за границей как о культурной и социальной общности. Что их связывало между собой? Какие цели они ставили перед собой, на долгие годы отрываясь от дома? Что значила для них родина?

О Дёрде Корнише (умер в апреле 1594 г.) известно крайне мало — в основном то, что он пишет о себе в посланиях к родным. Он не успел заявить о себе, поскольку рано умер в Италии, так и не закончив учиться в университете. Его имя не попало даже в известные генеалогические справочники, хотя его роду уделяется в них немало места.

Венгерский дворянский род Корниш был хорошо известен в Трансильвании, куда он переселился после раздела Венгрии между Фердинандом I Габсбургом и Яношем Запольяи. По своему материальному положению Корниши принадлежали к среднему дворянству. Не обладая крупным состоянием, семья располагала прочными и широкими общественными связями и активно участвовала в политической жизни. Отец Дёрдя Фаркаш Корниш был главным капитаном и королевским судьей в Удвархейсеке, в 1576 г. он сопровождал Иштвана Батори, выбранного польским королем, в Польшу[938]. Дядя по отцовской лйнии Михай управлял секейскими соляными шахтами. Мать происходила из известного в Трансильвании рода Бетленов. Сестра Дёрдя Анна вышла замуж за будущего трансильванского князя Мозеша Секея[939]. Семья принадлежала к унитаристской церкви и много сделала для укрепления унитаризма в секейских землях.

Дёрдь был одним из восьми выживших детей в семье Фаркаша Корниша. Родители заботились о воспитании детей и старались дать сыновьям хорошее образование. Существует предположение, что их наставником одно время (с 1585 по 1587 г.) был известный поэт Миклош Фазекаш Богати, которого Фаркаш специально пригласил к своим детям[940]. До европейских университетов Дёрдь Корниш успел поучиться в отечественных школах. Его имя значится среди учащихся гимназии Брашшо, основанной известным в то время в Трансильвании педагогом Хонтером[941]. В одном из писем к родителям Дёрдь упоминает также о лишениях, которые он претерпел во время учебы в Коложваре (совр. Клуж-Напока в Румынии)[942].

26 мая 1587 г. Дёрдь Корниш был отправлен отцом в Германию на учебу. Неизвестно, сколько лет в то время было юноше. Во всяком случае, Фаркаш не рискнул отпустить его одного в дальний и опасный путь и вверил заботам Яноша Дечи Бараньяи, небезызвестного в Трансильвании литератора и деятеля Реформации, который сопровождал отправленного на учебу в Виттенберг молодого Ференца Банффи, кузена Дёрдя, сына ишпана комитата Добока Фаркаша Банфи[943]. Они в свою очередь присоединились к трансильванскому посольству, отправленному Жигмондом Батори в Варшаву на коронационный сейм. В составе посольства был также клужский врач Бернат Якобинус и канцлер князя । Жигмонда Батори Фаркаш Ковачоци, родственник Дёрдя по материнской линии[944], которые также заботились в дороге о молодом Корнише.

Из Варшавы юноши под присмотром старших добрались по Висле до Гданьска, оттуда — через Щецин и Берлин доехали до Виттенберга, где путешественники разделились[945]: Ференц Банфи, а вместе с ним и Янош Дечи Бараньяи стали студентами университета (обучение последнего оплачивал отец Ференца). В это время в матрикулах универ–: ситета вместе с ними были отмечены и другие венгры, с которыми: Корниша связала судьба. Среди них — сын крупнейшего венгерского магната и государственного деятеля, верховного капитана Задунайских областей Шимона Форгача Михай Форгач и его наставник Деметер Краккои. Последний также записался в университет, его учение оплачивал Шимон Форгач. Мы не знаем, приехали они в составе той же группы, что и Корниш, или в другое время.

Дёрдь же вместе с Бернатом Якобинусом поехал в Гейдельберг, где 16 августа записался в университет. Однако Бернат вскоре покинул город и юного протеже, т. к. у него были свои дела в Европе: он занялся поисками преподавателя для унитаристского коллегиума в Коложваре[946]. Как видим, дорога из дома заняла у венгров около трех месяцев, что, несомненно, явилось большим испытанием для Корниша, впервые попавшего за границу. Вместе с Дёрдем в Хейдельбергский университет поступили его соотечественники Шандор Шомбори[947], родственник по материнской линии, и Мартон Будаи, также, очевидно, родственник Корнишей[948], которые прибыли в составе той же группы через Польшу. Шандор Шомбори принадлежал к более влиятельному и состоятельному, чем Корниши, слою трансильванского дворянства[949]. В Германии и Италии его сопровождал никто иной, как будущий известный венгерский писатель-гуманист Иштван Самошкёзи[950], который использовал время пребывания в Италии для собственных университетских штудий и литературной деятельности. Шандор оставался университетским товарищем Корниша все последующие годы, и не только в Германии, но и в Италии. В январе 1589 г. к ним присоединились Миклош Богати с братом, сыновья ишпана комитата Фехер Болдижара Богати и родственники Дёрдя по отцовской линии. Помимо названных молодых людей в Гейдельберге учился еще один венгерский выходец из Трансильвании Янош Хертель, много раз упоминавшийся в письмах Дёрдя Корниша, который впоследствии стал заметной фигурой в истории венгерской трансильванской культуры того времени.

Таким образом, перед нами выступает довольно большая и сплоченная группа венгров из Трансильвании и Венгрии, одновременно предпринявших поездку с целью поступить учиться в германские университеты. Возможно, они собрались вместе не случайно: похоже на то, что родители имели некую договоренность о том, чтобы не оставлять своих сыновей в одиночестве в чужой стране. Учитывая имевшиеся между этими людьми родственные и общественные связи, можно вполне допустить такую договоренность. Подобная забота была тем более целесообразной, что не все родители имели возможности приставить к своим детям наставников и педагогов, которые опекали бы их на чужбине, как это было распространено в богатых семьях, например, Листиев[951], Форгачей[952], Шомбори и др. Нельзя с очевидностью утверждать, что рассмотренное нами совместное путешествие с образовательными целями было повсеместной практикой в жизни венгерско-трансильванского дворянства. Но в любом случае мы видим некий пласт, в котором отражаются родственные, общественные, политические связи, позволявшие определенной группе держаться вместе и поддерживать контакты в самых разных ситуациях. Обращает на себя внимание тот факт, что сопровождавшие некоторых из юношей молодые наставники также получили возможность поступить в университет, причем их содержание оплачивали отцы их подопечных. По счастливому совпадению в этом «заезде» венгерской молодежи среди наставников оказались впоследствии выдающиеся фигуры венгерско-трансильванской истории и культуры.

В Гейдельберге Дёрдь Корниш провел четыре года, посещая, очевидно, артистический факультет. Когда в 1589 г. в Гейдельберг приехал Миклош Богати, юноши поселились вместе, о чем упоминал Миклош в своем письме к матери Дёрдя. Богати писал, что они живут и учатся вместе, любят друг друга как братья, будут поддерживать эту любовь, и когда понадобится, помогать друг другу на чужбине[953]. Дёрдь в свою очередь сообщал матери, что много помогает Миклошу в учении[954]. В 1588 г. к Дёрдю присоединился его младший брат Миклош, но по крайней мере с 1591 г. братья жили порознь, т. к. отец устроил младшего сына пажом ко двору баденского герцога-регента Иоганна Казимира, опекуна малолетнего курфюрста Фридриха IV. Дёрдь и Богати заботились о нем и, по словам последнего, при встречах «учили уму-разуму», так что Миклош постоянно чувствовал внимание и поддержку со стороны родственников и земляков.

В начале 1591 г. Дёрдь и Миклош Богати надумали расстаться с Гейдельбергом и продолжить учение в Италии. Этому решению предшествовали серьёзные раздумья Дёрдя о том, куда ехать учиться. О том, чтобы вернуться домой, пока речь не заходила. В этом не было ничего особенного, потому что весьма распространенной была практика многолетнего пребывания юношей в зарубежных университетах и перемещение из одного в другой[955], на неё ориентировался и сам Дёрдь, о чём писал домой родным[956]. Когда перед семьёй встал вопрос, где Дёрдю продолжать учебу, очевидно, отец советовал какой-нибудь из западноевропейских университетов: во Франции или даже в Англии. Но Дёрдь предпочёл Падую, объяснив это несколькими причинами: войнами и голодом во Франции, опасностями пути в Англию и недостатком времени для нее. Кроме того, они с Миклошем Богати узнали от приехавших в Гейдельберг соотечественников, какими преимуществами пользуются при дворе Жигмонда Батори те, кто знает итальянский язык — и это обстоятельство склонило их в пользу Италии[957]. Наконец, Дёрдя прельстила дешевизна Падуи, о чем ему писал Шандор Шомбори, поступивший в Падуанский университет в марте 1591 г.[958] Переезд из Германии в Италию оказался делом трудным. Друзья долго не могли отправиться в путь. Им надо было расплатиться с долгами, которые они наделали из-за дороговизны жизни в Гейдельберге, найти деньги на предстоящую поездку, подождать попутчиков. Дожидаться денег из дома у них не было времени, поэтому юноши взяли некую сумму в долг в казне герцога-регента[959]. Дорога из Гейдельберга в Падую заняла месяц (с 18 сентября по 17 октября). Студенческая компания была, очевидно, пестрой, Дёрдю и Миклошу пришлось держаться особняком от других, из-за скромных средств, которыми они располагали. Юноши так сильно экономили, что товарищи насмехались над ними[960]. Дёрдь не уложился в сумму в 37 золотых, очевидно, оговоренную с отцом, и оправдывался перед ним большой дороговизной.

Последующие три года Дёрдь Корниш провел в Падуанском университете, записавшись, как и Миклош Богати, на артистический факультет[961]. Здесь он и его товарищ не оказались в одиночестве. Студенты из Венгрии и Трансильвании давно проложили дорогу в этот старейший университет Европы. Они. учились на артистическом, юридическом и медицинском факультетах. Нельзя сказать точно, сколько земляков Корниша находилось в это время в Падуе, т. к. состав студентов менялся: они уезжали и возвращались, снова уезжали. По крайней мере, о пятерых Дёрдь упоминает в своих письмах: Миклоше Богати, Шандоре Шомбори, Яноше Хертеле, Михае Форгаче и Ференце Ваше. Трое из них учились в Гейдельберге в одно время с Корнишем и поддерживали с ним тесные контакты. Приехав в Падую, Корниш и Богати не застали там Михая Форгача и Шандора Шомбори, которые отъехали в Неаполь и Рим. Вместе с ними отправились наставник Шомбори Иштван Самошкези и Деметер Краккои, учившийся в Италии на средства отца Михая Форгача Шимона Форгача[962]. Дёрдь знал об этой поездке из писем земляков и каких-то немцев, которым из Рима и Неаполя писали венгерские путешественники. Он осуждал данное предприятие, как «незрелое», ссылаясь на негативное отношение к подобным «пилигримажам» авторитетного в его глазах канцлера и родственника Фаркаша Ковачоци[963]. Действительно, трехнедельную отлучку нельзя было назвать удачной, т. к., по информации Корниша, они там сильно заболели и очень страдали от этого. Шомбори в 1593 г. вернулся домой, но вскоре возобновил учебу в Италии[964].

В письмах Дёрдь касается бытовой стороны жизни, которая доставляла ему много неприятностей. Он постоянно испытывал материальные лишения, на что не уставал жаловаться домашним. Трудно было также адаптироваться к чужим обычаям. Так, в Германии ему не нравились немцы. Они, по словам Дёрдя, кошельки приезжих рассматривают как большой доход, и отличаются любовью к картам и выпивке[965]. В Италии ему не нравилось поведение горожан и студентов. Как большинство студентов, Дёрдь и Миклош Богати снимали жильё, за которое вместе со столом ежемесячно платили 6 золотых и 40 венгерских форинтов, вносимых в качестве предоплаты. Такой способ оплаты представлялся Дёрдю менее экономным по сравнению с тем, если бы они сами ежедневно покупали себе продукты и самостоятельно готовили еду. Однако, как пишет Дёрдь, они не могли себе позволить этого, т. к. плохо знали язык и местные обычаи[966]. Но и через год они платили по прежней схеме, хотя, наверное, уже преуспели в языке[967]. Зато, как и год назад, на них давили дороговизна и нехватка денег. «Если бы здешнее жилье стоило меньше, мы бы сами каждый день покупали себе еду», — восклицал он[968]. Он жаловался на холодное жилище, на холодную еду, подаваемую в харчевнях, не мог привыкнуть к европейской одежде. Еще в Гейдельберге он неоднократно просил мать прислать ему венгерское или трансильванское верхнее и нижнее платье. Не только он предпочитал одежду из дома, родители Шандора Шомбори регулярно снабжали рубашками своего сына[969]. Но в сложившихся условиях Дёрдь был вынужден одеваться на месте и в связи с этим возмущался дороговизной сукна в Италии.

Студенты часто болели, даже умирали от болезней — как, впрочем, и сам Дёрдь. О своих недугах он сообщал родителям и в 1588, 1592, 1593 гг. Причиной тому он называл непривычные климат, еду и питьё. В Италии ему и его другу пришлось нарушать Пост и есть мясо каждый день, чтобы выздороветь, что, впрочем, итальянцы воспринимали очень спокойно. В конце 1592 г. в течение двух месяцев Дёрдь особенно сильно страдал от нездоровья. Он чуть не умер, мучился болями, не мог есть, был вынужден тратить много денег на лекарства, его одолевали такие страхи, что ему не хотелось жить[970]. В апреле 1594 г. Дёрдь не смог справиться с болезнью и умер. После смерти он оставил долгов на 80 золотых, которыми занимался его товарищ Миклош Богати[971].

Бороться с безденежьем было трудно не только потому, что расходы превышали возможности родителей Дёрдя Корниша. Деньги из дому шли к студентам долго и очень сложными путями. Их передавали или с заезжими купцами — и тогда приходилось ждать очень долго. Или родители просили знакомых банкиров за рубежом переслать сыновьям необходимую сумму. В письмах Дёрдя Корниша встречаются имена двух венских банкиров: Лазаря Хенкеля и Георга Казбека. Пока Дёрдь учился в Гейдельберге, деньги ему пересылались через нюрнбергского агента Лазаря Хенкеля[972], а в Италию денежное содержание попадало через венецианского агента Георга Казбека[973]. Уже упоминалось о том, что братья Корниши прибегали к займу денег у герцога-регента Иоганна Казимира. Нужно было также заботиться о том, чтобы деньги из дома заказывались в соответствующей валюте, т. к. из-за различия курса в разных местах деньги обесценивались[974].

Трудности возникали не только с пересылкой денег, но и с перепиской. Из-за больших расстояний и сложностей сообщения письма шли месяцами, а нередко и пропадали. В 1588 г. Дёрдь писал матери, что, очевидно, несколько его писем пропали. Когда случалась оказия, он ста рался написать сразу несколько писем. Так, 2 апреля 1593 г. он написал письма отцу, матери и Фаркашу Ковачоци. Иногда, при счастливом стечении обстоятельств, родители читали письмо от сына уже через месяц после отправления (письмо к отцу от 7 ноября 1591 г.). Но случалось, что переписка прерывалась на год, о чем мы узнаем из письма Дёрдя к отцу, датированного 13 марта 1592 г.[975] Судя по письмам, Дёрдь был хорошим сыном и братом, не забывал родных и переживал эти перерывы в семейной переписке. Несмотря на стесненные обстоятельства, он выискивал возможность, чтобы при случае передать домой какие-нибудь подарки: то перчатки и гребень для матери, то книги для одного из братьев. В Падуе он не переставал живо интересоваться жизнью оставшегося в Германии младшего брата и советовал отцу забрать того домой, чтобы там дать возможность продолжить учение и найти хорошее место[976]. Он радовался удачному браку своей сестры, вышедшей замуж за достойного человека.

Несмотря на сбои в переписке, Дёрдь Корниш не был оторван от дома и от родины. Круг его корреспондентов, судя по упоминаниям в письмах, был чрезвычайно широк. Он переписывался не только со своими родителями, но и с товарищами, родителями товарищей, например, Болдижаром Шомбори, Ференцем Банффи. Родители получали известия о своих детях не только от них самих, но и от их друзей и соучеников. В письмах Дёрдя всегда находилось место для того, чтобы сообщить о состоянии дел своих друзей. Помимо близких Корниш состоял в переписке с секретарем трансильванского князя Фаркашем Ковачоци, получал от него ценные рекомендации, связанные с пребыванием на чужбине. Их ценность возрастала, с одной стороны, благодаря тому, что сам Ковачоци много лет провел в университетах Европы, а с другой — потому, что он занимал важные позиции при княжеском дворе, был в курсе всего происходящего на родине и мог оказаться полезным Дёрдю в поисках жизненных перспектив. Почти в каждом письме Корниш ссылался на Ковачоци, приводя его мнение по самым разным вопросам. Дёрдь писал и другим, менее близким людям при княжеском дворе. Королевскому судье и будущему воспитателю Габора Бетлена Андрашу Лазару Дёрдь отправил подряд четыре письма, но ни на одно из них не получил ответа. Зато княжеский секретарь Бодоки поделился с ним своими впечатлениями о службе князю, которой он был очень доволен[977]. Будущий канцлер Стефан Йошика[978] в письмах звал его в свою свиту, но Дёрдь отказался[979]. Корниш завел знакомство с Марком Беркнером, секретарем Жигмонда Батори[980]. В 1591 г. Беркнер посетил Падую, встречался с Корнишем, имел с ним беседу и взялся отвезти домой его письма. Дёрдь также упоминает о своих письмах к Беркнеру. Благодаря этим очным и заочным контактам Корниш и его земляки не порывали связей с домом, родиной, были информированы о жизни близких, о событиях в стране. Тем самым последующее возвращение на родину после долгого отсутствия могло быть не столь чувствительным для вчерашних студентов.

Дёрдь поддерживал прочные контакты с венгерской студенческой диаспорой за границей. Находясь в Гейдельберге, он вёл интенсивную переписку и с Ференцем Банффи, уехавшим во Франкфурт, и с Шандором Шомбори, перебравшимся в Падую. Он, очевидно, состоял в дружественных отношениях с Самошкёзи, хотя и не упоминал о нем в письмах. Корниш написал в предисловии к вышедшему в Падуе в 1593 г. известному историческому труду Самошкёзи Analecta Lapidum стихотворное обращение к издателю с теплыми словами об авторе. Тесные отношения, в том числе и в переписке, связывали Дёрдя Корниша с уже упоминавшимся Яношем Хертелем. Янош Хертель, к тому времени имевший за спиной Гейдельбергский и Базельский университеты, не первый раз остановил свое внимание на Падуанском университете. Именно отсюда в 1586 г. он отправился в Базель. Вернувшись в Падую, Хертель получил в университете место преподавателя, а также хранителя ботанического сада. Он часто ездил в Венецию, где опубликовал несколько работ. Очевидно, в эти годы Корниш и Хертель сблизились. Дёрдь был информирован о делах и планах последнего, потерявшего в 1593 г. место хранителя ботанического сада и задумавшего уехать домой[981]. Но только в 1595 г. Хертель окончательно вернулся на родину и занялся в Коложваре медицинской практикой[982]. Таким образом, молодые венгры не чувствовали себя совсем одинокими в чужой стране и в чужом городе, т. к. образовывали некую общность, живущую по своим правилам, не забывающую обычаи дома.

В письмах Дёрдя почти не содержится информации о том, как были организованы в университете венгерские студенты. Такие сведения можно почерпнуть из осуществленной Э. Верешем публикации матрикул Падуанского университета и сопутствующих им документов. Студенты из бывшего Венгерского королевства, как и наши герои, обычно входили в состав германской «нации». Дёрдь Корниш и Миклош Богати, поступив на артистический факультет Падуанского университета, также попали в состав германского землячества[983]. Как правило, из своих рядов студенты выбирали венгерского советника. Однако в матрикулах упоминаются случаи, когда студенты из Венгрии и Трансильвании попадали в другие землячества и даже выбирались от них советниками[984]. Отношения между немцами и выходцами из Венгрии и Трансильвании в германском землячестве не всегда складывались безоблачно. В 1568 г. между ними на юридическом факультете вспыхнул конфликт, которой привел к разделению землячеств на германское и венгерское, и какое-то время венгерские студенты не участвовали в делах германской «нации»[985]. Очевидно, в 1583 г. отношения между «нациями» также были напряженными, поскольку советник юристов германской «нации», которому надоело взаимное отчуждение, созвал у себя на дому тех и других, предложив помириться. По его инициативе немецкие и венгерские студенты заключили соглашение о том, что будут поддерживать друг друга при голосовании во всех делах и что венгерская «нация» воссоединится с германской[986]. В 1587 г. дружественные отношения между германской и венгерской «нациями» были оформлены специальной грамотой[987]. Тем не менее, не считая таких периодов обострения, в целом студенты из разных стран должны были уживаться друг с другом. Дёрдь упоминает о письмах, что его земляки направляли немецким студентам, и новостях, которые те передавали им[988].

Несмотря на трудности и лишения, Дёрдь Корниш учился с огромной охотой. В начале 1593 г. он с сожалением отмечал, что во время болезни потерял время, не мог заниматься ничем полезным, не читал книг, а все деньги вынужденно тратил на лекарства и такие вещи, о которых прежде и не подумал бы. Из его писем, к сожалению, невозможно узнать, что и как он конкретно изучал в университете. Из скупых сообщений мы только и узнаём, что он слушал лекции какого-то юриста, которые ему понравились, но при этом жаловался на нравы студентов, прерывавших профессора[989]. Большую часть времени он находился в Падуе, и только однажды, летом и осенью 1593 г. совершил поездку в Рим, поддавшись на уговоры вернувшегося из Венгрии Миклоша Богати. Богати направился в Рим не из пустого любопытства. Он намеревался записаться в Collegium Germanicum Hungaricum, куда его рекомендовал генерал австрийской провинции ордена иезуитов Карилло Аквавива[990]. По пути друзья заехали в Сиену и записались в университет[991] для того, чтобы там усовершенствоваться в итальянском языке, т. к. полагали: «В Сиене по-итальянски говорят наиболее чисто, правильно и красиво»[992]. Миклош поступил в Германско-венгерский коллегиум в Риме и учился там вместе с другими венгерскими юношами из Трансильвании — Яношем Вашем, Яношем Хуняди вплоть до 1595 г., а Дёрдь осенью 1593 г. вернулся в Падую. Он, вероятно, был очень огорчён, причём, очевидно, не столько разлукой с товарищем (к ней он уже Должен привыкнуть), сколько религиозной составной вопроса. Дёрдь, семья которого принадлежала унитаристской церкви, в сердцах писал в одном из посланий к отцу, что он не пойдет по пути, на который встали некоторые соотечественники: презрев достоинство и веру, записались в коллегиумы за стипендии[993]. Корниш не дожил до того момента, когда в 1595 г. Богати получил в коллегиуме стипендию от Св. Престола[994], но, может быть, чувствовал, что дело идет к этому. Расставание с Миклошем имело серьезные последствия для Дёрдя: он потерял товарища, с которым вместе снимал жилье, столовался, по необходимости закупал еду, готовил. Теперь все расходы ложились на него одного. Перед ним снова замаячила перспектива преждевременного возвращения домой. Претерпеваемые лишения нисколько не умалили его страстного желания продолжить учебу. «Видит Бог, я не хожу в новой одежде, больше нужды не ем, не пью, не готовлю, не покупаю книг сверх необходимых. И тем не менее, я большего не прошу от Твоей милости и не требую для себя», — писал он отцу, вымаливая разрешения остаться в Падуе[995].

Дёрдь знал немецкий, итальянский и латинский языки. Юноша вел переписку не только на родном, венгерском, но и на латинском языке. Изучению латыни он придавал большое значение. Его крайне беспокоило то обстоятельство, что его младший брат Миклош в Германии так и не выучил, как следует, ни немецкого, ни латинского языков. Пока Дёрдь не уехал в Италию, он встречался с братом и помогал ему в латыни, читая с ним «более простых историков», в чём ему помогал и Миклош Богати[996].

Хотя из писем Дёрдя мы можем узнать мало конкретного об университетской жизни, они полны мыслей о том, какое значение имела для этого трансильванского юноши учеба и на что он хотел бы употребить полученные знания. И в этой связи он много рассуждал о самом себе, о семье, о родине. Корниша отличала большая жажда знаний. Он писал отцу, что был еще очень юн по годам и настоящим ребенком в своих суждениях и знаниях, когда покинул дом: «Если я что-то и слышал о Фемистокле, Сенеке или что-то знал из суждений Аристотеля и Цицерона о природе и мире, то еще не мог их усвоить». Приобрести полноценные знания, по его мнению,’можно только проведя немало лет в зарубежных университетах. Дёрдь приводил в пример своих известных соотечественников — Яна Паннония, литератора Дёрдя Эньеди, Михая Пакши («ученее которого наш век не видел в Венгрии»), канцлера Фаркаша Ковачоци, посвятивших от 12 до 18 лет учебе в заграничных университетах. Корниш полностью разделял мнение канцлера Ковачоци о том, что лучшую часть молодости нужно проводить здесь (в Италии), «потому что это время — самое лучшее и полезное для учения и постижения наук, для взросления и формирования моих суждений»[997]. Умоляя отца не отказывать в материальной поддержке, он утверждал, что не ищет для себя почестей и высоких чинов, а только лишь хочет вернуться домой «с багажом добронравия и добросердечности, а также полезных наук». «Даже если бы у меня было имя простого пахаря, и я занимался бы сельским хозяйством, как старик Катон, с двумя или тремя помощниками, то считал бы себя не менее счастливым, чем те, кто владеет империями, высокими должностями и огромными поместьями»[998]. «Я должен смотреть дальше своего носа, если хочу чего-нибудь достичь в жизни», — убеждал Дёрдь отца, но при этом настаивал на том, что не желает такой награды, как например, возможности разбогатеть, «но только жить в уважении и приносить пользу»[999]. Конечно, несмотря на высокую патетику, юноша не исключал возможности получить хорошую должность по возвращении домой. Но он боялся того, что, если родители добьются его скорого возвращения на родину, то из-за своей молодости не сможет рассчитывать на хороший чин, ибо «молодым не доверяют никаких важных дел»[1000].

Знания и человеческое достоинство он ставил выше материальных благ и должностей. Отцу сообщал о том, что отказался от заманчивого предложения Стефана Йошики войти в его свиту по трем причинам. Первая из них — это нежелание прерывать учебу; вторая заключалась в том, что тот не знает латыни («он ни словам не перемолвился со мной по-латыни»). Но более важным, очевидно, было то, что Йошика не проявил к Дёрдю достаточного уважения[1001]. Проблему человеческого достоинства юноша поднимал и в письме к матери в связи с браком своей сестры Анны. Дёрдю очень импонировал будущий зять Мозеш Секей, но вовсе не из-за того, что тот был известен в политических кругах, а за те человеческие достоинства, которые видел в нем. А под ними Дёрдь понимал такие качества, как «человечность, порядочность, честь, достойные поступки»: «Для меня не важно, кем был человек и откуда он взялся (ki volt vagy honnan legyen), а кто он есть сейчас и куда пойдет (ki legyen és hova megyen), ибо мы не выжили бы, если бы с предубеждением смотрели на тех, кто благодаря своим делам из низов поднимается наверх. Поэтому лучше привязать к себе правильного и честного человека, нежели никчемного отпрыска древнего рода»[1002].

Со своими академическими успехами Дёрдь тесно связывал честь и достоинство своей семьи. «Благодаря Богу, я сейчас не испытываю недостатка в учебе, потому что бьюсь над тем, чтобы не отставать в науках, чтобы не изменить своих нравов, и чтобы не выглядеть выродком в своей семье», — писал он матери в самом начале своего пребывания в Гейдельберге[1003]. Примерно о том же сообщал: «Если я и не украшу нашу семью настолько, насколько сделала твоя милость, то и не опозорю». Он чувствовал ответственность не только перед семьей, но и перед своей страной, и полагал, что может быть полезен ей. Помощь отца была необходима ему для того, чтобы показать, «что и у трансильванцев имеются достоинства (virtutes), благодаря которым, если не помешает судьба, мы можем продвинуться вперед и возвыситься»[1004]. Если бы Дёрдь Корниш не умер так рано, своими делами он смог бы подтвердить свои мечты и намерения, упорно повторявшиеся им в письмах.

Итак, на основе писем мы набросали портрет трансильванца Дёрдя Корниша, одного из многих десятков и даже нескольких сотен венгерских студентов, учившихся в европейских университетах в конце XVI в. Вместе с ним вырисовывается особая среда, в которой он провел около семи лет своей короткой жизни, и частью которой он был сам. В ней можно выделить несколько аспектов и пластов. Прежде всего, эту среду составляли сами венгерские школяры, учившиеся за границей. Они были тесно связаны между собой как в рамках учебного заведения, так и внеуниверситетским общением. Студенты поддерживали друг друга в учёбе и повседневной жизни, обменивались разнообразной информацией, которая сказывалась даже на направлении образовательных потоков. Это облегчало их пребывание в незнакомой и чуждой среде. Учащиеся образовывали некое, никаким образом не оформленное сообщество, которое выходило за пределы какой-то одной страны, т. к. студенческий поток находился в постоянном движении. Несмотря на трудности коммуникаций, они поддерживали тесные связи с родиной, главным образом, через семью и родных. Эта связь выглядела еще более прочной благодаря тому, что, как мы видели, за границу студенты отправлялись группами, костяк которых составляли родственники. Родные, оставшиеся дома, делали возможным не только само пребывание своих детей в зарубежных университетах, т. к. материально обеспечивали их обучение, но и способствовали сохранению контактов с родиной, снабжая информацией о положении дел в семье и в стране в целом. В рассмотренной нами студенческой группе преобладали выходцы из дворянских семей: очевидно, они располагали большими возможностями учиться за границей, хотя известно, что за университетским образованием за границу уезжало немало детей бюргеров, поддерживаемых как городскими властями, так и частными меценатами. В нашем случае эта часть молодежи была представлена в лице наставников, сопровождавших молодых дворян на учебу. Деметер Краккои, Янош Дечи Бараньяи, Иштван Самошкези, Янош Хертель — талантливейшие люди, которые таким путем сами приобщались к высшему образованию и духовным ценностям Европы. В то же время своим кругозором, знаниями, интеллектом они должны были оказывать влияние на формирование личности и духовное развитие своих подопечных. Студенты приобщались к научной и литературной жизни, публиковали свои сочинения, знакомили с ними своих товарищей, причем не только земляков. Неотъемлемой частью этого сообщества были и те соотечественники, остававшиеся дома, с которыми обучавшиеся за рубежом студенты поддерживали тесные контакты как посредством встреч, так и путем переписки. Они принадлежали к одной социальной среде, придерживались близкой политической ориентации, многие входили в княжеское окружение, составляя политическую элиту страны. Эти люди, как, например, Фаркаш Ковачоци, вместе с родителями приобщали учившуюся за границей молодежь к своим интересам, политической жизни страны, формировали ее политические взгляды и позиции, ориентировали на будущую деятельность на родине. Как показывают биографии тех молодых людей, о которых шла речь в главе, это им удалось. Связь студентов с частью элиты имела большое значение еще и потому, что ее представители также провели немало лет за границей, обучаясь в университетах Германии, Италии, Швейцарии и других странах. Те и другие были близки друг другу по духу, обладали европейским кругозором, понимали значение университетского образования. В этом тесном общении, особой интеллектуальной, культурной и социально-этнической среде формировалась интеллектуальная и политическая элита страны.

Наконец, на основании писем можно сделать еще один немаловажный вывод. Венгерская и трансильванская молодежь, так же, как и их «взрослое» окружение за границей и на родине, существовала в одной культурно-социальной среде. С обеих сторон речь идет в основном об этнических венграх, связанных между собой родственными связями, дружбой, близким знакомством или даже службой одному правителю. Принадлежность к двум разным государствам, каковыми являлись Венгерское королевство и Трансильванское княжество, а также разногласия и противоречия политического характера, сопровождавшие отношения их правителей — австрийских Габсбургов и трансильванских князей — не отражались на этих связях. Для них как бы не существовало границ. Данное обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов при изучении политической истории Венгрии и Трансильвании XVI–XVII вв.

В Венгрии по ряду причин до XVIII в. не существовало профессионального театра, хотя, конечно, традиции театральной культуры в народной, городской и аристократической среде имелись. В XVI в. зарождается собственно драматургия, на становление которой большое влияние оказало европейское Возрождение, пробудившее интерес к античной драматургии и создавшее собственное театральное искусство. Первый венгерский комедиограф Балинт Балашши взял за основу своей «Прекрасной венгерской комедии» (1588 г.)[1005] произведение современного ему итальянского автора Кристофоро Кастеллетти, подражавшего в свою очередь античной буколической поэзии. Балашши, родоначальник поэзии на национальном языке, ставил перед венгерской драматургией главную цель: развивать родной язык. Вместе с тем он полагал, что драматургия должна не только учить, но и развлекать публику, доставлять ей эстетическое наслаждение[1006]. Однако венгерское общество в ту эпоху еще не созрело до понимания таких задач, и первая венгерская комедия была благополучно забыта вплоть до нашего времени.

Причины медленного развития венгерского театра следует искать, прежде всего, в слабости венгерского средневекового города, а в XVI–XVII вв. к этому добавились новые препятствия: постоянные войны, отсутствие на территории Венгрии королевского двора, который мог бы играть роль центра, генерирующего и аккумулирующего различные культурные веяния и процессы, в том числе ведущие к формированию национального профессионального театра. Важнейшим фактором культурного развития в эту эпоху стала Реформация. Протестантские конфессии, на долгое время потеснившие в Венгрии католицизм, в целом оказывали сдерживающее воздействие на развитие театрального искусства. Прежде всего, это касается кальвинизма с его нетерпимым отношением к светским развлечениям, в разряд которых включался и театр. Лютеранская церковь занимала более сдержанную позицию в данном вопросе, и хотя напрямую не поощряла лицедейство, всё же продолжала театральную традицию городских школ, восходящую к XV в.[1007]

Тем не менее, образы, сюжеты, идеи и сценические приемы драматургии Возрождения (а через нее и Античности), пусть медленно, но всё же проникали в венгерскую культуру XVI в.[1008], особенно XVII в. Хотя и в опосредованном, сильно искаженном виде, они стали достоянием культуры Барокко.

В конце XVI–XVII в. в Венгрии существовал любительский театр, поддерживаемый аристократией. При этом представители знати выступали скорее «потребителями» «театральной продукции», чем её творцами, т. к. в своих замках они, по крайней мере на протяжении XVII в., не ставили спектаклей, а приглашали исполнителей с готовыми постановками[1009]. Главенствующая же роль в жизни любительского театра в Венгерском королевстве в конце XVI–XVII вв. выпала школам, руководимым духовенством. В эпоху Реформации и Контрреформации церковь придавала огромное значение театру в первую очередь как средству религиозного воспитания молодежи и образования. В этой сфере особенно много сделали иезуиты.

Иезуиты появились в Венгрии в 1561 г. по приглашению архиепископа Эстергомского Миклоша Олаха — прелата, известного не только своей борьбой за восстановление позиций католической церкви, но и гуманистическими взглядами. С этого времени и до конца XVII в. в Венгерском королевстве и Трансильванском княжестве появилось несколько десятков иезуитских гимназий (коллегий, школ), причем большая часть их возникла до середины XVII в.[1010] В конце XVI–XVII в. число протестантских школ (лютеран, кальвинистов и унитариев) в Венгрии значительно превосходило католические, но в XVII в. ситуация стала меняться в ходе наступления Контрреформации. Иезуитские школы разворачивали свою деятельность в соперничестве с протестантскими, прежде всего, с лютеранскими, в том числе и в театральной сфере.

Чтобы показать деятельность школьных театров в иезуитских школах в Венгерском королевстве первой половины XVII в., я обратилась к источникам по истории школьных театров в Венгрии в XVI–XVIII в. (1561–1773), изданным Гезой Штаудом (1983 г.)[1011]. Из хроник (Historia Domus) австрийской провинции ордена иезуитов, в которую входила Венгрия, венгерский исследователь выбрал те материалы, которые освещают тему школьного театра[1012]. Кроме того, я использовала воспоминания о детстве, написанные представителем известной венгерской фамилии Эстерхази — Палом Эстерхази, воспитанником иезуитов[1013].

Пал Эстерхази — одна из самых ярких фигур в истории Венгрии XVII в. Юн родился в семье надора-палатина Миклоша Эстерхази, и закончил?свою жизнь, занимая, как и отец, должность надора — высшую в государстве. Пал Эстерхази оставил заметный след не только в политической Истории Венгрии, но и в ее культуре. Он занимался литературой, преуспев в поэзии и прозе, увлекался музыкой: был не только слушателем, но также Композитором и исполнителем, владел игрой на нескольких музыкальных инструментах[1014]. Сохранились рисунки, которыми Эстерхази иллюстрировал собственные произведения. В своих замках, построенных лучшими австрийскими архитекторами того времени, Пал Эстерхази собрал богатую коллекцию произведений искусства и книг. На формирование его мировоззрения, политических и религиозных взглядов, художественных вкусов решающее влияние оказали иезуиты. Первый человек государства был горячим поклонником театра, любовью к которому он проникся в годы учебы (с 1646 по 1653 г.) в иезуитской гимназии Надьсомбата[1015].

Иезуитские гимназии в Надьсомбате, Дьёре и Шопроне пользовались наибольшей известностью в Венгерском королевстве в первой половине XVII в.[1016] Надьсомбатская гимназия была основана в 1556 г. Миклошем Олахом, но вскоре (1567 г.) закрыта и возобновила свою работу только в 1614 г. архиепископ Эстергомский Петер Пазмань[1017], возглавивший Контрреформацию в Венгрии, в своей деятельности по восстановлению и укреплению католицизма преуспел больше своего выдающегося предшественника, причем не в последнюю очередь благодаря тому, что убеждение предпочитал силовым методам. Воспитание молодежи, школьное образование занимало в его религиозной программе важнейшее место. В 1624 г. он создал при надьсомбатской гимназии иезуитский коллегиум, который по его же инициативе вырос в первый на территории королевства университет, тоже иезуитский (1635 г.). Гимназия в Надьсомбате располагала солидной учебной базой, хорошей библиотекой и славилась своим театром.

Отцы-иезуиты следовали заветам основателя ордена, который признавал пользу драмы и театра для того, чтобы, пользуясь их средствами, напоминать молодежи о страстях Господних и помогать усваивать Библию. Поэтому правилами ордена предусматривалось в иезуитских школах устраивать «театр». Так, «театральная» тема затрагивалась в школьном регламенте австрийской провинции ордена от 1591 г. В нём, в частности, предписывалось: «Ежегодно публично устраивать распределение премий, а также не допускать того, чтобы в течение более продолжительного, чем должно, времени не представлялись бы драмы». Ибо, как говорилось в тексте, «поэзия без сцены „застаивается“»[1018].

Обращение к театральному искусству не в последнюю очередь преследовало такие педагогические цели, как научить учащегося хорошим манерам, умению непринужденно держаться, выступая перед публикой. Подборкой соответствующего сценического репертуара решались также и задачи нравственного воспитания молодежи: так, постановкой пьес на историко-героические темы воспитывались патриотизм и одновременно верность правящему дому Габсбургов. Перед школьным театром ставились и другие, не менее важные задачи. Он должен был привлечь к школе интерес родителей и близких учащихся, а также влиятельных персон, которые, радуясь успехам своих чад, проникались бы чувством благодарности и к самому учреждению, и к ордену, поддерживали бы их материально.и политически. Политическая поддержка для иезуитов в Венгрии со стороны могущественных светских и церковных покровителей была очень важна, т. к. утверждение ордена в стране, где не только протестанты, составлявшие большинство, но и значительная часть католиков враждебно относилась к иезуитам, происходило с огромными трудностями. Наконец, самое главное: школьный театр был предназначен для того, чтобы содействовать триумфу католической веры.

В Historia Domus сохранились сведения о театральной жизни надьсомбатской гимназии, начиная с 1617 г.[1019] За 34 года (с 1617 по 1651 г.) в этой гимназии было поставлено 55 спектаклей, названия большинства которых нам известны.

Преобладала религиозная тематика, хотя встречаются пьесы историко-героического содержания. В выборе репертуара главную роль играли не художественные и эстетические критерии, а воспитательные (нравственно-религиозные) и политические. Круг тем был ограничен, и г сюжетам из современной жизни не находилось места на сцене. Пьесы с любовной фабулой также не могли идти в школьной театре. Постановки подвергались цензуре. В инструкции 1591 г. специально оговаривалось, что они должны быть «приличного содержания»[1020].

Среди 27 постановок на религиозные темы часть была связана с библейскими сюжетами: об Иоанне Крестителе (1638 г.), о строительстве храма Давидом и Соломоном (1637 г.), о пророке Илии (1617 г.), об Иосафате и Варлааме (1631 г.), о Моисее (1649 г.), о страстях Христовых (1648 г.) и др. Еще больше пьес посвящалось христианским святым мученикам: Св. Екатерине (1646 г.), божественной Сусанне (Diva Susanna, 1627 г.), Св. Алексию (1625 г.), Св. Николаю (1631 г.), Св. Варваре (1634 г.), Св. Агате (1635 г.), епископу и мученику Св. Герарду (возможно, Геллерту, 1623 г.) и др.

Особое место в репертуаре занимали святые-покровители королей («Жизнь Св. Адальберта, покровителя королевства», 1641 г.), а также сами святые короли, причем — венгерские (Св. Имре, 1617 г.; Св. Ласло, 1618 г.). Адальберт, епископ-миссионер чешского происхождения, был выделен среди других святых по той причине, что с ним легенда связывала обращение в христианство в конце X в. венгерского княза Гезы и его сына Вайка, будущего короля Св. Иштвана, во время недолгого пребывания миссионера при дворе Арпадов в Венгрии[1021]. Примечателен интерес составителей репертуара к личности Св. Имре, умершего в юном возрасте сына первого венгерского короля Св. Иштвана. Жития приписывали Имре исключительную религиозность, христианское смирение и — главное — непорочность и чистоту (virginitas)[1022]. Жизнь юного герцога должна была служить наилучшим примером для подрастающей в стенах иезуитской гимназии молодежи. Воспитательный характер образа короля Св. Ласло лежал в другой плоскости. Этот король, живший в конце XI в., приобрел необычайную популярность в Венгрии в XVI–XVII вв. как король-рыцарь и воин, не только отстоявший независимость Венгрии перед лицом могущественных внутренних и внешних врагов с Запада, но и защищавший свое королевство от язычников (половцев)[1023]. Повышенный интерес к этому, естественно, наполовину придуманному образу более чем объясним в Венгрии, которая в ту эпоху вела ожесточенную борьбу за существование с турками.

Наконец, особого внимания удостаивались основатели ордена иезуитов — сам Игнасий Лойола (пьеса из жизни которого приурочивалась ко дню его рождения (31 июля)) и его ближайший сподвижник Св. Франциск Ксавьер (постановки 1640 и 1651 гг.). Св. Франциск помимо прочего считался святым патроном философского факультета Надьсомбатского университета; день его ангела, 3 декабря, торжественно праздновался в университете и гимназии[1024]. Пал Эстерхази, вспомнивший об этом спектакле, отметил, что изображение Св. Франциска нёс он сам[1025].

Среди светских тем преобладали исторические и историко-героические. Находилось место сюжетам из античной, средневековой истории, в том числе венгерской. Так, одна из пьес, названных в História Domus, была посвящена выдающемуся персонажу венгерской истории — королю Матяшу Корвину. С именем этого легендарного, хотя и неканонизированного правителя связывался наиболее счастливый и значительный период венгерской истории, когда королевство достигло своего наивысшего могущества и расцвета. Обращаясь к образу великого короля, современники не только испытывали ностальгию по «старым добрым временам», но и ставили его в пример политикам и королям своей эпохи, к которой примеряли принципы и методы правления Матяша[1026]. Пусть далекие от современности, сюжеты исторических пьес должны были ориентировать зрителя на события сегодняшнего дня; реально существовавшие и придуманные короли далекого прошлого с их достоинствами и добродетелями должны были олицетворять правящих монархов. Эти аналогии понимали даже дети. Об одной такой пьесе упоминал Пал Эстерхази: «Отцы-иезуиты поставили чудесную комедию о короле Йоасе, которого преследовала мачеха Аталия. Короля играл я. У меня было больше 450 стихов. По пьесе Аталию казнят, а Йоаса коронуют. Под ним подразумевался Фердинанд IV»[1027].

Художественные достоинства большинства этих произведений оставляли желать лучшего, но детям и зрителям они нравились. Уже взрослый Пал Эстерхази, возвращаясь к событиям своего детства, с удовольствием вспоминает школьные театральные постановки, их наивные сюжеты, персонажей и — главное — свою причастность к этому действу. Зрители горячо принимали юных артистов: Сит sucessu et Iqudty Magnó сит accursu, Сит plausu, Laudem et plausum retulit actio publica — встречаются пометки в História Domus. Среди публики присутствовали и католики, и протестанты. На их реакцию устроители обращали особое внимание: Сит applausu haereticorum, — отмечалось в таких случаях.

Жанры театрализованных представлений в школах не ограничивались драмой. Сообразно духу времени большой популярностью пользовались символические картины. В 1618 г. по случаю коронации Фердинанда II Габсбурга венгерским королём учащиеся класса риторики и поэзии надьсомбатской школы выступили в столице королевства Пресбурге (Пожони)[1028], в королевской крепости с картинами, изображавшими королевские символы (Apparatus regius symbolis explicatus[1029]); в 1626 г. юные артисты ездили в Вену, чтобы поздравить с каким-то событием будущего Фердинанда III, представив при дворе спектакль с эмблемами[1030]. В 1631 г. дети подобным образом приветствовали в стенах гимназии какого-то не названного по имени гостя в связи с днём его рождения. В том же году они представляли «разные символы» на венгерском, словацком и немецком языках, что могло быть адресовано широкой аудитории на каком-нибудь публичном празднике. К эмблематическим картинам по жанру примыкали триумфы и театрализованные процессии, также пользовавшиеся вниманием школьных режиссеров. В 1648 г. в честь почетной гостьи гимназии Юдит Бетлен учащиеся представили «Триумф Девы Марии»[1031]. Театрализованные шествия с представлением эмблем и аллегорических картин особенно часто упоминаются в связи с религиозными праздниками: днём Тела Господня (1636, 1642 гг.)[1032], Пасхой (1641 г.), Великой Пятницей (1649 г.)[1033]. Пал Эстерхази участвовал в таких процессиях. В «Великую Пятницу на предпасхальной неделе была устроена процессия, в которой я изображал гения любви к Господу нашему. По ходу представления я должен был произнести какое-то количество стихов. Меня за руки привязали к зеленому дереву перед Святым Гробом»[1034].

Пожалуй, наиболее распространенным театральным жанром в школе была декламация, ближе всего стоявшая к учебному процессу. Собственно говоря, даже исполнение драматических произведений на школьной сцене не всегда принимало форму игровых костюмированных представлений, а ограничивалось декламацией. Не всегда возможно провести разграничительную линию между этими жанрами. Т. н. девоции и близкие к ним секвенции восходят к проповедям или речам поучительного характера, которые уже в XIV–XV вв. в качестве иллюстрации сопровождались игровыми сценками, пантомимой[1035]. В 1648 г. воспитанники надьсомбатской гимназии по случаю дня рождения надора Яноша Драшковича выступили с декламаций стихов (Declamatiuncula, Poesis)[1036]. Пал Эстерхази, обучаясь в классе риторики, должен был декламировать одну из речей Цицерона за хорошее исполнение его наградили книгой[1037]. Декламация могла принять форму драматического монолога и диалога; последний мог заменять диспут. В 1629 г. в надьсомбатской гимназии на Великую Пятницу ученики представляли некий Dialogismus[1038].

По ходу спектакля, в котором представлялась какая-нибудь «драма», могли вставляться интермедии. Венгерские теоретики драматургии того времени отводили комической интермедии большую роль в представлении. Работавший в конце XVII в. в Надьсомбате Моисей Лукач, который опубликовал брошюрку о том, как надо писать и ставить трагедии и комедии, полагал, что интермедия нужна для того, чтобы ослабить драматический накал происходящего на подиуме. Более того, она должна контрастировать с серьезным содержанием пьесы, «бить по пафосу действия» и, таким образом, усиливать его. Сюжет подобных интермедий не зависел от пьесы. Это могла быть буффонада, пришедшая на школьную сцену из средневекового народного театра[1039]. Пал Эстерхази вспоминал, как в пьесе, посвященной Юдифи, где ему досталась большая роль, был персонаж — школяр по имени Залахер. У него была безобразная внешность, и в полном соответствии с нею — речь, что чрезвычайно веселило публику («люди очень сильно смеялись»)[1040]. Правда, в нарушение канона интермедии в школьных постановках могли заключать в себе символи ческие картины, аллегорию, сцены из античной мифологии, пасторали, в исполнении актеров-учащихся, одетых в соответствующие костюмы.

Неотъемлемым компонентом драматических постановок был хор. Однако даже в трагедиях ему отводилась иная роль, чем в древнегреческом театре: хор не предназначался для того, чтобы выражать мнение автора. Он представлял собой музыкальную вставку лирического характера, по мнению того же Лукача, служащую в отличие от интерлюдии для того, чтобы «поднять прозу действия до высот поэзии»[1041].

И Лукач, и другие авторы трактатов о театре и драме, жившие на территории Венгерского королевства в XVII в., считали, что спектакль должен обязательно сопровождаться музыкой, пением и танцем. Эта задача также возлагалась на интермедии. Хотя в XVII в. в иезуитских школах дети специально еще не обучались танцам, педагоги поощряли их. В надьсомбатской иезуитской школе, которую поддерживал Петер Пазмань, на праздники с театральными представлениями приглашались музыканты и танцмейстеры[1042]. Еще до школы дети приобщались к танцам дома. Хотя в Венгрии были известны западноевропейские придворные танцы той эпохи, большей любовью даже в аристократической среде пользовались свои венгерские танцы, в том числе народные, особенно воинские. Среди последних широкой известностью пользовался хайдуцкий танец с саблями[1043]. Например, Пал Эстерхази уже в детстве овладел сложным искусством этого танца. В 1647 г. в тринадцатилетнем возрасте он исполнил перед императорской четой танец с саблями и танец с факелами: «Играя в чудесной комедии короля Йоаса, я должен был исполнить с двумя обнаженными саблями хайдуцкий танец, что я умел мастерски делать. Танец очень понравился императору и императрице»[1044].

Драмы, ставившиеся в школах, как правило, были анонимны. Нередко не было известно не только имя сочинителя — не имелось даже текста постановки. Многие спектакли ставились «наживую» — без письменного текста — ив лучшем случае сопровождались указаниями режиссера. В первую очередь это относится ко всякого рода шествиям, «живым» картинам, эмблемам. Среди дошедших до нас имен, встречаются школьные учителя, которые пользовались иностранными произведениями или сочиняли сами. Об одном из таких авторов вспоминал Пал Эстерхази. В 1648 г. ему довелось играть на сцене в пьесе о Юдифи, написанной учителем надьсомбатской гимназии отцом Иштваном Керестеши, который впоследствии, как вспоминал его бывший ученик, возглавил это учебное заведение[1045]. Керестеши, в 30-е гг. начинавший работать у Пазманя, отличался среди коллег-учителей ораторским дарованием, а помимо драм сочинял еще и стихи[1046]. В 1629 г. в Великую Пятницу и праздник Тела Господня ученики представляли венгерскую драму отца-иезуита Ференца Липпаи. Среди авторов все же преобладали иностранцы и, соответственно, невенгерские сюжеты. Красноречивые данные приводит в этой связи исследователь венгерского театра Йожеф Байер. Из сохранившихся 180 текстов пьес XVII–XVIII вв. только 10 были венгерскими[1047]. Это не значит, что венгры не занимались драматургией. Специфика школьного театра, прежде всего, в иезуитских школах, приводила к тому, что венгерские пьесы не находили сценического воплощения.

Одна из причин подобной ситуации заключалась в следующем: в театральных постановках иезуитских учебных заведений королевства чаще всего использовался латинский язык, поскольку одна из главных задач, ставившихся перед школьным театром, состояла в том, чтобы учащиеся лучше его усваивали. В правилах 1591 г. предписывалось ставить пьесы на латыни. «Домашние» постановки, осуществлявшиеся в сугубо учебных целях в течение учебного года, в том числе при переходе из младших классов в старшие, требовали обращения к языку древних римлян. Это относилось к декламации в классах риторики и синтаксиса, а также к тем случаям, когда учащиеся «гастролировали» со своими спектаклями, давая представления, например, при императорском дворе в Вене. Однако театральная практика даже иезуитских школ выходила за рамки этих инструкций. Язык представления зависел от того, где и для кого оно давалось. Когда представления устраивались для широкой публики, исполнители говорили на народном языке — и не только на венгерском, но также на словацком и немецком. Такие случаи специально оговаривались[1048]. Они упоминаются значительно реже, чем постановки на латинском языке. Подобная практика упражнений в латыни приносила свои плоды. Пал Эстерхази свободно владел этим языком — как устным, например, выступая перед королем на Государственных собраниях, так и письменным. Его переписка с официальными лицами центральной королевской администрации, с двором велась на латыни. На ней же Эстерхази написал трактат о Миклоше Зрини, адресуя его, по всей видимости, не только венгерскому читателю.

В первой половине XVII в. спектакли в надьсомбатской гимназии ставились один-три раза в год. Учебные («рабочие») постановки, как правило, совпадали с экзаменами зимнего и весеннего семестра[1049]. Театральные зрелища устраивались и во время крупных церковных праздников: в Великий пост, Великую Пятница, на Пасху, в день Тела Господня, на Рождество, в дни святых патронов и т. д. В 1657 г. был устроен спектакль по случаю освящения нового храма в Надьсомбате. Находилось достаточно поводов для спектаклей и помимо церковных праздников: поздравления членов правящей династии с разными официальными и семейными событиями с выездами в австрийскую и венгерскую столицы; приглашение в замки к венгерским аристократам; прием именитых гостей в стенах учебного заведения и т. п. Так, питомцев иезуитов посещали надор[1050], архиепископ Эстергомский и др. Иногда пьеса или действо разыгрывались специально по случаю приезда высокого покровителя. В 1629 г. в Великий пост сыграли пьесу Cosmodulos в честь надора Миклоша Эстерхази[1051]. В 1627 в. на Преображение надьсомбатскую гимназию посетила графиня Жужанна Эрдеди и в ее честь учащиеся показали «Божественную Сусанну»[1052]. Спектакли посреди года игрались перед узким кругом «своих»: учителей, соучеников. В конце года по праздникам в школу съезжались многочисленные гости, в том числе родители, патроны, представители светских и церковных властей, многочисленные дворяне. В 1636 г. на открытие учебного года в надьсомбатской гимназии ставили пьесу «Теофил» силами учащихся класса риторики «в присутствии надора и при стечении многочисленного дворянства»[1053]. В то же время театрализованные представления были рассчитаны и на «более демократического» зрителя — горожан и даже жителей окрестных деревень, которые приезжали в город по большим праздникам.

От того, для чего и для кого ставился спектакль, зависели и его содержание, и оформление. Подготовка постановки считалась делом очень ответственным, частью учебного процесса и требовала большого напряжения как от учителей, так и от учеников. В инструкции 1591 г. говорилось: «Только не следует взваливать исключительно на плечи учителей риторики обучение исполнителей ролей, приобретение костюмов и декораций, установку сцены, и прочую тяжелую и разнообразную работу, связанную со сценой. Следует поступать так, чтобы под его (учителя) руководством другие также разделяли бы тяжесть его трудов».

В элитарной надьсомбатской гимназии нередко ставились очень зрелищные, пышные спектакли. Известны случаи, когда декорации и костюмы доставляли из Вены и даже Венеции[1054]. Во время крестного хода учащиеся одевались ангелами, Марией Магдалиной, Христом, Марией, Вероникой и т. п. Пал Эстерхази вспоминал об исполнении роли Юдифи: «Меня одевала госпожа супруга Михая Турзо. Она надела на меня красивые золотые украшения». Сохранился портрет юного Эстерхази в роли Юдифи. Госпожа Турзо одевала своего питомца и для другого спек–1 такля, в котором он играл роль Св. Екатерины. «Госпожа Турзо одела i меня очень красиво»[1055]. Сценой для действа могли служить актовый зал и двор школы, городская площадь, замок и даже открытая местность (in сатро datus). Декламации могли устраиваться в церкви. Инструкция для иезуитских гимназий австрийской провинции 1591 г. предписывала учителям риторики ежемесячно устраивать чтение стихов в храме.

Все роли в спектаклях играли учащиеся. Женщины не допускались на сцену. В инструкциях специально оговаривалось: «На сцену не должны выходить женщины, нельзя использовать женские костюмы, но если они всё-таки необходимы, то только приличные и серьезные». Отбор исполнителей производился со всей строгостью и являлся своего рода наградой, за которую надо бороться, поскольку к ролям допускали лучших. Некоторые мальчики целый год старались хорошо учиться, что быть избранными на роль. Иезуиты понимали, что молодежь тянется к театру, ее привлекает возможность покрасоваться перед публикой, особенно если доставалась роль в пышном и красочном спектакле, в котором на сцене выступают короли и полководцы. За удачно исполненную роль юных артистов награждали. Пал Эстерхази за роль Юдифи получил три премии, за Екатерину — две. Помимо Пала были и другие способные исполнители. Один из его соучеников так талантливо изображал старуху в одной из пьес, что зрители много смеялись. Постановки требовали от исполнителей большого напряжения сил, хотя бы потому, что они должны были запомнить огромное количество стихов. Эстерхази вспоминал, что приходилось выучивать наизусть по пятьсот и более стихов. Но увлечению театром это обстоятельство не мешало. Участие в театральных постановках служило детям разрядкой в строго регламентированной жизни иезуитской школы, в череде однообразных повседневных занятий, молитв, постов, богослужений, в которых участвовали питомцы иезуитов.

Итак, иезутские школы играли заметную роль в развитии венгерского театра в эпоху, когда в стране ещё не сложилось условий для проявления профессиональной сцены. Детские театральные постановки популяризировали театр, усваивали достижения западного сценического искусства и техники, и уже этим делали венгерский театр участником европейского развития. Театр иезуитских школ состоял на службе у Контрреформации и правящей династии и служил средством их пропаганды. Он воспитывал истинных католиков и преданных династии подданных.

Миклош Олах (1493–1568) — яркая фигура венгерской истории XVI в. Способности выдающегося государственного деятеля, последовательного защитника католической веры и церкви сочетались в нём с горячей приверженностью к гуманистическим идеям и ценностям. В его судьбе, творчестве и практической деятельности отражается своеобразие венгерской культуры конца XV – начала XVII в. с её разрозненными элементами Ренессанса.

На самом деле венгерская почва дала весьма скудные ростки ренессансной культуры. Её начала восходят ко времени правления короля Матяша Корвина, с деятельностью которого связаны наибольшие успехи Ренессанса в Венгрии. Не имея питательной среды в венгерском обществе, гуманистическая культура в своем распространении ограничилась королевским двором и связанной с ним частью аристократии. События последующей истории Венгерского королевства не способствовали укреплению Ренессанса. Турецкое завоевание разделило Венгрию не только на мусульманскую и христианскую, но и на прогабсбургскую и антигабсбургскую. Венгерский королевский двор, который собирал при Матяше гуманистов со всей Европы, перестал существовать, т. к. резиденция королей — Габсбургов — переместилась за пределы страны, в Вену. Трансильванские же князья, воспринимавшие себя продолжателями венгерской государственной традиции, не могли конкурировать с Габсбургами[1056].

Политическое противостояние в распавшейся на несколько частей Венгрии в XVI в. осложнилось новым фактором — Реформацией. Она распространилась и в венгерских владениях Габсбургов (королевской Венгрии), и в Трансильванском княжестве, но официально поддерживалась трансильванскими князьями. Габсбурги же, после весьма долгой апатии, с конца XVI в. повели решительное наступление на Реформацию. Разрозненные элементы гуманистической культуры, не успев окрепнуть в Венгрии, были отодвинуты мощным реформационным потоком. Они не исчезли совсем, но развивались в совсем иных условиях[1057].

При таких обстоятельствах складывалась личность и разворачивалась деятельность Миклоша Олаха. Богатая информация о жизни Олаха содержится в его литературном наследии: «Хронике»[1058], историко-географическом трактате «Венгрия»[1059], обширной переписке, которой он подобно другим гуманистам придавал огромное значение и которую собирался издать[1060].

Благодаря высокому происхождению Олах[1061] юношей попал ко двору Уласло II. Миклош выбрал духовную карьеру и достиг её вершины, став архиепископом Эстергомским и примасом венгерской церкви. В то же время вся его жизнь была теснейшим образом связана с двором и светской службой Габсбургам: до 1526 г. — в качестве королевского секретаря, после принятия эстергомского архиепископства — в качестве канцлера королевства, а позже — наместника короля в Венгрии.

В других европейских странах гуманисты также обычно неплохо уживались с властью, но в Венгрии эта связь и зависимость ощущалась сильнее. Сфера, где могли быть востребованы знания гуманистически образованных людей, была значительно уже из-за отсутствия университетов, неразвитости городской жизни, низкого культурного уровня феодальной элиты. Более того, можно сказать, что в первую очередь именно королевский двор давал возможность приобщиться к ренессансной культуре[1062].

Сказанное относится и к Миклошу Олаху. Он не учился в европейских университетах, а получил образование в школе Варадского капитула[1063]. С детства его отличала страсть к книгам; юноша знал несколько иностранных языков. Попав ко двору, Миклош, несомненно, пользовался знаменитой библиотекой Матяша Корвина, в составе которой было много произведений античных авторов, а также трудов итальянских гуманистов. При дворе Олах познакомился с гуманистически образованными прелатами, в частности, Дёрдем Сатмари, епископом Воспремским, а позже — архиепископом Эстергомским, ставшим покровителем и наставником молодого придворного. В этом кругу формировались интеллект и духовные запросы Олаха, он приобретал политические знания и опыт, навыки государственной деятельности.

Хотя обстановка королевского двора в Буде, где в начале XVI в. ещё продолжали жить ренессансные традиции матяшевского времени, несомненно, влияла на формирование мировоззрения Миклоша Олаха, вряд ли в ту пору его можно назвать гуманистом. Как таковой он сформировался позже, во второй период своей жизни. Зато в это время начинается духовная карьера королевского пажа.

Приняв сан, Олах в 1516 г. занял должность секретаря при своём покровителе Дёрде Сатмари, тогда ещё епископе Варадском, а затем возглавил его канцелярию. В 1518 г. он был поставлен печским капелланом. Сатмари не забыл о своём протеже, встав во главе венгерской церкви, когда после смерти Тамаша Бакоца он получил от короля в 1521 г. эстергомское архиепископство. Он взял Олаха с собой. Последовали его назначения сначала эстергомским каноником, а затем главным деканом комаромского церковного округа[1064]. Все эти должности относились к числу наиболее престижных в среднем звене венгерской церковной иерархии и обеспечили молодому священнику не только авторитет, прочные связи в обществе, но и дали очень хороший доход.

Однако духовная карьера Миклоша Олаха на долгое время прервалась после смерти Сатмари (1524 г.). С уверенностью можно сказать, что, перейдя на церковную службу, Олах не терял связи с королевским двором, возможно, выполняя поручения архиепископа или представляя его на различных встречах. Оказалось, что он имеет знакомства в дипломатических кругах. Его таланты высоко ценил польский канцлер Криштоф Сидловицки (Seydlovetz), неоднократно посещавший Буду и хорошо знакомый с жизнью королевского двора[1065]. Именно по рекомендации Сидловицкого Миклош Олах во второй раз попал к двору Лайоша II после того, как в 1524 г. умер Дёрдь Сатмари. Он становится королевским секретарём, затем советником; потом выполняет те же функции при королеве Марии[1066].

Таким образом, как и многие современники, Миклош успешно подвизался на обоих поприщах: духовном и светском. Тем не менее, несмотря на то, что Олах занимал несколько высоких церковных должностей, он, по-видимому, был весьма далёк от церкви и от того, чтобы серьёзно относиться к своим обязанностям. Он уделял мало внимания своим епархиям. Более того, как позже, уже став архиепископом Эстергомским, признавался сам Миклош Олах, свою первую мессу он отслужил только в 1552 г.[1067] Вероятно, он относился к тому типу духовных лиц, приближенных к королевскому двору, для которых церковные должности являлись синекурой.

Мохачская катастрофа 1526 г. круто изменила жизнь Миклоша Олаха. В начавшейся между прогабсбургской и «национальной» партиями борьбе он занял сторону первых и до последнего дня верно служил Габсбургам. Вместе с королевой Марией, вдовой Лайоша II? он покинул родину и вернулся в Венгрию только в 1541 г. (после кратковременного приезда в 1539 г.). 16 лет, проведённые на чужбине, не пропали даром для Олаха. С двором королевы он объездил Австрию, Германию, побывал во Франции. После того как Мария в 1530 г. была назначена своим братом Карлом V Габсбургом наместницей Нидерландов, как секретарь королевы он тоже поселяется там. Адаптация в чуждой среде проходила очень трудно. В письмах, адресованных многочисленным друзьям и знакомым, он постоянно жалуется на то, что не может освоиться в новых условиях, его окружают чужие лица, на тоску по родине. В одном из писем он признаётся, что предпочёл бы жить дома в скромным условиях, чем на чужбине, хотя и в довольстве, но обременённый тягостными мыслями[1068]. Тем не менее, он не спешит домой, именно потому что знает: его пребенды захвачены могущественными баронами, против которых бессилен даже Фердинанд I. Кроме того, Олах недоволен и самим Фердинандом за то, что тот не сдержал слова и передал другим обещанные ему епископства[1069].

Со временем Миклош Олах начал привыкать к Нидерландам, к Брюсселю. Именно в этот период жизни происходит его становление как гуманиста. Олах совершенствует свои знания в древнегреческом языке, много читает. Олах, как и многие гуманисты, питал страсть к переписке. Его эпистолярное наследие огромно, а адресаты жили в Италии, Германии, Австрии, Швейцарии, Нидерландах, Венгрии. Статус Марии как правительницы Нидерландов и высокое положение Олаха при её дворе, ставили секретаря правительницы в центр этой переписки. К нему, как к покровителю и меценату, обращались многие гуманисты за помощью и советом, с предложениями услуг. Олах показал себя чрезвычайно отзывчивым человеком, и ни одну из просьб не оставил без внимания. Он переписывался с членами Лувенской гуманистической академии (Trium Linguarum Academia) Питером Нанием, Ресцием, Гоклением, Барландом, Филицинием; сам регулярно посещал эту академию. Десять лет он состоял в переписке с Эразмом Роттердамским.

Показателен характер писем венгерского гуманиста. Он обсуждал в них вопросы литературы, высказывал мнение о чужом творчестве. Но в целом он мало теоретизировал, мало рассуждал на темы филологии и этики. Его переписка носила скорее бытовой характер, отражала его незрелость как гуманиста. Между тем Олах усердно собирал письма и мечтал издать свой эпистолярный корпус, может быть, рассчитывая на лавры корифея данного жанра.

Так, в письмах к Эразму доминируют темы приглашения Роттердамца ко двору, хлопот по поводу пенсий для него, защиты от недругов, недоброжелателей и т. п. Однажды Эразм обратился к Олаху с просьбой, чтобы тот похлопотал при дворе и добился запрещения книги францисканского монаха Хернборна, обвинявшего гуманиста в разрыве с католической церковью[1070]. Мария приняла сторону Эразма, что вполне отвечало духу и настроениям, царившим при ее брюссельском дворе. А Олах с удовольствием информировал своего друга об этом, послав ему копию указа наместницы о запрете распространения труда Херборна, и обещав вытребовать наказания книгоиздателя, который без разрешения цензуры опубликовал опасную для Эразма книгу[1071]. В другой раз Эразм, которого Мария по настойчивому ходатайству своего канцлера пригласила ко двору, выпрашивал у Олаха, ссылаясь на бедность, деньги на проезд до Брюсселя или по крайней мере какой-нибудь подарок в счет дорожных денег[1072]. И эту просьбу гуманиста, как и множество других, выполнил верный Миклош.

Создается такое впечатление, что Олах греется в лучах славы Эразма, он счастлив тем, что удостоен чести переписываться с ним, а невозможность общаться «на равных» с великим гуманистом компенсирует заботой о его благополучии. Миклоша Олаха, который через несколько лет решительно возглавил в Венгрии борьбу с врагами католической церкви, не смущала сомнительная репутация Эразма как католика и его постоянные выпады против католической церкви. Для Олаха это не было главным: он являлся горячим поклонником гуманистического таланта Роттердамца и еще до приезда в Нидерланды восторженно называл его divinum ingenium[1073]. Эразм же беззастенчиво пользовался этим положением, спекулировал на нём, капризничал и не раз обманывал ожидания своего восторженного покровителя. Так было и в случае приглашения Эразма в Брюссель: он так и не приехал туда, несмотря на то, что Миклош Олах приложил немалые усилия для того, чтобы испросить у самого императора Карла V и получить для великого гуманиста разрешения переехать из Фрейбурга в Брюссель вместе с пожизненным пенсионом[1074].

Упомянутые примеры показывают — в указанный период жизни католицизм Миклоша Олаха не отличался строгой последовательностью, а сам придворный канцлер еще меньше, чем прежде, исполнял долг католического священнослужителя.

В годы пребывания при брюссельском дворе Марии Олах собрал неплохую библиотеку из произведений древнегреческих, римских, а также современных ему авторов-гуманистов. В то же время заметное место в библиотеке занимали труды по теологии[1075].

Нидерландский период важен для творчества Миклоша Олаха. Он пробует перо в поэзии и в переводах с древнегреческого, но не здесь проявился его талант. Впервые в литературной форме он смог высказать свои политические взгляды. Находясь за границей, Миклош Олах ни на минуту не забывал о Венгрии, сильно тосковал по ней и использовал любую возможность, чтобы получить известия с родины, помочь ей. Энергичному секретарю наместницы Нидерландов было трудно смириться с тем, что он не может использовать своё высокое положение при дворе Марии для конкретной помощи Венгрии.

Нидерландская наместница в своей политике целиком поддерживала старшего брата, Карла V, который, как известно, будучи занят западноевропейскими проблемами, не только не уделял должного внимания делам своего младшего брата Фердинанда I — венгерского и чешского короля, — его центрально-европейским владениям и, в частности, Венгрии, но и нередко сознательно ущемлял его в пользу своего сына, будущего Филиппа II Испанского.

Миклош Олах выступил на защиту своей страны на литературном поприще, чтобы привлечь внимание западного мира к судьбам Венгрии. Видимо, с этой целью он написал два, связанных между собой произведения: «Венгрия» и «Аттила»[1076]. Первое содержит описание всех земель Венгерского королевства, его природных богатств, культурных и исторических достопримечательностей. Второе сочинение — историческое: в нем венгерский гуманист обращается к героическому прошлому венгров, воплощённому в идеализированном образе легендарного вождя гуннов Аттилы. Интересна политическая символика «Аттилы». Выбор Аттилы — «бича Божьего» — в качестве исторического героя не был случайным для Миклоша. В нём отразилась вся сложность современного Олаху политического положения Венгрии. С другой стороны, плачевность нынешнего состояния и неопределённость дальнейших перспектив приводили к идеализации прошлого. В трактате «Венгрия» родина Олаха предстаёт перед читателем сильной и богатой. Он желает возродить былую славу королевства.

Олах не был одинок в своих настроениях. Для венгерских историков-гуманистов XVI в. «золотым временем» Венгерского королевства стала эпоха короля Матяша Корвина, а сам государь — идеальным правителем, мудрым и сильным, достойным подражания. Как видно из текста «Венгрии», Олах также глубоко симпатизировал Матяшу, но, очевидно, не мог поставить его в центр своей исторической концепции: ведь Олах служил Габсбургам. В памяти Карла V, Марии, Фердинанда I, очевидно, ещё были свежи семейные предания о том, как Матяш воевал с их прадедом, императором Фридрихом III и преследовал его по всей Австрии, большую часть которой в конце концов подчинил себе. Возвеличивать Матяша могли позволить себе придворные историографы другого венгерского короля, врага Габсбургов, Яноша Запольяи. Может быть, эти соображения привели Олаха к тому, что он восславил Аттилу как «великого венгерского короля»[1077]. В своих историко-политических построениях Миклош Олах использовал традицию венгерской средневековой историографии, концептуально оформленную в «Хронике» Яноша Туроци, хотя он в свою очередь заимствовал ее из более ранней венгерской хронистики. Согласно этим представлениям, венгры произошли от гуннов и скифов, а их первым королём был Аттила. Гуманисты при дворе Матяша (Пьетро Ронсано, Антонио Бонфини, Марцио Галеотто) вслед за Яношем Туроци обработали эту средневековую концепцию. Но для них Аттила был важен как материал для возвеличения Матяша: Аттила идентифицировался с Матяшем и наделялся теми достоинствами, которые придворные историографы приписывали последнему. После того как образ Аттилы был использован в качестве «строительного материала» для «мавзолея» Матяшу, надобность в нём отпала и его место в исторических трудах XVI в. занял уже идеализированный образ Матяша Корвина.

Помимо отличия в выборе главного героя венгерской истории перед Миклошем Олахом и его домохачскими предшественниками стояли разные задачи. Первые прославляли современного им правителя и страну. Олах писал в период гражданских войн, упадка и распада королевства. Он пытался проанализировать глубинные причины национальной трагедии и обдумывал возможные пути спасения и средства восстановления своей некогда прекрасной родины. Он видел это средство в венгерском народе, который некогда обрел счастливую страну. Таким образом, в «Аттиле» Олах исследует не действительную историю, а использует ее в качестве канвы для создания своей нравственноисторической концепции.

Итак, исходя из политических соображений, Миклош как бы пренебрёг достижениями целого поколения гуманистической историографии, возвратившись к её средневековым истокам. Однако очевидно, что для Олаха даже такое отступление и анахронизм имели смысл. Для него было важно показать древнее происхождение венгров и силу их властителей, посмевших противостоять даже Риму. Только такой народ, под предводительством тмогучего вождя, мог создать заслон безудержному натиску турок.

Для венгерской историографии XVI в., в том числе и гуманистической, представители которой глубоко переживали трагедию своей родины, патриотизм стал одной из характернейших черт. Однако этот патриотизм был сильно окрашен сословностью и носил следы политических распрей. Лишь дворяне принадлежали к «нации» и «родине» и только они могли быть патриотами. С другой стороны, обвинения в отсутствии патриотизма и предательстве интересов родины бросалй друг другу в лицо сторонники Габсбургов и их противники. Миклош Олах оказался вдалеке от Венгрии, от политической борьбы за власть, с особой остротой разгоревшейся там в 30-е гг. XVI в. Он остро ощущал привязанность к родине. И это чувство удивительным образом проявилось в написании далёкого от политики географического труда и исторического сочинения об Аттиле. В них Олах смог подняться над политическими распрями своего времени и засвидетельствовать патриотизм, чуждый дворянской сословности и «партийной» предвзятости.

Следует сказать, что ни одно из произведений Миклоша Олаха при жизни автора не увидело свет. «Венгрия» была впервые опубликована венгерским ученым-эрудитом словацкого происхождения Матяшем (Матеем) Белом в 1735 г.[1078], а «Аттила» — Яношем Жамбоки в 1581 г.[1079] И это обстоятельство также дает пищу для размышлений относительно зрелости Олаха как литератора и историка-гуманиста.

В 1539 г. Миклош Олах, наконец, смог попасть на родину, куда его послала Мария для согласования условий заключенного между Фердинандом и Яношем Запольяи Надьварадского мира. После этой поездки вопрос об окончательном возвращении в Венгрию был уже решён Олахом. В 1542 г. он принимает приглашение Фердинанда I занять при нём место секретаря и советника. Начинается третий — не менее бурный — период в жизни Миклоша Олаха, снова связанный с церковью, но теперь уже по-настоящему.

Он получает от короля самые престижные пребенды: загребское и эгерское епископства (соответственно, в 1543 и 1549 гг.), а вместе с ними и пост канцлера Венгерского королевства. Наконец, в 1553 г. Олах поднимается на вершину церковной иерархии, получив эстергомское архиепископство. Это последнее назначение неузнаваемо изменило бывшего епископа-придворного. Он целиком посвящает себя делам католической церкви. Олах становится ревностным поборником чистоты католической церкви, последовательным противником Реформации. Данная метаморфоза венгерского придворного и гуманиста тем более удивляет, если принять во внимание его пренебрежение к церковным делам до 1526 года, а также его гуманистическую толерантность в годы жизни в Нидерландах. Ему были известны взгляды на церковь Роттердамца, и он не только не осуждал враждебность Эразма к церковнослужителям, но разделял её (или, во всяком случае, подыгрывал великому современнику). Миклош неплохо уживался со двором Марии, которую её братья небезосновательно подозревали в симпатиях и потворстве лютеранству.

Вернувшись в Венгрию, заняв высшие посты в государстве и церкви, Миклош Олах становится последовательным и горячим проводником Контрреформации, католиком большим, чем Фердинанд I. Он прилагает все усилия к тому, чтобы вернуть церкви отнятые у неё в хаосе войн и междоусобиц владения и доходы. Стремится обеспечить церкви сильное руководство, ведя строгий отбор кадров на соответствующие должности. Олах решительно отстаивает интересы католической церкви на Государственных собраниях. Решения Государственных собраний по церковным вопросам в эти годы принимались под его непосредственным давлением. Примас венгерской церкви стремился провести в жизнь решения Тридентского собора и для ознакомления с ними объявил съезд епархиальных соборов Венгрии[1080]. Однако в этом ему воспрепятствовал сам Фердинанд I.

Можно размышлять над внутренними причинами, которые привели Миклоша Олаха к такому резкому изменению жизненных установок. Но одна из них мне видится достаточно четко. Причем эта причина, как кажется, меньше всего связана с внутренней религиозностью Олаха. Она носит, скорее, политический характер и находится в полном согласии с его патриотическими чувствами, выраженными в «Аттиле» и «Венгрии». Олах мечтал о возрождении единого, могучего Венгерского государства. Не имея возможности действовать политическими методами, он обратился к церкви. В единстве церкви Олах видел средство уберечь Венгрию от дальнейшего распада, поэтому он решительно встал на путь борьбы с Реформацией и восстановления позиций католицизма.

Однако в этом, в принципе чуждом гуманистическому мировосприятию, ригоризме католика прослеживаются смягчающие его черты, В XVI в. в габсбургских владениях ещё не наступило время жестокого преследования протестантов, использования силовых методов борьбы с ними. Главное оружие борьбы с протестантизмом Миклош Олах видел в образованности, в подготовке большого числа клириков, хорошо профессионально выученных и воспитанных в духе верности католицизму. Не случайно он был первым, кто пригласил в Венгрию в 1561 г. иезуитов для того, чтобы доверить им школьное дело. Можно по-разному оценивать контрреформационную деятельность Миклоша Олаха как главы венгерской католической церкви. Но один факт бесспорно положителен. В 1554 г., благодаря его организаторским усилиям, в немалой степени на его личные средства для подготовки католических священников в Надьсомбате (Трнаве) были организованы школа и семинария, которую он планировал превратить в университет. Хотя главной задачей было воспитание верных католиков, в организации школы и методах преподавания прослеживались гуманистические черты: большое внимание уделялось критическому изучению античных авторов.

Итак, Миклош Олах как государственный деятель сформировался при венгерском королевском дворе: здесь сложились его политические взгляды. Двор же предоставил ему возможность реализоваться и в сфере государственной деятельности, открыв дорогу к власти. В то же время королевский двор способствовал и приобщению Олаха к гуманистической образованности, выступлению его на гуманистическом поприще. Как и большинство венгерских гуманистов (или, вернее, «окологуманистов»), связанных с властью, работавших при дворе, Олах создавал исторические труды. Этот выбор был обусловлен двумя факторами: а) озабоченностью судьбами Венгрии в условиях крушения её независимости и целостности. Как и другие венгерские историки гуманистической направленности, он ставил главные вопросы о том, как могла случиться эта трагедия, как спасти родину; б) слабостью позиций венгерского гуманизма, творческая сфера которого была весьма ограниченной.

Добившись высших постов в государстве, Миклош Олах всего себя бросает на битву с Реформацией. В этом на самом деле нет ничего удивительного. Борьба за католицизм представлялась частью государственной политики и была нацелена на достижение единства всех сил государства и сфер его жизни. Поскольку Венгрия оказалась под властью католических Габсбургов, то и неотъемлемой частью государственного единства мыслилось единство церкви, а оно виделось в лоне католицизма. В достижении таким путем политических целей Миклош Олах активно использовал свой гуманистический «багаж» — образование, просвещение.

Миклош Олах, безусловно, интересная, но не одиночная фигура подобного рода в венгерской истории. Его взгляды разделяли историки-гуманисты XVI в. Веранчич, Бродарич, Иштванфи, Форгач. При этом было совершенно не важно, на чьей стороне — Реформации или католицизма, Габсбургов или трансильванских князей — они выступали. Их объединяла одна цель: помочь своей родине.

Преподаватель грацского иезуитского коллегиума, будущий глава венгерской церкви и верховный канцлер королевства Петер Пазмань в 1605 г. писал местоблюстителю надора Миклошу Иштванфи.: «Милостивый государь — единственный человек, который только по памяти мог бы увековечить события прошлого века»[1081]. Предложение образованнейшего человека эпохи, каким был Петер Пазмань, было сделано в очень острый для Венгерского королевства момент: в разгар антигабсбургского движения, возглавленного трансильванским князем Иштваном Бочкаи (1604–1606). Страна разделилась на два враждующих лагеря, в каждом из которых оказались достойные представители нации. Они по-разному понимали причины разразившейся войны между правящей династией и венгерскими сословиями («нацией»), неодинаково оценивали отношения между ними, и расходились в вйдении перспектив этих отношений вместе с судьбами Венгрии в целом. Положение, создавшееся в ходе гражданской войны, усугублялось тем, что к этому времени австрийские Габсбурги фактически проиграли туркам т. н. Пятнадцатилетнюю войну за Венгрию, начатую в 1593 г.

Чтобы разобраться в происходящем и осмыслить его, чтобы там найти истоки национальной трагедии, думающим людям было необходимо обратиться к прошлому страны. Общество нуждалось в историческом труде, в котором были бы достоверно изложены события, произошедшие в королевстве в судьбоносные времена, последовавшие за смертью короля Матяша (1490 г.). Но такого обобщающего сочинения к началу XVII века в Венгрии еще не было написано. За его создание взялся Миклош Иштванфи.

Предложение Петера Пазманя не было неожиданностью для Иштванфи. Уже в течение нескольких лет он трудился над изложением истории Венгрии предшествующего XVI в. К тому времени, когда Пазмань прислал свое письмо, Иштванфи написал уже половину (16 книг) своей «Истории» и дошел до 1550-х гг. Он начал писать историю страны, будучи уже очень зрелым человеком и имея за спиной огромной жизненный опыт: был военным, дипломатом, чиновником, придворным. В 1622 г. — уже после смерти автора — исторический труд Иштванфи вышел в свет в Кельне на латинском языке под названием «Тридцать четыре книги венгерской истории паннонца Миклоша Иштванфи»[1082].

Миклош Иштванфи родился в 1538 г., в старинной, некогда очень состоятельной дворянской семье. Ее владения располагались на южных границах тогдашней Венгрии (в Славонии и комитате Баранья). В 1543 г. владения в Баранье были захвачены турками, что заметно ударило по благосостоянию семьи. Соседство с турками и постоянно исходящая от них угроза заставили Иштванфи, как и многие другие семьи пограничья, воевать. Один из его братьев пал в 1566 г. при знаменитой обороне Сигетвара; другой был капитаном крепостей Веспрем и Варпалота, попал в турецкий плен, из которого он был освобожден за большой выкуп, стоивший его младшему брату Миклошу огромного финансового напряжения. Сам Миклош, несмотря на полученное в университетах гуманитарное образование и высокие должности в государственной администрации, на протяжении долгой жизни участвовал во многих военных кампаниях, проявив особую доблесть[1083].

Отец Миклоша, Пал Иштванфи, также воевал в молодые годы[1084], но выделялся среди современников скорее своей образованностью, чем военными талантами. Двенадцать лет он провел в Италии, в Падуанском и Болонском университетах, где получил не только прекрасное юридическое образование, но приобщился к гуманистической культуре. Среди венгерских интеллектуалов Пал был известен литературной и переводческой деятельностью, в частности, переводом на венгерский язык романа о Вальтере и Гризельде. В его богатой домашней книжной коллекции[1085] среди прочего содержались рукописи «Венгерской истории» итальянского гуманиста Антонио Бонфини, придворного историка короля Матяша Корвина[1086]. Он достиг высот и на королевской службе, став советником Фердинанда I.

Своим сыновьям Пал стремился дать хорошее образование, особенно пристальное внимание уделяя младшему из трех — Миклошу. Девяти лет от роду мальчик был принят пажом в Надьсомбат (совр. Трнава) ко двору архиепископа Эстергомского, верховного канцлера королевства Пала Вардаи, предположительно, воспитанника одного из итальянских университетов, известного своим меценатством[1087]. После смерти Вардаи, последовавшей в 1549 г., покровительство над мальчиком берет гуманист европейской известности, эразмианец Миклош Олах, занявший в 1548 г. место эепископа Эгерского и, — по сложившейся в королевстве традиции, канцлера королевства[1088]. Миклоша Олаха и Пала Иштванфи связывали добрые личные отношения, поэтому и после смерти Пала (1553 г.) Олах, уже поднявшийся на вершину своей карьеры и занявший место архиепископа Эстергомского (примаса венгерской церкви) и верховного канцлера королевства (1553–1568), не перестает заботиться о молодом Иштванфи, помогая ему строить карьеру.

В начале 1550-х гг.[1089] вместе с племянником Олаха Дёрдем Бона Миклош Иштванфи был отправлен Миклошем Олахом на учебу в Италию, в Падую, где четыре года изучал юриспруденцию, историю и древние языки, знакомился с античной и современной литературой, сам приобщался к сочинительству[1090].

Падуанский университет в эту эпоху притягивал молодежь из Венгрии и Трансильвании, стремившуюся получить университетское образование, т. к. на родине такой возможности у них не было (первый университет в Венгерском королевстве появится несколько десятилетий спустя[1091]). В Болонье и Падуе учились многие отпрыски аристократических родов, а также дети из тех дворянских и бюргерских семей, которые, осознав пользу образования, стремились утвердить свои позиции в обществе через службу в государственных структурах. Многие приобщались к знаниям в лучших школах Европы благодаря покровительству образованных прелатов, магнатов-меценатов. Миклош Иштванфи, как мы видели, относился к числу таких юношей: было трудно пожелать лучшего покровителя для него, чем Миклош Олах, который являлся одним из самых могущественных и образованных людей Венгрии.

Студенты из Венгрии и Трансильвании попали в Падуе и Болонье в очень благоприятную творческую обстановку. В одно время там встретились впоследствии выдающиеся личности венгерской истории. Одним из студентов был будущий князь Трансильвании и король Польши Иштван Батори[1092]. Наставником Миклоша и Дёрдя во время их учебы в Италии был Иштван Жамбоки, воспитанник нескольких европейских университетов, гуманист и историк[1093]. Его влияние на Миклоша трудно переоценить. Принимая во внимание занятия Жамбоки венгерской историей, можно не сомневаться в том, что он так или иначе стимулировал интерес своего воспитанника к венгерской истории, знакомил с венгерской историографией, приучал обращаться к первоисточникам. Одновременно с Иштванфи в Падуе учился другой будущий известный венгерский историк Ференц Форгач; здесь было положено начало их долгой дружбы и творческого союза. Учитывая все это, можно не удивляться тому, что впоследствии выпускник Падуи смог взяться за написание масштабного исторического труда.

Четыре года юный Иштванфи провел в Падуанском университете. Получив прекрасную гуманистическую подготовку, он вернулся домой. В 1558 или в 1559 г. Миклош Олах взял своего протеже к себе секретарем, и в этой должности Иштванфи оставался вплоть до смерти патрона (1568 г.), получив прекрасную возможность познакомиться с работой королевской канцелярии. В 1569–1581 гг., т. е. в течение 12 лет, он работал в штате королевской канцелярии в Вене, сделав головокружительную карьеру, прослужив от нотария до королевского секретаря (1569 г.). Среди профессионалов он пользовался таким авторитетом, что уже в 1571 г. был назван среди кандидатов на пост местоблюстителя надора. Это была одна из самых высоких должностей в Венгерском королевстве, учитывая то обстоятельство, что в XVI – начале XVII в. должность надора Габсбургиоставляли вакантной[1094]. Местоблюститель брал на себя те функции надора, которые были связаны с правосудием. В числе достоинств Иштванфи рекомендовавшие его на эту должность высшие прелаты королевства называли образованность («которой он превосходит других кандидатов»), профессиональную опытность и знание юриспруденции, хорошее и древнее имя семьи, заслуги отца на службе Фердинанда, его принадлежность к католической церкви и высокие моральные качества[1095]. Но, несмотря на высокие ходатайства, Иштванфи смог получить должность только в 1581 г.[1096], т. е. когда он уже несколько лет (с 1577 г.) фактически возглавлял королевскую канцелярию и входил в состав королевских советников (с 1578 г.). Рудольф провел это назначение в обход Государственного собрания, которое только год спустя — в 1582 г. — подтвердило свершившееся. Тогда же за свою верную службу Габсбургам Иштванфи был пожалован в бароны. В Венгрии это означало титул, включение в состав цвета знати, которой были доступны высшие должности в королевстве, место в Верхней палате Государственного собрания. Не раз выполнял Иштванфи дипломатические поручения, выезжая с посольствами в Польшу, Турцию, Трансильванию, участвовал в подготовке и подписании Житваторокского мира между Рудольфом и султаном в 1606 г.

Как видно из сказанного, Миклош Иштванфи не составлял исключения среди своих современников: он не принадлежал к числу кабинетных ученых. Научно-литературная деятельность была для него скорее увлечением, но никак не профессиональным занятием. По признанию самого Иштванфи, он приступил к написанию «Истории» отчасти из любви к родине, отчасти потому, что был не удовлетворен венгерским историописанием XVI в. Историю XVI в., когда Венгрия переживала самый драматический, более того, трагический период своего существования, недостаточно было представлять так, как это делалось раньше.

Гуманистическая историография в Венгрии имела к концу XVI в. определенные достижения и традиции. У ее истоков стоял итальянский гуманист Антонио Бонфини, придворный историк Матяша Корвина, создатель «Десяти книг истории Венгрии»[1097]. Он отодвинул на задний план «Хронику венгров» Яноша Туроци, стоявшую на вершине венгерской средневековой хронистики, но уже не соответствовшую уровню европейского, прежде всего, итальянского гуманистического историописания. Бонфини задал тон всей последующей историографии Венгрии. Он не только обобщил венгерскую историю, но создал принципиально новое произведение с точки зрения научного подхода, мировоззрения, композиции. Венгерские историки-гуманисты второго поколения, работавшие в Венгерском королевстве в XVI в., в основном подражали Бонфини и дополняли его, поскольку он довел изложение венгерской истории только до 1490 г. (даты смерти короля Матяша). Но никому из их не удалось создать обобщающего труда, речь шла в основном о небольших исторических сочинениях, освещающих отдельные, наиболее важные эпизоды венгерской истории после смерти короля Матяша и особенно после битвы при Мохаче.

Между тем Венгрия и ее история очень привлекали европейскую читающую публику в XVI в., поскольку это королевство оказалось в центре важнейших исторических событий — столкновения двух могущественных империй — Османской и Габсбургской. Турки угрожали всей Европе, поэтому события, происходившие в театре военных действий, вызывали живой отклик в Европе — и не только чисто человеческий. Постоянно решался вопрос о необходимости создания антитурецких коалиций, организации обороны против османов и предоставления денежной помощи на ведение войны с ними. За границей Венгрии в XV в. появлялись маленькие книжечки, листовки с изложением последних событий в Венгрии, они также знакомили с ее историей. Об интересе, проявлявшемся к истории Венгрии, говорит и тот факт, что в 1530-е гг. в Швейцарии дважды издавалась «История венгров» венгерского хрониста XVI в. Яноша Туроци[1098]. Но, естественно, этот — во многом средневековый — автор, не мог удовлетворить ни информационного голода, ни интереса современных читателей к истории. Нового изложения венгерской истории требовало и венгерское общество. Озабоченные судьбой родины думающие люди хотели разобраться в причинах произошедшей с Венгрией трагедии: как могло случиться, что Венгерское государство, достигшее такого расцвета и могущества в правление Матяша Корвина, при следующей династии ослабло и стало жертвой турецких завоевателей? На этот вопрос не давали ответа ни иностранные авторы, писавшие о Венгрии, ни представители второго поколения гуманистов. Состояние исторической науки того времени точно охарактеризовал тот же Петер Пазмань в уже приводившемся письме к Миклошу Иштванфи. Он высказывал недовольство историками, творившими при Ягеллонах и после Мохача. По мнению Пазманя, они кормили читателя выдумками и отклонялись от фактов. Опытный политик и сам литератор-пропагандист, Пазмань был недоволен сочинениями историков-гуманистов, потому что, как он считал, те увлекались красотами латинского стиля и подражанием классикам, не заботясь о достоверном изложении фактов. Между тем, по убеждению Пазманя, пользу можно извлечь только из тех произведений, в которых на первом месте стоит достоверность факта. Современная же венгерская история, по его убеждению, может служить самым поучительным примером для тех, кто хотел бы учиться на примерах истории[1099].

Взгляды Миклоша Иштванфи в этом отношении полностью совпадали с воззрениями Петера Пазманя. Он направил главе венгерских католиков и верховному канцлеру ответное письмо, в котором выражал неудовлетворенность гуманистическим историописанием и сообщал, что в своем труде не делает ударения на красноречии, не собирается подражать классикам и следовать требованиям «риторического историописания». Работами современников из числа соотечественников он был не удовлетворен потому, что они выхватывали отдельные куски из истории времени Ягеллонов и послемохачкого периода. Иностранцы его и вовсе возмущали, т. к. писали о венгерской истории, совсем не зная ее. Они помещали Загреб в Трансильванию, а Эгер — в Хорватию, более того, не стеснялись откровенной лжи. Прежде всего, он стремится дать достоверную информацию и предоставить читателям примеры героизма в борьбе с турками[1100]. Схожие мысли он высказывал и в своем произведении[1101].

Рассказ Иштванфи начал со смерти короля Матяша. С одной стороны, потому что именно с данного рубежа современники обычно отсчитывали время упадка средневековой Венгрии, а с другой, — потому что Бонфини довел свой фундаментальный труд до этого времени. Поэтому уже в первых строках своего произведения Иштванфи дает объяснение причин ослабления Венгрии после смерти короля Матяша: плохие правители (Уласло, которого отличали бездеятельность и тщеславие), борьба за власть в окружении короля, притязания Габсбургов и польских Ягеллонов. Но в отличие от историков XVI в. Иштванфи не просто дополнил Бонфини, а достойным образом продолжил его, запечатлев события 1490–1606 гг.

В «Истории» Иштванфи затрагивает важнейшие события эпохи и их участников: слабых монархов из династии Ягеллонов (Уласло II и Лайоша II); историю крестьянского восстания, возглавленного Дёрдем Дожей[1102]; брачный договор 1515 г. между Габсбургами и Ягеллонами[1103]; выступление Мартина Лютера[1104]; рассказывает о взятии турками Нандорфехервара (Белграда) в 1521 г.[1105] и о трагической для средневековой Венгрии битве при Мохаче 1526 г.[1106] Он подробно излагает разделение страны сначала на две, позже на три части, внимательно следит за возникновением вассального Порте государства — Трансильвании и ее дипломатическими усилиями в поисках выхода из тупика. Историк не забывает о важных Государственных собраниях. Его труд заканчивается Пятнадцатилетней войной, последующим за ней движением Бочкаи, и завершившим его Венским миром 1606 г. Но в центре повествования стоят походы турок на Венгрию: автор детально описывает осады и штурмы крепостей, полевые сражения, походы, излагая, таким образом, в основном, военно-политическую историю. Если какой-то период с военной точки зрения был беден событиями, то Иштванфи освещал его коротко. Автор обращается преимущественно к венгерской истории. К событиям за рубежом он апеллирует лишь в том случае, если они, безусловно, необходимы для понимания событий, происходивших в Венгрии, прежде всего, в театре военных действий (осада Вены, габсбургско-турецкая война на море). Может даже создаться впечатление, что в отличие от предшественников (Бонфини, Форгача) Иштванфи не рассматривает венгерскую историю как составную часть европейских процессов. Но это не совсем так. На страницах «Истории» мы встречаем — пусть кратко — сообщения о происходящем в Европе и Османской империи: о войнах Карла V в Италии и османов в Персии, морских военных кампаниях, рейхстагах. В «Истории» нашлось место и открытию Колумба и Васко да Гама, и разделу мира по Тордесильясскому договору, и переименованию Нового Света в Америку, и даже распространению в Европе «французской болезни»[1107]. Но Иштванфи не распыляется на эту информацию. Он стремится максимально увязать ее с событиями венгерской истории. Так, он довольно подробно описывает усилия венгерской дипломатии накануне Мохача при разных европейских дворах, связанные с просьбами оказать Венгрии помощь — и сообщает о безуспешности этих усилий[1108].

Хотя Иштванфи в своем сочинении отказывается от некоторых приемов гуманистической историографии, он все-таки работает в ее русле — с точки зрения стиля, исторической концепции, научного метода.

Метод Иштванфи проявляется в работе с источниками. В труде он использовал многочисленных современных венгерских и иностранных авторов (Бонфини, Жамбоки, Бараньяи Дечи, Брута, Бродарича, Форгача, Тиноди и др.). Рассказывая о событиях второй половины XVI в., он основывался на личном опыте, приобщал полученные из первых рук документальные материалы, в т. ч. грамоты. Иштванфи понимал значение первоисточника, этому пониманию способствовала его практическая деятельность как местоблюстителя надора по вопросам правосудия. Он собирал свидетельства современников о Пятнадцатилетней войне, более того, с помощью документов старался на одно и то же событие посмотреть с разных сторон. Такое использование источников типично для гуманистов: он не просто цитирует, а взвешивает сказанное и формулирует свое мнение[1109].

В отличие от гуманистов (например, Бонфини, Олаха), Иштванфи не дает пространных географических описаний страны. Зато он обращает пристальное внимание на природные явления (погода, эпидемии, голод) с позиций их влияния на военные предприятия и всегда дает подробнейшее описание театра военных действий[1110].

Огромное значение автор «Истории» придает роли личности. Иштванфи приводит подробные характеристики своих персонажей, рассказывает об их происхождении, характере, жизненном пути. Порой создается впечатление, что история у него строится на отдельных личностях и семьях. Человек у Иштванфи — творец истории. Божественный промысел присутствует у него, но Божья воля и формирующая историю сила выдающихся личностей переплетаются и дополняют друг друга. В то же время на страницах сочинения в качестве невидимого двигателя истории нередко выступают фатум и фортуна.

Основная мысль произведения: Венгрия — защитный бастион христианства (propugnaculum Christianitatis). Дело борьбы с турками означает не только выживание венгерской нации, но и защиту христианской Европы (Christiana Respublica). Эта мысль придает масштабность и героический пафос «Истории», который особенно проявляется в речах персонажей (по большей части выдуманных, как это было распространено в исторических произведениях гуманистов).

В то же время, труд Миклоша Иштванфи — не простое, пусть и подробное перечисление событий военной истории. В нем присутствуют глубокий анализ событий и стремление понять происходящее. У исторического изложения Иштванфи двойная нацеленность: с одной стороны, он желает достоверно информировать отечественных и иностранных читателей о военных событиях, произошедших в превратившейся в театр войны и ослабленной после смерти Матяша стране. С другой стороны, показывает венгерскому дворянству причины упадка родины. Миклош Иштванфи считал, что в случившемся венгры должны винить себя сами. В том, что страна оказалась в крайней опасности, он порицает слабых правителей, а также рознь среди дворянства, его лень и безразличие к судьбам государства. Особенно ярко Иштванфи демонстрирует это, описывая события военной кампании трагического 1526 г. Он рассказывает о том, что от двора исходили противоречивые приказы, которые не могли выполнять даже те, кто был готов к этому[1111]. Но многие представители знати и дворянства отказывались подчиняться приказам военного командования и не выступили в поход навстречу войскам Сулеймана[1112].

Нынешнее положение страны очень тяжелое, но несмотря на отдельные пессимистически звучащие голоса Миклошу Иштванфи ситуация не кажется безнадежной. Его характеристики базируются на высоких критериях: твердости характера, нравственности, патриотизме, верности королю и католической церкви. Стремление к благу христианства для Иштванфи — весы, на которых он взвешивает и оценивает современников. Выход из состояния упадка ему видится в верности католической вере, Габсбургам и решительной борьбе с турками. Не случайно сам Иштванфи, с началом Пятнадцатилетней войны, уже в очень зрелом возрасте (55 лет) снова вступает в войско, берет на себя командование одним из гарнизонов и участвует в важнейших кампаниях.

Труд Иштванфи был по достоинству оценен современниками. Он несколько раз публиковался на латинском языке (1622, 1685 — Кельн, 1758 — Вена). Готовился к изданию венгерский перевод этого труда, сделанный Палом Тальяи. Если латинский текст предназначался для более образованного венгерского читателя, а также для иностранцев, то венгерский перевод был рассчитан на венгерское дворянство, а также на пограничных воинов, вернее, офицерский состав оборонительного рубежа, т. е. на тех, с которым Иштванфи в первую очередь надеялся вести борьбу с турками. Перевод Тальяи современники так и не увидели изданным; он выходит в свет только в наши дни[1113]. Тем не менее, в XVII–XVIII вв. «История» Иштванфи была одной из наиболее популярных книг по истории и являлась обязательным экземплярам в дворянских домашних библиотеках. А для специалистов произведение Иштванфи остаетстя одним из главных источников по венгерской истории XVI в. Недаром он был прозван венгерским Титом Ливием.

Немецкий писарь внес в список погибших в боях с турками под Эстергомом в мае 1594 г. среди прочих имя Балинта Балашши, со следующей пометкой: «Погибли: Балинт Балашши, венгр, но безбожник»[1114]. Между тем последние слова умирающего были обращены к Богу: «Я был Твоим воином, Господи, служил в твоем воинстве»[1115]. Их засвидетельствовал не отходивший от смертного одра Балашши иезуит Шандор Добокай, описавший позже последние часы жизни поэта. Из его заметок умирающий предстает глубоко верующим человеком. Он охотно слушал слово Божье, искренне раскаивался в своих грехах; поручил своего сына иезуитам[1116].

Кто был прав? Полковой писарь Габельман или иезуит Добокай& Наверное, Балашши заметно выделялся даже среди многочисленного, шумного разноплеменного воинства, осаждавшего в те месяцы Эстергом[1117], если в скупой сводке о потерях немецкий писарь не удержался от замечания личного характера. Шумные попойки, потасовки, самовольные вылазки за добычей, оживленная торговля в самом лагере — все это подтачивало дисциплину в армии осаждавших и в немалой степени способствовало неудаче военной кампании[1118]. Известный бретёр Балашши, конечно же, встретился у Эстергома со старыми боевыми товарищами, сколотил вокруг себя компанию из таких же отчаянных, как и он, голов. Балашши не был безбожником в прямом смысле слова. Простому писарю Габельману могла казаться безбожной сама манера жизни Балашши, поражавшая скандальными выходками даже в необычных условиях военного лагеря, нарушавшая общепринятые нормы и правила.

Надо сказать, что приговор большинства современников о Балашши сложился в целом также не в пользу поэта. Его ненавидели обыватели верхневенгерских городов, которые несколько раз привлекали Балашши к суду из-за его грубостей и насилия[1119]. На него жаловались крестьяне, у которых он не стеснялся силой отнять то, что ему не принадлежало[1120]. Обманутые мужья, отчаявшиеся кредиторы также не входили в число его доброжелателей. Соседи и родственники Балашши не могли простить ему имущественных притязаний (кстати, во многих случаях, имевших под собой серьёзные основания) и непозволительного поведения[1121]. Венскому же двору надоели приходившие отовсюду жалобы на Балинта Балашши и вызывающе смелые (наглые!) оправдания на них со стороны самого виновника эксцессов[1122]. К тому же двор подозревал этого неугомонного, переезжавшего с места на место, из страны в страну аристократа в неверности трону.

Лишь немногочисленные друзья и поклонники таланта поэта, а также его боевые товарищи высоко ценили не только его поэтическое дарование, но и человеческие качества и находили оправдания эксцентрическому поведению. Такая раздвоенность присуща всей биографии Балинта Балашши: раздвоенность в жизни и в творчестве, восприятии самого себя и оценке со стороны современников.

Эпатажность и раздвоенность была реакцией на сами жизненные обстоятельства. Полководческий талант воина и патриота не оказался востребован правящей династией. Честолюбие аристократа, принадлежавшего к одной из самых древних, влиятельных и могущественных семей Венгерского королевства, по рождению имевшего право претендовать на высшие и самые почетные должности в государстве, не было удовлетворено. Погоня за счастьем оказалась химерой. Творчество одного из самых ярких венгерских поэтов, создателя венгерской лирической поэзии, не было по достоинству оценено современниками. Начав свой жизненный путь в дворцовой роскоши, с блестящими перспективами, Балинт Балашши завершил его наемным солдатом, почти в нищете.

Балинт Балашши родился 20 октября 1554 г. в одной из самых могущественных и знатных магнатских семей Венгрии. Его отец, Янош Балашши, полководец и государственный деятель, владелец огромных поместий и многих замков, входил в круг доверенных лиц Фердинанда I Габсбурга, которые помогали ему в управлении Венгрией. Балашши состояли в родстве с наиболее родовитыми семьями в Венгрии: Перени, Зрини, Форгачами, Турзо, Бочкаи и т. д. Балинт появился на свет, чтобы поддержать и умножить славу семьи. Однако судьба распорядилась иначе. Он умер нищим и отвергнутым. Причины такого поворота в судьбе семьи следует искать не только в свойствах характера поэта. Изменилась политика Габсбургов по отношению к Венгрии и венграм.

По мере того как изгнание турок из Венгрии затягивалось и усложнялась политическая ситуация в регионе, та часть венгров, которая связывала с Габсбургами освободительную войну и поэтому поддерживала их, если еще и не разочаровалась в своем выборе, то во всяком случае задумывалась над возможными вариантами решения главной национальной задачи. Габсбурги вели себя более настороженно по отношению к венграм.

Янош Балашши был заподозрен в измене и в 1569 г. арестован в Вене. Недавний любимец короля вскоре бежал из заключения, его семья укрылась в соседней Польше, где были владения. Несмотря на то, что ложность обвинений доказали, а его помиловали, подозрение осталось. Новые обвинения в измене последовали в 1577 г. От тюрьмы Балашши спасла смерть. Но пятно подозрения сохранилось уже на сыне, который всю жизнь безуспешно пытался смыть его. Борьба за выживание, признание, достойное рождению место в обществе ломала и коверкала жизнь и характер Балинта Балашши, бросала его из одной крайности в другую.

Между тем начало этой жизни складывалось более чем обнадеживающе. Домашним учителем Балашши был один из самых выдающихся соотечественников будущего поэта Петер Борнемисса: поэт, драматург, поклонник Античности и почитатель гуманистов, известный лютеранский проповедник, епископ, страстный полемист, горячий патриот. В истории венгерской литературы он остался как автор первой венгерской драмы «Венгерская Электра», переработанной трагедии Софокла. В 1578 г. он написал острый памфлет «Сатанинские видения» (Orddogi Kisirtetek), направленный против католической церкви, задевавший и царствующий дом, и высшую венгерскую аристократию[1123]. Его перу принадлежит одно из первых, написанных на венгерском языке стихотворений светского содержания[1124]. Среди книг, по которым учился Балинт, сохранилась латинская энциклопедия Commentariorum Urbanorum итальянского автора Рафаэля Маффеи с маргиналиями, сделанными рукой учителя и ученика. Судя по содержанию книги, уже в десять лет Балинт знал имена Данте, Петрарки, Яна Паннония. Маргиналии содержат первые поэтические упражнения будущего поэта в виде коротких шутливых дуэлей с учителем по поводу той или иной сентенции автора учебника[1125].

В десять лет мальчик свободно владел латынью. В тринадцать отец послал его учиться в Нюрнберг. Свое образование юный Балашши продолжил в Польше, но попал туда в 1571 г. не по своей воле, а скрываясь вместе со своей семьей от возможных преследований со стороны Вены из-за ареста и бегства отца. Там при краковском дворе Сигизмунда II Августа он познакомился с польской ренессансной придворной культурой, углубил свое знакомство с итальянской. К знанию латинского, итальянского, немецкого, хорватского, чешского и турецкого[1126] добавился польский язык.

Здесь, в Кракове, в вихре светской жизни 18-летний юноша создал свое первое литературное произведение. Это был перевод с немецкого небольшой брошюрки религиозного содержания лютеранского проповедника Микаэля Бока «Садик целебных трав для больной души». Произведение было выбрано, возможно, не без влияния Петера Борнемиссы. Но задача отвечала настроениям самого переводчика, который хотел душевно поддержать своих переживавших тяжелое время родителей, о чем Балашши и поведал на титульном листе перевода[1127]. Из всех произведений Балинта только это увидело свет еще при жизни поэта, причем публиковалось трижды[1128]. Учитель был доволен своим учеником, и именно он способствовал появлению первого издания «Садика». Для Балашши эта работа означала больше, чем просто перевод или желание порадовать родителей. Он сам разделял религиозные мысли и настроения автора «Садика целебных трав». Очевидно, они запали поэту в душу на всю жизнь, потому что в свой последний час он вел себя так, как призывал вести верующих перед лицом смерти Микаэль Бок[1129]. Страдая от ран, чувствуя близкую смерть, прощаясь с жизнью, поэт написал один из лучших своих религиозных гимнов, в котором благодарит Господа за данную веру, за то, что Он дал время укрепиться в вере. Умирающий поэт просит Бога добела очистить его душу и сердце, и излить в уши и душу слова радости[1130]. Балашши начал и завершил свой творческий путь не как лирический поэт, а как религиозный автор. Как видно, к Богу он обращался в самые трудные минуты своей жизни. В одном из первых религиозных стихотворений Балинт оплакал смерть отца. Именно тогда он начал перелагать на венгерский язык псалмы Давида. В последний же год жизни, особенно трудный, Балашши был в основном занят переводом с латинского языка на венгерский теологического трактата Кампиана. Этот незавершенный перевод он передал перед смертью Шандору Добокаю[1131].

В год, когда был опубликован на венгерском языке «Садик» (1572 г.), Янош Балашши получил от Максимилиана II прощение и смог вернуться с семьей на родину. С этого времени жизнь младшего Балашши круто изменилась. Он был допущен с отцом ко двору, как и отец получил высокую придворную должность королевского кравчего. Три года они провели в Вене. Это был пик придворной карьеры Балашши и самые беззаботные годы его жизни. Но Балинт пока еще не созрел для сочинительства стихов.

В 1575 г. молодой Балашши, участвуя в походе в Трансильванию против турок и их вассала Иштвана Батори, куда его снарядил отец, чтобы в очередной раз доказать верность Габсбургам, был ранен и попал в плен к трансильванскому князю. При его дворе — сначала в Трансильвании, а после избрания Батори на польский трон, в Польше — Балинт провел два счастливых года. Князь-король не только не выдал важного пленника туркам[1132], как те того неоднократно требовали, но и принял его под личное покровительство. Однако из Вены очень враждебно наблюдали за успехами молодого венгерского аристократа при дворе соперника и противника Габсбургов. Отец снова подвергся опале: ему инкриминировали опасные, нацеленные против Вены контакты с Польшей, которые он якобы осуществлял через сына. Чтобы снять с семьи подозрения в измене, Балинт бросил двор своего покровителя, перспективную карьеру (он попробовал себя уже и на военной стезе в армии Батори)[1133] и в 1577 г. вернулся домой. Отца он не застал в живых, а Вена окончательно отвернулась от Балашши. Едва достигнув вершины благополучия, Балинт начинает медленно скатываться вниз. Бесконечная борьба с дядей за наследство отца, а также за соответствующие статусу военные и гражданские должности заполнили и отравили вторую половину жизни поэта.

Для творческого становления молодого поэта годы, проведенные в Вене, Трансильвании и Польше были весьма важными. Он очень много читает, пробует себя в стихосложении. В то время как его наставник и учитель Петер Борнемисса ориентировал своего ученика на «ученую» литературу, особенно на религиозную, читательский багаж «придворного периода» жизни Балашши пополнялся за счет выходивших в венских, дебреценских, коложварских и др. типографиях оригинальных и переводных произведений светской «развлекательной» литературы, популярной в то время. Особое место в них занимали любовные истории, новеллы и песни, венгерские исторические песни, эпос. Безусловно, он был знаком и с античной литературной традицией, гуманистической литературой. Балашши испытал сильное влияние Франческо Петрарки, Энео Сильвио Пикколомини[1134]. Он читал и почитал Анакреона, Овидия, Лукреция; не мог не знать поэзии Кохановского и многих других[1135]. Его стихи полны свидетельствующих об этом реминисценций, хотя не всегда ясно, что из интеллектуального багажа прошлого он получил из первых, а что из вторых рук.

Трудно предположить, как сложилась бы поэтическая судьба Балинта Балашши, если его жизненный путь был бы гладок, а общественное положение непоколебимо. Сохранилось очень мало его ранних стихов, а немногие уцелевшие подражательны, поверхностны. Это — знаки внимания пользующегося успехом у дам молодого придворного к своим мимолетным избранницам.

Настоящий поворот в творчестве Балинта Балашши произошел в 1578 г. и был вызван появлением в его жизни Анны Лошонци. Анна, дочь одного из крупнейших венгерских магнатов, владелица огромного состояния, женщина красивая, образованная, веселая, душа аристократического общества, собравшегося на очередное затяжное Государственное собрание в Пожони (Братиславе), была к моменту знакомства с Балашши замужем за хорватским баном Криштофом Унгнадом. Любовь к Анне стала самым сильным чувством в жизни поэта-воина. Надежды и разочарования, победы и поражения, сопровождавшие эту долгую связь, вылились в лучшие любовные стихи поэта, объединенные позже — частично им самим, частично исследователями творчества поэта — в два цикла: «Анна» и «Юлия»[1136]. Первый был написан в 1578–1579 гг. во время бурного развития романа, закончившегося разрывом и отъездом Балашши к месту службы командиром кавалерийского отряда в Эгер. «Юлия»[1137] создана в 1588 г., когда Анна овдовела, и Балашши решил, что они наконец соединятся. Однако репутация Балашши к тому времени была настолько испорчена, а его имущество сократилось, что бывшая возлюбленная предпочла выйти замуж за другого. Балинта Балашши в истории венгерской литературы называют поэтом Венеры и Марса[1138]. Его любовные стихи посвящены не только Анне. В сердце и стихах «слуги Венеры» нашлось место Цецилии (ей посвящен целый цикл)[1139], Кристине[1140], Юлии, Борбале, Жужанне и т. д.

Несмотря на то, что многие из этих стихов представляют собой парафраз стихов известных Балашши современных и уже умерших поэтов[1141], они имеют самостоятельную поэтическую ценность. Они проникнуты глубоким чувством, личными переживаниями, для выражения которых автором найдены свои образы и особый поэтический язык. Любовь к Анне пробудила в Балашши желание писать стихи. Они давали ему возможность самовыражения и раз от разу становились все лучше и лучше.

Тяга к поэтическому творчеству усиливается в Балашши по мере того, как рушатся его планы, связанные с военной карьерой. Служа в Эгере в 1579–1581 гг., Балашши забросал Вену прошениями о передаче под его командование какой-нибудь значительной крепости[1142]. Однако к этому времени все сколько-нибудь важные крепости в Венгрии находились под командованием немецких офицеров. Его военные успехи не нашли отклика в Вене[1143]. В 1581 г. Балашши оставил службу в Эгере и уехал в свои владения в Верхней Венгрии. Именно там, оставшись не у дел, расставшись с любовью, Балашши почувствовал внутреннюю свободу[1144]. Речь идет не только о его недопустимом с точки зрения общественной морали поведении, выглядевшем как вызов окружающим. Несостоявшийся командир стал иначе относиться к своему творчеству. Раньше он писал, инстинктивно отвечая на свои чувства. Теперь он стал сочинять более профессионально. Расширялась тематика. «Медленно и последовательно поэт ищет и находит иные объекты для своей поэзии, нежели собственные любовные или религиозные переживания»[1145]. Он научился говорить от имени других, переживать за них и вместе с ними[1146]. Связав свою жизнь с войной, Балашши стал писать о том, что он видел вокруг себя и что он чувствовал, как воин. Латинские стихи Микеле Марулла, созданные за сто лет до Балашши в садах и дворцах Флоренции, в переработке Балашши «омадьярились» не только за счет языка. Весенние тосканские пейзажи под его пером превращались в венгерские, а место молодежи, ведущей хороводы, занимали юноши, скачущие на конях. Сам поэт по этому поводу заметил: «Поэт Марулл написал это по-латыни, / а я — по-венгерски. / Лежа на траве у ног доброго коня, / я переводил с латыни, / пока весело пировал со своими слугами, / забыв об обидах»[1147].

Даже любовь меняет свой облик в зрелых стихах Балашши. Анна-Юлия в цикле 1588 г. «Юлия» предстает скорее как отвлеченная идея любви и красоты. Венгерские литературоведы прослеживают в этом влияние на Балашши флорентийских неоплатоников[1148].

Балашши начал размышлять о своем творческом пути. Это обстоятельство подтверждается тем, что он занялся приведением в порядок созданных им стихов. Поэт собрал воедино всё, что было написано им с юных лет, и сгруппировал стихи в том порядке, в каком, по его представлению, складывался «любовный роман» его жизни. В этом «романе» нашла место не только любовь к женщине, но и любовь к Богу. Каждому стихотворению было дано название, объяснявшее обстоятельства появления данного произведения[1149]. Трудно сказать, с какой целью Балашши проделал столь значительную работу, хотел ли он опубликовать свои стихи. Во всяком случае, он этого не осуществил.

В 1588 г. Балинт Балашши обратился к новому жанру. Он сочинил любовную комедию под названием: «Прекрасная венгерская комедия о любви Тирсиса и Ангелики, Сильвана и Галатеи», в которой еще раз вспоминает о своей любви к Анне Лошонци, и выводит её и себя в образе главных героев[1150]. В венгерской литературе родилась первая комедия. Балашши сознательно избрал этот жанр, поскольку, по его собственному замечанию, слишком много авторов пишут исторические произведения или религиозные сочинения. Обратившись к комедии, Балашши ставил целью обогатить венгерский язык[1151].

Итак, Балинт Балашши стал поэтом. Но к осознанию себя таковым он шел долго и, может быть, до конца так и не дошел. Балашши по праву гордился своей высокой образованностью и поэтическим талантом, но несравненно в большой степени — высоким происхождением, близостью ко двору. «Я происхожу не из какого-нибудь там низкого рода, я не ребенок, к тому же обладаю некоторой ученостью. Добавлю (если это имеет отношение к делу), что мне пришлось побывать во многих странах и при многих дворах», — поучал он недовольных его поведением жителей Шельмецбаньи[1152]. Своего же презрения к самим горожанам он даже и не скрывал: «Клянусь Геркулесом, вы кажетесь мне не страшными, а убогими: вы, кого Господь обрёк на постоянный и бесславный труд на шахтах, и о ком никто не слышал дальше ваших собственных домов»[1153]. В прошении в Вену на имя Рудольфа II Балашши самоуверенно заявлял о том, что в интересах самого короля защитить его перед обвинениями «безродных» горожан, и проявить свое великодушие и щедрость. «Не дай Бог, кто-нибудь услышит, — продолжал Балашши, — как его [Рудольфа] слуги, отпрыски знаменитых Балашша [sic!], под крылом Его Величества погружаются в неизвестность и обрекаются на полное бездействие»[1154].

Балашши хотел найти в жизни место, соответствующее его возможностям и положению. Литературное творчество — пусть поэт и осознавал свой талант — для представителя древнего рода, крупнейшего магната страны могло составить лишь приятный досуг. И дело здесь даже не в том, что представления самого Балашши в этом вопросе, очевидно, в целом не выходили за рамки общепринятых. Перед ним даже не могла возникнуть проблема выбора. Балинт писал из своего добровольного изгнания в Польше брату Ференцу, по-видимому, отвечая на обвинения: «…Если там [в Венгрии] со мной поступили бы честной предоставили бы службу, я с радостью служил бы, а не упражнял свой ум стихоплетством»[1155]. Не могло быть и речи о том, чтобы сделать поэзию и вообще творчество своим главным занятием — даже тогда, когда не только не сбылись надежды на военную или государственную карьеру, но Балинт ещё и потерял остатки состояния и был вынужден торговать лошадьми[1156]. Он «приторговывал» также и своими стихами, отсылая то одному, то другому из своих высокопоставленных знакомых и ждал денег за них или услуг. Он знал, что адресаты могли использовать полученные стихи, как свои, переделав и переиначив их, и мирился с этим[1157]. Одним из таких «потребителей» любовных стихов Балашши был его друг Ференц Баттяни, который в ту пору ухаживал за своей будущей женой Евой Лобкович Поппель. В одном из писем Балашши обещал другу за определенную услугу прислать такие стихи, «от которых у дочки шталмейстера [имеется в виду Ева Лобкович] засосет под ложечкой»[1158].

Даже если бы Балашши и надумал серьезно опереться в жизни на поэзию, у него этого не получилось бы. Сочинительство не обеспечивало достойного и независимого существования. Так, старший современник Балашши, поэт Шебештьен Тиноди, автор стихотворной «Венгерской хроники» и песен, воссоздававших многочисленные эпизоды войн с турками, всю жизнь должен был скитаться от двора к двору и искать покровителей своего творчества среди венгерской знати. Тиноди не всегда находил их и материально нуждался всю жизнь, несмотря на то, что эпический жанр, в котором он работал, пользовался большим успехом в обществе[1159], как и песни самого поэта[1160].

Муза же лирической поэзии, которой посвятил себя Балашши, еще не привилась на венгерской почве настолько, чтобы получить «официальное» признание. Поэтому Балашши рисковал, обратившись к новым жанрам: в поэзии — к светской лирике, в первую очередь любовной; а в драматургии — к комедии. Даже в конце жизни его стихи имели конкретный адрес и часто не предназначались для чужих глаз. Он специально оговаривал это, передавая свои стихи адресату[1161]. Яношу Римаи Балашши писал, что у него есть только трое или четверо друзей, которые понимают и ценят его поэзию. Он был прав, хотя только отчасти. Кто и как понимал его творчество?

Действительно, при жизни Балинта Балашши ни одно из его стихотворений не попало к читателю из типографии. Первое издание его стихов появилось только в 1632–1635 гг. в Вене[1162], благодаря усилиям королевского секретаря и книгоиздателя Лёринца Ференцфи. Однако оно включало в себя, как и все последующие 18 изданий XVII в. и 3 издания XVIII в., только религиозную поэзию[1163]. Правда, Янош Римаи, поэтический наследник Балашши, большой ценитель творчества учителя, очень преданный и верный друг, хотел опубликовать все стихи поэта, и готовил их издание. Но замысел не удался. Может быть, он считал недопустимым исключение из издания любовных стихов, а на это условие не шли издатели[1164]. Римаи один из немногих понимал, что тот, «кто не одобряет сочинение песен на любовные темы, может повредить, более того, вредит подобному [поэтическому] творчеству любой нации на, своем языке»[1165]. Между тем предпочтение, отдаваемое издателями религиозной лирике Балашши, в немалой мере отражало общественные запросы. Его гимны, псалмы и молитвы, полные искренней религиозности, красиво и выразительно написанные на родном языке, находили живой отклик в изболевшихся сердцах верующих венгров, которым выпали самые тяжелые испытания. Их одинаково принимали католики и протестанты. Не случайно последовательный и строгий католик Лёринц Ференцфи в своем издании не делал различия между религиозными стихами Балашши, написанными в то время, когда он принадлежал к лютеранской церкви (до 1584 г.) и после того, как он перешёл в католичество.

Тем не менее, было бы преувеличением говорить о полном неприятии творчества Балинта Балашши современниками. Его любовные стихи хотя и не печатались, но заучивались наизусть. Имя автора в устной передаче забывалось, и его песни становились народными. Стихи переписывались от руки. Венгерский надор Ференц Вешшелени, в семье которого жили воспоминания о Балинте Балашши и бережно сохранялись стихи, в своих письмах к жене и друзьям в 60-гг. XVII в. с уважением упоминает Балашши и приводит его стихи в моменты душевных переживаний[1166].

У Балашши имелись подражатели и последователи среди молодежи. Некоторые из них объявились вскоре после гибели поэта. Шарошский дворянин Криштоф Дархольц в 1595 г. издал в память о Балашши томик стихов поклонников его таланта[1167]. Среди авторов тома были учителя, проповедники, священники из окружения Дархольца. Самый большой материал для тома дали ученики иезуитской гимназии из турецкого комитата, где работал уже упоминавшийся Шандор Добокай. Есть предположение, что Балашши посещал эту гимназию и знакомил учеников со своей поэзией[1168]. Всех объединяли уважение к гражданскому подвигу Балашши, его творчеству и — главное — к его гуманистической учености. В духе латинского гуманизма участники сочинили для мемориального тома элегии и эпиграммы на латинском языке в память о Балашши. Для них Балинт Балашши вместе с его творчеством — олицетворение гуманизма и воплощения героической идеи Античности. Благодаря своему подвигу (мученическая смерть за родину) он вознесся к звездам и занял место среди героев[1169].

Сами обстоятельства кончины поэта, рассказанные очевидцами, дали благоприятный материал для героизации жизни и смерти Балашши. Отдавая себя в руки цырюльника, который должен был ампутировать пораженную гангреной ногу, Балашши будто бы произнес строку из «Энеиды» Вергилия: Nunc animis opus Aeneo, nunc pectore firmo. Эти слова говорит Сивилла, впуская Энея в ворота подземного царства. Он продвигается по нему среди огня, защищаясь мечом от враждебных сил и существ. Призвать на помощь мужество, вспомнить о мече Энея, ложась под нож цырюльника! Все те, кто видел в Балашши последователя итальянских гуманистов, воодушевленно обыгрывали эту ситуацию, находя в стоическом поведении умирающего поэта-воина все новые доказательства его принадлежности к гуманизму.

Интересным представляется то обстоятельство, что в томе, посвященном Балашши, нет ни одного стихотворения на венгерском языке. В этом можно увидеть некий парадокс. Гуманистически настроенное сообщество, сложившееся вокруг Дархольца, объединенное поклонением Балашши, упустило в своих восхвалениях то, чем поэт, собственно, увековечил свое имя, создав венгерскую лирическую поэзию. Таким образом, и эти ученые поэты не поняли и не оценили Балашши по достоинству.

Пожалуй, только Янош Римаи понял значение венгерской лиры Балинта Балашши и в полный голос говорил об этом, пытаясь привлечь к нему внимание современников. «До сих пор не было ещё ни одного венгерского писателя, который смог бы собрать на литературном лугу такой густой и прозрачный мед, и снести его в такие чистые соты, как это сделал Балинт Балашши, который <…> наш язык поднял до высот красноречия…»[1170], — писал Римаи Дархольцу, благодаря его за подготовленную в память Балашши книгу. В другом месте он подчеркивал, что «стихи Балашши с присущей им удивительной приятностью благозвучия венгерской свирели и чистым звучанием слов, оставили далеко позади себя стихи всех других [поэтов]».

Неутомимая деятельность Римаи по собиранию произведений Балашши и их популяризации в конечном счете не увенчалась успехом. Балашши остался непонятым своей эпохой и ненужным ей. Помимо названных выше причин, немаловажную роль в этом сыграла еще одна. В Венгрии того времени не существовало такого центра культуры, как национальный королевский двор, где бы развивалась и поддерживалась культура на национальном языке, где бы могли быть поняты, востребованы и обласканы создатели этой культуры, такие как Балинт Балашши. Венскому двору венгерский язык и создаваемая на нем культура были чужды, если не враждебны. В Балашши не нуждались там ни как в солдате, ни как в поэте.

В рациональный XVIII в. оказались невостребованными и религиозные стихи Балашши. Его надолго забыли; и открыли как поэта только в XIX в. Сначала о нем заговорили немногие, такие как Янош Арань и Шандор Петефи. Во второй половине века, когда впервые увидела свет любовная лирика Балашши, он, наконец, взошел на поэтический Олимп — и не только по праву патриарха, но и по праву любимейшего поэта в Венгрии.

Вначале XVII в. представители формирующегося чиновничьего сословия Венгерского королевства более активно включаются в культурный процесс. Имена служащих Венгерской королевской канцелярии, Венгерского казначейства, городских магистратур, а также служащих администрации во владениях частных магнатов все чаще встречаются среди тех, кто поддерживает культуру в целом, и литературу в частности, как авторы, меценаты, книгоиздатели. К числу таких людей принадлежал и Лёринц Ференцфи, секретарь Венгерской королевской канцелярии с 1608 по 1640 г., посвящавший свободное от государственной службы время книгоиздательству[1171].

Лёринц Ференцфи попал в поле моего зрения уже давно и отнюдь не как книгоиздатель. Несколько лет назад, составляя на основе дневников Государственных собраний второй четверти XVII в. списки их участников, я внесла в них имя Лёринца Ференцфи[1172]. Изучая архивы государственных учреждений в Вене и Будапеште, я встречала подписи секретаря Венгерской придворной канцелярии на многих документах. Находились сведения и о нем самом, например, в бумагах Венгерского казначейства, в надорской канцелярии (высшее должностное лицо в Венгерском королевстве). Постепенно обрисовывались контуры скромной, незаметной, но очень важной личности этого государственного чиновника, от которого зависели судьбы многих его соотечественников. Необходимо сказать, облик намечался маловыразительный, фрагментарный и односторонний. Так было до тех пор, пока в связи с работой о Балинте Балашши я не узнала о том, что Лёринц Ференцфи был первым, кто опубликовал стихи (правда, только религиозные) этого крупнейшего венгерского поэта[1173].

О предках Лёринца Ференцфи ничего не известно. По всей вероятности, он относился к тем выходцам из низших, малосостоятельных слоев, которые поднялись по социальной лестнице, прежде всего, благодаря своим знаниям и полученному образованию. Не исключено, что Балаж Ференцфи, служивший в середине XVI в. при дворе главы венгерской церкви, архиепископа Эстергомского, венгерского гуманиста Миклоша Олаха, был родственником Лёринца[1174]. В многотомном справочнике венгерских дворянских родов Ивана Надя коротко упоминается только сам Лёринц Ференцфи, первый и последний дворянин в роду, поскольку королевский секретарь не имел семьи[1175].

Лёринц получил высшее образование за границей. Вместе со своим братом (вступившим впоследствии в орден иезуитов) он изучал философию в Оломоуцкой иезуитской гимназии. С 1602 г., уже в 25-летнем возрасте, он продолжил учебу в Болонском университете, где прошел полный курс права. В Болонье тогда действовал Collegium Illyrico-Hungaricum, принявший немало студентов из Венгрии[1176], и Ференцфи завел там много знакомств. Среди его соучеников были подобные ему выходцы из интеллигентской (разночинской) среды, например, Гашпар Партингер, а также представители знатных венгерских фамилий, с которыми венгерский студент встретится позже на государственной службе. В Болонье он купил право на рыцарский герб, а вместе с ним и дворянство[1177]. Герб Ференцфи, на верхнем поле которого изображен лев, несущий колонну, а на нижнем — две линии, разделенные розой, позднее встречается на письмах с личной печатью королевского секретаря. За годы учебы Лёринц Ференцфи защитил степень доктора права, овладел нотариальным делом, а вместе с ним и искусством каллиграфии. К знанию немецкого и латыни он добавил итальянский язык. Трудно сказать, кто оплачивал обучение Ференцфи. Но можно предположить, что его специально готовили для государственной службы, поскольку уже в 1608 г. — через два года после возвращения на родину — мы встречаем его подпись как секретаря Венской канцелярии эрцгерцога Матиаса, в то время правителя Венгрии. Окончательно он был утвержден в должности секретаря в 1610 г.

1606 год — очень важный в истории Венгрии. Венский мир, который Иштван Бочкаи и венгерские сословия вынудили подписать Рудольфа II Габсбурга, предусматривал восстановление самостоятельной работы венгерских сословных учреждений: института надора, Венгерского королевского совета, Венгерской королевской канцелярии, Венгерского казначейства[1178]. Венгерское дворянство таким образом стремилось сохранить свои политические и социальные позиции в государстве и само сословное государство, требуя для себя участия во всех сферах управления. Последующие 60 лет венгерской истории не без основания называют дворянскими. Став венгерским королем в июне 1608 г., Матиас произвел значительные замены в высших венгерских правительственных учреждениях в соответствии с требованиями Венского мира, предполагавшими более мягкую линию в решении политических и религиозных вопросов. В то же время, несмотря на условия Венского мира, предусматривавшие равные права для католиков и протестантов при назначении на должности, и Матиас, и его преемники старались сохранить посты в государственном аппарате за католиками[1179]. В многочисленных представлениях на должности государственных служащих, просмотренных мною, обязательным требованием к кандидату была его принадлежность к католической церкви и верность династии. Именно таким человеком оказался Лёринц Ференцфи, на протяжении 30 лет занимавший должность королевского секретаря, служивший трем монархам: Матиасу II, Фердинанду II и Фердинанду III.

В руках секретаря Венгерской королевской канцелярии — одного из первых представителей современного светского чиновничества — была сосредоточена большая власть. Вместе с канцелярией секретарь постоянно сопровождал короля, где бы тот ни находился: в стране или за ее пределами. Он руководил делопроизводством Венгерской канцелярии и являлся административным посредником между королем и его венгерскими подданными. В отсутствие канцлера, являвшегося одновременно одним из высших церковных чинов в Венгрии, секретарь канцелярии фактически возглавлял работу этого органа и получал в свое распоряжение от канцлера малую королевскую печать. От компетентности секретаря зависела судьба любого дела, представленного через канцелярию королю — а через канцелярию проходили горы таких дел частного и публичного характера. Многие искали дружбы и расположения столь важного человека. Ференцфи обладал широкими общественными связями и знакомствами в различных сферах и на разных уровнях. Среди его близких знакомых можно назвать надора Миклоша Эстерхази, архиепископа Эстергомского и примаса венгерской церкви Петера Пазманя, педагога и литератора Альберта Мольнара Сенчи и многих других выдающихся людей эпохи. Не раз Ференцфи поручались деликатные дипломатические посольства. Обширные знания в области права, богатые связи, служебные позиции высоко поднимали авторитет Лёринца Ференцфи при венском дворе и среди соотечественников. Янош Кемень, будущий трансильванский князь[1180], описывая в автобиографии[1181] одно из своих первых посещений Вены (в 1629 г.), упоминал и о Ференцфи. Именно к нему Петер Пазмань адресовал молодого дипломата с тем, чтобы добиться в Вене аудиенции у Фердинанда II, что Ференцфи тотчас устроил[1182]. Во время своего второго пребывания в Вене в 1630 г. Янош Кемень пользовался гостеприимством королевского секретаря, остановившись в его тесной венской квартирке[1183]. Кемень охарактеризовал своего благодетеля как «могущественного главного посредника и человека необыкновенного ума и памяти», «надежного человека»[1184].

Выполняя работу большой государственной важности, обладая огромным политическим авторитетом, находясь вблизи от верховной власти, Лёринц Ференцфи, тем не менее, оставался в тени и не сделал карьеры, начав и закончив свою трудовую жизнь секретарем Венгерской канцелярии. Он получал жалованье в 4–5 раз превышающее жалованье комитатских нотариев, но ложившая на его плечи ответственность, конечно, не шла ни в какое сравнение с обязанностями младших коллег. К тому же, как показывают посмертные счета Ференцфи в Венгерском казначействе, жалованье нередко задерживалось, и в итоге казначейство осталось его должником[1185]. Большую часть жизни Ференцфи арендовал скромное, довольно тесное жилье в Вене в доме одного бюргера, и только к концу жизни (в 1638 г.) купил в Вене у торговца полотном трехэтажный дом, который когда-то принадлежал гуманисту Иоганну Куспиану. Королевский секретарь жил холостяком и слыл большим чудаком. Тот же Янош Кемень подсмеивался над Ференцфи и пересказывал анекдоты, ходившие о нем при дворе[1186].

При всей своей занятости государственными делами и скромном достатке, королевский секретарь находил время для того, чтобы издавать книги. В его книгоиздательской деятельности можно выделить два периода: до и после приобретения типографского оборудования (соответственно 1613–1628 и 1628–1640 гг.). Сначала он выступал скорее в роли посредника между авторами, спонсорами и книгоиздателями, своего рода «менеджером» книги. Для этих изданий Ференцфи заказывал иллюстрации в виде гравюр, чаще на дереве, которые он неоднократно использовал на протяжении своей издательской деятельности. Таким образом Лёринц подготовил к изданию 17 книг.

Однако Ференцфи смог по-настоящему развернуть свою деятельность лишь в 1628 г., когда, находясь вместе с королем и канцелярией в Праге, приобрел типографское оборудование, состоявшее из различных шрифтов, инициалов, декоративных рамок, орнаментов. Существует предположение о том, что Ференцфи выкупил у казны конфискованную, долго остававшуюся не у дел типографию пражского книгопечатника Йоната Бохутски, понесшего наказание за то, что печатал листовки в связи с чешскими событиями 1618–1620 гг.[1187] Этого типографского оборудования, несмотря на небольшой объем и неполную комплектацию, было достаточно для того, чтобы подготавливать довольно прихотливые и весьма объемные издания. Подготовив набор, Ференцфи отдавал его в одну из венских типографий, с хозяевами которых он был тесно связан. Таким образом вышло в свет 15 книг.

Анализ подготовленных королевским секретарем изданий свидетельствует о том, что это занятие было для него не только увлечением, но и своего рода продолжением государственной и общественной деятельности. Сделанный выбор раскрывает также политические и духовные ориентиры Лёринца Ференцфи. Тематически изданные им самим или при его содействии книги распадаются на три группы: религиозные произведения, юридическая литература и исторические труды.

Большая часть курируемой и напечатанной Ференцфи литературы составляла религиозная: памфлеты, поэзия, молитвенники, катехизисы. Воспитанный иезуитами, убежденный католик Ференцфи решительно выступил на стороне Контрреформации. Он понимал значение книгопечатания в деле религиозной пропаганды, осознавал и то, что католики в этом деле значительно отстали от протестантов, давно поставивших открытие Гуттенберга на службу Реформации. На территории Венгрии и Трансильвании в начале XVII в. действовало всего шесть постоянных типографий (из 20 возникших в XVI в.), и из них только одна принадлежала католикам: в иезуитском коллегиуме в Надьсомбате (Трнаве)[1188]. Имевшиеся в большем числе т. н. «странствующие» типографии не могли удовлетворить потребностей в книжной продукции ни хотевших издать, книгу, ни желавших ее прочитать. Типографиям, находившимся во владении частных лиц, не была гарантирована стабильность, их функционирование в немалой степени зависело от перипетий личных судеб их владельцев.

Лёринц Ференцфи придавал огромное значение приобретению собственной типографии, ставя на первый план задачи пропаганды католической веры. Его личная позиция в вопросах веры и способов укрепления католицизма, как высокообразованного человека, осторожного политика, уже самой своей должностью предназначенного улаживать сложные конфликтные вопросы, была далека от воинствующего католицизма. Образцом для Ференцфи мог служить глава венгерской церкви, в прошлом иезуит, кардинал Петер Пазмань, который методами убеждения в вопросах веры достиг за относительно короткое время выдающихся успехов, вернув в лоно католицизма практически все аристократические семьи Венгрии[1189]. Будучи последовательным проводником Контрреформации, Пазмань, тем не менее, был одним из немногих высших католических иерархов Венгрии, кто на запрос Матиаса II в 1608 г. о политике в отношении протестантизма, высказался за свободу веры для всех[1190]. И хотя Пазмань не отказывался от силовых методов рекатолизации[1191], в первую очередь своими произведениями, написанными на венгерском языке и обращенными к самым разным слоям читателей и слушателей, он отвоевывал у протестантов души верущих для своей церкви. Доступным языком он терпеливо разъяснял пастве основы христианской католической веры и ошибки протестантских учений, сочинял гимны, псалмы, молитвы. Лёринцу Ференцфи импонировали именно такие методы обращения, иначе в его типографской продукции произведения Петера Пазманя не заняли бы такого выдающегося места.

Публиковавшаяся Ференцфи литература религиозного содержания отражает его приверженность к распространившемуся в то время в Венгрии пиетизму. Он не брался за издания острополемических трактатов и памфлетов. Исключение составляет памфлет «Христианский ответ», написанный боснийским епископом Тамашем Балашфи в 1621 г.[1192] по просьбе Ференцфи в ответ на «Юбилейную проповедь» (1618 г.) популярного в Венгрии протестантского проповедника и педагога Альберта Мольнара Сенчи[1193]. Ференцфи, вероятно, посчитал своим личным долгом подготовить ответ Мольнару Сенчи, с которым был лично знаком и состоял в хороших отношениях, глубоко уважал как ученого и педагога; от него он и получил в подарок «Юбилейную проповедь» во время личной встречи в 1619 г. в Оппенгейме. Может быть, Ференцфи и оставил бы подарок без ответа, но в «Проповеди» затрагивались чувствительные струны именно католика-венгра. Мольнар Сенчи отвергал как суеверие два важнейших, оформившихся к этому времени религиозно-политических учения, любезных сердцу боровшихся с наступающим абсолютизмом Габсбургов венгерских сословий: учение о Святой венгерской короне и о Венгрии как стране, находящейся под особым личным покровительством Девы Марии (Венгрия как «царство Девы Марии»). На этих вопросах Тамаш Балашфи и заострил особое внимание, может быть, даже по специльной просьбе заказчика — Лёринца Ференцфи, которому сделал посвящение в начале своего труда: «Венгерскому секретарю короля Фердинанда III <…>, благородному господину Лёринцу Ференцфи, имеющиму выдающиеся заслуги в делах Церкви, родины и литературы…»[1194].

В других случаях его издательские намеки на политико-религиозные страсти, кипевшие в стране, весьма тонки и осторожны. Так, в 1632 г. он печатает на своем оборудовании латинские стихи французского иезуита бельгийского происхождения Франсуа Монморанси Cantica et Idyllia[1195], переложившего в изысканных, свойственных Барокко сложно-витиеватых стихах библейские истории. В этой далекой от венгерских запросов книге только одно обстоятельство указывает на то, что Ференцфи опубликовал ее с определенной целью: примирить враждующих между собой католиков. Ференцфи сделал посвящение дьёрскому капеллану Иштвану Шеньеи и его коллегам. Именно в это время в дьёрском капелланстве, богатом гуманистическими литературными традициями, разгорелась борьба между сторонниками и противниками иезуитов. Публикуя стихи Монморанси, Ференцфи призывал соотечественников оставить раздоры, подобно тому, как поступилМонморанси, отказавшись ради религиозных идеалов от титулов и высоких постов. Посвящение книги дьерскому капелланству имело и более практический смысл. Издатель и автор, по обычаю, рассчитывали на то, что адресат посвящения материально поддержит публикацию. Ференцфи намекал в посвящении — это издание сделает честь дьёрцам и оставит о них добрую память у потомков.

Остальная религиозная литература, увидевшая свет благодаря Лёринцу Ференцфи, была адресована скорее верующим. Первую свою «Молитвенную книжицу» он составил сам и выпустил в 1615 г. в Праге в типографии Паулуса Сессиуса. Один из людей, знавших эту кцигу, ставил в заслугу Ференцфи то, что он «написал благочестивую книжечку, несмотря на свою большую занятость»[1196]. Это был сборник лучших молитв, принадлежавших разным авторам близкого Ференцфи направления в католицизме, в том числе Петеру Пазманю.

Приверженность Ференцфи к пиетизму проявилась и в появившейся на свет в 1626 г. «Сердечной книжечке»[1197], опубликованной им в Вене в типографии Микаэля Рикеса. Ее составителем, как предполагают, мог быть венский иезуит, духовник супруги венгерского надора (Миклоша Эстерхази) Кристины Ньяри Матяш Хайнал[1198]. Книга специально предназначена для Кристины Ньяри. Будучи протестанткой, выйдя замуж за католика Миклоша Эстерхази, Кристина перешла в веру мужа и остро нуждалась в нравственной и духовной поддержке для укрепления своей веры. Ведущая тема книги — завоевание Христом людских сердец, а в связи с этим — личное религиозное переживание верующего. Книга представляет собой собрание иллюстраций к Новому Завету, всевозможных эмблем и символов, снабженных витиеватыми и громоздкими подписями-объяснениями в стихотворной форме.

Но, пожалуй, наибольшая заслуга Лёринца Ференцфи как издателя религиозной литературы и пропагандиста идей пиетизма состоит в том, что в 1632 г. он опубликовал томик религиозной поэзии под названием «Божественные песнопения»[1199], в котором среди других впервые нашли место стихи Балинта Балашши. Издание поэзии Балашши — светской и религиозной — давно готовилось его учеником и другом поэтом Яношем Римаи, но не увидело свет при жизни Римаи. В своем томике Ференцфи поместил также поэму Яноша Римаи «Апология Балашши» (Ballassi-epicedemium), посвященную героической смерти Балинта Балашши и его брата Ференца. Перекомпановывая произведение Римаи в соответствии со своими идейными установками, Ференцфи композиционно подчеркнул два обстоятельства: возвращение Балинта Балашши в католицизм, гибель братьев, защищавших «царство Девы Марии» в борьбе с неверными — турками, татарами.

Политические взгляды секретаря Венгерской придворной канцелярии отражены в его интересе к историческим трудам современников. Ференцфи верно служил Габсбургам и доступными ему средствами старался укрепить их авторитет как венгерских королей перед лицом мятежных венгерских подданных. Он активно поддерживал творчество придворного венского историка Илиаса Бергера. При участии Ференцфи Бергер издал свою торжественную оду, посвященную вступлению на престол и коронаванию Святой венгерской короной Фердинанда II Габсбурга, а позже — коронации его жены. В последние годы своей жизни готовил к публикации «Историю венгерских королей в картинках» (Liber Iconum Regum Hungariae) от Аттилы до Фердинанда II того же Илиаса Бергера. В 1632 г. была сделана пробная печать части произведения и изготовлено несколько гравюр на меди с портретами королей. Но, видимо, издание требовало больших расходов, более того, ресурсов его типографии не хватало для такого масштабного проекта. Ференцфи обращался за поддержкой к некоторым венгерским магнатам, убеждая тем, что и их предки появятся на станицах книги. Издание поддержали Янош Хоманнаи, Петер Реваи и др. В 1635 г. королевский секретарь просил Ференца Баттяни передать в его распоряжение для издания «Книги королей» одну из частных венгерских типографий (типографию владельца местечка Папы). Тем не менее, Ференцфи не смог осуществить задуманное: несмотря на предпринимавшиеся позже Бергером шаги, книга так и не увидела свет.

Третьим направлением издательской деятельности королевского секретаря было «юридическое». Ференцфи вместе с канцелярией готовил Государственные собрания (составлял списки приглашенных, рассылал приглашения). Потом под его надзором решения собраний тиражировались и рассылались адресатам. Во время Государственных собраний Ференцфи без устали сновал между Нижней и Верхней палатами, представляя на их рассмотрение королевские предложения и рескрипции, координировал работу сословий. Он окончательно оформлял королевские пропозиции к Государственному собранию, а по завершении собраний и после долгой переписки с комитатами — составлял окончательную редакцию статей законов королевства, принятых Государственными собраниями. Из сказанного становится ясным, что Ференцфи, как никто другой, понимал значение публикации венгерских законов, принятых на Государственных собраниях. Они способствовали сохранению порядка, соблюдению сословной «конституции», помогали избежать недоразумений, вызванных ошибками переписчиков и т. п. Уже с 1613 г. королевский секретарь организует публикацию законов, принятых Государственными собраниями, а законы 1634/1635 и 1637/1638 гг. он издает на своем типографском оборудовании. Типографские расходы в этом случае компенсировались королевскому секретарю Венгерским казначейством, о чем свидетельствуют распоряжения за подписью Фердинанда, присланные из Вены в Венгерское казначейство в Пожони. Соблюдению правопорядка, по убеждению Ференцфи, способствовало знание населением законов и права. В подтверждение этого Лёринц Ференцфи в 1634 г. публикует на своем типографском оборудовании «Учебник по процессуальному праву» Яноша (Ивана) Китонича. Это был известный юрист хорватского происхождения, практиковавший в Венгрии, получивший, как и Ференцфи, юридическое образование в Италии. Как опытный юрист, Китонич участвовал от имени далматинских и хорватских сословий в подписании Венского мира 1606 г. Учебник предназначался в помощь судьям, поскольку, как отмечалось в предисловии, «в этой сфере в судах царит неразбериха»[1200].

Обращает на себя внимание состав как авторов публиковавшихся по инициативе Лёринца Ференцфи произведений, так и тех, кому они посвящались, и стало быть, тех, кто материально поддерживал выходящую в свет книжную продукцию. Среди них мы находим людей, по роду занятий близких Ференцфи: это и члены городских магистратов, юристы, иногда — соученики королевского секретаря в Оломоуце и Риме. Таким образом протекало становление того слоя интеллигенции, который, с одной стороны, происходил из разночинцев, а с другой, — своим восхождением по социальной лестнице (т. е. аноблированием) был обязан государственной службе.

В первом выпуске коллективной монографии «Двор монарха в средневековой Европе» я писала о том, что представлял собой в XVII в. королевский двор в Венгерском королевстве, где короли из династии Габсбургов постоянно не жили и держали свой двор за пределами Венгрии. Я продолжу начатую тему, подойдя к ней с другой стороны: речь пойдёт о тех общественно-политических и культурных центрах Венгерского королевства, которые в той или иной степени заполняли возникшую пустоту у, а именно — резиденциях и дворах венгерских надоров в XVII в.

Надор, или палатин — высшая должность в венгерском сословном государстве, на которую сословия выбирали одного из самых могущественных светских магнатов. Круг его полномочий определялся Государственным собранием 1485 г. Надор замещал отсутствующего в стране монарха, созывал Государственные собрания, на которых избирался король, возглавлял дворянское ополчение королевства. Он был высшим после короля судьёй как в самой Венгрии, так и в Хорватии, улаживал споры между сословиями, представительствовал перед королем от имени сословий в случае возникших между ними разногласий и т. п.[1201] Деятельность надора ограничивалась с одной стороны венгерскими законами, а с другой, — принесённой королю присягой верности[1202]. Как видно из сказанного, должность надора имела двойственную природу. С одной стороны, надор являлся высшим должностным лицом в государственном аппарате, представителем монарха и выразителем его воли. С другой, сословия поручали ему защиту своих интересов перед лицом верховной власти. Таким образом, надоры обладали большой властью, которая выросла в конце XV – начале XVI в. в правление слабых Ягеллонов.

После 1526 г. Габсбурги, став венгерскими королями, попытались избавиться от института надорства. Сначала параллельно с надором была введена новая должность — наместника, который напрямую зависел от монарха и выполнял его волю[1203]. Когда же первый «послемохачский» надор скончался, должность не была замещена и оставалась вакантной вплоть до 1608 г.

Свои успехи в первом антигабсбургском движении начала XVII в. венгерские сословия закрепили Венским миром 1606 г. и законами 1608 г. Одним из важных достижений было восстановление должности надора и усиление его роли как главы сословий и правительства. Укрепляя статус надора, сословия, таким образом, заявляли об автономии и особых правах венгерского королевства в составе владений Габсбургов[1204].

Эти завоевания венгерских сословий не замедлили сказаться и в области надорской репрезентации. Правда, во время венгерской коронации Матиаса II 1608 г. только что избранный надором Иштван Иллешхази лично не участвовал в церемонии непосредственного возложения короны на голову монарха, т. к. исповедовал лютеранство. Однако на праздничном банкете впервые после утверждения Габсбургов в Венгрии он был приглашен как представитель венгерской «нации» к королевскому столу, где высокую компанию Матиасу составили также эрцгерцог, папский нунций и совершавший коронацию архиепископ Эстергомский[1205]. Сам король был облачен в плащ Св. Иштвана, а в середине стола помещалась корона Св. Иштвана[1206]. Святая венгерская корона, без которой уже на протяжении многих столетий ни одна коронация не считалась действительной и ни один государь — законным, должна была напоминать о том, что венгерские короли получают власть не только от Бога, но и от сословий, их выбравших. Об этом же свидетельствовало и присутствие за главным столом надора Иштвана Иллешхази, который одновременно как бы охранял корону по поручению сословий. В последующих коронационных торжествах это нововведение стало нормой.

В венгерской коронации королевы Анны в 1616 г. появился новый протокольный момент, связанный с надором. В коронационной процессии он шел сразу вслед за королем Матиасом и нес корону Св. Иштвана. А во время самой коронации надор Дёрдь Турзо в самый торжественный момент поднял Святую корону над головой и передал архиепископу Эстергомскому, который коснулся ею плеча королевы и тут же вернул главе венгерских сословий. На торжественном банкете, посвященном этому же событию, надору впервые выпала честь держать полотенце для королевы во время церемониала омовения рук. Полотенце для короля держал архиепископ[1207]. Для современников появление нового момента в церемониале коронации трактовалось однозначно: короли и королевы в Венгерском королевстве выбираются по воле сословий.

Данные новшества в надорской репрезентации в начале XVII в. отражали не только временное укрепление позиций венгерских сословий перед лицом центральной власти Габсбургов, но также усложнение и расширение функций самого надора в это время. После Мохача двор венгерских королей — уже Габсбургов — вместе с частью центральных венгерских государственных учреждений переместился за пределы страны в Вену. Венгерские короли Габсбурги появлялись в Венгрии эпизодически. В таких условиях столица королевства Пожонь[1208] не могла стать полноценным государственным центром, хотя там находились некоторые центральные учреждения (Венгерское казначейство, канцелярия надора и т. д.).

В то же время Вена с ее двором и центральными государственными учреждениями не могла компенсировать отсутствие королевского двора в столице Венгерского королевства. Вена (а в конце XVI в. и Прага) превратилась в центр нового огромного государственного объединения, включившего в себя австрийские наследственные владения, Чехию и Венгрию. Нити управления империей также сходились в Вену, куда после 1566 г. переместился и императорский двор с его институтами и службами. Интересы правящей династии сосредоточивались в первую очередь в Западной Европе — и отстаивались ею в соперничестве с Францией. В такой ситуации периферийная Венгрия с ее проблемами не могла занять центрального места в политике венского двора. Более того, венский двор проявлял по отношению к Венгрии определенную настороженность, порой переходящую во враждебность, поскольку её «вживание» в новое государственное объединение происходило крайне медленно и болезненно. Венгерские сословия не хотели сдавать ни одну из позиций, обеспечивавших их безраздельное господство (в том числе над королевской властью) в «старой» Венгрии (т. е. до 1526 г.), ради сомнительных в их глазах преимуществ централизованного правления, осуществлявшегося чужой династией из-за пределов венгерского государства. Появившиеся же новые центральные государственные учреждения, базировавшиеся в Вене (Придворный, Тайный, Военный советы, Придворные канцелярия и казначейство), а также деятельность на территории Венгрии назначенных из Вены высших военных чинов красноречиво свидетельствовали о том, что венгерская социальная элита не без обоснования опасалась за свое положение в королевстве. Но что-либо изменить в сложившейся ситуации она не могла, поскольку признавала — без Габсбургов Венгрия не сможет выстоять перед лицом османов. По этой причине венгерские сословия «позволяли» венскому двору вмешиваться во внутренние дела Венгрии — признанные, впрочем, обеими сторонами «общими» для всего государственного объединения. С другой стороны, постоянно угрожавшая Габсбургам перспектива передачи венграми своего королевства под покровительство султана усиливала недоверие Австрийского дома к новым подданным. Сложившаяся политическая ситуация сильно задерживала интеграцию венгерской социальной верхушки в состав новой придворной аристократии, формировавшейся в габсбургской Вене.

Помимо политики в качестве причины подобной отчужденности уместно назвать и заметную культурную «инаковость» венгров: в языке, менталитете, обычаях. При венском дворе, где можно было услышать немецкую, испанскую, итальянскую, французскую речь, венгерскому языку, конечно, не нашлось места. Но и знанием латинского, довольно широко распространенного в Венгерском королевстве, могли похвастать далеко не все обитатели и гости венского двора. Венгерская одежда, прическа, допускавшая ношение мужчинами (особенно военными) косицы, распространённый обычай носить длинные усы и бороду — отличали венгров от многих европейских народов. О венграх мало знали в Западной Европе; их появление вызывало у местного населения немецких городов немалое удивление: их принимали то за турок, то за поляков, а то и вовсе за монахов. Народ сбегался посмотреть на венгерские доломаны, ментики и сапоги, послушать венгерскую речь[1209]. Схожая ситуация наблюдалась и при венском дворе. Даже более космополитичной по своей природе высшей аристократии из Венгрии пребывание при венском дворе доставляло сложности коммуникативного характера — так велики были различия в придворном этикете, поведении и национальных традициях[1210].

Конечно, было бы совершенно неправильно утверждать, что венгерская сановная аристократия не поддерживала контактов с венским двором. Ни в коей мере её представители не выглядели в Вене «пугалами». Многие из них получили прекрасное европейское образование. Служебный долг, политические соображения, необходимость иметь доступ к новейшей информации, стремление к поддержанию полезных официальных, в том числе дипломатических, и личных знакомств, родственные связи, желание построить карьеру и улучшить благосостояние семьи и, наконец, возможность приобщиться к новинкам европейской культуры заставляли венгерских аристократов немало времени проводить в Вене и впитывать её культуру. Но сути дела это не меняло — во всяком случае, в XVI–XVII вв.

Названные выше политические и историко-культурные факторы обусловили то, что в XVI–XVII вв. венгерская знать, хотя и ездила в Вену, в целом не стремилась туда, предпочитая оставаться на своей земле, где она чувствовала себя безопаснее и комфортнее, и, опираясь на дворянскую массу, могла более эффективно бороться за сохранение своих сословных привилегий. Венский двор воспринимался как чуждый венграм. Так, надор Миклош Эстерхази, которого соотечественники упрекали за излишнюю привязанность к Габсбургам и Вене, в своем завещании советовал сыновьям ездить ко двору только до тех пор, пока не повзрослеют — чтобы приобретать опыт и знакомства[1211]. Позже, считал надор, им нечего делать при дворе, т. к. двор — чужой венграм.

Отсутствие королевского двора в самой Венгрии приводило к тому, что высшие чины во главе с надором выступали на его территории в качестве носителей и представителей венгерской государственности, пусть урезанной. Их репрезентация в таких условиях приобретала особый смысл. В публичных появлениях надора точно отражался его общественный и политический статус: все знали, кого видят перед собой. Надору полагалась особая свита (одетые в накидки из леопардовых шкур барабанщики и горнисты, выступавшие под знаменами надора), особая надорская карета, и другие атрибуты статуса и власти[1212]. Надорская репрезентация находила воплощение также в их резиденциях, которые имели ряд черт, обусловленных особенностями как занятия и исполнения должности надора, так и взаимоотношений с королевским двором в Вене.

Должность надора в Венгерском королевстве была выборной, но ею обладали на протяжении всей жизни. Среди венгерской знати (около 60 семей) вырисовывался более узкий крут, из которого теоретически кто угодно мог стать надором. В XVII в. этот пост последовательно занимали И. Иллешхази (1608–1609), Д. Турзо (1609–1616), Ж. Форгач (1618–1621), С. Турзо (1622–1625), М. Эстерхази (1625–1645), Я. Драшкович (1645–1648), П. Палфи (1648–1654), Ф. Вешшелени (1655–1667), Ф. Надашди (1667–1670), Д. Селепчени (1670–1681), П. Эстерхази (1681–1713)[1213]. Избираемые на данную должность принадлежали не только к знатнейшим семьям королевства; надорство было вершиной их карьеры, отмеченной обладанием другими высшими должностями в государстве, например, государственного судьи, главного хранителя короны, префекта Венгерского казначейства и др. Они владели огромными состояниями: замками и крепостями, а также примыкающими к ним поместьями, торговыми местечками, деревнями и т. д. И хотя упомянутые особенности положения венгерской знати при венском дворе и в своем королевстве в целом способствовали повсеместному подъёму и укреплению в Венгрии тех политико-культурных центров, которые базировались на местных частновладельческих аристократических резиденциях, особенно заметно выросла роль тех из них, владельцы которых становились надорами. Двор надора Миклоша Эстерхази в Кишмартоне (совр. Айзенштадт в Австрии), Пала Палфи в Вёрешкё, Ференца Вешшелени в Мурани значили намного больше, чем просто резиденции высшей знати. Их замки на время становились центрами государственной репрезентативности. В то же время они частично восполняли роль национально-культурных центров, которую до Мохача играл двор венгерских королей в Буде. В новой исторической обстановке резиденции знати, в первую очередь сановной, обеспечивали престиж и потребности не только самих владельцев, но косвенно и королевской власти, которую они так или иначе представляли. Примечательно в этой связи высказывание архиепископа Эстергомского, верховного канцлера королевства Петера Пазманя[1214], владельца прекрасной резиденции в Пожони, большого поклонника дворцового строительства и садового искусства. Дворец с окружающим его садом должен вызывать восхищение гостей, которым при виде великолепия хорошо бы задаться вопросом: кто же создал этот дворец для облегчения монарших забот?[1215]

Надорские резиденции возникали не вдруг: ими становились родовые замки, уже имеющие богатый представительский опыт. В этом смысле они не составляли исключения по сравнению с другими западноевропейскими странами. Повсюду в Европе в XVII в. под влиянием придворной королевской репрезентации с присущей абсолютистскому двору пышностью, детально разработанным этикетом и церемониалом придворная знать строила (и в основном перестраивала) свои замки в соответствии с запросами времени и требованиями моды. Только в отличие от Западной Европы, где к этому времени в соперничестве между частными феодальными и королевскими дворами верх одержали последние, на территории Венгерского королевства такой угрозы для баронов тогда не существовало[1216].

Венгерская аристократия, как и любая другая, воспринимала новые идеи, идущие от королевского двора, и при обустройстве своих резиденций стремилась воплощать их по мере возможностей. Хотя между венским Хофбургом, резиденциями имперской и австрийской знати, с одной стороны, и резиденциями венгерской знати в Пожони или венгерской провинции — с другой, существовала огромная разница, в намерениях и общих установках было много общего. Главное — это требования, предъявляемые к определенному социальному статусу, которому должны были соответствовать нормы, формы поведения и представительства, характерные для высших, руководящих слоев общества. Двор высшего государственного сановника вместе с достойной его статуса резиденцией превратился в символ достижения и сохранения достигнутого ранга и полученной должности[1217].

Надоры постоянно не жили в столице королевства. Не все имели там собственный дом. В таких случаях они ездили в Пожонь по служебным делам, а также в то время, когда туда на коронации или Государственные собрания приезжал король вместе с двором. Это, безусловно, создавало определённые трудности. Так, например, избранный в 1625 г. надором Миклош Эстерхази, ещё не успев обзавестись домом в Пожони, должен был вызвать всю свою семью на празднования, связанные с коронацией Фердинанда III: молодая королева изъявила желание познакомиться с супругой нового надора. При этом он предупреждал жену, что Пожони трудно найти квартиру даже на короткое время[1218]. Со временем у Эстерхази появился прекрасный дом в столице; но и тогда он много времени проводил в других своих резиденциях.

Большинство магнатов, становившихся надорами, отдавали предпочтение своим замкам в провинции. То обстоятельство, что должность надора оставалась выборной, В определенной мере ограничивало амбиции этих сановников, в том числе и в отношении резиденций. Они перемещались из замка в замок в зависимости от того, кто в данный момент занимал высший государственный пост. При смене носителя должности бывший надорский двор сохранял значение общественно-политического и культурного центра — в соответствии с той ролью, которую играла в жизни страны конкретная семья. В принципе резиденции были готовы к тому, чтобы при случае необходимости снова взять на себя роль официальных репрезентативных центров. Стоит, правда, при этом отметить, что старые резиденции венгерской феодальной элиты представляли собой мощные крепости, способные выдержать многомесячную осаду. Многократно это их качество использовалось во вред правящей династии. Поэтому по окончании турецких войн на территории Венгрии, в конце XVII-первой половине XVIII в. большинство таких родовых гнезд по приказу из Вены были просто взорваны и прекратили свое существование[1219]. Далеко не у всех представителей элиты, владевших такими крепостями, хватало сил на воссоздание резиденций. Новые резиденции строила новая элита и совсем в другом виде. Таким образом, традиция старых феодальных резиденций в Венгерском королевстве в определенном смысле была прервана. Лишь замкам Эстерхази в Бургенланде в нынешней Австрии удалось избежать этой участи.

Двор надора «кочевал» не только потому, что вместе с надорами меняли место и их резиденции. Наиболее могущественные аристократические семьи имели несколько замков. С этой точки зрения они ничем не отличались от европейской знати. Так, Миклошу Эстерхази принадлежали замки-крепости Кишмартон (Айзенштадт), Фракно (Форхтенштайн), Лакомпак (Лакенбах), Шемпте (Шинтава), Галанта, Ланжер (Ланзее), Надьхёфлань (Хёфлайн) и много других более мелких[1220]. Верховный командующий войсками Задунайского края Адам Баттяни был в 30-е гг. XVII в. хозяином замков в Неметуйваре, Рохонце, Саланке, Пинкафе и др. Один из крупнейших венгерских магнатов Ласло Ракоци владел, по крайней мере, пятью крупными и десятком менее значительных замков в северных областях королевства. В XVII в. в Венгрии, как и в других странах Европы, ещё не сложилось постоянных резиденций ни у королей, ни у высшей знати. Двор перемещался из одного замка в другой. При чтении итинерария А. Баттяни[1221] и дневника Л. Ракоци[1222] остается впечатление, что большую часть времени они проводили в седле или в коляске, объезжая свои замки, и редко ночевали в одном месте. Не было исключением и семейство Эстерхази. Пал Эстерхази, сын надора Миклоша, вспоминая о своих детских годах, невольно также отмечал эту особенность быта семьи: она всё время переезжала с места на место[1223]. Надор так часто бывал в отъезде, что, можно сказать, жил отдельно от родных. Но при любой возможности он навещал их или звал к себе в Кишмартон, Пожонь, Надьсомбат (Трнаву)[1224]; недостаток встреч восполнялся столь богатой перепиской, которая, будучи издана, составила большой том. Двор надора, таким образом, существовал отдельно от двора его супруги. В аналогичных условиях существовала семья Пала Палфи, о чём свидетельствует его переписка с женой[1225].

Из замков, принадлежавших семье, выбирался в качестве главной резиденции тот, что был пригоден для жилья и приема гостей и расположен, по возможности, ближе, как к Вене, так и к Пожони. Устройство надорского двора и порядок его жизни в целом повторял другие ему подобные, о чём свидетельствуют сохранившиеся инструкции XVII в., адресованные господами их управляющим: П. Пазманя (1622 г.), М. Эстерхази (1635–1640 гг.), А. Баттяни (1640, 1648 гг.), Ф. Вешшелени (1655 г.), Ф. Надашди (1655, 1657–1668 гг.) и др.[1226] Из инструкций вырисовывается микромир, в котором в ту эпоху существовало венгерское дворянство, направляемое сеньором, державшим двор.

Двор самых могущественных баронов, насчитывавший в отдельных случаях несколько сотен людей, составляли дворяне-фамилиарии разного статуса, выполнявшие гражданскую и военную службу, клирики, канцеляристы (нотарии, писцы), секретари, множество слуг неблагородного происхождения, охрана, гонцы, кухмейстеры, повара, кучеры и т. п. При любом крупном дворе имелись штатные должности дворецкого, казначея, камердинеров, кравчих, стольников, привратников, конюших, начальника стражи и т. п. У каждого из этих служащих в свою очередь — свой штат подчинённых. У Миклоша Эстерхази только одних камердинеров насчитывалось восемь человек. Как и повсюду в Европе, у крупных сеньоров начинали свою службу в качестве пажей многочисленные отпрыски дворянских родов.

Двор привлекал большое число дворян, которые в условиях нестабильности, вызванной перманентной войной с османами и отсутствием королевского двора в королевстве, искали там покровительства, службы, средств к существованию и, что не менее важно, реализовали свою причастность к дворянскому сообществу. XVI–XVII вв. в Венгрии отмечены заметным оживлением сеньориально-вассальных связей. Если уж высшая венгерская знать с трудом интегрировалась в придворное общество в Вене, то большинству рядовых дворян путь туда был закрыт. Среди фамилиариев, служивших при частномагнатских дворах, было немало владетельных среднепоместных дворян. Сам будущий надор Миклош Эстерхази начинал свою службу у крупного венгерского магната Магочи как его фамилиарий[1227].

Высшая категория фамилиариев занимала ключевые должности в административном аппарате двора, в его гражданских и военных службах. Они имели титулатуру, подчёркивающую особое положение, им разрешалось держать при себе 30–40 конных воинов, им подчинялись младшие фамилиарии, а также слуги; обедали они за одним столом с господином или отдельно, но в непосредственной близости от него[1228]. Одни придворные постоянно проживали при дворе, другие — приезжали из своих имений и служили «вахтенным методом»: обычно по неделе[1229]. За свою службу придворные получали жалованье в соответствии с рангом и местом при дворе, обеспечивались одеждой, столом; покрывались их дорожные расходы[1230]. Обязанности каждого чётко регламентировались инструкциями.

Пребывание при дворе справедливо называли школой дворянства. Она подчинялась строгому распорядку, определявшему религиозную жизнь, нравственные нормы, отношения к господину и товарищам по сословию, рамки повседневного поведения и т. п. Так, ревностный католик Миклош Эстерхази требовал от всех своих придворных и слуг — и католиков, и протестантов — каждое утро присутствовать на службе 5 в замковой часовне, а от католиков — регулярно ходить на исповедь и причащаться[1231]. Категорически запрещалось сквернословить, устраивать драки, пьянствовать, играть в азартные игры[1232]. Во всех инструкциях чрезвычайно тщательно прописывались правила поведения при дворе. Особенное внимание обращалось на уважительное отношение младших к старшим по возрасту, положению и званию. Неповиновение строго наказывалось. Младшим, в том числе пажам, категорически запрещалось бегать во время службы и отдыха, шуметь. Молодёжь приучалась к военной дисциплине, что диктовалось состоянием перманентной войны с турками. Каждому пажу строго предписывалось его место в пешем и конном строю в свите господина. Никто не мог покинуть своего поста без указания старшего. У каждого было своё место за многочисленными столами, с закреплёнными за ними особыми меню. Надор Миклош воспитывал своих придворных также тем, что обязывал их дважды в день; по часу (перед обедом и после службы в церкви) читать вслух «какую-нибудь историю или другую книгу» по выбору самого надора[1233].

В замках часто устраивались празднества, на которые приглашалась родня и вся дворянская округа. Такие съезды сопровождались застольями, музыкой, исполнением венгерских песен, танцев, чему должен был научиться любой дворянский юноша. Прекрасно танцевал венгерские танцы будущий надор Петер Эстерхази. В 12 лет во время приезда в Пожонь императорской семьи по случаю венгерской коронации Фердинанда IV (школьного товарища Пала) он вместе с венгерскими барышнями развлекал императрицу Леопольдину венгерскими танцами, а потом солировал в хайдуцком танце с обнаженными мечами[1234]. В XVII в. ещё не ушла в прошлое традиция исполнения во время застолий исторических песен, в которых воспевались подвиги венгров в тяжёлой борьбе с турками.

«Там, где нет богобоязненности и порядка, там не может быть места для чести и единства», — так определял назначение инструкций для двора Миклош Эстерхази[1235]. Таким образом, двор надора, как и любого другого венгерского магната той эпохи, консолидировал венгерское дворянство, воспитывал и поддерживал его национальный дух, чувство сословной принадлежности и дворянской чести, укреплял в вере.

Однако, как уже говорилось, двор надора означал больше, чем любой частный, даже самый блестящий. В надорской резиденции велось государственное делопроизводство, решались внутриполитические вопросы, проводились встречи государственных чинов. На это работал целый штат чиновников, который, хотя частично и базировался в резиденции надора, полностью не сливался с его собственным двором. Правда, среди первых можно было встретить немало фамилиариев этого государственного сановника, что сближало обе сферы жизни — частную и официальную, и в тех условиях, возможно, обеспечивало большую эффективность работы этой государственной службы. В одной из надорских резиденций хранились официальные документы из канцелярии надора, его архив. Когда надор умирал, его вдова передавала Государственному собранию эти документы и они поступали потом к новому надору. При дворе палатина гостили не только родственники и друзья. Приезжали делегации из комитатов, официальные лица разного ранга. Ему наносили визиты также послы других стран. Так, в своей резиденции в Кишмартоне Миклош Эстерхази принимал в 1633 г. одного за другим двух испанских послов, в 1642 г. — польских королевичей и т. д.[1236] В сокровищнице семьи Эстерхази в результате таких визитов собралась богатейшая коллекция престижных дорогих подарков, полученных от европейских правителей (среди них — Матиас II и Леопольд I, Карл I Стюарт, Ян Собеский, папы Александр VII, Иннокентий XI, трансильванские князья), а также турецких султанов и одного персидского шаха[1237].

Одна из особенностей венгерских магнатских и, в том числе, надорских резиденций состояла в том, что в них в немалой мере воплощалось двойственное положение в королевстве венгерской, прежде всего, официальной знати. С одной стороны, она служила королю и, вольно или невольно, включалась в круг габсбургской «космополитской» аристократии, тесно связанной с венским двором. При этом нельзя не принимать во внимание и то, что в XVII в. надоры выбирались из числа самых верных Габсбургам венгерских подданных, к тому же, католиков, кроме И. Иллешхази и Д. Турзо. Наиболее тесно связанными с Габсбургами и Веной были венгерские аристократические семьи, владения которых располагались ближе к Австрии, в Западной Венгрии.

С другой стороны, в XVI и, особенно, XVII в., в эпоху антигабсбургских сословных выступлений в Венгрии, надоры как бы демонстрировали своей должностью не только автономность Венгерского королевства, но и в определенной мере политический противовес Вене, поведением которой в Венгрии многие были недовольны. Более того, даже самые лояльные к Габсбургам надоры, такие как Эстерхази и Палфи, разделяли недовольство венгерского общества политикой Габсбургов в Венгрии и не скрывали его. Один из надоров, Ференц Вешшелени, был казнен по обвинению в участии в заговоре против династии. В таких условиях надорские резиденции становились подчеркнуто «национальными» общественно-политическими и культурными центрами, в иных случаях, даже центрами антигабсбургской оппозиции, как это было в случае с Муранью, любимой резиденцией надора Ф. Вешшелени. Данная противоречивость в положении венгерской аристократии отразилась в репрезентативности надорских дворов. В этой связи достаточно привести один пример. Гостей Пала Эстерхази при въезде в уже упомянутый кишмартонский замок ждал сюрприз: вдоль главного фасада были выставлены бюсты венгерских вождей, приведших венгерские племена в будущую Венгрию, а также Аттилы. А в 1690-е гг. стены парадной залы этого замка украшались портретами венгерских королей, среди которых не нашлось места Габсбургам[1238]. А ведь более верного Габсбургам барона, чем Пал Эстерхази, во всем королевстве было не найти. В 1683 г. он — единственный из всех венгерских баронов — привел на помощь осажденной турками Вене свои войска. В данном случае живописные и скульптурные портреты венгерских вождей и королей отражали не только общие для идеологии Барокко идеи, связанные с героизацией исторического прошлого, но и растущее сословное самосознание венгерского дворянства, напоминая зрителям о прежней доблести венгров, величии и могуществе их страны, её древних привилегиях.

Подчеркнутое стремление к национально-культурной идентификации при дворах венгерской знати и надоров проявлялось в том, что их культура и этикет испытывали сильное влияние двора трансильванских князей. Ведь именно трансильванские князья считали себя продолжателями венгерской государственности и хранителями традиций венгерской культуры. В своих репрезентационно-культурных проявлениях двор трансильванских князей был более консервативным и традиционным, чем венский двор, что объясняется не в последнюю очередь как раз приверженностью устоям домохачского королевского двора в Венгрии.

Специфика региона — множественность культур. Это обстоятельство отразилось и в культуре, быте надорских резиденций. Через двор трансильванских князей — во дворы знати проникало польское влияние. Этому способствовала схожесть многих черт венгерской и польской политической организации, а также их общественной структуры. Дворы венгерской аристократии не избежали и турецкого культурно-бытового влияния. Посольства в Стамбул, а также тесные контакты с османскими властями на территориях, захваченных османами в Венгрии, не могли не отразиться на нём. Вполне европейские интерьеры замков, наряду с фландрскими и французским гобеленами и шпалерами украшали турецкие ковры и ткани, утварь и оружие. Одежда — и та носила следы влияния Востока[1239].

И все же, насколько бы ни была самобытной культура надорских резиденций, ставших в немалой степени культурными ориентирами для венгерского общества, в целом она развивалась в русле общеевропейских культурных процессов. Несмотря на тяготы военного положения в Венгрии, венгерская знать не была изолирована от внешнего мира. Она поддерживала тесные и разнообразные контакты с Западной Европой. Учеба в европейских университетах, поездки в составе королевской свиты в Германию (для участия в рейхстагах и коронациях), в Испанию — во время семейных визитов австрийских Габсбургов, участие в посольствах к различным европейским дворам и правительствам, многочисленные частные путешествия, участие в жизни венского двора, — все это формировало европейский кругозор и вкусы венгерской знати. Организуя культурно-политическое пространство в своих резиденциях, венгерская аристократия равнялась на лучший европейский опыт в области культуры. С начала XVII в. итальянское влияние, доминировавшее в XVI в., стало уступать позиции тем культурным импульсам, которые шли от пражского и венского дворов Габсбургов, аккумулировавших богатые европейские культурные традиции — причем накопленные не только во владениях Габсбургов. С середины XVII в. соперничество Вены с французским королевским двором, превращавшимся в эталон придворной репрезентативности для всей Европы, приводило к заимствованиям Хофбурга у Парижа и Версаля. А через Хофбург эти влияния проникали ко дворам австрийской и венгерской аристократии. В стране, разделенной на три части с разной политической, хозяйственной и культурной ориентацией, дворы венгерской аристократии решали задачи официальной репрезентации в более сложном культурно-политическом окружении, чем их соседи. Тем не менее, в своем развитии они шли в одном русле с европейскими дворами, и в целом соответствовали требованиям меняющейся эпохи.

Чтобы не быть голословной, проиллюстрирую сказанное несколькими примерами из истории надорских резиденций Эстерхази, наиболее ярких и значительных из всех других в силу авторитета и позиций этой семьи в королевстве, ее богатства и продолжительности пребывания на посту надора.

Любимыми резиденциями Миклоша и Пала Эстерхази стали приобретённые в 1622 г. Кишмартон (Айзенштадт) и Фракно (Форхенштайн)[1240]. Здесь подолгу жили их семьи. Замки (особенно Кишмартон) были удобно расположены: на полпути между Веной и Пожонью, между которыми постоянно курсировал по долгу службы надор. На первых порах Эстерхази отдавали предпочтение Фракно, но со временем выдвинулся Кишмартон. В обеих резиденциях Миклош принимал делегации от сословий и комитатов, посланцев из Вены, и от трансильванского князя, встречал иностранных гостей. Здесь параллельно с Пожонью работала официальная надорская администрация. Эстерхази держали в этих резиденциях большой придворный штат, и поддерживали и сами замки, и жизнь своего двора на должной высоте; в итоге тот не уступал дворам австрийской знати. Пал Эстерхази своей официальной резиденцией сделал Кишмартон.

Приняв на себя политические функции, Эстерхази прилагали усилия к тому, чтобы их двор встал на службу официальной репрезентации. В меру возможностей Миклош строил и перестраивал свои резиденции, на что уходили огромные средства. Но он не жалел на это сил и денег, понимая важность задачи. Между тем возможности, на самом деле, были довольно ограниченными, т. к. Эстерхази-старший вкладывал огромные суммы из собственного кармана в содержание своих войск, необходимых для обороны, и на официальные расходы. Не все расходы покрывались надорским жалованием, так что некоторые из поместий и замков Эстерхази пришлось заложить к концу жизни[1241]. Он сам проявлял большой интерес к архитектуре, участвовал в проектировании, лично руководил строительством[1242] и даже вовлекал в него домочадцев. Пал Эстерхази вспоминал, что во время возведения башни в замке Фракно, вся семья и гостившие там родственники, выстроившись цепочкой, передавали друг другу из рук в руки кирпичи на самый верх башни[1243]. Старый готический замок XIV в. в Кишмартоне был основательно перестроен в стиле раннего Барокко уже Палом Эстерхази в 1663–1672 гг., и еще раз — в 1680-е гг., поскольку отцу хватило сил только на частичное обновление сооружения. Строительство было осуществлено на европейском уровне: замок в Кишмартоне являл собой один из лучших образцов архитектуры раннего Барокко в Центральной Европе. В проектировке замка и в его строительстве принимали участие известные в Австрии итальянские архитекторы, возводившие венский Хофбург и дворцы венской придворной знати (Карло Мартино, Антонио и Доменико Карлоне, Себастиано Бартолетто и другие). Лепнину, фрески в интерьерах замка выполнили также ангажированные венским двором итальянские мастера Андреа Бертиналли, Карпофоро Тенкала[1244]. Особую ценность представлял садово-парковый ансамбль замка horto italico, богато украшенный антикизированной скульптурой, фонтанами и бассейнами[1245].

В духе времени, подобно некоторым другим венгерским аристократам, Эстерхази проявляли интерес к портретному искусству, который, однако, диктовался требованиями той же репрезентации, а не эстетическими запросами обоих надоров. Портреты членов семьи украсили резиденции Эстерхази, прежде всего, во Фракно, где постепенно сложилась портретная галерея. Её основы заложил Миклош Эстерхази, оставив потомкам два портрета: свой (известный портрет надора в венгерской одежде, с длинной бородой и пышными усами) и жены — Кристины Няри. Пал продолжил начинание отца уже в Кишмартоне. Помимо упоминавшихся портретов венгерских королей в его замковой галерее заняли место и портреты предков — истинных и вымышленных, а также членов семьи. Помимо портретов в галерее были картины и изображения батальных сцен, в которых участвовали Эстерхази. В 1679 г. коллекцию Пала пополнили портреты из домашней галереи казнённого за участие в заговоре надора Ф. Надашди, подаренные Эстерхази Леопольдом II[1246].

Портреты писали не слишком хорошо владевшие кистью малоизвестные художники, имена которых не сохранились. Но для заказчиков главным было не художественные достоинства полотна, а демонстрация высоких социальных позиций и заслуг семьи в целом и отдельных её членов перед родиной, а также древности рода. Дорогая одежда, украшенная драгоценностями, награды (у Миклоша — орден Золотого руна), богато отделанное оружие, величавая поза, гербы и грамоты и т. д. Они были сродни гравюре с изображением генеалогического древа Эстерхази, на котором среди предков князей услужливые составители родословной поместили и мифологического предка венгров Хонора, и Аттилу, и Арпада, а также Св. Иштвана[1247]. Чтобы сделать достоинства рода достоянием широкой гласности, Пал Эстерхази заказывал гравюрные портреты, украшая ими библиотеки и кабинеты своих резиденций.

Эстерхази прославились своей образованностью, которая была востребована их придворным обществом. Они интересовались науками, увлекались литературой, музыкой, театром. Миклошу Эстерхази и его сыну из всех наук ближе всего была теология; они много читали в этой области, приглашали к себе ко двору известных теологов из францисканцев и иезуитов из Надьсомбата, с коими поддерживали тесные контакты[1248], устраивали религиозные диспуты, на которых были обязаны присутствовать их придворные, а некоторые — участвовать. Эстерхази пробовали себя в сочинительстве теологических произведений[1249]. Свои знания и связи в кругах католического духовенства они использовали для пропаганды и укрепления католической веры, для обращения в католицизм протестантов, в том числе и тех, кто служил при их дворе. В этом плане надоры шли в русле политики венского двора, несмотря на сложные отношения с ним. Активная поддержка Эстерхази строительства католических храмов, в том числе, и в своих владениях (в частности, в Кишмартоне) также носила пропагандистский характер. Особенно важным было то, что эта пропаганда исходила от официальных лиц, первых сановников королевства, поддерживавших религиозную политику Габсбургов.

Литературные увлечения Эстерхази нашли воплощение в создании прекрасной библиотеки, одной из самых крупных в Венгрии того времени: в сохранившемся каталоге перечислено около 600 томов. Они свидетельствуют об образованности её хозяев и разносторонности интересов. Среди них — книги по юриспруденции, истории, военному делу, геометрии, астрологии, математике, химии, географии, книги о животных и растениях; особое место занимала литература по теологии на латинском, древнегреческом, итальянском, немецком, французском языках[1250]. Пал Эстерхази пробовал себя не только в духовной, но и в светской литературе. Он создал в стиле Барокко поэму «Марс Хунгарикус», посвятив его военным подвигам в войне с турками 1663–1664 гг. государственного деятеля, выдающего полководца и поэта Миклоша Зрини, который, как известно, был сторонником идеи возрождения сильного свободного Венгерского королевства — такого, каким оно было при короле Матяше Корвине. При дворе Эстерхази-младшего действовал литературный кружок, пользовавшийся известностью в обществе. Таким образом, и литературная жизнь двора надоров Эстерхази служила патриотической идее, которая воспитывала дворянскую молодёжь и укрепляла ее сословное и национальное самосознание.

Говоря о дворе надоров Эстерхази как о центре культуры, нельзя не упомянуть о его музыкальной жизни. Эстерхази, особенно Пал, были большими поклонниками музыки. Отец и сын положили начало музыкальной традиции, сделавшей Эстерхази в XVIII в. известными на всю Европу. Уже Миклош собрал несколько хороших музыкантов, которые сопровождали его в походах и в застольях[1251]. Вкусы первого надора в роду были, очевидно, неприхотливы, хотя и развивались. Если его первый ансамбль предназначался преимущественно для исполнения простой военной музыки, и в нем преобладали трубы и литавры, то в 1627 г. он создал ещё один ансамбль для исполнения камерной и духовной музыки[1252]. Сын Миклоша был настоящим меломаном, не только слушал музыку, но сочинял и исполнял ее. Пал играл на многих музыкальных инструментах, был горячим поклонником итальянской оперы, и не упускал случая побывать в Вене на оперных и балетных представлениях, коллекционировал либретто, партитуры, ноты. Наиболее известным из его музыкальных произведений был сборник из 55 духовных гимнов Harmonia coelestis, созданный как из собственных мелодий, так и на основе заимствований у западноевропейских композиторов. В заново отстроенном замке в Кишмартоне Пал установил орган, и приблизительно в то же время создал певческую капеллу. Репертуар его ансамблей состоял из музыкальных произведений венских придворных композиторов или тех иностранных, преимущественно современных итальянских сочинителей, с которыми венские музыканты поддерживали контакты. В Кишмартоне устраивались концерты. Оркестр сопровождал надора в его частых паломничествах к местам поклонения Деве Марии (Мариацелле в Австрии), а также участвовал в представлениях, устраиваемых школьным театром одного иезуитского коллегиума[1253].

В деятельности Пала Эстерхази, направленной на устройство своей любимой резиденции в Кишмартоне, проступают два периода наибольшей активности: 1663–1672 и 80–90-е гг. XVII в. Первый всплеск совпадает с войной с турками (1663–1664 гг.), так удачно начавшейся для Габсбургов (и для венгров), и законченной позорным Вашварским миром. Пал впервые по-настоящему воевал, почувствовал вкус победы и, как и все его соотечественники, надеялся на продолжение войны и изгнание турок из Венгрии. Он принял участие в знаменитом победоносном зимнем походе Миклоша Зрини на Эсек под началом этого выдающегося полководца. Он мог гордиться также тем, что и его доля имелась в победе над турками в битве при Сент-Готхарде летом 1664 г. Эти сражения и победы были «звёздным часом» в жизни Эстерхази. Кто знает, может быть, воодушевление от происходившего толкнуло его в разгар войны приступить к строительству резиденции, которая должна была бы подчеркнуть значение указанных событий и его — отпрыска знаменитого рода — роли в них? Второй период, как ни странно, также совпадает с трудной, но в целом успешной войной с турками (1683–1699 гг.). Однако в жизни самого Пала Эстерхази, к тому времени уже надора, это был самый тяжёлый период. Один из немногих венгерских баронов, он сохранил верность Леопольду во время молниеносного похода лета 1683 г. турок-османов на Венгрию и драматической осады Вены. Но в последовавшей за этими событиями войне Священной Лиги с Османской империей ему не нашлось достойного места. Надор, по древнему закону, глава венгерского ополчения, фактически не допускался к руководящим позициям в армии ни в одной из крупных военных кампаний этой войны. Для человека с такими воспитанием, общественным статусом, воззрениями, военным и политическим опытом, как у Пала Эстерхази, для патриота это была величайшая обида. Он преодолел испытание, не изменив династии, но постепенно стал отходить от общественной жизни. В разгар войны стареющий надор занялся второй перестройкой кишмартонской резиденции, её расширением и украшением. Стены замка он покрывает картинами, изображающими баталии, в которых победили венгры. Тогда же он пишет Mars Hungaricus — свои воспоминания о победоносной войне 1663–1664 г. и героическом походе Миклоша Зрини. Может быть, это было отчасти его своеобразным ответом на пренебрежение к нему венского двора? Он кому-то что-то доказывал, и одновременно сам находил в этом утешение. Между тем Габсбурги и лично Леопольд I не питали враждебных чувств лично к Палу Эстерхази, а, наоборот, обласкали его как никого другого. Он получил от своего короля всевозможные награды (среди них — орден Золотого Руна), титулы (в том числе, имперского князя) и придворные должности. Менялось отношение не к Палу Эстерхази, а к должности надора, которую он исполнял. Сословная монархия, которой надоры были необходимы как посредники между сословиями и королевской властью, уходила в прошлое. Должность надора-палатина сохранялась, но наполнялась новым содержанием в условиях абсолютизма. Чем более помпезные формы принимала надорская репрезентация Эстерхази и, как часть таковой, его резиденция в Кишмартоне, тем менее значил сам сан, унаследованный от Средневековья.

В XVI–XVII вв. замки венгерской знати становятся военными и административными центрами, средоточием политической, общественной и культурной жизни. За неприступными стенами своего замка-крепости ее хозяин отгораживался как от опасности турецких набегов, так и от излишней настойчивости королей Габсбургов и их войск. В то же время, когда после перехода части Венгрии под власть Габсбургов королевский двор из Венгрии переместился за границу и пребывал то в Австрии, то в Чехии, утратив таким образом роль связующего общественного и культурно центра в жизни страны, магнатские замки стали гарантом сохранения этих связей в Венгрии. Их хозяева взяли на себя ту задачу, которую была не в состоянии выполнять в условиях постоянных войн на Западе и на Востоке центральная королевская власть в лице Габсбургов[1254].

Сеньориально-вассальные связи расцвели в стране в последний раз, но так пышно, как никогда раньше. Получить покровительство магната и служить под его началом стремились очень многие. Замок венгерского сеньора той поры был полон всякого служилого люда — военного и гражданского, дальних и ближних родственников хозяина. Молодые люди и девушки из дворянских семей воспитывались в замках своих покровителей, чтобы потом получить у них службу или найти выгодную партию. Для них и для детей хозяина в замок приглашали разного рода учителей и наставников. Покровительством могущественных людей пользовались поселявшиеся в замках известные поэты, музыканты, художники, не говоря уже об армии безымянных артистов, скрашивавших досуг господ и сопровождавших их в военных походах. Двор некоторых магнатов насчитывал несколько сотен человек[1255].

Такой многочисленный и пестрый состав населения замков способствовал тому, что широкий размах получили там светские развлечения: действовали поэтические кружки, молодежь обучалась грамоте, музыке, пению, танцам. Вокруг грохотали пушки и лилась кровь, а в самом замке их пытались заглушить звоном бокалов и звуками лютни. Современники отмечали любопытнейший факт: именно в это жестокое время, период наибольших потерь для Венгрии, в магнатских замках кипела как никогда бурная светская жизнь, устраивались шумные веселые праздники, на которых ели, пили, пели, танцевали. Это был своего рода «пир во время чумы», ибо любой из присутствовавших на нем не был уверен в завтрашнем дне и старался сегодня получить то, чего он, возможно, уже не получит никогда. Подобные веселые праздники, доминантой которых, естественно, было застолье, носили поистине раблезианский размах и характер.

Самым излюбленным, долгожданным событием была замковая свадьба — отнюдь не редкая история в замковой жизни. Женились и выходили замуж хозяева замков и их дети, а также родственники, фамилиарии, слуги и, соответственно, их отпрыски. Конечно, при заключении высокопоставленных брачных союзов самыми важными были соображения высшего порядка: политические, дипломатические, династические, экономические и т. п. В то же время бракосочетание становилось поводом для съезда гостей и устройства грандиозных праздников. Чем более высокое положение в обществе занимали устроители свадьбы, тем богаче по содержанию становились их праздники, тем большая ответственность ложилась на их плечи, ибо высокий ранг гостей требовал соблюдения не только традиционного свадебного ритуала, но и придворного церемониала. Несмотря на разгул веселья, свадебные праздники в замках высокой знати происходили в соответствии со строгим этикетом.

В феврале 1643 г. в резиденции трансильванского князя в Дюлафехерваре (совр. Альба-Юлия в Румынии) состоялась свадьба сына князя Дёрдя I Ракоци Дёрдя (будущего Дёрдя II) и Жофии Батори, дочери Андраша Батори, представителя семьи могущественных венгерских магнатов, давших Трансильвании нескольких князей[1256]. Несомненно, эта свадьба выходит за рамки обычной, пусть даже аристократической, как по своему политическому значению, так и по масштабам организации. Оно и понятно: ведь Трансильвания, отделившись от Венгерского королевства, стала самостоятельным государством. На свадьбе сына трансильванского князя присутствовали послы от германского императора и венгерского короля Фердинанда III, польского короля Владислава IV, курляндского герцога, краковского, влашского, молдавского воевод, краковского капитана, венгерского надора, архиепископа Эстергомского, венгерских и трансильванских сословий и многие другие[1257]. Такому рангу свадьбы и составу гостей соответствовали церемониал и этикет, принятые при дворах царствующих особ. Тем не менее, не забывая об особенностях происходившего торжества, мы можем на его примере проследить типичные черты как свадьбы в венгерском аристократическом семействе, так и придворного праздника со всеми его атрибутами. Для такого подхода имеются все основания.

Отделение Трансильвании от Венгрии не привело к разрыву хозяйственных, общественных, политических, культурных связей между обособившимися частями бывшего единого королевства. Жившие по обе стороны постоянно менявшихся границ семьи венгров и других этнических групп, населявших это полиэтническое государственное образование, тесно контактировали между собой. Ракоци, занимавшие в изучаемый период трансильванский княжеский престол, были этническими венграми. Еще в XVI–XVII вв. они владели обширными поместьями Венгерском королевстве, как верховные ишпаны возглавляли целые комитаты[1258] и как представители высшей титулованной знати, члены Святой венгерской короны заседали в Верхней палате Государственного собрания Венгерского королевства. Иностранец, побывавший при дворе Ракоци, отмечал, что двор был полон венгерских дворян[1259]; более того, описания очевидцев оставляют впечатление, что в первую очередь это был венгерский двор: находившиеся там знать, дворяне, воинские подразделения, обслуга и т. д. в своем большинстве — венгры.

Таким образом, занимая княжеский престол в Трансильвании, Ракоци оставались частью венгерского дворянского общества. С одной стороны, их двор в Дюлафехерваре во многих отношениях не успел подняться значительно выше дворов других представителей венгерской и трансильванской феодальной элиты: Зрини, Батори, Эстерхази, Надашди, Бочкаи и др. Трансильванские князья, а вместе с ними и Ракоци, будучи выборными правителями, меняли резиденции и устраивали их в своих родовых гнездах, которые не могли стать и не стали столицей княжества со всеми присущими ей характеристиками[1260]. С другой стороны, учитывая то обстоятельство, что двор венгерского короля с приходом к власти в Венгрии Габсбургов переместился за границу, двор трансильванских князей в определенной мере брал на себя функции по сохранению и продолжению, по крайней мере, социокультурных традиций венгерского королевского двора домохачской эпохи[1261].

Свадьба Дёрдя II Ракоци примечательна тем, что сохранились три подробных ее описания. Одно из них мы находим в дневнике Ежи Балабана, представлявшего на этой свадьбе польского короля Владислава IV[1262]. Другое описание сохранилось в докладе, составленном для надора Венгерского королевства Миклоша Эстерхази секретарем венгерской делегации, которую возглавлял Ференц Вешшелени[1263]. Третий источник — несколько страниц дневника канцлера Дёрдя II Ракоци Габора Халлера также посвящены свадьбе молодого князя[1264]. Вместе с детальным описанием дипломатического протокола эти авторы подробнейшим образом повествуют о свадебной церемонии, праздничных обедах, балах, подарках, обращают внимание на одежду, еду, утварь, лошадей и их сбрую. Польский посол часто сравнивает повседневные обычаи своей страны с венгерскими. Записи подкупают своей живописностью и правдивостью. Во многих деталях они совпадают с описанием старинных трансильванских застолий и свадеб, сделанным веком позже Петером Апором[1265], что также позволяет говорить об идентичности венгерских и трансильванских придворных празднеств.

В Венгрии и Трансильвании XVI–XVII вв. заключение брака состояло из нескольких этапов: сговора (помолвки), обручения (обмена кольцами), светского бракосочетания, (juramentum), церковного благословения (подобного православному венчанию) и собственно свадьбы[1266]. Каждое из этих событий было принято отмечать съездом гостей и пиршеством. В XVI–XVII вв., возможно, из-за войн, число подобных встреч имело тенденцию к сокращению, и главное место среди них заняла свадьба с сопутствующими ей торжествами.

К свадьбе готовились долго и серьезно. Список приглашенных обязательно возглавлял король (в случае венгерской свадьбы в эту эпоху — он же император), который, как правило, сам не являлся, но посылал вместо себя своего представителя вместе с подарками[1267]. На свадьбе молодого Дёрдя Ракоци посол римского императора и венгерского короля Фердинанда III Габсбурга Дёрдь Якушич — венгерский канцлер и епископ Эгерский[1268] — был самым почетным гостем[1269]. Тщательно продумывались кандидатуры всех участников этого «спектакля»: посаженные отец и мать, шафер, сваха с помощниками, подружки невесты, распорядитель праздника и особо — распорядитель танцев. Главными лицами были т. н.е хозяин и хозяйка праздника. Эту честь обычно просили оказать какую-нибудь знатную супружескую пару.

Задолго до свадьбы все женское население замка усаживалось за приготовление приданого, подарков, праздничной одежды и т. п. С утра до ночи трудились под присмотром хозяйки замка портнихи, кружевницы, мастерицы по бисеру, жемчугу, плетению всевозможных сеток, золотошвейки, вышивальщицы, создавая настоящие шедевры. Венгерское художественное шитье в ту пору славилось при венском дворе[1270]. Иржи Балабан с большим воодушевлением отзывался о нарядах жениха и невесты из белого бархата, расшитых золотом и серебром[1271]. Воспитывавшиеся в замке девушки из дворянских семей с удовольствием помогали в работе, ибо мечтали заслужить честь быть выбранными подружками невесты на свадьбе. Кроме того, каждая девушка знала (или, по крайней мере, надеялась), что придет время и ее свадьбы, которую будут готовить так же тщательно и любовно. При подготовке свадьбы особое внимание уделялось подаркам для гостей. Было принято знатным гостям-мужчинам дарить богато расшитые золотом, отороченные мехом рубашки[1272]. Девушкам вручали сплетенные из золотых нитей и жемчуга венцы, а женщинам — дорогие кольца, обычно покупавшиеся в Венеции. Перед свадьбами в знатных семействах в Италию отправляли специальную миссию для закупки одежды, тканей, украшений, ковров, пряностей, фруктов и т. п.[1273] Молодой Дёрдь Ракоци (жених) сам ездил в Италию, совместив предсвадебные хлопоты с дипломатическими целями[1274].

И вот свадьба назначена, приготовления окончены. Съезжаются гости. В то опасное время приглашенные на свадьбу, как правило, договаривались между собой, чтобы ехать вместе большими группами. В путь отправлялись целые караваны повозок, телег, нагруженных провизией, вином, походной кухней, посудой, постельными принадлежностями[1275]. Их сопровождала вооруженная охрана, насчитывавшая в отдельных случаях до нескольких сотен человек. Если дело касалось послов коронованных особ, то многочисленная военная свита была необходима также и в целях репрезентации. Это немаловажно, учитывая, что на свадебных торжествах высшего ранга решались и вопросы межгосударственных отношений. Наиболее знатных гостей хозяева встречали в пути[1276]. Судя по сообщениям Ежи Балабана и Габора Халлера, в Дюлафехерваре в дни свадьбы собралось несколько тысяч человек. Уже накануне свадьбы в крепости Балабан насчитал только немецких и венгерских княжеских мушкетеров 800 и 500 человек. Все три, довольно просторные площади перед княжеским дворцом, расположенном в крепости, были забиты военными и гражданскими так, что свободным оставался только проход[1277] Трудно представить, как множество людей, да еще и вооруженных, удалось разместить, обеспечить их снабжение и соблюдение порядка в Дюлафехерваре. Конечно, большая часть свиты расположилась за пределами городской стены, в шатрах, в режиме военного лагеря. Но и те, кому по статусу полагалось находиться в центре событий, явно испытывали немалые трудности бытового характера.

Свадебные торжества длились по нескольку дней. Гости Ракоци провели в Дюлафехерваре четыре дня — с 3 по 8 февраля 1643 г. Намного больше времени отняла трудная и опасная дорога на свадьбу[1278]. Жених ездил за невестой в замок Батори Шомье, где по обычаю просил ее у родителей будущей супруги. Место умершего отца Жофии Батори на время церемонии занял почетный гость дома, посол венгерского надора Миклоша Эстерхази Ференц Вешшелени, что должно было еще сильнее подчеркнуть связи между Венгрией и Трансильванией, причем не только на семейном, но и государственном уровне[1279]. Ближний советник князя Жигмонд Корниш, кавалер ордена Золотой шпоры, известный полководец[1280], выступая перед семейством Батори в качестве свата, произнес скорее политическую речь, в которой превозносил таланты и достоинства жениха, его военные подвиги и деятельность на пользу родины и народа[1281]. Обряд «выпрашивания» невесты сопровождался ужином, обедом, танцами — гуляния затянулись на два дня.

Даже во время застолий проявлялись политические симпатии и антипатии присутствовавших. Секретарь венгерского посольства заметил, что когда провозгласили тост за здоровье римского императора, трансильванский канцлер пропустил тост, а Ференц Вешшелени выпил, разбавив вино в бокале наполовину водой[1282]. Видимо, польский посол воспринял эти жесты как демонстративные. Что касается первого, то такое поведение объяснимо: в этот момент римского императора, венгерского короля и трансильванского князя разделяли серьезные разногласия, поэтому демонстративный поступок канцлера, вероятно, мог не вызвать осуждения при дворе князя. Но Вешшелени, представлявший венгерского надора, — официальное должностное лицо в монархии Габсбургов, — повел себя весьма вызывающе по отношению к своему правителю, к тому же как частное лицо. Однако мы не знаем, обратил ли кто-нибудь кроме польского посла внимание на это мелкое происшествие.

На третий день жених и невеста в сопровождении семейства Батори, их родственников, домочадцев и гостей отправились в княжеский замок в Дюлафехерваре. Имперцев не переставали задевать и по дороге в резиденцию князя. Так, посла Фердинанда III, который присоединился к праздничному поезду в Коложваре, хозяева забыли встретить по всем правилам дипломатического этикета, ссылаясь на то, что не получили на этот счет инструкций. Промах исправили, только получив гневный приказ от князя[1283].

2 февраля жених и невеста прибыли к Дюлафехервару, вблизи которого им был устроен торжественный прием в присутствии большого числа войск — конных и пеших, гвардейцев, одетых в украшенное леопардовыми и тигриными шкурами ментики[1284], а также придворных и прочей знати. Молодую пару встречали не только залпами орудий, но и оркестром из 16 труб, двух турецких и двух польских фистул[1285]. Польский и венгерский авторы дневников подробно описывают богатые одеяния главных участников встречи, благородных коней и их великолепную сбрую, коляски и т. п. Послы, в том числе польский, были приняты в рабочем кабинете Дёрдя I Ракоци. Внимательный взор Иржи Балабана среди прочего выделил вышитую золотом шелковую скатерть, покрывавшую стол, на котором лежали тонкой ювелирной работы золоченые сабля и булава, стояли серебряный позолоченный письменный прибор и украшенные фигуркой пеликана часы. Посла удивило то, что стены кабинета были закрыты не обоями, а керамической плиткой высокой художественной работы, из-за чего не было необходимости ни в коврах, ни в обоях; было достаточно нескольких картин[1286]. Обмен приветствиями сторон на этом приеме велся на латинском языке. От имени князя посла по-латыни приветствовал его канцлер. То же повторилось на приеме у молодого князя. Зато младший брат Дёрдя II, Жигмонд, присутствовавший на этой встрече, обошелся без посредников и сам на латыни приветствовал посла[1287].

2 февраля состоялась торжественная встреча перед Дюлафехерваром невесты Жофии Батори, которую приняли в роскошном шатре оба молодых Ракоци — жених и его брат, а потом в богатой коляске с помпой, в сопровождении сотен воинов разных подразделений, придворных, в присутствии многочисленной толпы горожан, под звуки барабанов, труб и т. д., под залпы орудий доставили в город пред очи старого князя, выехавшего навстречу невестке с соответствующей свитой. Торжественный въезд невесты молодого князя вечером сопровождался народными празднествами на улицах и площадях города[1288].

Основные свадебные торжества состоялись на следующий день, 3 февраля. Кальвинист Дёрдь II Ракоци взял в жены католичку, которая к моменту свадьбы еще не перешла в веру будущего мужа. Церковный обряд был совершен по правилам кальвинистской церкви, и состоялся в один день со свадьбой, тут же в замке. Он продолжался около двух часов, из которых порядка половины времени заняла проповедь на венгерском языке кальвинистского «епископа» (как называют кальвинистского проповедника Иштвана Катону все три источника)[1289]. Свидетели отмечают, что католичка Жофия не отвечала на обращенные к ней вопросы священнослужителя[1290]. После завершения кальвинистского обряда была произнесена получасовая речь на латинском языке, прославляющая оба объединяющиеся в брачном союзе семейства[1291]. Очевидно, она была рассчитана на тех присутствовавших, кто не знал венгерского языка. В речи коротко упоминалось родство Жофии с трансильванским князем и польским королем Иштваном Батори (Стефаном Баторием), известным, как отметил Балабан в дневнике, не только в Трансильвании. но и по всей Европе[1292]. Невеста, по обычаю, сразу получила в дар от матери передававшиеся в семье из рода в род драгоценности[1293].

По завершении торжественной церемонии бракосочетания начался праздник в замке. Роскошный ужин первого дня плавно перешел в обеды и ужины трех последующих дней. Гости разъезжались под утро, чтобы снова встретиться через несколько часов. Застолья сменялись танцами. Второй день начался с передачи подарков послов и гостей, подробно перечисленных в дневнике Балабана[1294]. На четвертый день обед, на который послы были приглашены уже как частные лица, проходил в более спокойной обстановке, и застолье перемежалось с деловыми разговорами князя Дёрдя I с каждым из высокопоставленных гостей в отдельности[1295]. Для гостей устроили двухчасовой фейерверк, который понравился даже капризному поляку, хотя он не преминул с сарказмом заметить, что венгры в своих рассказах сильно преувеличили расходы на фейерверк[1296]. К такому зрелищу местные жители не привыкли, они столпились на лестницах так, что те не выдержали их веса и рухнули, в результате чего три человека сломали ноги[1297]. За городом «паписты» после мессы (это уже пишет протестант Дёрдь Халлер) разыграли для общества комедию[1298].

Все четыре дня не смолкали пушечные и ружейные салюты, сопровождавшие здравницы. Пить при этом полагалось до дна. Польский посол — хотя ему и не нравились венгерские вина («кислые и ударяют в голову») — в первый вечер опьянел так, что не смог остаться на танцы и был увезен[1299]. На следующий день он попытался уклониться от тяжелого долга, но тут же был уличен старой княгиней (Жужанной Лорантфи)[1300], которая как бы в шутку обвинила посла в том, что он больше склонен к войне, чем к миру, ибо не хочет пить за поддержание мира[1301]. Достойно внимания то, что княгиня обратилась к послу с этими словами на латыни. Что же касается содержания данного замечания, то в тот момент, когда снова обострились отношения между габсбургским прокатолическим и антигабсбургским протестантским лагерями и готовились новые коалиции Тридцатилетней войны, оно прозвучало весьма многозначительно.

Как уже говорилось, праздник представлял собой строго продуманное по своему содержанию и последовательности действо. Каждому гостю определялось место, соответствующее его рангу или рангу пославшего его лица. Упущения или ошибки могли привести к непредсказуемым последствиям. В данном случае речь шла не только о соблюдении социальной иерархии. Рядом сидели потенциальные союзники и враги по военно-политическим коалициям. Поэтому авторы дневника и посольского доклада проявляли особое внимание к вопросам следования этикету и педантично записывали, кто из послов приехал первым, кто — последним, в какой последовательности они входили в залы и выходили из них, в каком порядке их рассаживали за праздничными столами и т. п. В день свадьбы хозяева и гости разместились за тремя столами. За первым из них, устроенном на возвышении, под балдахином сидели члены княжеской семьи, невеста с матерью и иностранные послы, среди которых находились и послы первых лиц Венгерского королевства: надора Эстерхази и архиепископа Эстергомского Дёрдя Липпаи[1302]. Им «прислуживали» носители придворных должностей — княжеские стольники, виночерпии и т. д. из высшей знати. За вторым столом собрались представители высшей венгерской аристократии и дамы; за тредъим — остальные гости[1303]. Это были посланцы дворянских комитатов, а также венгерских и трансильванских городов. Присутствие сословий на празднике не было пустой данью традиции. Только что трансильванские сословия согласились на то, чтобы после Дёрдя I трансильванский престол перешел к его сыну Дёрдю II[1304]. Вскорости предстояло еще одно Государственное собрание с не менее важными вопросами. Поэтому тосты за «доблестные сословия» поднимались в зале неоднократно[1305]. Поведение хозяев и каждого из гостей было как бы барометром политической ситуации, каждое их движение тщательно регистрировалось и толковалось.

Особого внимания заслуживает праздничный стол. Если следовать характеристикам, данным ренессансным застольям специалистами[1306], то похожим на них был свадебный пир Дёрдя II Ракоци. Не изобилие его главная черта, а разнообразие и тонкость яств. Балабан перечисляет 11 смен блюд. Каждое вносили под звуки труб и барабанную дробь. Блюда из мяса и дичи сменялись рыбными: из форели, осетра, гольца, белуги и других благородных пород. Польскому послу не нравилась венгерская кухня из-за обилия чеснока и хрена, избыточно добавлявшимися в кушанья[1307]. Употреблялись и пряности. В сохранившемся списке покупок для праздничного стола назывались черный перец, мускатный орех, гвоздика, имбирь, корица[1308]. В начале февраля, когда праздновалась свадьба, на праздничные столы в большом количестве были выставлены апельсины и лимоны. На десерт же, кроме тбго, на золоченых блюдах подали гранаты, яблоки, груши, десертные вина, сладости, марципаны[1309]. На главном столе чуть ли не до потолка возвышался огромный марципановый торт, сделанный в форме замка[1310]. Внимание Ежи Балабана привлекла также изготовленная из марципана фигура какого-то зверя. Третьим шедевром кондитерского искусства была «умопомрачительно дорогая роза с зелеными восковыми листьями, посреди которых два грифона держали с двух сторон княжеский герб»[1311]. Польский посол и секретарь посольства надора особо отмечали процедуру умывания рук до и после застолий, и каждый раз описывали ее саму и те умывальные принадлежности, которыми при ней пользовались[1312]. Только после умывания гости садились за столы или переходили от застолья к другим развлечениям. Можно предположить, что упомянутая процедура в этих краях еще не стала рутиной даже в высшем свете, если на ней так упорно останавливались очевидцы.

Польский посол удивлялся необыкновенно красивой посуде, скатертям, настольным украшениям. Нередко в восхищении он употреблял слово «чудесный». Ему очень понравились богато декорированные столовые ножи работы венгерских мастеров. По два таких ножа было положено перед тарелкой, по крайней мере, на главном столе. Там же Балабан насчитал шесть солонок. Зато он не упомянул о вилках[1313]. Нельзя с определенностью утверждать, что каждому из гостей достался отдельный кубок, чаша или бокал для вина. Секретарь Ференца Вешшелени насчитал на поставце перед столами знати и сословий 75 кубков, которые, однако, не давали в руки гостей: пить можно было тут же у поставца[1314]. Но за главным столом каждому сидевшему полагался отдельный кубок и особый человек, наливавший вино. Трапеза сопровождалась музыкой и пением. Итальянские застольные песни и паванны сменялись сербскими балладами[1315]. Не исключено, что «сербской» польский посол называл венгерскую музыку. Зато секретарь Вешшелени говорит об исполнении немецкой, венгерской и цыганской музыки[1316].

Едва ли не больше застолья на праздниках любили потанцевать. Не стала исключением свадьба Дёрдя II Ракоци и Жофии Батори. Главной фигурой на балу был распорядитель танцев. Он устанавливал традиционный порядок танцев и составлял пары. Свободно выбирать себе пару на танец не полагалось; этот обычай не понравился польскому послу и, по его словам, другим иностранцам[1317]. Обычно свадебный бал начинался тремя обязательными танцами: посаженных родителей, женихам невесты, младшей свахи с шафером. Под четвертый обязательный танец — с факелами — друзья жениха провожали невесту в спальню, где ее ждал жених[1318]. На свадьбе Дёрдя II Ракоци честь открыть бал предоставили почетным гостям. Императорский посол отказался. Поэтому бал открыл польский посол, который повел в танце старую княгиню. За ним наступила очередь старого князя танцевать с невесткой, затем, наконец, танцевали молодые. Их по очереди сменили остальные послы. После наступил черед танца с факелами, который с чувством описал в своем докладе секретарь Вешшелени. Выступили четыре пары, невесту вел младший брат жениха Жигмонд. За танцующими шли четверо юношей с факелами. После того, как были исполнены три фигуры, Жигмонд повел Жофию к мужу. Дорогу им освещали факельщики, за ними следовали четыре дамы. Их выход сопровождался двенадцатью пушечными залпами[1319]. Танцевали на свадьбе страстно, до изнеможения. Посла удивила резвость старого князя, отплясывавшего вприпрыжку с притопами и прихлопами. Вообще польскому пану не понравились венгерские танцы, по его мнению, вовсе не похожие на танцы — ни ритмом, ни серьезностью. «Они танцуют до упаду и не под музыку, а как им захочется»[1320]. Не случайно, под итальянскую музыку, звучавшую на балу, не танцевали: под нее отдыхали. Танцевали же, вернее, плясали, под музыку, которую посол назвал «сербской». Видимо, медленные европейские танцы еще не привились в венгерско-трансильванском высшем свете. Музыка и музыкальные инструменты соответствовали духу танца и темпераменту венгров. Один венгерский аристократ писал другому во второй половине XVII в.: «Немецкая музыка и тихая лютня подходят тем, кто водой отделяет печень от легких. К вину же подходят волынка, раскатистая фистула, скрипка, кобза, дудка»[1321]. Венгерский пентактон резал уши постороннего слушателя.

Эта маленькая зарисовка показывает колоритную и неповторимую жизнь венгерской аристократии в XVII в. Праздники были своеобразной разрядкой в сложной и опасной повседневности. Для элиты они одновременно служили элементом политической жизни и дипломатических контактов. Знать использовала съезд гостей для обсуждения важных вопросов внутренней и внешней политики. Благодаря подобным, весьма регулярно происходившим встречам, поддерживались общественные связи венгерского и трансильванского дворянства — и не только внутри каждой из частей бывшего единого Венгерского королевства, но и между ними, теперь представлявшими уже разные государственные образования.

Общество, выступающее перед нами на свадебных торжествах, своеобразно и с точки зрения его культуры. В ней тесно переплелись традиционные венгерские и европейские элементы. Это взаимодействие видно в обстановке, быте, одежде, кухне, манере поведения, музыкальной культуре. В них просаживается связь с традиционной народной культурой. Танцуя народный танец с притопами и с прихлопами, ударяя ладонями по голенищам сапог (как это делают и сейчас исполнители венгерских народных танцев), старый князь вызывал удивление носителя другой культуры — польского посла, которому и венгерская музыка была чужда, так что он ее путал с сербской. Наконец, язык, на котором говорили в этом обществе, был венгерским. На официальном приеме князь обращался к своим подданным на родном языке. Что касается латинского, то в данном случае он в первую очередь играл роль языка международного официального общения, языка дипломатии. Конечно, супруга старого трансильванского князя Жужанна Лорантфи, говорившая на латинском, видимо, все же представляла скорее исключение среди женщин той поры, но мужчинам латинский язык был не чужд. Владение им являлось обязательным условием обучения молодежи из высшего света — но не только ее. В т. н. латинских школах к латыни в той или иной степени приобщались все посещавшие их — дети дворян, состоятельных горожан, протестантских священнослужителей и т. д. Такие школы составляли основу школьного образования того времени.

Свадьба Дёрдя II Ракоци, хотя и княжеская, была во многом похожа на свадьбы в других венгерских аристократических семействах. Ведь трансильванские князья, выбиравшиеся в то время из среды венгерских магнатов, получали характерное для этой среды образование и воспитание.

Героиня моего эссе — женщина, хотя и не знаменитая, но выдающаяся в своем роде. Если бы произошедшее с ней случилось в какой-нибудь семье с громким именем, то, безусловно, нашло бы широкий резонанс среди современников и впоследствии было бы многократно обыграно историками и литераторами. Ведь ее поступок шел против обычаев и моральных устоев эпохи. В 1640 г. дочь венгерского дворянина Анна Бекашши отказалась признать своим мужем уважаемого человека, дворянина Бенедека Месленя, с которым родители заставили ее пойти под венец.

История этого небанального происшествия дошла до нас в изложении самого пострадавшего, т. е. Бенедека Месленя. В дневнике, куда комитатский нотарий на протяжении всей жизни с бухгалтерской скрупулезностью заносил в основном свои земельные и прочие имущественные сделки, среди немногих сведений личного характера нашла место и его неудачная женитьба на Анне Бекашши. Случившееся зафиксировано с документальной точностью, поскольку Меслень делал выписки из показаний свидетелей, опрашивавшихся во время бракоразводного процесса. В начале XX в. фигура Бенедека Месленя и его семейный архив привлекли внимание венгерского историка Понграца Шёрёша. В небольшом исследовании о Меслене Шёрёш поместил наиболее интересные отрывки из архива, т. е. «дело о женитьбе»[1322].

Излагая обстоятельства «дела», сам Меслень скуп на слова и оценки. Зато приведенные им показания свидетелей непосредственны и откровенны. Они позволяют восстановить не только подробности произошедшего, почувствовать настроения участников, но и проследить линию поведения, избранную взбунтовавшейся против насильственного брака смелой девушкой. Как она могла поступить в создавшемся безвыходном положении? Необычность произошедшего мы почувствуем еще сильнее, если сопоставим этот случай со старинной венгерской традицией сватовства, ностальгически описанной во второй четверти XVIII в. трансильванским венгром, кальвинистом, бароном Петером Апором в его произведении Metamorphosis Transylvaniae[1323]. Апор понимал, о чем писал, ведь сам он пережил тяжелейший процесс развода со своей женой после 27 лет брака, в котором родилось 12 детей[1324].

Бенедек Меслень решил жениться, когда его возраст приближался к тридцати[1325]. До тех пор он все силы отдавал тому, чтобы сколотить состояние, и подумать не мог о семье. Отец оставил детям в наследство только доброе имя. Род Месленей был известен в комитате (графстве) Ваш со второй половины XVI в.[1326] Дед Бенедека, носивший то же имя, упоминается в списке «владетельных» дворян комитата (nobilis possessionatus)[1327]. Сохранились сведения о двух домах в комитатах Ваш и Шопрон, принадлежавших Месленю-деду[1328]. Однако наследство деда неоднократно делилось, и в итоге внуки выбыли из разряда «владетельных». Бенедек здраво оценивал положение семьи. Он рано понял, что «на ту малость, которую оставил им бедный отец, не сможет жить как сын благородного человека». Несмотря на протесты матери, Бенедек пошел учиться[1329]. Получив профессию адвоката, юноша устроился нотарием к вашварскому капеллану. Одновременно он работал и стряпчим. По долгу службы юноша поселился в Сомбатхее — главном городе вашского комитата. С первых дней службы Меслень использовал свои знания, положение и появившиеся связи для того, чтобы выйти из бедственного положения. Бенедеку пришлось упорно трудиться, буквально по клочку собирая и объединяя земли путем покупок, обмена, приобретения заложенных земель и т. п. Иногда ему дарили землю за хорошо проведенное дело.

Со временем его состояние настолько укрепилось, что в 1646 г. комитат Ваш выбрал Бенедека вице-ишпаном[1330]. На эту должность мог попасть только «владетельный» дворянин[1331]. Несколько лет спустя Меслень дважды участвовал в качестве комитатского депутата в работе Государственного собрания (1647 и 1649 гг.) и получал от него различные поручения[1332].

Таким образом, мы видим, Бенедек Меслень был очень серьезным и перспективным молодым человеком и в своих кругах мог слыть завидным женихом. Его сватовство к Анне Бекашши родители девушки (мать и отчим) восприняли с большим энтузиазмом. Семья Анны также принадлежала к дворянскому сословию и проживала в своем поместье в Пате поблизости от Сомбатхея. Анна слыла красивой девушкой и выгодной невестой. Род ее отца был известен в задунайских комитатах[1333]. Дед по материнской линии; который еще здравствовал во время описываемых событий, был весьма уважаемым человеком в комитате: он неоднократно выполнял разные поручения дворянской общины, в частности, выезжал с посольством к надору[1334]. Дома и земли обеих семей упоминаются в разных местах комитата, но величину состояния установить невозможно.

Итак, намерения Месленя нашли живой отклик у матери, отчима и деда Анны. Однако понравиться родителям, еще не значило завоевать расположение будущей невесты. Если искать в записях жениха-нотария черты автопортрета, то вырисовывается не слишком привлекательный образ, во всяком случае, в глазах молодой девушки: педантичен, мелочен, скучен, слишком прозаичен, очевидно — корыстен. Хотя, конечно, вряд ли можно принимать во внимание подобные впечатления, если они даже и возникли у девушки. В таких случаях мнение невесты о предстоящем браке мало кого интересовало. За нее решали родители, которые или сами Подыскивали жениха для дочери или принимали поступающие предложения сватовства[1335]. В данном же случае у родителей Аннок, как звали девушку близкие, имелись особые причины, чтобы скорее устроить брак дочери. У Аннок же, напротив, были достаточные основания воспротивиться этому.

Дело в том, что Бенедек Меслень был не первым, кто просил руки Анны Бекашши. К тому времени, когда к Анне посватался Бенедек, она была уже знакома с Петером Акачем. За два года до Месленя, в 1639 г., он также сватался к Аннок. Он заслал сватов: вашварского и эршского препоста Петера Лони, а также одного местного дворянина. Несмотря на такого авторитетного просителя, каким был препост, Акачу было отказано. При этом мать Анны, как вспоследствии вспоминал Лони, обрушилась на Акача с «грубыми проклятьями»[1336].

Трудно сказать, что послужило поводом для такого враждебного приема. Ведь Петер Акач тоже был не последним человеком в комитате. Он принадлежал к дворянскому сословию, владел какой-то землей и, возможно, занимал должности в комитатской администрации[1337]. Не исключено, что Акачей и Балогов связывали родственные узы. Янош Балог в комитатских протоколах 1609 г. называется отчимом некого Адама Акача[1338]. Как бы то ни было, но Акача в доме Анны не приняли. Без разрешения родителей Анна не могла выйти замуж за своего избранника: такой брак не считался освященным[1339]. Тем не менее, Петер не прервал своего знакомства с девушкой и тайком встречался с ней. Считалось неприличным, если молодой человек без определенных матримониальных намерений посещал дом, где есть девушка на выданье. В таких случаях юношу подозревали в том, что он за спиной родителей хочет ухаживать за девицей[1340]. А если принять во внимание, что даже обласканные ц принятые родителями девушки женихи редко могли встречаться со своими избранницами — к тому же под строгим надзором семьи, на смотринах, при помолвке, обручении[1341], то продолжающиеся встречи с Анцой не принятого семьей жениха, конечно же, возмущали мать и отчима.

Между тем отношения между молодыми зашли слишком далеко. Анна поклялась Петеру, что выйдет замуж только за него. Они стали любовниками. Из записей нельзя установить, случилось это до или уже после сватовства. Известно только, что сводницей выступила жена некого Дёрдя Терека. Позже она поднимала бокал за Акача и будто бы сказала: «Чего мы боялись, случилось, пусть теперь о ней заботится Петер Акач»[1342]. Анна забеременела, но то ли избавилась от ребенка, то ли он родился мертвым. О связи Аннок и Петера знали многие, в том числе и родители. «Честные и благородные» женщины возмущались тем, что молодые продолжали отношения, несмотря на то, что не были женаты[1343].

В такой-то момент к красивой и состоятельной Анне посватался Бенедек Меслень, до которого, очевидно, ещё не дошли слухи о положении дел. Осенью 1640 г. он заслал в дом родителей Анны в Пате сватов: вице-ишпана комитата Ваш Яноша Хорвата и Яноша Горупа. Во время их визита в доме были и другие гости: жена Горупа и все тот же вашварский препост Лони.

На глазах у сватов и гостей Анна умоляла родителей не выдавать её за Месленя. Она говорила, что никогда не пойдет с ним к алтарю, что она не любит его. Согласие девушки на брак, как и разрешение родителей, было необходимо[1344]. В своих показаниях препост сообщал позже, что девицу долго уговаривали, причем увели в комнату, перед дверями которой ожидали сам Лони, Горуп с женой и Хорват. Силой, как упомянул Лони, отчим и мать принудили Анну дать согласие на замужество[1345].

По обычаю, вслед за первым шагом следовали смотрины невесты, а за ней официальное предложение со стороны жениха. Оба события обставлялись торжественностью и сопровождались приглашением гостей, праздничным обедом или ужином, танцами до полуночи[1346]. Апор упоминает еще и о таком обычае, как посещение мужчинами из дома невесты дома жениха (т. н. «смотр домашнего очага»), во время которого также устраивалась пирушка с танцами[1347]. За предложением шло следующее мероприятие подготовки брака: помолвка (kézfogás). Точный перевод этого слова — «рукопожатие» — раскрывает и суть ритуала: невеста отдавала жениху руку. При стечении родственников и гостей жених, празднично одетый, при сабле, подходил к невесте и кончиками указательного и безымянного пальцев касался протянутых пальцев руки невесты, слегка ударяя по ним[1348]. Этот ритуал как бы закреплял брачный договор и обязывал стороны к браку. Более того, перед совершением ритуала родители еще раз спрашивали невесту, желает ли она в мужья выбранного для нее человека[1349]. Согласие невесты на брак (во всяком случае, формальное) еще до того, как молодые пошли к алтарю, имело принципиальное значение. Это и понятно. Освященный католической церковью брак было практически невозможно расторгнуть. Поэтому государственные законы Венгрии также предписывали обязательное получение согласия обоих молодых на брак[1350].

Мы не знаем, как разворачивались эти предсвадебные встречи в доме невесты и жениха, т. к. о них ничего не сказано в записях Месленя. Однако нет оснований предполагать, что они выпали из череды обязательных для заключения брака событий. Судя по первому акту драмы, можно предположить, с каким трудом родители принуждали Аннок к новым встречам и новым обязательствам. В то же время мы не видим за этими событиями самого жениха. То ли он до сих пор оставался в неведении о происходящем в доме Анны, то ли это его мало волновало. Зато для нас было бы очень важно, если бы мы узнали, был ли осведомлен жених о бесчестье невесты. Насколько широко были распространены добрачные сексуальные отношения, особенно среди женщин, и как они воспринимались женихами и мужьями, остается мало изученным вопросом[1351].

Между тем Аннок не собиралась сдаваться. Она и не скрывала этого. Как полагалось по обычаю, Меслень, принятый женихом, послал невесте кольцо. Жениховское кольцо с большим почетом прикреплялось к расшитому золотом платку[1352]. В ответ невесте полагалось послать жениху свое кольцо. Снова жених должен быть заслать в дом невесты своих людей, чтобы в последний раз подтвердить её согласие выйти за него[1353]. Обручение считалось состоявшимся и отступление воспринималось как позор.

И тут Аннок вышла из-под контроля родителей. Она переслала кольцо официального жениха своему любовнику, а тот заложил его корчмарю[1354]. Это было неслыханным оскорблением и кощунством. Можно догадаться, почему таким образом поступила Анна. Но чем объяснить поступок Петера? Может быть, он демонстрировал свой протест против происходящего? А может быть, не случайно мать Анны не переносила любовника дочери — помимо прочего еще и потому, что он усердно посещал корчму? А заложенное кольцо указывало на его стесненное материальное положение: ему не хватало даже на выпивку? Между тем можно предположить, что обручальное кольцо представляло немалую ценность — и не только материальную. Известно, что в состоятельных дворянских семьях обручальные кольца украшались драгоценными камнями: рубинами или бриллиантами. Они передавались в семье из поколения в поколение[1355].

Мы не знаем, когда Меслень узнал о судьбе посланного невесте кольца; во всяком случае, он не изменил своих планов. На 20 января 1641 г. был назначен день первого «венчания» (eskettetés). Позже свидетели давали показания о том, как вела себя в это время Анна. Она не скрывала своих чувств по отношению к жениху и любовнику. «Аннок высматривала только Акача, ждала его. Когда же однажды он, несмотря на ее ожидания, не пришел, Анна заболела, „ее взял холод“[1356]. Она посылала ему бесчисленные письма и просила, чтобы он приехал за ней на нескольких лошадях»[1357]. Может быть, Анна хотела, чтобы Петер увез ее? Но Петер, очевидно, устал от борьбы и даже подозревал подругу в измене, поэтому уклонялся от встреч.

В один прекрасный день измученная Анна оказалась в Хермане, одном из местечек комитата, где ее родня имела дом. Возможно, она разыскивала любовника. Акач как раз в это время находился там по службе (как комитатский присяжный он присутствовал на разбирательстве одного имущественного спора). Они встретились на улице. Петер бросил в лицо Анне обвинение: «Ну, что, убийца, зачем обманываешь меня? Ведь ты уже жена сомбатхейского мыловара». Наверное, более оскорбительного прозвища для жениха своей возлюбленной, чем мыловар, Петер найти не мог. Но почему он Анну назвал убийцей? Может быть то, что она избавилась от их ребенка? В любом случае девушка стерпела эти оскорбления и отвечала, что даже если ее и выдадут за Месленя, она будет принадлежать Петеру. Свидетели приписывали Анне еще и другие слова: «Дорогой мой господин Акач. Даже если этот пивовар (!) увезет меня в Сомбатхей, приезжай ко мне туда. Нелюбимый не подойдет ко мне неделю. Тебе и твоему коню всегда найдется у меня место. Я не покину тебя до смерти»[1358].

Тем временем наступило 20 января, день «предварительного венчания» (eskettetés). Точного эквивалента для этого венгерского слова в русском языке нет. Сам же ритуал представлял собой церковное освящение брака. Его почему-то называли предварительным, хотя после этого брак считался заключенным. За этим ритуалом оставалась только свадьба, которую устраивали или в тот же день или какое-то время спустя. Между венчанием и свадьбой невеста оставалась в доме родителей. Во время праздничного застолья, устраивавшегося по случаю венчания, невесту сажали за стол еще не рядом с женихом, а напротив него[1359]. Во избежание недоразумений стороны еще раз подтверждали свою готовность вступить в супружество. Жених присылал к невесте двух человек, чтобы услышать от нее клятву. Родители и родственники выводили невесту в парадную залу и выстраивались в обычном для церемонии порядке. Посреди залы ставили стол, который накрывали ковром. На пол перед столом также стелили ковер. Спиной к столу и лицом к обществу стоял священник. Жених становил на ковер. К нему подводили невесту. Священник задавал положенные вопросы, в том числе и о согласии жениха и невесты вступить в брак. Совершался обряд бракосочетания.

20 января вечером этот обряд выпало совершать вашварскому препосту Лони. С его слов мы знаем о случившемся. На бракосочетании собралось много именитых гостей. Всем, наверное, не терпелось после официальной торжественной части сесть к праздничному столу. По такому случаю родители Анны постарались не ударить в грязь лицом: гостей ожидал обильное угощение и танцы. Однако дело затянулось до вечера, т. к. произошло непредвиденное. На церемонии неожиданно появился Петер Акач. Священник, зная об отношениях Анны и Петера, и, понимая свой долг, спросил Анну, не связана ли она словом с Акачем. Лони видел, что девушку обуревают сомнения относительно того, как поступить. Она не сказала ни слова ни за, ни против, хотя Петер приводил доводы о том, что Анна дала обещание ему. Анна же боялась родительского гнева. Видя такое положение дел, раздосадованный Акач удалился. А Анну родители, прервав церемонию, снова отвели в чулан (kamara) и iteratis vicibus до тех пор «притесняли» (coarctálták), пока совсем не стемнело. И снова Бенедек Меслень молчит: он-то о чем думал в эти часы, и почему не положил конец мучительному позору. За это ему пришлось расплачиваться по полной мере. Лони тоже понимал, что поступает против закона, соединяя священными узами молодых против воли невесты.

Вечером Анна и Бенедек снова предстали перед священником, как того требовали родители девушки и как того, судя по всему, желал горе-жених. Священник позже пытался оправдать свое поведение. «Я надеялся: то, чего девушка не хочет членораздельно обещать сейчас из-за своей скромности, в будущем, пообвыкнув в браке с господином Месленем, она наверстает своим примерным поведением. Поэтому, хотя и с тяжелым сердцем, но я соединил их»[1360].

Однако Аннок оказалась хитрее и родителей, и священника. Она тоже прекрасно понимала, что на самом деле делает брак законным. Не случайно, на каждом этапе сватовства от нее требовали подтверждения согласия на брак. Когда священник совершал над молодыми обряд бракосочетания, она не промолвила ни слова, ни сделала ни одного движения и жеста, которые могли бы свидетельствовать в пользу ее согласия. Она не ответила на вопрос священника, хочет ли взять в мужья Бенедека Месленя. Конечно, это не ускользнуло от внимания Лони. Позже он оправдывался, что, дескать, видел, как невеста шевелит губами, но при этом ни единственным словом ясно и недвусмысленно не показывает своей доброй воли. Лони лукавил, когда и это отнес на счет скромности невесты[1361]. Он отдавал себе полный отчет в происходящем, но рассчитывал на то, что случившееся не будет иметь каких-нибудь нежелательных последствий. Девушки обычно не поднимали шума по поводу их принуждения к браку. Собственно говоря, священник поступал так, как было принято. Его поведение подтверждает тот факт, что на самом деле согласие невесты на брак серьезно не принимали во внимание, и считали его свершившимся даже при нарушении обряда.

Своим поступком Анна хотела показать, что она не жена Бенедека. Девушка отказалась переехать в дом к мужу, оставшись у родителей, и демонстративно носила кольцо Акача. Одна свидетельница видела, как Анна много раз целовала это кольцо и открыто говорила, что никогда не пойдет за нотария, что никогда его не любила и не любит. Он не нужен ни телу ее, ни сердцу, потому что с ним она не венчалась, а только шевелила губами и клятв не приносила. Анна не делала секрета из того, что не намерена жить с Месленем, более того, однажды без обиняков сказала, что если за ней приедет Петер Акач, которому она раньше дала клятву, она тут же готова уехать с ним[1362].

Меслены несколько раз появился в Пате, но видел, что Анна не хочет ехать с, ним. Он даже слышал угрозы, что если будет продолжать ездить в Пать, то имеет шанс быть отравленным[1363]. В конце 1641 г. судьба снова свела Анну с Петером. Они стали жить вместе, хотя и тайно, как муж и жена. А к весне 1642 г. это уже ни для кого не было тайной. Меслень в этой ситуации выглядел посмешищем. Он понял, что надо разводиться.

Бенедек начал бракоразводный процесс, вернее стал добиваться признания брака недействительным. Действовал он трезво, здраво и спокойно. Комитатский нотарий дошел со своим делом до епископа Веспремского Иштвана Бошняка. В то же время он принялся за изучение соответствующей литературы. Чтение труда о браке известного в то время моралиста Санчеса De impedimentis matrimoniis привели Месленя к выводу о том, что его брак будет аннулирован. Во-первых, девушка согласилась на него по принуждению. Во-вторых, став мужем и женой, Бенедек и Анна не вступали в супружеские отношения.

Меслень добился у надора Миклоша Эстерхази разрешения на расследование дела. В течение двух недель в июле 1642 г. были заслушаны 18 свидетелей. Свет пролили не только на старые дела, но на новые. Так выяснилось, что в июне и июле у Анны Бекашши, которая жила в то время в Мештере, появлялась повитуха в сопровождении родной матери Бенедека Месленя и других благородных женщин[1364]. Теперь уже и речи не могло быть о возвращении к мужу. Анну только упрекали в том, что она могла бы стать важной дамой как супруга комитатского нотария, если бы вела себя должным образом. На что Аннок бесстыдно отвечала, что предпочла бы отправиться в Канижу, чем к нотарию[1365]. Выражение «Отправиться в Канижу» в те времена, когда Венгрия воевала с Портой, а венгерская крепость Канижа перешла в руки турок, в лучшем случае означало угодить к мусульманину в гарем, в худшем — стать военной добычей какого-нибудь солдата.

Однако самые важные показания дала сама Анна Бекашши. Ее вызвали в епйскопу Дьёрскому, но Анна, сославшись на женское нездоровье, не поехала в Дьёр. К ней в Херман прибыли представители епископа, которым она заявила официальный протест в отношении своего брака с Месленем. Она сообщила, что уже на следующий день после бракосочетания, 21 января, поставила в известность Магдольну Ботке, вдову Фюлепа Газдага о том, что не признает брака с Месленем, которого она не любила. К браку ее толкнули отчим и мать постоянным понуканием и подстегиванием, тяжелым и невыносимым принуждением и запугиванием. Сама она по своей воле уже раньше выбрала достойного и подходящего спутника жизни, и ее выбор сопровождало согласие и с его стороны. И хотя родители прекрасно знали об этом, они насильно, против ее воли навязали ей этого Бенедека Месленя, с которым она, тем не менее, не сочеталась браком, поскольку во время обряда только шевелила губами. Анна заявила, что никогда не делала тайны из сказанного и не раз публично говорила об этом[1366].

3 января 1643 г. епископ Дьёрский Дёрдь Драшкович вынес приговор по делу. Брак был признан недействительным по причине того, что его заключили против воли Анны Бекашши и без ее согласия во время совершения таинства бракосочетания. Такое положение вещей не соответствует каноническому праву, требующему согласия обеих сторон, вступающих в брак[1367]. И Бенедек Меслень, и Анна Бекашши освобождались от уз супружества и получали разрешения вступать в другой брачный союз. Данным правом Меслень незамедлительно воспользовался. Анна Бекашши более не интересовала Месленя, отныне он ни разу не упоминал ее имени в своих бумагах, а потому о дальнейшей судьбе этой бунтарки ничего не известно.

В рассказанном случае многое удивляет. Смелость, с которой Анна Меслени вступилась за свое женское счастье, и не побоялась пойти наперекор родителям, общественному мнению, возможному церковному осуждению, выглядит из ряда вон выходящей. Она не побоялась быть выброшенной из привычного круга жизни, потерять общественное положение и, возможно, наследство. Аннок, безусловно, потрясла основы комитатского мирка. Своей свободой она напугала и удивила всех — и мать, и отчима, и родственников, и священника, и несостоявшегося мудса. Все они крайне цинично вели себя в создавшейся ситуации. Каждый из них рассчитывал на то, что этим браком достигнет цели, не считаясь с волей и чувствами Анны. Родители хотели скрыть позор дочери. Священник лицемерно делал свое обычное дело, нарушая церковные и гражданские установления. Бенедек Меслень, пожалуй, самый циничный из всех окружающих Анну «доброжелателей», скорее всего, заботился о приумножении своего имущества и укреплении общественного положения. Никто не ожидал от Анны такой твердости и изобретательности, даже ее возлюбленный. Те, кто хотел сломить волю девушки, отступили перед её напором. Оказалось, что закон на стороне Анны. Выяснилось — при известной смелости можно воспользоваться этим законом и добиться желаемого.

Рамки стереотипов поведения оказались разбитыми, и Анна по своей воле угодила за их опасные пределы. Победила ли она? Смогла ли соединить свою жизнь с Петером Акачем, как того хотела, и какой ценой? Это, конечно, не единственный вопрос, который можно было бы задать, беспокоясь о судьбе отверженной благопорядочным обществом дворянки из вашского комитата. К счастью для Анны Бекашши, она более не интересовала Месленя. Отныне нотарий не истратил на нее ни клочка бумаги, ни капли чернил, ни разу не упомянув ее имени в своих записях. По этой причине, к нашему сожалению, о дальнейшей судьбе бунтарки ничего не известно.