В книгу вошли воспоминания о писателях-уральцах, чей творческий путь начинался в двадцатых и тридцатых годах, о литературной жизни нашего края — и в частности Свердловска — с первых лет Советской власти до послевоенных пятилеток. Центральное место в сборнике занимают воспоминания о творце «Малахитовой шкатулки» Павле Петровиче Бажове. Читатель найдет здесь также воспоминания о А. Бондине, И. Панове, А. Савчуке, А. Исетском, К. Рождественской, Н. Поповой, О. Марковой, И. Ликстанове, Н. Куштуме, К. Мурзиди, Ю. Хазановиче, М. Пилипенко и ряде других уральских литераторов. Освещается в книге и деятельность на Урале М. Шагинян, Ф. Гладкова, А. Караваевой и других видных советских писателей, живших в нашем крае в годы Отечественной войны.

Авторы «Слова о товарищах» — писатели и журналисты старшего поколения. Имена многих из них — таких как покойные К. Боголюбов, О. Коряков и ныне здравствующие Е. Хоринская, В. Стариков, Б. Рябинин, Б. Дижур, Е. Долинова — хорошо знакомы уральскому читателю. Некоторые из вошедших в книгу воспоминаний ранее печатались, но основная часть материалов публикуется впервые.

«Слово о товарищах», разумеется, не претендует на «всеобъемлющий охват» событий, фактов, писательских судеб, однако материалы сборника освещают многие важные страницы многогранной литературной жизни Урала. Думается, что книгу эту с интересом встретят не только литераторы, журналисты, филологи, но и все любители литературы, все интересующиеся историей культуры родного края.

Эта книга воспоминаний в живых образах писателей рисует картину литературной жизни Урала, позднее — Свердловска, на протяжении многих лет. Перед нами — портретная галерея людей, участвовавших сначала в создании уральских литературных организаций, а затем — Свердловской писательской организации. Не всех, к сожалению: в одной книге всего не охватишь, да авторы «Слова о товарищах», естественно, и не ставили перед собой такой задачи. Но во всяком случае мы найдем здесь воспоминания о тех, без кого трудно представить себе литературное движение Советского Урала.

Литературное движение в нашем регионе формировалось тогда, когда в СССР развертывалась культурная революция. Тысячи участников и живых свидетелей революции и гражданской войны взялись — порой совершенно неумелыми руками — за перо и бумагу, чтобы написать о революционных событиях. Первым значительным произведением на эту тему была пьеса тагильского рабочего Алексея Бондина «Враги».

История литературных организаций областей и краев нашей страны имеет большое общественное значение. История каждой из этих организаций имеет свои особенности, без осмысления которых невозможно по-настоящему понять историю советской литературы в целом. Где же еще, если не на Урале, могли возникнуть такие произведения, как бессмертная «Малахитовая шкатулка» П. Бажова и «Улица сталеваров» О. Марковой, «Малышок» И. Ликстанова и «Дело» Ю. Хазановича, «Лога» А. Бондина и «Уральская рябинушка» М. Пилипенко, «Зарницы», «Атаман Золотой» К. Боголюбова и «Заре навстречу», «Дело чести», «Верность» Н. Поповой.

Когда страна выполняла 1-ю пятилетку, то, конечно же, только на Урале могло появиться издание с лозунговым названием «За Магнитострой литературы!». Сначала это был журнал, выходивший в Магнитогорске, а затем — свердловская газета.

Однако в то время уральский отряд литераторов практически еще не мог осуществить этот лозунг. В 1933 году один из зачинателей советской поэзии на Урале Н. Куштум очень верно говорил:

Поэт лишь подтвердил слова А. Фадеева, сказанные несколько раньше:

Слова обоих писателей обещали появление значительных произведений литературы. Правда, пока их создавали не уральцы. Романы, достойные великих свершений на Урале — «Время, вперед!» и «Люди из захолустья», написали В. Катаев и А. Малышкин. Но появились заметные произведения и литераторов-уральцев: стихи Б. Ручьева, роман А. Авдеенко «Я люблю», очерки из истории Надеждинского завода, написанные А. Маленьким. Словом, как говорил П. Железнов:

На памяти старшего поколения литераторов, написавших воспоминания, собранные в книге, — усилия Коммунистической партии, огромная организаторская и воспитательная работа, направленная, в частности, на то, чтобы из литературы столиц и центральных губерний России русская советская литература превратилась во многообластную, во всесоюзную, и в то же время стала бы в идейном отношении единой, какой она никогда не бывала и не могла быть до Великого Октября. Единой и в то же время вобравшей в себя тысячелетний опыт многих национальных литератур.

Припомним, что озабоченность проблемой создания литературных организаций в краях и областях отразилась еще в речах А. М. Горького на I Всесоюзном съезде писателей (1934). В докладе Г. М. Маркова на VI съезде (1976) читаем:

Процесс формирования региональных писательских организаций в СССР был довольно сложным и длительным. С. Васильев в 1973 году писал:

Этот процесс растянулся на десятилетия.

Первый уральский литературный еженедельник (с 1925 г. — двухнедельный), выходивший в Свердловске в 1923—1925 годах, назывался «Товарищ Терентий» и в течение многих месяцев нес на первой странице обложки (на всю страницу — в формате «Огонька») портрет названного Терентия. По словам П. Бажова, название журнала и рисунок на обложке отражали «простодушие тех дней». Но дело, конечно, не только в «простодушии». Портрет Терентия — в понимании художника А. Парамонова — изображал типичного рабочего с местного завода «Металлист» и был как бы наглядным выражением программы журнала.

Наличие литературного журнала (пусть пока «тонкого»), выпускавшегося по тем временам громадным тиражом — от восьми до двадцати четырех тысяч экземпляров, — было, в сущности, заявкой на создание уральской литературной организации. По свидетельству П. Бажова: «Товарищ Терентий» с 1923 по 1926 год (в 1926 г. он назывался «Уральская новь». — М. Б.) был центром, около которого группировались существовавшие тогда литературные объединения, кружки и отдельные литераторы». «Я начинал тоже в «Товарище Терентии», — писал позднее Бажов, имея в виду первую публикацию очерков «Уральские были». Огромную роль в собирании литературных сил региона сыграло созданное в 1920 году областное книжное издательство.

Именно тогда, в первой половине 20-х годов, зарождаются в Свердловске и области многочисленные литературные кружки, предварившие возникновение областной писательской организации. В частности, это была крайне пестрая по составу и идеологическим «установкам» и потому быстро распавшаяся Улита — Уральская литературная ассоциация, которая «вынуждена была, — писал П. Бажов, — сдать позиции кружку «Мартен». Существовал рабфаковский «Словострой» и молодежный «На смену!» — при областной комсомольской газете того же названия. Литературные кружки создавались и в окружных городах огромной Уральской области тех лет (с центром в Свердловске), объединявшей территории пяти современных областей Урала и простиравшейся от Магнитки до Ледовитого океана. Из этого кружкового «коловращения» возникли пролетарские литературные организации.

Сначала, в конце 1923 года, таковой провозгласил себя «Мартен». В его декларации было заявлено: «Главная цель — собирание творческих сил уральского пролетариата, организованная защита молодых творцов от мелкобуржуазного влияния и организованное нападение на мелкобуржуазное творчество». Но и эта ассоциация быстро распалась, так как не получала — да пока и не могла получить — никакой поддержки ни «сверху», ни на месте; к тому же сказалась ее неоднородность: вскоре из нее ушли «представители чистого искусства», как об этом сказано в номере «Товарища Терентия» за 23 декабря 1923 года.

Однако процесс консолидации творческих сил продолжался. Поступали предложения об объединении различных литературных кружков. 27 января 1926 года была образована инициативная группа при «Уральском рабочем», а спустя два месяца, 4 апреля, состоялось организационное собрание, провозгласившее создание Уральской ассоциации пролетарских писателей (УралАПП)[1]. Вначале она была малочисленна. Так, кружок «На смену!» в разное время объединял от десяти до тридцати человек. Но уже в октябре 1927 года правление провело первую областную конференцию пролетарских писателей, на которой присутствовали делегаты из Свердловска, Нижнего Тагила, Перми, Златоуста, Сарапула, Тобольска, Шадринска. В 1929 году в УралАПП входили уже двенадцать окружных организаций.

УралАПП, заявившая себя частью РАПП, проводила большую работу по воспитанию и сплочению молодых литературных сил Советского Урала. Но на всей этой работе, к сожалению, не могло не отразиться то обстоятельство, что многие творческие «установки» рапповцев были путаными и противоречивыми. Осужденные Центральным Комитетом нашей партии «комчванство» в пролетарских литературных организациях, охаивание попутчиков и их произведений, методы литературной команды по отношению к писателям, увы, имели место и на Урале…

В те годы советское литературоведение только еще формировалось и путаница в вопросах теории была объяснимой. И если так было в Москве и Ленинграде, то, как замечает современный литературовед С. Шешуков, «члены местных организаций… мало что понимали во всех этих премудростях». Недаром в статьях и выступлениях той поры настойчиво говорилось о крайней нехватке критиков и историков литературы. Это тем более относилось к периферийным организациям.

В ноябре 1930 года по рапповскому «внушению сверху» УралАПП провела совершенно несостоятельный по существу призыв рабочих-ударников и колхозников-ударников в литературу. Конечно, вместо шумихи, связанной с этим «призывом», следовало настойчивей вести кружковую работу с действительно одаренными товарищами. (Она, эта работа, разумеется, велась, но недостаточно планомерно и целенаправленно.) В дальнейшем УралАПП, в погоне за «пролетарским процентом» и стремясь освободить организацию от балласта, проводила одну за другой чистки. Да и что было делать, если на территории тогдашней Уральской области одно время числилось до 700 «писателей», в большинстве своем беспомощных в литературном отношении. Достаточно сказать, что в наши дни на той же территории, т. е. в современных пяти областях Урала, насчитывается около ста тридцати членов Союза писателей СССР. Так это ведь уже после десятилетий широчайшей культурной революции, огромной воспитательной работы партии.

Погоня за «пролетарским процентом» выражала известное недоверие рапповцев к дореволюционной интеллигенции, стремление как можно скорей взрастить новую интеллигенцию — плоть от плоти рабочих и крестьян. Но пусть руководители РАПП действовали из самых хороших побуждений, однако прав был Ю. Либединский, заявив позднее, что «неистовые ревнители пролетарской чистоты» защищали ее «с такой яростью, что дай им волю, и нежные ростки будущего советского искусства были бы выполоты начисто!» (Либединский Ю. Современники. М., «Сов. писатель», 1961).

К счастью, партия своевременно приняла необходимые меры.

Постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года ассоциации пролетарских писателей были ликвидированы. Начался новый этап в развитии литературного движения в стране. И, естественно, на Урале тоже.

Охарактеризованный выше сложный период развития литературных организаций на Урале отражен в нашем сборнике в воспоминаниях П. Бажова и К. Боголюбова. П. Бажов сжато, но весьма выразительно передает атмосферу, общее направление литературного развития на Урале в первой половине двадцатых годов — и далее. К. Боголюбов, приехавший в Свердловск в 1926 году, в большом очерке конкретизирует личные наблюдения, не ставя перед собой историко-литературных целей. Автор, пожалуй, недостаточно четко включает местный, уральский, материал в характеристику литературного движения в стране, а поэтому недостаточно глубокими оказываются порой описания и местных явлений. Однако борьба нового со старым показана в воспоминаниях зримо. Невольно вспоминаются здесь слова И. Панова:

Да, не все в нашей литературе развивалось неуклонно-поступательно. Противники партийности литературы пытались создать в Свердловске своеобразный филиал «Перевала». Действовали весьма активные лефовцы, яростно защищавшие уже отметенные жизнью левацкие установки, — напоминает К. Боголюбов. Он называет и прямых противников советской действительности, вроде Вл. Буйницкого, в своих стихах выразившего непримиримое неприятие новой жизни. Кстати, до революции Буйницкий владел в Екатеринбурге магазином книг, нот, портретов. Можно было бы процитировать из его сборника «Я — распятый» слова, достаточно точно объясняющие, почему автор в 1924 году чувствовал себя распятым:

Да, не вернуть, конечно.

То, что происходило в те годы в литературной жизни Урала, было отражением общих для страны процессов и, в частности, того, что происходило в столице. Литературные связи Свердловска с Москвой были постоянными, прочными и многосторонними. Журнал «Товарищ Терентий», публикуя произведения местных авторов (прежде всего Бондина и Бажова), из номера в номер печатал произведения кого-либо из писателей, известных всей стране — В. Маяковского, В. Каменского, Н. Асеева, А. Неверова, А. Толстого, А. Жарова, А. Безыменского и других. В большинстве это были перепечатки, но не всегда. В. Маяковский несколько своих статей впервые опубликовал в «Товарище Терентии».

Как можно судить по приведенному выше перечню имен, журнал был весьма пестрым по содержанию. Наряду с «космическими» «железопоэмами» поэтов пролеткультовского направления (позднее — прозой и поэзией членов «Кузницы») печатались реалистические и сатирические произведения; дельным очеркам из прошлого и настоящего Урала сопутствовали «перенаселенные» мистической нечистью «на местном материале» рассказы писателей безнадежно запоздалого декадентского пошиба. Было и такое: в июне 1923 года последышу декадентства В. Буйницкому было отказано в публикации, а через два года журнал напечатал его безнадежно унылое стихотворение «Расплавились снега». Впрочем, в конце того же 1925 года дана разгромная рецензия на стихи этого автора: «Не нужны они рабочему читателю».

В 20-х — начале 30-х гг. на Урал приезжали Демьян Бедный, В. Маяковский, А. Луначарский, В. Вишневский, А. Жаров, Н. Дементьев, Ф. Панферов, Л. Сейфуллина, И. Эренбург — это тоже были живые нити, связывавшие наш край с главным литературным пульсом страны.

В воспоминаниях К. Боголюбова мы найдем любовно сделанные портреты зачинателей литературного движения на Советском Урале — А. Бондина, И. Панова, П. Бажова и литераторов, работавших рядом с ними: А. Маленького, В. Бирюкова, А. Савчука, В. Занадворова и других.

Читая очерк К. Боголюбова, вспоминаешь слова из статьи «Правды»: «На Урале идет большое, еще далеко не зрелое, но талантливое литературное движение» (1933, № 311). И еще вспоминается из «Литературной газеты» характеристика свердловского журнала «Штурм»:

Важнейшее место в очерке Боголюбова отведено воспоминаниям о встречах свердловчан с В. Маяковским. Он воспроизводит главнейшее из сказанного великим поэтом:

Вообще строй мыслей, проходящих через сборник, отражает партийное самосознание его авторов.

В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года в том же году был организован оргкомитет Союза писателей СССР. Был проведен прием в Союз — по личному заявлению каждого и строго индивидуально, с учетом того, что сделал товарищ в литературе. Организационно Союз окончательно оформился в 1934 году. Свердловские литераторы выступали теперь уже как члены Союза писателей СССР.

30-е годы ознаменованы книгами, нашедшими путь к широкому читателю, ставшими весомым уральским вкладом в развитие советской литературы, — сказами П. Бажова, сборниками стихов Н. Куштума, повестью О. Марковой «Варвара Потехина», романом И. Панова «Урман», первыми книгами Н. Поповой, Б. Рябинина, романом А. Савчука «Так начиналась жизнь».

40-е годы — время выхода в свет ряда крупных произведений И. Ликстанова, Н. Поповой, В. Старикова, Ю. Хазановича, время мужания литературы Урала.

Б. Рябинин в обширном очерке «Говорит Урал» рассказывает о деятельности писательской организации Свердловска в годы Великой Отечественной войны. «Музы не молчали» — таков лейтмотив его воспоминаний.

В условиях невообразимой перенаселенности, когда в Свердловске, как говорит Рябинин, и мышь не сумела бы найти себе «жилплощадь», писатели — и местные, и эвакуированные — работали с невиданным напряжением. Б. Рябинин нашел весьма точные и выразительные слова для характеристики их труда в те годы. Особенно хорошо он рассказал о М. Шагинян, П. Бажове, Л. Скорино, о неистощимой инициативности, энтузиазме и вдохновении, с какими они трудились.

Жилищная теснота, плохая одежда, скудное питание — таковы были условия, которые стали надолго постоянными и в которых создавались художественные произведения, проводились встречи с рабочими, колхозниками, учеными, творческие вечера, диспуты, работали секции, обсуждались книги, созданные не только здесь, в глубоком тылу, но и в Москве, и на фронте. И еще организовывались субботники и воскресники.

И выпускался альманах «Уральский современник». И коллективный сборник «Говорит Урал» — более 300 страниц.

О Павле Петровиче Бажове Б. Рябинин (как и ряд других участников сборника — К. Боголюбов, Е. Багреев, В. Стариков, Б. Дижур) говорит особенно обстоятельно, и всякому ясно, что иначе быть и не могло. Но он говорит и о других книгах, о других авторах, труд которых воистину был подвигом. И очень верны его слова о том, что «слово «Урал» стало в те годы символом трудолюбия нашего народа, символом любви и беззаветной преданности Родине. Было почетно называться уральцем».

Читая воспоминания Б. Рябинина, чувствуешь, что в годы войны Свердловская писательская организация была организацией в большей мере, чем когда-либо раньше. Людей сплотили любовь к Родине, общегосударственные заботы, общие дела, которых оказалось больше, чем когда бы то ни было.

В известном смысле продолжением очерка Б. Рябинина являются воспоминания Е. Багреева. Здесь речь идет о сотрудничестве писателей в военные годы в газете «Уральский рабочий». Еще в 1932 году в журнале «Штурм» К. Боголюбов писал, что уральская областная печать сыграла огромную роль в деле собирания и воспитания литературных кадров. В годы войны газетные «площади» сократились, но они превратились в трибуны для публицистики, в том числе и художественной, очерков, стихов, рассказов. Е. Багреев рассказывает о писателях, которые были постоянными помощниками газеты. Это прежде всего П. Бажов, К. Мурзиди, а также многие из эвакуированных в Свердловск писателей. Автор особо выделяет М. Шагинян, А. Караваеву, Ф. Гладкова. Именно газета «приучила» многих писателей к рабочей теме, теме труда. Из очерков выросли такие крупные полотна, как «Клятва» Ф. Гладкова, «Огни» А. Караваевой, написанные в годы войны на Урале.

Есть в «Слове о товарищах» и материалы, посвященные коллективным литературным работам. Это воспоминания Е. Хоринской «Урал — земля золотая» и А. Ермакова «Документы эпохи».

Первое — о том, как создавалась «ребячья» книга «Урал — земля золотая» (1944), а позднее (1952) — вторая книга — своего рода продолжение первоначальной. Опыт создания этих книг, написанных детьми, поучителен в плане воспитательном. И нельзя не присоединиться к создателям книги, заключившим ее словами: «До новой встречи, читатель!» Может быть, есть смысл создать новую книгу, написанную современными девчонками и мальчишками?

По-своему интересен стоящий в книге несколько особняком очерк А. Ермакова о вышедшем в горьковской серии «История фабрик и заводов» известном сборнике рассказов тагильских рабочих о старой и новой жизни — «Были горы Высокой». В 1963 году в Москве была издана книга «Новые были горы Высокой». (А. Ермаков был ее составителем.) Автор рассказывает, в частности, о поездке в составе делегации тагильчан к М. А. Шолохову, написавшему по их просьбе предисловие к «Новым былям», как когда-то дал свое предисловие к первой книге А. М. Горький. Этот двойной опыт заставляет подумать и понять, как следует привлекать ударников к участию в литературе.

Остальные воспоминания, вошедшие в книгу, являются, так сказать, монографическими.

Тепло написала Б. Дижур о писателе и прекрасном редакторе Клавдии Васильевне Рождественской. Ей посвящены и воспоминания живущего ныне в Иванове писателя В. Великанова, которому Рождественская помогла сделать первые шаги в литературе. Эта мудрая женщина была воистину учителем и воспитателем многих писателей. Она была и организатором детской литературы на Урале.

Глубоко прочувствованный очерк написала Е. Хоринская о Н. Поповой, о которой она и начинает-то говорить сказочными словами: «И жили они дружно тридцать лет и три года». Писательница приводит слова Н. Поповой, предельно точно характеризующие смысл ее жизни: «Все мои мысли, желания и стремления я вкладываю в трилогию о рабочих родного Урала». Очерк Хоринской — это и биография, во многом драматичная, и психологический портрет большого человека, и характеристика главных черт творчества писательницы.

Точные слова для характеристики М. Пилипенко, его творческого пути нашел М. Найдич. Это рассказ о том, как сын Украины очень естественно стал поэтом Урала, как он шел к Уралу, к уральской теме через войну, через муки ее и через победу над войной. Шел через уралмашевскую трудовую и комсомольскую закалку, шел через газету с таким выразительным названием — «На смену!». И Урал запел его песни!

Главная мысль воспоминаний М. Найдича — о том, что настоящая поэзия всегда одновременно интернациональна и национальна.

Яркий литературный портрет О. Марковой дали Е. Долинова и О. Коряков. Перед читателем оживает образ этого «песенной души» человека, чуткого, тонкого художника, знатока уральского фольклора, мастера языка.

Душевно рассказала Е. Долинова о Константине Мурзиди. Ее воспоминания удачно дополняет материал М. Найдича, в центре внимания которого творческий облик поэта.

Всех, кому посвящены вошедшие в сборник воспоминания, называть в предисловии нет ни возможности, ни необходимости. Читатель познакомится здесь с воспоминаниями о Н. Куштуме и К. Реуте, А. Исетском и И. Ликстанове, Ю. Хазановиче и Е. Ружанском, познакомится — хочется надеяться, — с тем чтобы продолжить знакомство по их книгам.

Мы намеренно не выделяли тех или иных писателей по литературным достоинствам их произведений. Главным в данном случае представляется другое: рассказать об истории и работе писательской организации как коллектива. Главное — то общее, что делали и сделали люди, о которых рассказывается в книге. Задача живущих — достойно продолжить начатое ими. В этом смысл заключающего сборник очерка Л. Сорокина, председателя сегодняшнего правления Свердловского отделения СП СССР. Он говорит о связи «дней нынешних и дней минувших», призывает не забывать, что залог писательских успехов — и в памяти о «традициях, заложенных теми, кто был до нас».

В 1923 году в Свердловске (он тогда еще назывался Екатеринбургом) было организовано книжное издательство «Уралкнига»[2]. Тогда же стал выходить журнал-двухнедельник «Товарищ Терентий», в подзаголовке которого стояло: «Приложение к газетам «Уральский рабочий» (Екатеринбург), «Звезда» (Пермь), «Советская правда» (Челябинск), «Трудовой набат» (Тюмень).

Журнал отводил место «тайнам мироздания», «возрасту земли», бронтозаврам и прочим просветительным ящерам, печатал текущую информацию, давал хронику спорта, но в основном все-таки его надо считать литературно-художественным. Здесь помещались стихи, рассказы, очерки, иногда библиография по литературно-художественному разделу и даже обзоры литературной жизни других городов.

Странное, на современный взгляд, название журнала по-своему показательно для характеристики простодушия тех дней.

Художнику А. Н. Парамонову, который тогда один обслуживал рисунком и резьбой по дереву (цинкографии не было) все городские издания, было поручено «нарисовать типичного уральского рабочего» для обложки организуемого журнала. Художник выполнил это задание по-газетному быстро. Он пошел к мастерской, которая тогда преобразовалась в завод «Металлист», и выбрал «натуру». Это оказался человек среднего возраста с подстриженной клинышком бородой, засученными рукавами рубахи, в сбитой на затылок шапчонке, в холщовом фартуке и тяжелых болотных сапогах, стянутых ремешками под коленками. По одежде он мало походил на основного рабочего старых уральских заводов — на доменщика или пудлинговщика. Скорей это был мастеровой мелких предприятий, плотничный десятник или даже хозяйчик из неоперившихся. И позу художник дал «соответствующую»: стоя одной ногой на каком-то пне, рабочий опирался локтем согнутой руки на колено, придерживал пальцами этой руки раскрытый кисет и свернутую цигарку, а другой рукой насыпал махорку.

Парамонов славился быстротой рисунка, но все же стоять целый час с кисетом и цигаркой рабочему надоело, и он поспешил уйти в мастерскую, как только кончился сеанс. Художник тоже не стал задерживаться, он лишь спросил у случайного зрителя о фамилии ушедшего рабочего. Ответ получился не полный:

— Не знаю его фамилии-то. Зовут его товарищ Терентий.

Художник так и записал на обороте листка.

Организаторы журнала приняли рисунок, и чем-то им понравилось и сочетание слов: товарищ Терентий. Это сочетание и стало заголовком журнала и оказалось довольно живучим. Сменился рисунок: вместо кисета и цигарки появился рычаг и стрелка манометра, совершенно изменились облик и костюм рабочего, а сверху стояло неизменное «Товарищ Терентий», вызывая у многих справедливое недоумение: какой Терентий? почему Терентий?

Сменившиеся редакционные работники и сами не знали этого и с глубокомысленным видом стали сближать Терентия с… Козьмой Прутковым. Некоторые простодушные этому поверили, и в уральских газетах того времени не редкость встретить разоблачительный материал за подписями: «Сын Терентия», «Внук Терентия» и даже «Племянник Терентия».

Так это случайное название и продержалось чуть не до конца существования журнала. Лишь последние восемь номеров в 1926 году были выпущены под названием «Уральская новь», что, впрочем, едва ли не было хуже: новое название, во-первых, повторяло старый заголовок газеты, выходившей здесь до 1923 года, во-вторых, сильнее подчеркивало разрыв между заголовком и содержанием журнала, который стал в значительной степени заполняться творчеством авторов, имевших лишь отдаленное отношение к уральской действительности.

Как бы то ни было, «Товарищ Терентий» с 1923 по 1926 год был центром, около которого группировались существовавшие тогда литературные объединения, кружки и отдельные литераторы. По крайней мере, Пермь, издававшая до того времени литброшюры под гордым заголовком «Мы», перестала это делать, и пермские поэты и прозаики стали печататься в «Терентии». Нередко на страницах журнала появлялись вещи и писателей челябинской группы.

Понятно, много тут было художественно незрелого, порой вовсе уродливого. Теперь, задним числом, отчетливо видишь в очерковой политинформации и руку врага. В «Терентии» второй стадии (с манометром) немало помещалось вредного слововитья в стихах и нарочито изломанной прозы. Однако наряду с этим хламом появлялись и неплохие вещи начинающих уральских писателей, которые на 30—40 печатных листах журнала нашли первую площадку для показа своего творчества.

Проходя ныне по длинным коридорам Дома печати, отказываешься верить себе, что в 1923 году редакции «Уральского рабочего», «Крестьянской газеты», «На смену!», «Товарища Терентия» вместе с аппаратом «Уралкниги» и экспедиции всех изданий помещались в двухэтажном 5—7-оконном домике на улице К. Либкнехта (теперь на месте этого домика и двух других построен один, где в нижнем этаже помещается кафе).

Хотя в каждой редакции было занято «не особенно много» работников, все же народу набралось до густоты, даже на лестничной площадке стояли два редакционных стола. Вскоре, однако, устроились попросторнее, перебравшись всем составом на улицу Вайнера, 12, где сначала заняли лишь часть здания. Простор получился все-таки «без излишества». В частности, в единственной комнате, отведенной для редакции «Крестьянской газеты», поместили и стол секретаря редакции «Товарища Терентия». В силу этого мне, работавшему тогда в «Крестьянской газете», приходилось видеть и в какой-то мере соприкасаться с жизнью уральского литературного журнала в первой его стадии.

Сначала за столом секретаря сидел какой-то вовсе замкнутый человек, который имел дело лишь с рукописями да рассыльной. Оживлялся этот работник только для рассказов об историческом значении… Пензы и Пензенской губернии. По этим рассказам, Пенза выходила чем-то вроде гнезда знаменитостей, но слушатели все же не особенно увлекались. Одни отмалчивались, другие оттискивались: «м-м, да… это, может быть, интересно», третьи откровенно подшучивали, кивая на соседа Пензы: «Тамбов на карте генеральной…»

Посетителей у редакционного стола не было ни днем, ни вечером. Впрочем, секретарь и сам редко появлялся вечерами. Занимался, может быть, изучением материалов о знаменитых пензяках прошлого.

Исчез этот сверхпатриот Пензы как-то совсем незаметно. Сотрудники «Крестьянской газеты», глядя на опустевший стол, шутили:

— В Пензу, видно, уехал.

Потом говорили, что этот незадачливый секретарь «Терентия» стал автором сценариев двух очень заметных кинофильмов, но так ли это — не знаю.

На смену «пензяку» пришел некий Хмара (это, конечно, псевдоним, подлинную фамилию не помню).

Это был уже «определенно организатор», даже ходил нарочито четко «полководческой» походкой. Шпор, правда, не было, но казалось, что привычка носить их имелась.

Около Хмары уже появились люди. Больше всего, однако, толклись какие-то поэтессы довольно подержанного вида. Сначала они пытались соблазнить Хмару «то бурным, то нежным звучанием слова», но Хмара требовал «производственного образа». Поэтессы хитрили, подсовывали стихи:

«Как уголь, черные глаза у кузнеца».

Хмара, однако, без труда разгадывал эту хитрость и свирепо кричал:

— А у плотника? Как стружка белые? У сталевара — красные? И чем только вы думаете!

Хмара настолько не стеснялся с поэтессами, что порой сотрудникам «Крестьянской газеты» приходилось вмешиваться с разговорами о твердом отказе без применения двусмысленностей и похабщины.

Поэтессы все-таки не отлипали и мало-помалу стали «достигать». Появились у них и «динамитные взрывы дней», и «расплавленные в топке революции ночи».

Реже приходили молодые люди решительного вида и неопределенных профессий. Эти, не в пример поэтессам, держались независимо и на Хмару смотрели свысока. Авторитетов они вообще не признавали. Даже с Пушкиным распростились, предварительно укорив великую тень поэта в том, что он не оказался в числе казненных декабристов.

Темой эти люди нисколько не стеснялись. Один какой-то с высокогорной фамилией — Памиров? Гималаев? — объявил даже, что он «творит песнь об Эр-Ка-Пэ», и тут же зачитал «фрагменты запевного звена экзордиального цикла».

Может быть, впрочем, и не совсем так это называлось, но во всяком случае обычные подразделения на главы и части были заменены какими-то «новообразованиями», вытащенными из архива риторик. Из содержания, разумеется, ничего не осталось в памяти, так как слова сначала были вывернуты, потом изломаны и в таком виде согнаны в пустозвонные сочетания.

К чести Хмары надо сказать, что он со всей решительностью отказался печатать эти «экзордиальности».

«Лучше, — кричал он, — буду помещать мокреть, которую они вон (кивок в сторону поэтесс) мне подтаскивают, чем такую штуковину».

Выражения были даже еще более грубыми. Хмара был неисправим и, похоже, считал грубость признаком «настоящего пролетарского тона». Молодые люди не употребляли «непечатных слов», но в долгу не оставались, язвительно говоря о «колодах» на пути «настоящей поэзии», о дубинно- и медноголовых поклонниках примитива и т. д.

Резкие столкновения были в те дни обычным явлением. По сути это была борьба двух литературных групп: давно уже существовавшей Улиты и нарождавшегося «Мартена».

Улита, по мысли изобретателей этого названия, должна была обозначать уральскую литературную ассоциацию, фактически же вышла вроде той, о которой говорится в присловье: «Улита едет, когда-то будет». Впрочем, она даже и не ехала, а безнадежно топталась на месте.

Входили в Улиту относительно грамотные люди, считавшие себя литераторами, а свою группу чем-то вроде «Серапионовых братьев», «Петрополиса», «Цеха поэтов» и других «очагов священного огня».

Улитовцы справедливо возражали против печатанья в журнале таких, например, простодушно рифмованных строк:

Не менее правы были улитовцы и в нападках на некоторые из «рассказов», но сами взамен ничего путного дать не могли. В лучшем случае это была авантюристика (видимо, как отрыжка проглоченной в школьные годы пинкертоновщины), в худшем — кровосмесительные новеллы в арцыбашевско-розановском роде, а чаще всего вымученные стихи.

Тянувшаяся к литературе молодежь фабрик и заводов тогда еще не имела опыта в выступлениях, но все же в редакции газет начали поступать письма с протестом против «обморошных стихов» и требованием актуальной тематики в прозе. Около Хмары стала появляться молодежь другого типа, сначала поодиночке, потом группами, и Улита вынуждена была сдать позиции литературному кружку «Мартен», Хмара некоторое время оставался в руководстве, но недолго. Он, видимо, был совсем случайным человеком в художественной литературе и перешел, кажется, на финансовую работу. Бесследно исчезли и поэтессы, но из бывших улитовцев кой-кто остался, и от этого, по-моему, было больше вреда, чем пользы. Как грамотные люди, они, конечно, облегчали борьбу с примитивом, но в то же время неправильно ориентировали в учебе. Кружковцы заводов и фабрик хотели идти «от азов», «от подошвы», а улитовцы, отвергая «птичку божию» и «прочие обветшалости», звали идти «ввысь» от достигнутых вершин, под которыми в поэзии подразумевалось творчество не дальше последнего десятилетия прошлого века. Этим, конечно, сбивали с пути рабочую молодежь, прививали легкомысленное отношение к учебе и к тому же еще портили вкус своими «сверхвершинными» изделиями.

Эта довольно длинная справка из истории литературного движения дорапповского периода в Свердловске мне кажется необходимой, чтоб ясней представить, в каких условиях А. П. Бондину приходилось делать свои первые шаги в литературе. Писать, правда, он начал раньше, еще в дореволюционную пору, но это было не более как свойственное многим юношеское стихослагательство. Сам он вспоминал, писал о березке, а что и как, ничего в памяти не сохранилось.

После Октябрьской революции А. П. Бондина потянуло в литературу уже по-серьезному. Он написал свое первое драматическое произведение «Враги». Тагильчанам пьеса понравилась, и ее решили поставить в театре.

Понятно, все это делалось в условиях тех дней довольно упрощенно. Один из работников театра Н. В. Успенский недавно рассказывал такую, например, забавную подробность:

«Мне первому пришлось вести пьесу. Там по ходу действия в одной картине нужна горячая похлебка. Чтоб пар шел! А тогда с продуктами в Тагиле было еще после голодного года туговато. Я и предупредил артистов:

— Смотрите, ребята! Мне оставьте похлебки-то, — с утра не едал.

Ну, вот!.. Подали похлебку… Едят, разговаривают, а ссоры, которая должна начаться, что-то долго нет. Вдруг прибегает за кулисы Петрович. Голову захватил:

— Что они делают! Вовсе не по пьесе разговор у них! Мелют ерунду какую-то!

Оказалось, разговор сочинялся, пока оставалась похлебка, и только когда до крошки съели, перешли к сцене ссоры».

— В следующий раз, — добавил т. Успенский, — я умнее стал: оставлял им похлебки на три реплики, остальное себе забирал. И Петрович был доволен: так, говорит, им и надо! Только артисты ворчали:

— Что это за ужин! Хлебнуть не успеешь, а уж в чашке скрипит. Сценично это, из пустой-то чашки хлебать? Зритель может заметить!

Но зритель, как видно, не замечал ни этой «несценичности», ни других более существенных недостатков пьесы, зато чуял большое знание рабочей жизни, и пьеса ставилась много раз, а это по условиям тех дней был большой успех.

Узнав из газет и от железнодорожников об организации при «Товарище Терентии» литературного кружка, Алексей Петрович приехал к объявленному дню собрания. Привыкший к строгой дисциплине в депо, он явился точно к назначенному времени, когда еще никого из писательской группы не было. Огляделся, спросил, — туда ли попал? — обменялся еще парой слов и стал спокойно ожидать, не отвлекая других от работы, и как-то сразу почувствовалось, что это профессиональный рабочий, привыкший к жизни цеха. Внешне это не было подчеркнуто. Ни расстегнутого ворота, ни замасленной куртки, ни грязных рук, что по обычаям того времени считалось чуть не обязательным для рабочего. Наоборот, явился подтянутым, даже слегка прифранченным, а все-таки видно было, что это рабочий, из тех самых, о которых много говорилось на собраниях писателей и которых пока что пытались подменить поэтессы, с одной стороны, и улитовцы — с другой.

Была полоса, когда улитовцы еще чувствовали себя сильными. На собрании после первой же читки начался обычный спор. Алексей Петрович держался в стороне, внимательно слушал, но в разговор не вмешивался. Когда писатели разошлись, окончательно переругавшись, он подошел к моему столу и с удивлением спросил:

— Эти тоже в газетах работают?

Услышав отрицательный ответ, он с удовлетворением отметил:

— Я так и думал.

Разговорились. Оказалось, что он слесарь тагильского депо. Написал пьесу, готовит материал для повести. Сюда приезжает довольно часто, ищет литературной учебы. Чутье подлинного художника подсказало ему, что хмаровская группа ему не по пути. Помню, прощаясь, Алексей Петрович коротко определил свое отношение к ней:

— А пошли они к черту, пустоплясы!

С этой памятной мне встречи у нас завязалось знакомство, перешедшее в дружеские отношения, тем более что у нас оказалось много близкого в работах по вопросам уральской старины.

При посещении города Алексей Петрович неизменно находил время, чтобы заглянуть ко мне в редакцию или на квартиру и поговорить по вопросам литературы. Не один раз совместно посещали мы новый кружок, который возник при «Уральском рабочем» и не имел особого названия. На первый план здесь выдвигалась литературная учеба, но руководители кружка тоже ориентировались «на освоение последних», имея в виду писателей и особенно поэтов предреволюционного периода.

В этом кружке Алексей Петрович читал отрывки из своей новой повести. Как раз перед этим была читка Андрея Белого.

После словесных вихляний и всякого рода фокусов простые бесхитростные слова о жизни на старом демидовском заводе прозвучали по меньшей мере неожиданностью. Руководители кружка, пожалуй, склонны были взглянуть на это свысока, очернив произведение словом «бытовщина», но положение Алексея Петровича, как рабочего-профессионала, сдерживало. Усердные поклонники эстетов в стиле Андрея Белого не забывали все-таки окружающую обстановку и критиковали работу Алексея Петровича осторожно, стараясь направить «начинающего» на «верный путь». Что они разумели под этим путем — понятно.

Но у Алексея Петровича в кружке нашлось немало и таких сторонников, которые говорили, что это как раз и есть самый верный путь. По нему и надо идти дальше, правдиво рассказывая о той жизни, которую до сих пор описывали чаще с чужих слов или мимолетных впечатлений. Доказывали, что основное преимущество писателя-рабочего перед всеми остальными заключается в том, что он на себе и на своих близких полностью испытал всю тяжесть капиталистического гнета, все формы эксплуатации, бескультурье и темный быт, который тоже нес немалую нагрузку капиталистической системы. В силу этого рассказ Алексея Петровича является новым в том смысле, что здесь явления и факты осмысливаются революционным сознанием самого рабочего, и те мелочи, которые порой мало заметны постороннему наблюдателю, здесь получают другое значение, другой смысл и вызывают иные обобщения и выводы.

Примерно в таком же порядке шел спор о языке рассказов. Одни, ориентируясь на изысканно построенные фразы, очень усердно возражали против местных слов, другие, наоборот, доказывали, что местные слова придают нужную окраску всему рассказу.

Сам Алексей Петрович после кружка сделал по этому поводу решительный вывод:

— Обязательно назову эту повесть «Связчики». Чем плохо это наше слово?

Этот спор не раз потом вспоминался, когда мне пришлось редактировать первое издание романа «Лога». Может быть, в противовес именно наседанию на «устные» слова, в первом издании их оказалось с излишком. Впоследствии автор сам кое-что сократил.

Не остались безответными и те, кто возражал тогда на кружке в 1923 году. Теперь они, правда, носили более сложную маску. Живые картинки старого быта, прекрасно нарисованные Алексеем Петровичем, старались подтащить под порочную рубрику натурализма. Против местных слов выступали даже в печати, прикрываясь лживыми ссылками на авторитет великого пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького.

Но Алексей Петрович был тверд.

— Раз пишешь на Урале и об Урале, должен отразить и особенности речи.

И в этом была исключительная обаятельность его личности.

Алексей Петрович глубоко чувствовал свое призвание и крепко верил в правильность своего творческого пути. Редко редактору приходилось работать с таким автором, как Алексей Петрович. Он удивительно легко и спокойно относился к поправкам и редакторским требованиям, где видел попытку улучшить рукопись. С одинаковой охотой он шел и на сокращение, и на расширение частей, иногда делал даже по нескольку вариантов одного и того же.

Теперь, когда смерть так неожиданно и нелепо оборвала прекрасную жизнь Алексея Петровича, хочется вместо последнего «прости» товарищу и другу сказать об этих кусочках живой мысли Алексея Петровича.

Эти варианты должны быть тщательно собраны. Они должны еще сделать большое дело — помочь будущему поколению осознать, каким подлинным, большим художником надо было быть, чтобы из темного прошлого, минуя все препятствия, которые стали на пути, сделаться писателем, известным всей нашей великой стране.

Смерть еще далеко не конец Алексея Петровича. Он долго будет жить в своих произведениях.

Хотя Свердловск сейчас новыми каменными кварталами жилых домов вплотную приблизился к озеру Шарташ, когда-то огражденному от города плотным сосновым заслоном, оно еще сохранило чистоту воды, зеленую густоту прибрежных приветливых рощ, ощущение простора и покоя. Полоса дачных построек, окруженных цветниками и ягодниками, с обилием берез и дуплистых тополей, далеко тянется по берегу, смыкаясь с домами старинного кержацкого села Шарташ. В центре дачного поселка, в некотором отдалении от берега, и по сей день стоит красивый двухэтажный просторный дом, окруженный со всех сторон высокими густокронными березами, заглядывающими ветками в окна верхнего этажа.

В предвоенные тридцатые годы этот дачный дом был известен всем живущим в Шарташе как писательский. Каждое лето, едва только кончалась неустойчивая уральская весна, его до глубокой осени занимали прозаики, поэты, критики. Свердловский коллектив литераторов в ту пору был невелик, и в Шарташе практически могли поселиться для работы и отдыха почти все желающие. Холостякам предоставлялись самые маленькие комнаты, семейным попросторнее.

Внизу помещалась большая столовая. Во всю длину ее тянулся обеденный стол, вдоль одной из стен — громадный, внушительный старинный буфет, хранивший обеденную и чайную посуду, столовые приборы, скатерти, полотенца. Здесь завтракали, обедали и ужинали. Завтраки проходили быстро: большинство тотчас расходилось по комнатам для работы. Вечерами же после ужина засиживались, столовая и примыкающая к ней просторная веранда превращались в литературный и дискуссионный клуб. Жаркие споры, баталии, просто импровизированные литературные вечера, когда читались новые стихи, рассказы, прозаические отрывки, затягивались до самого позднего послеполуночного часа.

Шарташские летние дни всех нас очень сближали. Мы лучше узнавали друг друга, входили в курс творческих планов, становились как бы соучастниками литературной работы каждого. Как жаль, что перестала существовать эта писательская дача и литераторы Свердловска теперь общаются лишь на собраниях, где не может быть былой раскованной обстановки, не регламентированной повесткой дня, узким кругом вопросов.

Тридцатые далекие годы… Время первых размашистых пятилеток, первых больших новостроек… Страна покрывалась строительными лесами. Чуть не каждый день вступали в действие новые домны, мартены, гремела Магнитка, строились Березники, Челябинский тракторный, цехи Новотагильского металлургического завода, в Первоуральске начинали прокатывать трубы высшего качества. Чувство личной сопричастности к индустриальной поступи страны являлось тем эмоциональным зарядом, который помогал созданию литературы, нужной читателю. Не ошибусь, если скажу, что две главные темы определяли тогда творчество самой активной части литераторов: ломка в сознании людей, тех, кто еще вчера ничего не знал, кроме собственного крестьянского хозяйства, личных интересов, а теперь становился сознательным строителем социализма, и осознание исторической важности пути, пройденного народом за годы Советской власти.

О традициях, влияниях, о сущности молодой советской литературы и разгорались споры в Шарташе. Особенно непримиримым был в своих, зачастую крайних, позициях, порой доходивший до сухих и упрощенных схем, главный «теоретический» спорщик — удивительно душевный и мягкий характером Андрей Ладейщиков. Но чем непримиримее становился он в спорах, тем более яростно наступали на него другие.

Особенно оживленными наши вечера становились, когда сходились поэты. Центром притяжения для них был лирик Коля Куштум, по житейской скромности и холостяцкому состоянию занимавший самую крохотную комнатушку под крышей, в которой умещались только кровать и шаткий трехногий столик. Его постоянными гостями, а следовательно и нашими, чаще всего бывали Костя Мурзиди, хрупкий, темный лицом, не так давно сменивший солнечный Новороссийск на индустриальный Урал и уже ставший патриотом края; Борис Ручьев, наезжавший из Магнитки, влюбленный в свой железный город, своих рабочих парней; Владислав Занадворов, высокий, с одухотворенным лицом, писавший возвышенные, полные романтики стихи, овеянные, казалось, ветрами дальних странствий; Константин Реут, работавший в промышленном отделе «Уральского рабочего», громогласный, такой же, как и в своих кованых стихах.

Прозаики по возрасту были несколько старше поэтов, с бо́льшим жизненным опытом, и поэтому посматривали на «мастеров рифмы» несколько снисходительно. К тому же поэты, населявшие дачу и приезжие, свои произведения пока видели только в разных периодических изданиях, а прозаики уже являлись авторами заметных книг, имевших большую или меньшую популярность у читателей. Из поэтов только у Куштума в писательском активе имелись три стихотворных сборника. Последний, с самыми певучими стихами, назывался «Лесная родина». Но он был, о чем многие сожалели, последовательным лириком. Свернуть Куштума на промышленные оды никак не удавалось.

Три писательские фигуры встают в памяти крупным планом: И. С. Панов, О. И. Маркова и А. Ф. Савчук.

У Ивана Степановича Панова, самого старшего по возрасту, был опубликован большой интересный роман «Урман», его первая часть. На Шарташе он работал над второй книгой. Был Иван Степанович невысок ростом, весь какой-то подбористый, подтянутый, внутренне по-партийному целеустремленный, смотревший на все как бы шире и глубже других. С увлечением рассказывал он о своих многодневных скитаниях по самым глухим уголкам Приобья, по тем местам, которыми теперь завладели нефтяники и газовики Тюмени.

Ольга Ивановна Маркова получала отовсюду многочисленные взволнованные читательские письма на свою первую книгу «Варвара Потехина». Красивая, стройная, с длинными черными волосами, которые она то заплетала в косы до пят, то укладывала короной на голове, она была из семьи коренных уральских рабочих. В разговорах, сильно окая, употребляла массу уральских словечек, поговорок. Обладала тонким музыкальным слухом, знала множество народных песен, любила их. Поэтому охотно отзывалась на просьбы спеть. В часы горячих споров Ольга Ивановна скромно сидела в сторонке, не вмешиваясь, но внимательно прислушиваясь, поблескивая загадочными глазами.

Позднее всех являлся к завтраку Александр Федорович Савчук. Автор романа «Так начиналась жизнь», он в ту пору писал новую большую книгу — о последних днях белогвардейщины на Северном Кавказе. Его роман «Так начиналась жизнь» к тому времени выдержал три издания и главами публиковался во Франции.

Там, на Шарташе, и произошло наше сближение с Сашей Савчуком.

Он был старше меня всего на пять лет, но принадлежал, условно говоря, к другому поколению, тому, которое приняло участие в гражданской войне, защищая с оружием в руках революцию, необыкновенно быстро взрослея. В ту пору ему было пятнадцать лет. Позже, во время Великой Отечественной, я видел много парнишек, которые прямо со школьной скамьи, пройдя сквозь огонь, теряя своих товарищей, становились настоящими солдатами, забывая о возрасте. Суровая школа! Вот к такой суровой школе времен гражданской войны принадлежал Александр Савчук.

Помню один из летних вечеров, когда мы, уйдя далеко по берегу Шарташа, говорили о его романе «Так начиналась жизнь». Он вспоминал свое трудное детство.

— Порой не верится, — говорил Савчук, — что все это было со мной. Ведь родился в Варшаве, а где прошли детство и юность — даже трудно сказать. Через всю Россию проехали, и оказался на Дальнем Востоке. Потом обратный путь. На Кубани в станице работал заведующим библиотекой. Почти пять лет прожил в Новороссийске. Работал на цементном заводе. Был свидетелем, как трудно восстанавливались после разрухи цементные заводы. Те самые, о которых Федор Гладков написал роман «Цемент». Представляешь, сколько всего навидался в жизни, сколько интересных людей прошло за это время рядом.

Помолчав, он продолжал:

— Вообще время наше необыкновенное. Такие сдвиги происходят! Каждое мгновение хочется запечатлеть на бумаге. Ведь я почему начал писать? Судьба моя — судьба многих таких же ребят. Вот и захотелось рассказать, как начиналась наша жизнь. Может, правильнее было назвать роман — «Так начиналась наша жизнь»… В Новороссийске, в станицах я наслышался рассказов от очевидцев, как там шла гражданская война, как громили белогвардейцев, казачьих атаманов. О том времени на юге почти нет книг, разве только Алексей Толстой написал. А ведь там произошло крушение всех надежд белогвардейщины. Кончился их поход на Москву тем, что самих сбросили в Черное море. Вот и пишу «Крушение», ни о чем другом сейчас думать не могу.

У него было много и других творческих замыслов, писал пьесу «Семья Гончаровых», думал о повестях и рассказах. Но главное, самое важное — роман. О нем мог говорить часами. Помню, что несколько вечеров мы слушали главы из этого романа, сцены отступления белогвардейских частей через Кубань. Главы нам нравились. В них чувствовался размах повествования, широта замысла. К сожалению, вещь осталась незавершенной. Помешала начавшаяся Великая Отечественная война.

Как-то мы вместе с Савчуком поехали в Нижний Тагил. Саша ехал на встречу с читателями, я — по делам газеты «Известия», которую в те годы представлял на Урале.

Помню: приземистое здание барачного типа, украшенное у входа яркими плакатами. В нем помещался временный клуб металлургов Новотагильского завода. Парни и девушки пришли на встречу из цехов, со строительных площадок, не успев переодеться, в спецовках, стеганках, валенках. Рукавицы торчали из карманов. Девушки кутались в платки, парни сидели в шапках. В читальном зале окна затянуло морозным узором, у людей шел пар изо рта.

После короткого вступительного слова Савчука начался разговор о его романе.

Александр Федорович сидел за столом, подперев руками голову, внимательно слушал выступающих. Ему в ту пору было далеко за тридцать; широкоплечий, крупноголовый, с сильными залысинами. Для выступающих же он был молодым парнем героических двадцатых годов, из племени первых комсомольцев. Поэтому в зале сразу установился особый контакт, когда разговор идет свободно, раскованно.

Парни и девушки говорили о Сашке Яхно, герое романа, как о своем сверстнике, близком им по духу. Писателю вменяли в вину, что он оборвал свой роман, ограничив его военными годами; читателям хотелось видеть героя в мирных условиях, примерно в таких, в каких находились они сейчас, строителем и работником нового времени.

Ночью, в поезде, возвращаясь в Свердловск, мы делились впечатлениями от этой встречи с рабочими ребятами Нижнего Тагила.

— Совсем другие, чем в мое время, — говорил Савчук. — В них куда больше социальной зрелости, ясного понимания значения личности в обществе. Какая требовательность друг к другу! Какое понимание рабочего долга! Помнишь того рыженького из прокатного? Как он сказал хорошо: «Коммунизм — это дело каждого человека. Если я сделал сегодня что-то плохо, то я нанес ущерб государству, создал для него дополнительную помеху, дополнительную трудность».

Савчук был взволнован встречей с читателями своего романа.

…Воскресенье 22 июня 1941 года, такое ясное, сверкающее, мы встретили на Шарташе. С утра купались, за завтраком сговорились, что вечером будем принимать гостей — актеров Свердловского драматического театра, которые хотели познакомить нас с концертной программой из произведений уральских писателей.

В полдень узнали о разбойничьем нападении фашистской Германии.

Вечером писатели собрались в своей комнате в Доме работников литературы и искусства на Пушкинской улице. Помню темное, словно разом постаревшее лицо Павла Петровича Бажова. Может, он больше других понимал, какой тяжелой будет эта война. Он чувствовал себя угнетенным еще и потому, что по возрасту не мог быть в армии.

Шел разговор о месте писателя в эти тяжелые дни. Кое-кто уже успел побывать в военкомате, где всех стереотипно просили пока обождать с заявлениями об отправке на фронт.

Так оборвалась дачная жизнь на Шарташе, оборвалась мирная жизнь.

Писатели, оставив свои рукописи, уходили на фронт. Обрывались многие связи.

О смерти Александра Савчука я узнал на Брянском фронте из письма Константина Мурзиди. Позже узнал, что за участие в боях с немецкими захватчиками Савчук был награжден медалью «За боевые заслуги».

На войне Александр Савчук пробыл недолго. Старый комсомолец, участник гражданской войны, он был из числа тех фронтовых журналистов, которые старались быть как можно ближе к бойцам, разделяя с ними все тяготы фронтового быта, подвергаясь тем же смертельным опасностям, что и солдаты. В этом было понимание высокого долга писателя-журналиста на войне. Это придавало такую достоверность всему, что они писали.

Савчук успел написать всего несколько военных рассказов, в которых были схвачены типические черты советского воина. Печатью талантливости отмечены такие его вещи, как «Большое сердце», «Розовый конверт» и другие. Недаром рассказ «Большое сердце» был напечатан в журнале «Советский воин», входит во все сборники Александра Савчука.

У вдовы писателя сохранились письма, которые она получала с фронта. В них Савчук писал о людях, с которыми встречался на войне, о их храбрости в боях.

Эти письма им писались в самые тяжелые дни боев на Калининском фронте (Савчук был там корреспондентом газеты «Сын Родины»).

Какие точные и весомые слова нашел писатель для выражения своих чувств!

Последнее письмо Александра Савчука к жене датировано 9 марта 1943 года.

Через четыре дня его не стало.

Ему не исполнилось к тому времени и сорока лет. Так рано оборвалась его жизнь.

— В 1952 году мы поехали с Валерой (сыном) туда, где покоится наш Саша, — рассказывала мне Людмила Семеновна, вдова писателя. — Когда добрались до деревни Суховарино, там нас встретили со слезами. Недалеко от деревни — братские могилы, где похоронены партизаны. И наш приезд всколыхнул чувства, как ветер поднимает волны. Многие помнили Савчука, так как редакция находилась в этой деревне.

Позднее останки Савчука перенесли в братскую могилу в деревне Репино Крапивенского сельсовета Ярцевского района Смоленской области. От деревни Суховарино до Репино — семь километров. Над братской могилой установлен монумент.

В 1969 году Александру Савчуку была присуждена посмертно первая премия комсомола Среднего Урала за книгу «Так начиналась жизнь».

Товарищи моего поколения… Мы начинали с ними в литературе вместе. Склоняю голову перед всеми, кто мне был близок, перед своими товарищами-фронтовиками.

© «Урал», 1975.

Если бы мы, читатель, могли вернуться на полвека с лишним — в далекий 1925 год…

Наша страна отмечала тогда только восьмую годовщину своего рождения. 8 лет, вдумайтесь в эту цифру!

Мы прошли бы по проспекту имени Ленина всего три-четыре квартала, от нынешнего почтамта до центральной площади, — и увидели бы совсем другой город, вчерашний Екатеринбург.

На площади, где сейчас плещет фонтан «Каменный цветок», тогда возвышалась тяжелая уродливая громада Екатерининского собора. Как и сейчас, стояла напротив старинная горная аптека (теперь здание общества «Знание» и Союза писателей), а тогда — биржа труда.

Налево от узкой проезжей части плотины — невидный корпус гранильной фабрики. Далее шли вагоноремонтные мастерские (бывшая Монетка).

Мимо почти не изменившегося здания консерватории мы вступили бы на площадь, носившую имя Кафедральной. Здесь стоял кафедральный собор — сооружение, похожее на старые церкви Ленинграда. На месте горисполкома с курантами тянулись торговые помещения. Вот и небольшая площадь перед нынешним пассажем. Трехэтажное здание, не достроенное к 1917 году, получило у горожан название «Вавилонской башни».

Напротив «башни» верх двухэтажного дома (внизу там сейчас ресторан «Ермак») занимали в те годы редакции газет «Уральский рабочий», «На смену!» и журнала «Товарищ Терентий».

В городе уже работали тогда возрожденные энтузиазмом трудящихся Верх-Исетский завод, электростанция «Луч», завод «Металлист», ткацкая фабрика имени Ленина.

Дух созидания уже явственно чувствовался в 200-летнем городе, совсем недавно ставшем Свердловском.

Десятки молодых (и немолодых) поэтов приходили со своими стихами в редакции газет. Были поэты застенчивые, скромные, но были и самоуверенные, считавшие себя новаторами и мэтрами.

Чтоб как-то организовать стихотворцев и поток их стихов, редакция комсомольской газеты «На смену!» собрала их однажды в полупустой комнате, где были расставлены скамьи из простых досок. Здесь работал «Клуб рабкоров». В этой комнате и родилась в декабре 1925 года литературная группа, принявшая название молодежной газеты.

В числе организаторов были начинающие поэты В. Макаров, А. Исетский, С. Васильев, командир Красной Армии Ст. Птицын, преподаватель комвуза К. Боголюбов и я, тогда молодая поэтесса. Я только что кончила девятилетку, но имела уже некоторый опыт организационной работы: в школе им. Некрасова, где я училась, было настоящее самоуправление и самостоятельная школьная печать (стенгазеты, журнал, печатавшийся на стеклографе).

С первого собрания группы в ней проявился живой творческий дух, желание не только написать, но и вынести свои произведения на суд товарищей, поспорить о литературе. А в своем творчестве молодые поэты охватывали все — от мировой революции, интернациональной дружбы, классовой борьбы на селе до… футбола.

Лучшие стихи и рассказы «насменовцев» печатались на страницах «На смену!». Кстати, молодежная газета была тогда маленькой, форматом с «Пионерскую правду».

Но именно «На смену!» мы обязаны счастьем увидеть свои первые стихи набранными типографским шрифтом и напечатанными на газетных страницах.

Московские писатели, поэты, приезжая на Урал, считали своим долгом встретиться с членами литгруппы «На смену!». Так состоялись встречи с Маяковским, Мате Залкой, Анатолем Гидаш (так звали его тогда), Луговским, Безыменским, Жаровым.

Литературная группа организовала кружки на крупных (по тому времени) предприятиях — на ВИЗе, Ленинской фабрике, заводе «Металлист», на железной дороге.

После пяти лет совместной работы в литгруппе и в Свердловской литературной организации мы с Александром Исетским стали близкими людьми. Началась наша семья.

© «Урал», 1977.

В середине тридцатых годов появилась на книжных прилавках Урала познавательная повесть для детей и юношества с заманчивым названием «Яблочный пир». Повесть рассказывала о садоводе, сумевшем вырастить прекрасный плодовый сад на суровой уральской земле. Рассказывалось здесь и вообще о развитии плодоводства, о том, как человек научился дружить с зеленой природой, превратив плодоносящее дерево в источник благополучия, здоровья и красоты. Первоначально опубликованная в 1935 году журналом «Уральский следопыт», повесть затем в короткий срок выдержала несколько изданий. Автором ее был известный мичуринец, пионер плодового садоводства в Свердловске Дмитрий Иванович Казанцев.

В био-библиографических писательских справочниках такой фамилии не найдешь, — и тем не менее это была фигура очень показательная для своего времени, когда научно-художественная литература, да и вся литература для детей, на Урале только зарождались. Мне запомнился он степенным, седовласым, с острой бородкой, слегка согнувшимся под бременем лет, с характерным резким профилем и умным строгим взглядом спокойных внимательных глаз, прикрытых очками в железной оправе. При Свердловском отделении Союза писателей, в двухэтажном каменном особняке на Пушкинской, 12, что напротив облисполкома, тогда существовала секция детских писателей, и Дмитрий Иванович регулярно посещал ее, участвовал во всех без исключения обсуждениях произведений своих товарищей. Приходил, постукивая тростью, садился в сторонке, чаще у стены, и, положив большие натруженные руки на ручку трости, внимательно слушал, ограничиваясь одним-двумя замечаниями или вопросами за весь вечер. Говорить не любил, но являлся пунктуально, из минуты в минуту.

Как и его вдохновительница К. В. Рождественская, побудившая его уже в преклонных годах взяться за перо и написать книгу о своем садоводческом опыте, Дмитрий Иванович большое значение придавал передаче накопленных знаний юному поколению, будущим хозяевам земли. Именно это заставило его написать позже еще одну книгу — «Плодовый сад», уже научно-популярную, подобно «Яблочному пиру», много способствовавшую распространению и утверждению мичуринских идей на Урале.

Хочется напомнить, какое это было время. Бурные преобразования, индустриализация, стремительный прогресс во всех сферах общественной жизни, разумеется, не могли не отразиться и на литературе. Детской литературы на Урале, если не считать рассказов и сказок Мамина-Сибиряка, раньше, по сути, не было. Теперь она рождалась на глазах.

Именно в эту пору в библиотеках и на полках книжных магазинов появляется «Страна стальных великанов» (автора, к сожалению, не помню, кажется — Белобородов). В Москве появляется «Рассказ о великом плане» Ильина, у нас — «Страна стальных великанов» — книга, уже самим названием отражающая преобразования, происходящие на просторах обширного края.

Пробудившийся интерес к истории Урала находит свое отражение в появлении книг А. Г. Бармина, «уральского ленинградца» или «ленинградского уральца», часто наведывавшегося в Свердловск. Бармин был знаком с Рождественской еще по Ленинграду, где она училась и начинала свой редакторский путь. Одна за другой выходят в Свердлгизе и Детгизе его книги: «Сокровища каменного пояса», «Рудознатцы» и «Старый соболь», составлявшие единую эпопею «Руда». Появляются книги для юношества, связанные с различными отраслями знания, как и «Яблочный пир», созидающие в нашем крае важный раздел литературы — научно-художественный и научно-популярный жанры. Таковы были по своей направленности книги Ф. Тарханеева, И. Раухвергер, Ю. Цехановича и др.

Появился даже — хотя опубликован был уже после войны — научно-фантастический роман доктора Подсосова «Новый Гольфстрим». (Бажов, правда, относился к нему сдержанно; но ведь роман вышел, факт, и читался книголюбами самых разных возрастов.) В январе 1935 года начал выходить журнал «Уральский следопыт», также нацеленный в первую очередь на удовлетворение запросов и воспитание юного читателя, к сожалению, просуществовавший недолго и возродившийся уже после Великой Отечественной войны.

«Искательница молний» — первооткрывательница литературных талантов Клавдия Васильевна Рождественская и редактор «Следопыта» Владимир Алексеевич Попов сидели в одной комнате. Общение было самым тесным. Сперва Рождественская восприняла появление Попова несколько настороженно, как-никак он был из столицы (до этого В. А. Попов редактировал журнал «Всемирный следопыт»), но вскоре между этими двумя без преувеличения фанатически преданными делу людьми воцарился дух полного взаимопонимания и благожелательства; и в целом ряде случаев «Следопыт», предоставляя свои страницы новому автору, оказывался как бы преддверием, трамплином для следующего прыжка — в литературу, уже с собственной книгой (так вышло и с «Яблочным пиром»).

Добрая дружба связывала Рождественскую с Клавдией Владимировной Филипповой и, думается мне, не будь этой дружбы, неизвестно, родилась ли бы повесть Филипповой «В гимназии», тепло принятая уральскими читателями.

Секция детской литературы при отделении Союза писателей была в ту пору едва ли не самой многочисленной и деятельной. Не припомню, числился ли в ней тогда хоть один член Союза писателей, но что у всех на счету имелись напечатанные книги, получившие признание читателей, так это уж точно.

Характерно было и другое: почти все, пробовавшие свои силы в области детской литературы, являлись специалистами в какой-либо отрасли. Тарханеев — геолог, Раухвергер — ихтиолог (специалист по рыборазведению), Цеханович — биолог… Книга Юрия Цехановича «О маленьких рыбаках и больших рыбах», неоднократно переизданная, — теплая, умная, живая, которую читали и дети и взрослые, — несомненно обогатила скудноватую детскую литературу того периода и явилась серьезным вкладом в распространение биологических знаний, воспитание любви к родной земле.

Доброе слово хочется сказать обо всех этих людях, по праву заслуживающих быть названными первопроходцами юношеской научно-художественной литературы на Урале. Федор Константинович Тарханеев, всегда энергичный и всегда только что из очередной геологической экспедиции — пропадет на какое-то время, появится, опять пропадет, здоровяк и крепыш, характером из тех, про кого принято говорить, что с ним не соскучишься. Бывалый — историй в запасе масса! Истории эти и легли в основу его рассказов. Сын Тарханеева тоже стал геологом. «Геологическая династия», и, конечно, знаний, опыта и разных занимательных вещей, почерпнутых из практики жизни, не занимать. Федор Константинович умел преподать их умно, интересно, умел и сам слушать, учиться у других. Юрий Владиславович Цеханович — внешне полная противоположность: худой, в очках, стеснительный, деликатный, в компании молчанушка, только поводит по сторонам, как бы боясь пропустить что-либо, своими поблескивающими окулярами; начнешь с ним разговаривать — слушает с напряженным вниманием, приблизив ухо к говорящему (сказывалась потеря слуха, ставшая заметной особенно в последние годы жизни). При всей внешней разнице имелось нечто общее, сближавшее их, это — интеллигентность. И предупредительность, уважение к людям. Каждый из них был своего рода полпредом своей отрасли в детской литературе, и, право, вспоминая их, всегда думаешь: самое трудное — начать, быть пионером, протоптать первую тропку, пусть на первых порах не очень заметную, и все же указывающую путь другим.

В складывавшейся научно-художественной литературе для детей и юношества Д. И. Казанцев представлял уже весьма многочисленный к тому времени отряд садоводов-мичуринцев, практиков-энтузиастов, споривших с природой, «приучавших» суровый и капризный уральский климат к потребностям мичуринского садоводства.

Далеко не всегда можно сказать, откуда к нам приходит та или иная страсть, сжигающая порой человека без остатка. Вспоминая Дмитрия Ивановича Казанцева, я думаю, что, может быть, тут сказалась власть земли, ее извечный зов…

Он был выходец из крестьян, уроженец села Северо-Коневское, что под Невьянском. Родился в 1875 году. Семья была громадная: от двух браков у отца насчитывалось 24 ребенка: от первой жены — восемь, да от второй шестнадцать; в избе постоянно качались две зыбки. В тринадцать лет юный Митя Казанцев уже пошел работать — как первенец, он был обязан помогать отцу прокормить семью. А прирабатывать, мальчиком на побегушках, в подсобниках в своем селе, он начал еще раньше, с девяти лет, сразу после окончания Конево-Аятского начального училища. В детстве много читал, читал все без разбора. Говорил: «Потом разберусь». Дед не разрешал жечь свечи для занятия чтением, свечи были дороги, а достатка не лишка, но Митя находил выход — запоем читал при луне.

Был не ленив, сообразителен. Крепкие руки да старание кормили. Женился. В 1912 году перебрался в Екатеринбург, а годом позднее, приобретя усадьбу на одной из тихих улиц (ныне улица Октябрьской революции, 40), заразившись идеями от замечательного нижнетагильского садовода К. О. Рудого, принялся строить дом (точнее, перестраивать по своему вкусу и потребностям) и заложил сад.

Был длинный путь побед, поражений, надежд и разочарований, путь, исчислявшийся десятилетиями. Десятилетия упорного труда. Казанцев ездил к Ивану Владимировичу Мичурину, учился у других, свел знакомство, наладил обмен опытом со многими мичуринцами Урала, Сибири, такими же фанатиками, как сам. Его цель была доказать, что и здесь могут расти плодовые. И — доказал. Сад получился что надо, стал плодоносить. С 1927 года Казанцев начал селекцию. Сад разрастался, приобретал новые формы.

Был Дмитрий Иванович дружен с писателем Бажовым, краеведом А. А. Анфиногеновым, фенологом Батмановым. Пописывал в журнал «Техника — смене», адресованный читателю-подростку. Когда и как судьба свела его с редактором детской литературы Клавдией Васильевной Рождественской, мне неведомо; не могут ответить на этот вопрос и близкие родственники. Ясно одно: это был еще один этап в его жизни. Рождественская — тоже одержимая — всюду отыскивала авторов книг, необходимых юному советскому читателю. Как говорится, человек приведет человека… В итоге на свет появилась книга «Яблочный пир». Насколько помнится, название книги было подсказано Рождественской; суть, однако, не в том. Книга оказалась, что называется, в жилу. Ее читал Мичурин, и, как пишет личный секретарь Ивана Владимировича — Бахарев, она лежала у него, Мичурина, на рабочей полке с пометками.

У автора происходили интересные встречи с детьми. «Видали, — сообщал он дома, вернувшись с одного из таких обсуждений, — они за изложение всех бед и неудач… это их не пугает!» Редактор во время работы над книгой, опасаясь неблагоприятной реакции читателей, несколько ограничил автора в показе трудностей. Дабы не расхолаживать… Жизнь показала, что опасения были напрасны, и автор с восторгом повторял: «Молодцы, ребята!»

В печати Казанцева называли «яблочным следопытом». Книга «Яблочный пир» открыла перед ее создателем еще одну увлекательнейшую и полезнейшую сферу деятельности. В бумагах его находим весьма симптоматичную запись: «Борьба за воспитание в детях любви и бережного отношения к растениям». Да это же программа нынешнего курса охраны природы в школах и отправной пункт, чтобы научить ребенка понимать язык природы! К сожалению, оставалось мало сил… Тем не менее по праву садовод Д. И. Казанцев может считаться и одним из зачинателей детской литературы на Урале, литературы познавательной и увлекательной, открывающей окно в большой светлый мир природы и приобщающей к радостному труду человека-мастера.

Право, когда я думаю о нем, о его книге с символическим названием «Яблочный пир», в воображении возникает великий, еще не виданный доселе пир природы, щедрой и прекрасной, направляемой доброй и умной рукой человека нового социалистического века.

© «Советский писатель», 1978.

С конца лета 1941 года потянулись на Урал эшелоны с эвакуированными. Все многолюднее становилось и в нашем отделении Союза писателей.

Одной из первых, кажется еще в августе, приехала из Киева известная украинская детская писательница Оксана Иваненко. Муж ее пропал без вести на фронте, в Киеве остались квартира, библиотека, все имущество; но эта маленькая, всегда приветливая, с мягкой располагающей улыбкой и лучезарными голубыми глазами женщина была мужественна, не теряла бодрости, уверенности в завтрашнем дне, работоспособности. Первой из эвакуированных литераторов она сдала в местное издательство написанную уже в Свердловске книжку рассказов для детей «Виктуар» и другую, название которой я уже не помню.

«Муж ее, конечно, погиб», — говорили между собой писатели, знавшие ситуацию на фронте, но в глаза всячески старались поддержать надежду в то, что он вернется. Это были дни тяжких потерь, а муж Оксаны Дмитриевны был политруком и попал, что говорится, в самое пекло. Писатели, члены ВКП(б), избрали коммунистку Иваненко секретарем партийной организации Свердловского отделения СП (позднее ее на этом посту сменил П. П. Бажов).

Из Ленинграда приехали один из зачинателей советской поэзии Илья Садофьев, Ольга Форш, профессор-доктор, исследователь истории отечественной техники, принятый в Свердловске в члены Союза писателей, В. В. Данилевский, ряд других товарищей. Появились литераторы из Одессы, Харькова. Оправившись немного от пережитых потрясений, одесситы вскоре перекочевали в другой город, поближе к теплу. В Свердловске задержался лишь Н. Бокк.

Но наиболее многолюдный поток приезжих хлынул в октябре из Москвы. Ленинградцы избрали центром эвакуации Пермь. Там сосредоточилось больше всего писателей с берегов Невы. В Перми же обосновался знаменитый театр имени Кирова — колыбель русского классического балета. Свердловск стал основным пристанищем для москвичей.

Приехали Анна Караваева, Мариэтта Шагинян, Федор Гладков, Лев Кассиль, Борис Ромашов с женой, Агния Барто со своим семейством, автор романа «Иностранный легион» Виктор Финк (тоже со своими «Финками»), пушкинист, автор «Записок д’Аршиака», профессор Л. П. Гроссман, один из последних «символистов» и старейших поэтов страны Юрий Никандрович Верховский, профессор Н. К. Гудзий, поэтессы Ольга Высотская, Вера Звягинцева, критик и литературовед Л. И. Скорино, автор русского текста «Интернационала» поэт Аркадий Коц. Несколько позднее появился один из старейших писателей Н. Н. Ляшко. Какое-то время жила в Свердловске М. Д. Марич, автор романа о декабристах «Северное сияние».

Помнятся также семья драматурга Н. Мерцальского, минский писатель и скромнейший душевный человек Феодосий Шинклер. Из поколения старейших колоритной фигурой был Н. Чаговец, современник и друг В. Г. Короленко, державшийся очень авторитетно, когда дело касалось литературы, да, пожалуй, не только литературы. В Свердловске находилась и дочь Короленко — хранительница музея Короленко в Полтаве.

Из литераторов менее известных, к этому списку находящихся на обеспечении Союза писателей, должны быть добавлены Сусанна Люм — автор книги «Записки директора», написанной на материалах биографии тогдашнего директора Верх-Исетского завода (работать они начали, если не изменяет мне память, еще до войны), молодая поэтесса Агния Кузнецова и немало других.

Показался и тут же исчез Лев Славин. Спустя годы выяснится, что он был единственным специальным корреспондентом «Красной звезды», которому в тот неимоверно трудный период был предоставлен редакцией отпуск сроком на десять дней — отпуск вынужденный, для поправки здоровья: как свидетельствует генерал-майор Д. И. Ортенберг[12], уж больно был худ, изможден донельзя, «со впалыми щеками, с синевой под глазами» спецкор газеты на Ленинградском фронте! По выражению Славина, в Свердловске было «тоже не жирно», но свидание с семьей — великая радость; помимо того, за неделю передышки, проведенной в Свердловске, Славин успел набросать повесть «Два бойца» (дописывал уже в поезде, по дороге к Ленинграду), легшую потом в основу одноименного кинофильма с Марком Бернесом и Борисом Андреевым в главных ролях. Еще мелькнул на уральском горизонте и тут же исчез журналист Л. Хват, весьма популярный и часто печатавшийся в предвоенные годы в «Известиях», с огромным журналистским опытом и уверенной хваткой (не отсюда ли и фамилия?).

Конечно, столичные писатели бывали на Урале и раньше. Незадолго до войны в Свердловск приезжали С. Михалков, К. Симонов и критик Роскин. Помню остроумную живую беседу за круглым столом в библиотеке Дома литературы и искусства. Ненароком Клавдия Васильевна Рождественская опрокинула стакан с чаем и, вспыхнув, стала неловко извиняться, а кто-то из гостей тут же сострил, что это уже похоже на диверсионный акт… Прозвучало как намек на то, что война уже бушует в Европе. О войне напоминало и полувоенное одеяние Михалкова и Симонова. В марте сорок первого в Свердловске побывал творец «Железного потока» — А. С. Серафимович. Он навестил Бажова в его уютном доме на улице Чапаева (Бажов встречал гостя на вокзале). Но мог ли кто-нибудь тогда предполагать, что в годину всенародных бедствий Свердловск и Урал станут средоточием крупных литературных сил.

В короткий срок Свердловское отделение выросло до семидесяти членов Союза — цифра неслыханная за всю историю литературной организации на Урале (если не считать 700 «добровольцев», зачисленных одно время — в тридцатых годах — по рапповскому «призыву в литературу», в писатели. Всякое бывало…).

Мы, коренные уральцы, на первых порах совсем было затерялись в говорливой, энергичной, высокоэрудированной и предприимчивой массе известных всей стране литераторов, их жен и родственников. Но так было сравнительно недолго. Между местными и приезжими писателями установился дружеский контакт, и весь период эвакуации, вплоть до отъезда товарищей назад, мы работали в тесной творческой близости, постоянно чувствуя взаимную поддержку.

По разговорам и виду некоторых приезжих можно было сделать заключение, что они собрались не ближе чем на Северный полюс! Свердловск многим, видимо, представлялся ужасно как далеким, холодным, глухим городом, чуть ли не с белыми медведями на улицах. (По этому поводу мы потом шутили: москвичам — если дальше Мытищ, то уже глухая Сибирь!) Но когда поостыли страсти эвакуации, все немного обжились и попривыкли, насколько это было вообще возможно в тех условиях, — настроение изменилось. Народ языкастый, язвительный, знающий цену хорошей шутке, писатели порой не прочь позубоскалить, направить стрелы иронии и в свой собственный адрес…

Успехом пользовалась шутка: столичные товарищи, добравшиеся до Ташкента (там был центр эвакуации кинодеятелей), шлют телеграмму в Москву: «Товарищ Сталин, мы заняли Ташкент. Если прикажете, двинемся дальше!» А почему бы и нам не отрапортовать: «Мы заняли Урал…»?

Не знаю, у кого возникла идея создать «Литературный центр на Урале», сиречь в Свердловске. На сей счет ходили разные толки. Помнится, особую активность проявил Евгений Пермяк. Всю жизнь считающий себя уральцем (он постоянно подчеркивал свою близость к Уралу), он и стал ответственным секретарем «Литературного центра на Урале».

Гитлер трубил о разгроме и полной деморализации, разложении советской державы, о том, что всякая нормальная деятельность в советском тылу замерла, советская культура разваливается, что в Советском Союзе хаос и паника и ни о какой интеллектуальной жизни не может быть и речи. «Литературный центр на Урале» явился как бы ответом на эти наглые заявления зарвавшегося врага. Были даже отпечатаны специальные бланки, выглядевшие по тем временам весьма пышно.

В конце октября или в ноябре — точно теперь уж не помню — проездом в Свердловске побывал А. А. Фадеев. Выглядел он по-походному: в шинели с двумя ромбами в петлицах, с заветренным красным лицом. Задержался в городе недолго, однако успел поговорить с товарищами, ознакомиться с деятельностью писательской организации. И он сказал: зачем выдумывать какие-то новые названия? Есть Союз советских писателей, есть Свердловское отделение, и они должны работать, как работали прежде. Вернее, вдвое активней, чем до войны. Разве Московскую организацию кто-нибудь распускал? А Свердловскую? Решительный тон Фадеева и строгое армейское облачение, сочетание твердости с приветливой улыбкой импонировали, и вообще он воспринимался как посланец ЦК, а слова его — как мнение высшего руководства.

Правда, на предложение встретиться с общественностью Александр Александрович ответил с иронической усмешкой: «Драпать от Москвы до Урала да еще встречаться. Нет уж…» (Хотя он отнюдь не «драпал», и никто не «драпал» — эвакуация шла планомерно, насколько это было вообще возможно в условиях стремительно накатывающихся событий.) Тем не менее встреча такая все же состоялась.

Фадеев, как мы узнали потом, ночевал в семье Форш, в единственной переполненной комнате, вместе со всеми, на полу. Они дружили, и Форш он отдал большую часть своего «уральского» времени.

Позднее, 1 января 1942 года в газете «Литература и искусство» (объединенные ввиду трудностей военного времени «Литературная газета» и «Советское искусство») Фадеев напишет:

Но создать хотя бы самые минимальные условия для творчества было не так-то просто.

Союз тогда ютился (постоянное помещение — Дом работников искусств по Пушкинской улице — было занято под госпиталь) в небольшой комнатенке, приткнувшейся к лестничной площадке в Доме печати, в одном коридоре с Свердлгизом. Здесь всегда толклись люди, было шумно, накурено. Здесь проходили собрания, причем те, кому не хватало места в комнате, стояли в коридоре и на лестнице. Здесь же некоторое время работал буфет. Торговлю в нем вели писательские жены — Александра Александровна Ромашова и Эсфирь Яковлевна Финк. Потом для буфета было отвоевано место где-то на чердаке, куда приходилось попадать по узкой боковой лестничке.

Наш литфонд — К. В. Филиппова — не справлялся с возросшими обязанностями. Потребовалось создать специальную комиссию, которая и взвалила на себя все бремя забот по бытовому устройству писателей и их семей. Филиппова тревожилась о сохранности имущества бывшей писательской дачи в Шарташе. После того как дачу передали военным — для выздоравливающих и долечивающихся раненых, часть имущества, вплоть до портьер и зеркал, хранилась дома у Филипповой, и Клавдию Владимировну, человека честнейшего и обязательного, естественно, страшно волновал вопрос: не потерялось бы чего.

Однако вскоре эти и подобные им заботы отошли на второй план перед лицом более крупных неприятностей.

Острая нужда в жилье (эвакуированные все прибывали) вынудила местные власти решиться на крайние меры.

Однажды в мою небольшую квартирку по Пролетарской улице явилась комиссия из двух человек. Выспросив о составе семьи, о занимаемой площади, они как бы невзначай осведомились:

— Где работаете?

Недопоняв моего ответа или, быть может, думая, что недослышал (почему-то писательский труд и по сей день вызывает у некоторых удивление: как так — человек сидит дома, бирку нигде не вешает, в книге прихода и ухода отмечаться не надо?!), один из посетителей постарался уточнить:

— Ас производством вы с каким-нибудь связаны? На работу ходите?

— Да вот же мое место работы, — показал я на письменный стол.

— Выходит, никуда ходить не надо?

— Выходит — нет.

Переглянувшись, они что-то записали и ушли.

А через несколько дней я получил извещение: в двадцать четыре часа освободить занимаемую площадь и переехать на жительство в район. (Кажется, в Сысерть или Камышлов, — запамятовал.) Точно такие же предписания получили мои соседи по дому.

Решив, что это какое-то недоразумение, я обратился за разъяснением в милицию. Однако там выяснилось, что никакого недоразумения нет, многим жителям города — коренным свердловчанам, не связанным с оборонным производством, вручены такие повестки.

Я метнулся в Союз, из Союза — на квартиру к Анне Александровне Караваевой, введенной в состав правления Свердловского отделения и активно вникавшей во все писательские дела.

— Сейчас я позвоню Николаеву, — успокоительно сказала Анна Александровна, узнав о случившемся.

Николаев был начальником областного управления милиции, и Анна Александровна уже однажды обращалась к нему насчет прописки приехавших товарищей.

Николаев оказался у телефона. Поздоровавшись как со старым знакомым, Анна Александровна начала разговор в свойственном ей любезном тоне, в полной уверенности, что собеседник поймет ее с полуслова и «ошибка» будет исправлена немедленно.

Внезапно она замолчала.

— Как всех? — переспросила она недоуменно. Лицо ее вытянулось. Разговор закончился.

— Он говорит, — смущенно пояснила она, не глядя на меня, — что это не ошибка, они будут переселять всех писателей. Всю писательскую организацию. Не все ли равно, где писателю сидеть и писать — в Свердловске или в Верх-Нейвинске? Были бы бумага и чернила!..

Положение осложнялось. Поспешили к Бажову. Его, как председателя правления и старейшину нашего коллектива, старались беспокоить как можно меньше, но получалось, что он все равно оказывался в курсе всех дел и принужден был заниматься каждой мелочью.

История затянулась на несколько дней. Только после визита в обком Бажова, Караваевой и Гладкова вопрос наконец был улажен. Союз писателей остался в Свердловске.

Чтобы до конца понять этот инцидент, нужно вспомнить: в городе буквально не оставалось места для мыши. Жили в подвалах, сараях, дровяниках. На сцене театра юного зрителя работали станки, в цех превратился и клуб «Профинтерн» (Дворец культуры имени Свердлова), в здании Уральского индустриального (ныне политехнического) института размещалось три завода; завод въехал в помещение университета на улице 8 Марта. В первую очередь требовалось разместить крупные предприятия (а на оборону тогда работали все, даже самые «мирные»), их выгружали, и тут же с ходу они разворачивали производство — в старых бараках, в недостроенных помещениях, зачастую под открытым небом, несмотря на приближение зимы. А эшелоны с людьми, оборудованием целых заводов, материалами, нередко с простреленными и разбитыми вагонами все шли и шли…

Поэтому, повторяю, властям и пришлось пойти на такую тяжелую меру, как переселение части коренных жителей — свердловчан в районы и сельскую местность.

Трудности были не только с питанием и жильем. Жесткий лимит был введен на пользование электроэнергией. Значит, не посидишь ночью (да и вечером), не поработаешь (а известно, что писатели в большинстве — ночные деятели, «совы»). Многие работали вне дома — в библиотеке, в зале Дома партпросвещения. (Потом писателям лимит на электроэнергию был прибавлен.)

Надо сказать, что многим из литературной братии в эту пору пришлось туго. Все издательские планы полетели к черту, производство бумаги резко сократилось, многие издания прикрылись, возможности печатания упали почти до нуля. Как говорится, предложение намного превысило спрос.

Рухнули и мои личные планы. Почти целый год перед тем я сидел над приключенческой повестью «Подарок Будды». С нового, 1941 года ее начал печатать журнал «Техника — смене» (выходивший в Свердловске). Повесть собиралось издать отдельной книгой Свердловское издательство. С июля журнал перестал выходить. Естественно, отказалось от своего первоначального намерения и издательство.

Легла в нижний ящик стола и другая рукопись — об уральском революционере-большевике Антоне Валеке. Правда, издательство сделало попытку вернуться к ней: директор издательства Копытов позвонил мне по телефону и предложил принести написанное — ведь там присутствовала тема защиты социалистического отечества. Однако в рукописи действовали белочехи, они арестовали Антона Валека. А Чехословакия сама стонала сейчас под фашистским ярмом. Кроме того, спустя немного на территории Советского Союза начали формироваться чехословацкие национальные части. Момент для того, чтоб ворошить прошлое, был неподходящий. С мыслью опубликовать книгу о Валеке пришлось расстаться.

На неопределенный срок отложились заготовки и третьей вещи — «Укротитель леопардов», в которую я также вложил уже немало труда.

Заслуженный артист республики А. Н. Александров-Федотов — укротитель леопардов — накануне войны гастролировал со своими грозными питомцами в Свердловске. Леопард — редкая фигура на арене цирка, работа Александрова вызывала большой интерес. Почти неделю мы сидели с ним со стенографисткой, Александр Николаевич рассказывал, отвечая на мои вопросы, — и тут же все записывалось. Кончили 21 июня. А 22-го, в воскресенье, в саду имени Вайнера мы распростились, пожали друг другу руки, и — навсегда. Стало не до леопардов.

В общем, все задуманное разлетелось прахом. Но что это было в сравнении с теми потерями, которые понесла страна!..

Издательство вознамерилось было создать коллективный очерковый сборник «Героика будней», посвященный труду уральцев в тылу. Подготовили ряд материалов. Однако скоро стало ясно: события летят так быстро, что угнаться за ними нет никакой возможности. Сборник засох на корню.

Многих из пишущих в те бедственные месяцы выручало радио. Радио — «газета без расстояний» — работало с полной нагрузкой, оно нуждалось в непрерывном потоке свежих литературных материалов, написанных на животрепещущие темы дня.

Особенно удачно, на мой взгляд, делались передачи для детей. Живая, приветливая, Евгения Александровна Лаговская — опытный московский редактор — умела привлечь авторский актив. По ее предложению я ежемесячно писал по коротенькому рассказу, из которых со временем составился небольшой сборничек. Мизерный гонорар от этих рассказов был в течение первых военных месяцев единственным заработком…

Постепенно, однако, начала налаживаться издательская деятельность. В Свердловск перебрались центральные издательства — Госполитиздат, Профиздат. Профиздат — издательство ВЦСПС, призванное создавать литературу о рабочих и для рабочих, — предприняло выпуск серии небольших очерковых книжечек под общим названием «Бойцы трудового фронта». В Профиздате активно сотрудничала М. С. Шагинян. В этой же серии, уже в начале сорок второго года, вышла моя первая книжка о героях тыла «Плавильщик Степайкин», написанная на материале Пышминского медеэлектролитного завода; вслед за тем другая — «Приказ выполнен» — о людях и делах Первоуральском новотрубного.

Писательницы старшего поколения — Анна Александровна Караваева и Мариэтта Сергеевна Шагинян, обе коммунистки, показывали образец писательской самоотверженности, пример того, как надо вторгаться в жизнь, жить единой жизнью с народом, испытывавшим неслыханные трудности и лишения. Обе уже в годах, Анна Александровна, кроме того, женщина «сырая», постоянно жаловалась на сердце, Мариэтта Сергеевна — с неполноценным слухом (что, однако, ничуть не затрудняло ее общение с людьми), они проявляли поразительную подвижность, мобильность и ненасытную жадность к познанию окружающего. Обе были корреспондентами центральных газет: одна «Известий», другая — «Правды», и, кажется, не осталось ни одного крупного завода, где бы они не побывали.

«Как талантлив советский народ, какое упорство! Какие великолепные человеческие характеры сформировались за советские годы! — восклицала Караваева, вернувшись из очередной поездки по области[13]. — Побудешь в цеху, на шахте, и тебя словно живой водой окропило, забываешь собственные беды и горести. Глядишь на иную работницу — сразу поймешь: дома, как у всех нас, детишки, заботы: постирать, накормить да добыть продукты — не простое дело, хорошо, у кого огородик или две сотки в пригороде… Но вот стоит у станка — лицо умное, волевое, в руках сноровка, понимает, что делает, с фашизмом воюет сознательно. Это новые женщины, новые характеры. Невольно задумаешься над тем историческим путем, какой все мы прошли».

Мариэтта Шагинян поспевала всюду. Писала о заводских буднях. Завязала дружбу с танкистами одной из воинских частей, формировавшихся на территории Уральского военного округа (даже ездила в танке). В колхозе «Заря» Ачитского района Свердловской области ее увлекла идея сельской электрификации, и она написала взволнованный очерк о далеко идущих планах и раздумьях новатора-председателя Александра Порфирьевича Тернова. Шагинян же, кажется, первой из «маститых» напечатала горячий отклик на «Седьмую симфонию» Шостаковича. Когда в Свердловске проходила юбилейная сессия Академии наук СССР, Мариэтта Сергеевна неотлучно находилась там, в окружном Доме офицеров, и после этого из-под ее пера вышел цикл очерков-портретов передовых людей советской науки. Она, в отличие от иных приезжих, восхищалась Свердловском, и в частности центральной магистралью города — улицей Ленина, по которой, как она говорила, можно шагать без конца. Это с ее легкой руки Свердловск стали называть «городом легкого дыхания».

Вряд ли можно осуждать тех из эвакуированных, кому не нравился Свердловск: уж очень непроста была жизнь; но кто понял все сердцем, не только умом, думается, надолго сохранил о Свердловске и его коренных жителях-уральцах теплые воспоминания.

Мариэтта Сергеевна привезла в Свердловск свои дневники, которые вела на протяжении всей жизни, — величайшее свое сокровище (не помню уж, тридцать или триста толстых тетрадей, — словом, что-то очень много!) и систематически заполняла очередные страницы.

Когда Пермяка, жившего по соседству с Шагинян в номере гостиницы «Большой Урал», спрашивали, что делает Мариэтта Сергеевна, он со своим неподражаемым юмором серьезно отвечал:

— Как что? Сидит в одной рубахе, босая и пишет.

И действительно, в работе Мариэтта Сергеевна забывала про еду, сон, про обычные житейские потребности.

Форш (в Свердловске) писала про Шагинян:

Лишь однажды недостаток слуха подвел Шагинян: побывав в волочильном цехе Первоуральского новотрубного, она писала: металл кричит, скрежещет, протестует, когда его обрабатывают. Но труба почти беззвучно идет через кольцо, если металл «закричит», она сразу порвется, производство (волочение) прекратится. Художественное воображение нарисовало то, чего не могло быть в действительности. Впрочем, наверное, ни у кого не хватило духу сказать об этом Мариэтте Сергеевне: как правило, все ее наблюдения были точны и поразительно верны.

Как итог уральских впечатлений у Шагинян родился оригинальный по конструкции и острый по наблюдениям публицистический труд «Урал в обороне». Наблюдения и замыслы Караваевой вылились в сборник документальных повестей «Богатыри уральской стали».

Для меня, молодого тогда литератора, было большой честью, что в газете «Литература и искусство», в статье Л. Скорино «Рассказы о современниках», рядом с очерками Караваевой упоминалась и моя только что вышедшая книга «Месть Дмитрия Бо́сого» — о знаменитом фрезеровщике-тысячнике, зачинателе движения передовиков производства, дававших до тысячи и более процентов нормы (отсюда и «тысячники»; не те тысячники, что в старину чванились, потрясая толстой мошной, а люди труда, сознательные советские люди, творившие в трудное для страны время за своими станками истинные чудеса производительности). Книгу я написал по предложению Свердловского издательства.

Дорогая деталь. Федор Васильевич Гладков был неулыбчив, держался подчеркнуто строго и не очень общительно, но, узнав о готовящейся книге о Бо́сом, сам пожелал ознакомиться с нею, быстро прочитал и, возвращая, сопроводил рукопись коротенькой запиской:

Вообще творческая активность большинства писателей была весьма высокой. От прозаиков не отставали поэты — и местные, и приезжие. Систематически публиковали новые стихи, посвященные всенародной борьбе с врагом, Константин Мурзиди, Агния Барто.

Вместе с Константином Мурзиди мы совершили памятную поездку в Нижний Тагил на завод, который один делал танков больше, чем вся Англия. Итогом этой поездки у Мурзиди явились не только стихи, но и повесть, первый опыт поэта в жанре прозы[14].

Агнии Барто принадлежали популярные строки «уральцы бьются здорово, им сил своих не жаль», в короткий срок ставшие крылатыми, ее стихи звучали и в рапортах уральцев Центральному Комитету партии и Советскому правительству. Барто часто бывала в детских домах, в эвакопунктах, куда свозили эвакуированных детей-сирот, в ремесленных училищах; все это оставляло неизгладимые впечатления. Вероятно, именно тогда в сердце поэтессы поселилась острая тревога за судьбу малолетних наших граждан, за подрастающее в суровую пору поколение, что предопределяло ее будущую активную благородную деятельность — помощь детям в розыске родителей, утерянных в военные годы.

Со временем Барто — президент Ассоциации литературы и искусства для детей Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами напишет:

Верно, верно. Барто сказала это за многих.

Другой любимец детворы, Лев Кассиль, приезжал и снова уезжал в Подмосковье, в прифронтовую полосу (семья его оставалась в Свердловске). Кажется, он одним из первых выступил сперва перед братьями-писателями, а потом в большой аудитории с чтением произведений, написанных по свежим следам войны.

Неутомимо собирал материалы по истории уральской техники В. В. Данилевский, человек необычайного трудолюбия и поразительного «нюха», передвигавшийся на своей одной ноге быстрее иного здорового.

Но были такие (правда, их было ничтожное меньшинство), которые предпочитали брюзжать, ныть, недовольные всем и вся, озабоченные больше всего тем, как бы отсидеться, переждать грозу. Для тех плохи были и Урал, и Свердловск, да, вероятно, и все мы, уроженцы края. Не стоит называть их. Они сами наказали себя: спрятавшись от жизни, обворовывали себя, свое творчество. А отрыв от действительности всегда жестоко мстит литератору.

Большим литературным вечером в помещении театра оперы и балета имени Луначарского открылся цикл писательских выступлений перед уральцами, организованных Союзом. На афише значилось 25 фамилий — приезжих и свердловчан. Здесь были все ведущие писатели, проживавшие в то время в Свердловске, а также юмористы, специалисты эстрады Ардов, Арго. На долю последних, пожалуй, выпал наибольший успех. Как всегда, отлично выступил Ромашов. Участвовала и литературная молодежь. Зал был переполнен. Вечер был платным. Весь сбор поступил в фонд обороны.

Позднее подобные вечера состоялись в помещении театра музыкальной комедии, в клубе имени Дзержинского, в зале филармонии. Сборы отчислялись на постройку танковых колонн «Работники печати», «Свердловец». Некоторые вечера шли совместно с лучшими артистическими силами города. На афише в этом случае стояло: «Писатели и мастера искусств — фронту».

При Союзе создали специальное бюро по выступлениям, прообраз нынешнего Бюро пропаганды художественной литературы. Руководил им Е. Я. Берлинраут. Писатели все чаще стали выезжать в другие города и рабочие поселки Урала.

Как дорогие реликвии, я храню простенькие, на плохонькой бумаге, пригласительные билеты:

А ведь было это в тяжелейшую пору войны!

Выступали в учебных заведениях, в кино. Как-то в моем присутствии Берлинраут договаривался о выступлении в кино с Виктором Григорьевичем Финком. Ефим Яковлевич соблазнял крупной ставкой гонорара (по ценам того времени на этот «крупный» гонорар можно было купить на рынке лишь полкило растительного масла). Выслушав, Виктор Григорьевич — большой острослов — без тени улыбки осведомился:

— А за позор?

Выступать перед сеансами в кино с чтением своих произведений было действительно мукой. Народу много, толчея; однако утверждать, что слушали плохо, было бы неверно.

Следует, однако, отметить, что на платные выступления соглашались далеко не все. Некоторые, как Гладков, Бажов, вообще отказывались брать деньги за встречи с читателями.

И конечно же, шефскими были встречи в госпиталях, в воинских частях, ждавших отправки на фронт.

Выступать перед ранеными считал своим священным долгом каждый писатель. Я помню лишь единственный случай отказа, когда один из литераторов в ответ на предложение поехать в госпиталь заявил, что он не может, потому что ему делается дурно при виде забинтованных культей и запахе лекарств… Возможно, это было действительно так — есть люди со слабыми нервами, — тем не менее его заявление было единодушно осуждено всей писательской общественностью.

Навсегда запомнилось мне выступление в госпитале для тяжелораненых вместе с Алексеем Силычем Новиковым-Прибоем, приехавшим ненадолго в Свердловск. Преклонный возраст не позволил маститому писателю отправиться на фронт, куда он рвался всей душой, а поездка на Урал явилась чем-то вроде некоторой компенсации; на Урале, кстати, а именно — в селе Зайково Ирбитского района, жил близкий товарищ автора «Цусимы» бывший моряк С. А. Мурзин. Прежде чем выехать в район, несколько дней Новиков-Прибой провел в Свердловске. Его встретиться с ранеными уговаривать не пришлось.

Нам подали лошадку, всю дорогу Алексей Силыч развлекал веселыми моряцкими прибаутками. Несмотря на большие годы, он выглядел бодрым и крепким, коренастый, плотный, всегда готовый на шутку. Появление его на сцене в крохотном зальце госпиталя было встречено бурей аплодисментов. Слушатели сидели, лежали на носилках, некоторые устроились прямо на сцене, почти у ног «Силыча». Негде было яблоку упасть. Алексей Силыч рассказал о том, как создавался роман «Цусима», потом заговорил о боевых делах советских гвардейских экипажей на морских фронтах Отечественной войны. Память у него была превосходная, знание моря изумительное, слова — крепкие, точные, пересыпанные ядреными морскими остротами, на которые слушатели реагировали раскатами хохота. Рассказывая про дела давно минувшие, он вспомнил какую-то стряпуху на корабле, злую бабу, которой морячки пожелали «ежа против шерсти родить». Зал грохнул так, что задрожали стекла в окнах.

Любимого писателя долго не отпускали со сцены, прося рассказать еще, еще. У раненых были просветленные, счастливые лица. Даже искалеченные, недавно перенесшие мучительную ампутацию конечностей, когда их уносили из зала, продолжали весело обсуждать услышанное, повторяя: «Вот дает! Вот дает!»

Хочется отметить, что тесная творческая дружба уральцев и эвакуированных — частые совместные выступления и обсуждения, поездки на предприятия, — несомненно, были благотворны как для тех, так и для других. Они — «товарищи из центра» — приблизились к жизни; мы, местные, заимствовали у них многое.

Однажды какой-то остроумец на вопрос, в чем разница между писателем столичным и писателем, живущим на периферии, ответил так: у первых больше мастерства и меньше материала; у вторых — наоборот, больше материала, но меньше мастерства… Военные годы помогли значительно сократить этот «разрыв».

Не скрою: скромные провинциалы, не избалованные вниманием, мы — особенно первое время, — случалось, тушевались, опасаясь, что не выдержать «конкуренции» с более опытными и именитыми коллегами. Страхи оказались напрасными. Маститые наши гости и друзья в подавляющем своем большинстве держались просто, сердечно, со всеми на равной ноге, и если сперва более энергичные столичные товарищи действительно кой в чем подавляли «хозяев», то потом все выровнялось.

К слову говоря, именно по инициативе московских товарищей были окончательно утверждены в правах членов СП некоторые местные литераторы (К. Боголюбов, Кл. Рождественская, Кл. Филиппова), принятые общим собранием еще до войны, но окончательно не оформленные. В этот момент это имело и сугубо практическое значение: без членства в Союзе писателей литератор не мог рассчитывать получить рабочую карточку, дающую право на минимально сносный паек.

© «Урал», 1977.

Зона — имя коровы, породистого существа с крутыми, широко расставленными рогами и прекрасными влажными глазами. Но главное достоинство этого благородного животного было не во внешности.

Несмотря на скудные корма военного времени, Зона умудрялась давать до тридцати литров молока в день.

Зимой 1944 года это решило ее дальнейшую участь.

Свердловская писательская организация готовилась к юбилею Павла Петровича Бажова. И вот однажды меня приглашают на заседание юбилейной комиссии, и я получаю неожиданное задание. Мне поручается поехать в Нижний Тагил к первому секретарю Нижнетагильского горкома партии Евгению Федоровичу Колышеву, вручить ему письмо свердловских писателей и добиться, чтоб просьба, изложенная в письме, была выполнена.

Просьба трогательная, но достаточно дерзкая.

Я читаю текст письма и узнаю стиль автора всей затеи.

Конечно же, это Евгений Андреевич Пермяк! Он душа комиссии, организатор «подарочных мероприятий». Я еще не знаю деталей, но слышала от товарищей о бурной деятельности Евгения Андреевича.

— Нижний Тагил должен подарить корову, — убежденно говорит Пермяк, — настоящую породистую тагилку!

— Почему именно мне предстоит заняться этим щепетильным делом?

Логика Евгения Андреевича несколько странновата, но оспаривать ее не приходится.

— Кому же, как не вам? Разве не вы пишете о совхозе «Зональном», где выращивают тагилок?

В ту зиму большая группа писателей, живущих в Свердловске (а были среди них и москвичи, и ленинградцы, и киевляне), готовила сборник очерков о Нижнем Тагиле. Мне предстояло написать о совхозе «Зональный». Я ездила туда, знакомилась с жизнью работников совхоза.

Этого товарищам казалось достаточным, чтоб поручить мне «добыть корову».

Забегая вперед, скажу, что подарок сделал не совхоз, а один из тагильских колхозов.

— Итак, Беллочка, ждем вас верхом на тагилке, — напутствовал меня Евгений Андреевич.

И вот я еду в Нижний Тагил, с бьющимся сердцем вхожу в кабинет Колышева; пока он читает письмо, осторожно рассматриваю его лицо.

Колышев хмурится, краснеет… Потом разглаживает чуть смятый бумажный лист и почти сердито говорит:

— Вы представляете, что значит тагилка? Ведь это сто тысяч! Понятно?!

Я молчу. Да и что я могу сказать? Чувствую себя крайне неловко. Начало кажется мне не предвещающим ничего хорошего.

Но тут я слышу в голосе моего собеседника какие-то иные нотки, хотя лоб его по-прежнему нахмурен.

— Фантазеры, ну форменные фантазеры…

Не знаю уж, из каких глубин сердца у меня вырывается запальчивый ответ.

Не буду приводить его дословно, потому что спустя более трех десятков лет трудно утверждать, что ты говорил именно эти слова, а не какие-нибудь другие.

Помню лишь, что весь пафос моей речи (а была она довольно длинной) основывался на впечатлении от незадолго до того (и впервые) прочитанной мною повести А. Грина «Алые паруса».

Я говорила, что — да, да, мы мечтатели, фантазеры, но вот приплыл ведь корабль с алыми парусами за девушкой в повести Грина. И не так ли надо жить, осуществляя добрую мечту?..

Не представляю себе, как могла бы я теперь позволить себе в деловом кабинете делового человека столь неделовую речь!

Но ведь я рассказываю о событиях тридцатилетней давности. Хватало тогда молодости, горячности и наивной непосредственности. К тому же надо сказать, что Евгений Федорович Колышев, как я позднее имела возможность убедиться, оказался именно тем человеком, с которым подобный разговор был вполне допустим.

Пока я говорила, он смотрел на меня сначала удивленно, а затем — с улыбкой, чуть-чуть ироничной, но явно поощряющей мою горячность.

С этой же улыбкой он вызвал секретаршу и попросил ее пригласить к нему заведующего сельхозотделом.

В комнату вошел высокий, какой-то вялый человек. У него были усталые глаза. Фамилии его я не помню. Помню лишь, как в усталых глазах заведующего сельхозотделом блеснули огоньки, когда Колышев рассказал ему содержание писательского письма.

— Ну, что скажешь? — спросил секретарь горкома.

Но глаза вошедшего опять потухли. Он пожал плечами.

А Евгений Федорович и не ждал ответа.

— Знакомьтесь! — обратился он к нам обоим. — Завтра поедете вдвоем в колхоз выбирать корову. Думаю, колхозники не откажут вам, когда узнают — для кого подарок…

И как-то очень лихо, как мне показалось, насмешливо, глядя на меня, добавил:

— Смотрите, не промахнитесь…

Сверстники мои! Я обращаюсь к тем, кто подобно мне сделал первые литературные шаги под руководством Клавдии Васильевны Рождественской.

Увы… нас осталось совсем мало. А ведь было это… было! Мы приходили в ее похожий на пенал кабинет не только для того, чтоб услышать суждение о своих рукописях. Приходили просто так.

Здесь всегда можно было встретить кого-либо из литераторов. Вспоминаются Константин Васильевич Боголюбов, Нина Аркадьевна Попова, Иосиф Ликстанов, Слава Занадворов, Костя Мурзиди, Коля Куштум, Ольга Маркова…

Не помню уже, кому из острословов принадлежит непочтительная идея называть Рождественскую именем прогремевшего в финскую кампанию боевого танка «КВ». Благо, ее инициалы давали к этому повод.

Мы толпились вокруг стола «К. В.», болтали, читали стихи, порой злословили (и без этого не обходилось), наскоро сочиняли каламбуры, эпиграммы.

Особенно хлесткие удавались Косте Мурзиди. Иногда он приходил с написанными дома, а иной раз — причем самые смешные, — придумывал тут же и, примостившись к краешку стола Клавдии Васильевны, записывал строчки на узеньких бумажных полосках, которые постоянно носил с собой.

Писал он левой рукой, и это выглядело забавным продолжением литературной игры, хотя объяснялось более печальными обстоятельствами, В детстве Константин Мурзиди болел полиомиелитом. Пострадали правая рука и правая нога. Это отразилось и на походке, и рабочей рукой стала левая. Но был он из той породы людей, которая мне лично наиболее симпатична.

Костя Мурзиди мог быть добрым до нежности и одновременно жестоко ядовитым. Голова его до краев была набита стихами своими и чужими, он постоянно рифмовал, влюблялся, восторгался, издевался, шутил, но никогда не жаловался ни словом, ни взглядом. И никому не пришло бы на ум пожалеть Костю.

Неисчерпаемо остроумный, он входил в комнату своей слегка подпрыгивающей походкой, и с его приходом словно возникало некое движение — заострялись споры, более упругими становились слова.

Неизменно улыбаясь, Костя извлекал из карманов исписанные мелким почерком бумажные полоски.

В кабинете Клавдии Васильевны Рождественской мне довелось услышать эпиграммы Мурзиди и на себя, и на Елену Хоринскую, и на многих других. Я их помню до сей поры.

Думаю, что эти блестки остроумия следовало бы как-то собрать и обнародовать.

Случалось, что еще до знакомства с каким-либо литератором его имя становилось мне известно из очередного каламбура или эпиграммы Мурзиди.

Так было с Андреем Степановичем Ладейщиковым. И надо признаться: едкие Костины строчки как-то помешали мне в дальнейшем знакомстве всерьез отнестись ко всему, что говорил и писал этот молодой критик. Увы, его тоже нет в живых.

Между тем теперь он вспоминается мне как человек ищущий, пытающийся самостоятельно мыслить, с тонкой, застенчивой душой.

Многим, однако, он казался путаником. И поводы к этому мнению, видимо, имелись. Мне запомнился один, связанный с содержанием эпиграммы.

Интересы молодого критика развивались по каким-то ему одному ведомым законам и привели его к имени Валериана Майкова — брата поэта Аполлона Майкова.

Валериан Майков был одно время близок к кружку Петрашевского. После ухода Белинского из журнала «Отечественные записки» вел там отдел критики. В 1847 году двадцатичетырехлетний Валериан Майков утонул.

Вот то немногое, что мы знали об этом человеке.

Ладейщиков же, разыскав какие-то материалы, утверждал, что Валериан Майков был чуть ли не… предтечей марксизма в России.

Это и дало повод к эпиграмме.

Тогда это казалось нам смешным. Увы, время внесло свои коррективы. Сегодня мы знаем, что В. Майков действительно был талантливым, самобытным критиком. Ладейщиков во многом оказался прав, хотя, конечно, сильно преувеличил значение Майкова, который «предтечей» никак не являлся…

Но вернемся в кабинет Клавдии Васильевны.

Здесь незадолго до войны я познакомилась с Павлом Петровичем Бажовым. Это еще не был тот седобородый, известный всем дедушка Бажов. Борода была скорее пегая, нежели седая. Спина не успела стать «круглой», как последние годы жизни, но ходил он, хотя и легко, однако опираясь на палку, и это старило его. К тому же голос Павла Петровича звучал глухо, медленно… Так что поначалу сложился в моем представлении образ тихого, ничем особым не примечательного старичка.

И лишь позднее, когда мне посчастливилось ближе узнать Павла Петровича, я увидела по-иному даже его внешность: красивое, благородное лицо, добрейшие глаза, озорная улыбка, мгновенно возникающая и тут же ныряющая куда-то в глубь бороды.

Клавдия Васильевна рассказывала мне, как Павел Петрович отозвался о моих стихах. Было это еще до нашего знакомства. Прочитав ему несколько моих стихотворений, Клавдия Васильевна спросила: «Как вы думаете, кто их автор? Мужчина? Женщина? Кто по профессии?»

Павел Петрович, не задумываясь, ответил:

— Во-первых, конечно, мужчина, во-вторых, конечно, не химик…

(Я работала в те годы в химической лаборатории, и образы многих стихов были навеяны моей профессией.)

— В жизни ведь как… — добавил Павел Петрович, — врачу трудно любить больных, учитель устает от учеников, какие уж стихи о них писать… Так и химик не станет поэтизировать свое дело…

— А вот и ошибаетесь! — сказала Клавдия Васильевна. Я представляю, как она торжествовала, рассказывая, что все как раз наоборот: и не мужчина, и химик.

Но, к удивлению Клавдии Васильевны, Бажов остался невозмутимым. Он согласно кивал головой, будто и не ошибся вовсе:

— Да, да, всякое, всякое бывает…

Теперь-то я уверена, что Павел Петрович, произнося эти слова, прятал свою мудрую улыбку и даже, наверное, опускал глаза, чтобы по их веселому блеску «К. В.» не догадалась: он попросту мистифицирует ее!

Вряд ли Павел Петрович мог всерьез утверждать, будто врачу трудно любить больных, а работающему в химической лаборатории не захочется поэтизировать науку. Он, думается мне, лучше, чем кто-либо, понимал: поэтический образ рождается, когда рассматриваешь явление изнутри.

А категорически произнесенные слова: «Конечно, мужчина» тоже не случайны. Павел Петрович знал одну из забавных слабостей Клавдии Васильевны. Она читает ему стихи какого-то неизвестного автора… значит, в данный момент пригревает, лелеет этого новичка… О! Она это умеет делать. Но, если автором оказывается женщина, от нее требуется: «будьте мужчиной», «никаких сантиментов», «никаких соплей и воплей».

Почему же не порадовать сердце редактора, не подкрепить веру в то, что в произведениях новичка отсутствуют «сантименты», «сопли и вопли», то есть все то, что издавна принято считать атрибутами женского творчества…

Спасибо Павлу Петровичу. Кто знает, может быть, и его слова в свое время способствовали доброму отношению ко мне Клавдии Васильевны.

Об умении Рождественской пестовать молодых авторов знали все, но толковали об этом по-разному.

Один из литераторов сказал мне однажды: «Вы дружите с «К. В.»? Не обольщайтесь… Она повозится с вами, пока вы ползаете на четвереньках. Она будет старательно править вашу рукопись, вымарывать абзац за абзацем, решительно вставлять свои. Потом напечатает вас. Но как только вы сделаете дыбаньки, подниметесь с четверенек, она хлопнет вас по головке и потеряет к вам интерес…»

Предсказания эти в моем случае не оправдались. Клавдия Васильевна Рождественская была не только первым редактором моих стихов и очерков. Как-то, угадав мои склонности и интересы, она вывела меня на жанр, который и стал главным в моей жизни — я имею в виду научно-художественные произведения для детей.

Думаю, и другим уральским литераторам моего поколения есть что рассказать о влиянии Клавдии Васильевны на их творческий путь.

Но мне хочется сейчас вспомнить не только отличного редактора и автора книг (ведь Клавдия Васильевна и сама писала), не только знатока уральской истории, каким она была.

В моей памяти рядом со всеми деловыми качествами Клавдии Васильевны и даже, пожалуй, над всем этим остался образ женщины, которая не только для своих авторов-женщин, но прежде всего для самой себя едва ли не высшей доблестью считала отречение от женственности.

Ее юность совпала с юностью революции, и это не могло не сказаться на формировании ее характера. Все мы помним — кто из жизни, кто из литературы — милых девушек, беспощадно укрощающих свою женскую натуру. Даже внешне — манерами, одеждой — они пытались быть похожими на мужчин: лихая папироса в зубах, кожаная-куртка, сапоги…

Клавдия Васильевна была из того поколения.

Глубоким грудным голосом, строго и вместе с тем проникновенно глядя вам в глаза, она произносила свои излюбленные фразы о «непозволительности сантиментов», требовала твердости, сдержанности, одним словом — «будьте мужчиной».

И упаси вас бог, при этом не то чтобы сказать, но даже подумать, что вы совсем не хотите быть мужчиной, что довольствуетесь своей женской участью…

О! Клавдия Васильевна по выражению вашего лица догадывалась о ваших «отсталых» мыслях! И тогда под огонь ее критики попадала и ваша легкомысленная шапочка и все ваши «штучки-дрючки» вплоть до подкрашенных губ.

Какова она была внешне? Умное, хорошее, хотя, пожалуй, и некрасивое лицо, с тяжеловатой нижней челюстью. Выразительные темные глаза, небрежно в кружок подстриженные волосы… Плоская, широкоплечая… ее, конечно же, нельзя было назвать привлекательной.

К тому же у нее были большие ладони и всегда желтые от табака пальцы, к тому же она носила большущие мужские валенки, делавшие ее еще приземистей. Полное отсутствие элементарной женской кокетливости, подчеркнутое пренебрежение к одежде…

В общем, все это как-то соответствовало полушутливо-«бронетанковому» прозвищу «К. В.».

Но в ее глубоко посаженных глазах жила затаенная тоска, неизрасходованная женская нежность. А иногда она так вскидывала над головой руки, что потрескивали рукава синего потертого пиджака. И в этом движении мне всегда виделось одно и то же: большая раненая птица.

Впервые я увидела эти заломленные руки у нее дома, когда мы только-только познакомились и я получила приглашение прийти к ней в гости…

К тому времени я еще не напечатала ни одной строчки, но посещала литературные четверги, а однажды мне предложили выступить вместе с другими поэтами на большом литературном вечере. Он состоялся в Доме литераторов.

Вспоминая об этом вечере, не могу обойти молчанием фигуру А. (Думаю, вряд ли стоит сейчас называть фамилию этого человека. Его давно уже нет, но остались дети, внуки — зачем причинять кому-то боль?..) Это была фигура скорее всего трагикомическая. Опубликовав несколько посредственных рассказов и этим, очевидно, исчерпав свои литературные возможности, А. не вернулся на сцену (он был в свое время актером) и не занялся каким-либо другим делом, а остался при писателях в качестве… Право, я не нахожу слова, которое точно определило бы это качество.

Скажу лишь, что обязанностей у него было много и он пребывал в постоянных хлопотах. Доставал табак для писателей, а то и сапоги или валенки, встречал и провожал приезжающих гостей, «выколачивал» в соответствующих инстанциях бумагу. Кроме того, ему была поручена организация писательских выступлений.

Он был изысканно красив, но очень безвкусен. Носил длинные до плеч волосы, гимнастерку с множеством мелких пуговичек, подпоясывался каким-то затейливым поясом с пышными кистями, на ногах у него были легкие сапожки, а спину держал так прямо, что всегда казалось, будто фигура его закована в корсет.

Говорил высокопарно, вскидывая голову, как, наверное, делал это в своей актерской практике.

На том литературном вечере, где мне довелось впервые публично выступать со стихами, А. был ведущим. Мы — участники вечера — не сидели, как это принято теперь, за столом на сцене, а прятались за кулисами. Ведущий выходил перед выступлением каждого, чтоб сказать какие-то слова.

Но боже мой! Что он говорил и как говорил! Это была помесь претенциозности и дремучей провинциальности.

Я с ужасом ждала той минуты позора, когда он представит меня. И не ошиблась.

Он театрально взмахнул руками, словно выпуская на сцену лихую цирковую наездницу, и фальшивым фальцетом выкрикнул:

— А сейчас перед вами выступит молодая поэтесса…

Ноги у меня стали ватными. Я не могла сдвинуться с места, но товарищи вытолкнули меня из-за кулис, и я не своим голосом пролепетала стихи, после чего долго плакала на плече Кости Мурзиди. И утешилась только, когда расслышала его слова:

— Полно вам, полно… Вами заинтересовалась Клавдия Васильевна Рождественская — редактор издательства. Просила прийти к ней в гости…

Так я оказалась гостьей первого в моей жизни редактора. Шутка ли, мной заинтересовался редактор!

Я заранее робела, представляя заставленный книгами кабинет, какие-то глубокие кинематографические кресла и себя, утонувшую в одном из них.

Но ничего этого не оказалось. Была квадратная комната, освещенная яркой лампочкой без абажура, обеденный стол, к одному концу которого сдвинута немытая посуда с остатками пищи, а на другом конце лежала гора бумаг.

Клавдия Васильевна, видимо только что оторвавшаяся от бумаг, встретила меня приветливо. На ней была надета кофточка без рукавов и широкая юбка. На плечи накинут синий пиджак, который я потом на ней постоянно видела.

Вскоре посуда была куда-то унесена. На столе появился чай, печенье, и потекла наша беседа.

Клавдия Васильевна расспрашивала меня. Ее интересовало решительно все: мой дом, муж, дети, работа, друзья, воспоминания детства, институтские годы…

И я, не скупясь на детали, счастливая ее вниманием, выкладывала все, что ей хотелось знать. Потом я читала стихи. Клавдия Васильевна заставляла меня повторять некоторые строки, иногда слушала, прикрыв рукой глаза, чем немало смущала меня.

А когда я по ее просьбе еще раз прочла строчку из одного стихотворения: «Был час, когда томительно узки мне комнаты родного дома», она закинула за голову обнаженные руки и глухо, как-то пронзительно горько повторила: «Был час, когда томительно узки мне комнаты родного дома»…

Я почувствовала себя крайне неловко. Было ощущение, будто я невольно подсмотрела какой-то тайный уголок ее души. И хотя не знала, в чем эта тайна, но сомнений не оставалось — она есть.

Я никогда не обольщалась в отношении поэтической глубины своих строчек. Всегда помнила: есть сотни отличных стихов, написанных поэтами прошлых и нынешних лет. Есть в мире высочайшая поэзия. А я топчусь где-то у подножия этих Гималаев.

И вдруг обнаруживаю, что моя скромная строка взволновала сердце… Кого?! Редактора, человека искушенного, прочитавшего на своем веку, вероятно, тысячи книг.

И объяснить это могла лишь тем, что неожиданно для себя задела глубоко запрятанную от посторонних глаз сердечную боль.

Забыть этого я не могла, даже позднее, когда наши отношения осложнились, когда «К. В.», сидя за рабочим столом в неизменном синем пиджаке с высокими подкладными плечами, высказывала не всегда справедливые суждения…

Я всегда помнила ее закинутые за голову обнаженные руки, глухой голос… Я всегда помнила женщину в голой неуютной комнате, — женщину, на долю которой доставалось так много работы, — и дома, и в издательстве, всю жизнь остававшемся ее главным домом.

И это воспоминание добавляло к образу Клавдии Васильевны Рождественской — первого моего редактора — какие-то очень теплые человеческие штрихи.

У каждого начинающего литератора по-своему складывается первая книжка, и во всех случаях кто-то помогает этой книжке родиться. Такой помощницей была для меня Клавдия Васильевна Рождественская — вдумчивый, тактичный, настойчиво требовательный редактор.

В январе далекого сорок шестого года, будучи уже в зрелом возрасте, я прибыл в Свердловск для продолжения военной службы. Город, в котором не было затемнения во время Великой Отечественной войны, поразил меня своим промышленным размахом и цельностью. За войну я столько насмотрелся на разрушенные города и села, что, право, мне как-то непривычно было видеть нетронутую, цветущую столицу Урала.

Я быстро обвыкся в многолюдном городе и полюбил его за деловитость и культуру.

Однажды в книжном магазине попался мне на глаза выпущенный местным издательством сборник для детей «Боевые ребята» — в нем были рассказы о природе и о войне — и у меня вдруг мелькнула дерзкая мысль: «А ведь и я мог бы кое-что рассказать детям…»

Признаться, это «кое-что» и раньше бродило у меня в голове, но как-то недосуг было. Правда, до войны я опубликовал несколько очерков в газете «Красноармейская правда», но потом, во время войны, мой литературный пыл был приглушен… А вот теперь всколыхнулось это чувство и захотелось написать о том, что накопилось, «наболело» в душе. И написать именно для детей, которых я полюбил еще в 20-е годы, когда был пионервожатым первого пионерского отряда в своем селе. Тогда я рассказывал ребятами волшебные русские сказки и радовался тому, как они удивлялись, волновались… Удивление — первый этап к познанию чудес природы и рукотворного деяния людей.

Итак, задумано — сделано. Засел я в своей служебной комнате за стол и за несколько вечеров написал три небольших рассказа на 3, 4 и 5 машинописных страниц. Вернее, это были не рассказы, а охотничьи очерки о том, что я сам видел и пережил. Повествование велось от первого лица. Перечитал я их. Вроде ничего получилось. И все-таки понес в издательство с некоторой робостью.

Редактор Клавдия Васильевна Рождественская сидела за большим письменным столом и словно вросла в кресло, приземисто-плотная. Прямые пряди седоватых волос подстрижены в низкое «кружало». На ней было поношенное платье-костюм.

Я представился. Она медленно поднялась с кресла и, прищурившись, протянула мне через стол твердую руку. «Наверно, немало поработала по хозяйству…» — решил я про себя, пожимая ее руку.

Пристально всматриваясь в меня серыми усталыми глазами, она указала мне на стул.

— Спасибо. Спешу по службе. Вот посмотрите, пожалуйста… — сказал я просительным тоном и положил на стол свои «творения».

Опустившись в кресло, Клавдия Васильевна взяла листки и приблизила их к своему бледноватому лицу, как это обычно делают близорукие. Глянув на заголовки, она надела очки и быстро пробежала три страницы очерка «Человек, орел и журавли». Подняла на меня глаза и тихим голосом спросила:

— Вы давно этим занимаетесь? Печатались где-нибудь?

Я признался, что печатался давно и немного.

— Приходите к нам через два дня, — сказала Рождественская. — Тогда поговорим.

Она опять протянула мне крепкую руку и так пытливо заглянула в глаза, будто хотела прочесть в них — а что, мол, вы за человек и что от вас можно ожидать… А я, глядя на ее полноватые губы, вспомнил, что в народе считают это признаком доброй души.

Прошло два дня. Все это время я не находил себе покоя. Ну чего, думаю, полез в издательство с такой мелочью. А вдруг она спросит: «Какова же идея в ваших рассказах?» И что же я ей скажу? Дескать, любовь ко всему живому… Но она мне может напомнить о том, что «писатель — инженер человеческих душ». А вы нам, скажет, принесли примитивные этюды анималиста… Не мелковато ли для нашей бурной эпохи?..

Вот примерно с такими мучительными сомнениями в душе я пришел вторично к Клавдии Васильевне.

Встретила она меня со сдержанной улыбкой. Бледноватое лицо ее выглядело утомленным, но приветливым. Во взгляде я прочел доброжелательную заинтересованность, и это меня подбодрило.

Мы сели, и она спросила:

— У вас есть еще такие же рассказы?

— Нет, — говорю.

— А вы не смогли бы еще написать такой же тематики?

— Нет, — отвечаю. — Вряд ли. У меня ведь служба. Да и о чем писать?

Клавдия Васильевна стала выспрашивать меня о том, кто я и что, где родился, учился, работал, воевал и так далее.

Выслушав мою краткую «исповедь», она встала и, наклонившись ко мне через стол, заговорила с такой горячей убедительностью, что мне стало неловко:

— Да как же вы говорите, что вам не о чем писать?! Вы же бывалый человек! Грех скрывать то, что вы увидели, испытали в жизни, в труде и на фронте!..

Опустилась в кресло и уже более спокойно продолжала:

— Ваши рассказы подкупают непосредственностью, простотой и любовью к животным. Уверена, что и детям они придутся по душе. Вы неплохо описываете природу, но надо бы больше изображать, живописать события.

Обрадованный добрыми словами, я спросил:

— Значит, мои очерки подойдут для «Боевых ребят»?

— Безусловно, — кивнула она, — но… надо делать книжку.

— Из трех рассказов? — удивился я.

— Почему же из трех? Из десяти, не меньше, — сказала Рождественская твердо, словно все десять рассказов уже лежали у нее на столе. — В этих трех рассказах у вас есть интересные зоопсихологические находки, а мне бы хотелось, чтобы вы побольше уделили внимания человеку, его психологии. Вы согласны?

Я кивнул.

— Значит, договорились, — как бы припечатала она рукой свои слова и добавила: — Не забывайте и об эмоциональной стороне. Дети ведь больше живут сердцем, нежели рассудком. Итак, я жду от вас еще семь рассказов.

Ушел я от Клавдии Васильевны в радостном волнении и в раздумье. В ее словах я почувствовал веру в меня, но мне казалось, что она дала мне непосильное задание. Ну, ладно, написать еще парочку таких же рассказов я смогу, но — семь!..

В задумке у меня уже были два фронтовых рассказа о воинах и их верных друзьях — собаке и лошади. Помня наказ Клавдии Васильевны, я постарался, чтобы в этих вещах главными героями стали люди, связанные ратной судьбой с животными. Над рассказами пришлось поработать побольше, чем над первыми тремя. И понес я их в издательство с бо́льшим трепетом, нежели в первый раз.

Клавдия Васильевна при мне прочитала оба рассказа и широко улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она, — тут вы сделали шаг вперед. Диалог у персонажей довольно характерный и есть правда чувства. Это хорошо. Однако вы, мне кажется, слишком лаконичны в описаниях обстановки. Для юного читателя все это незнакомо, ново, и надо бы побольше дать «расцветку». В каждом рассказе должен быть свой микромир со всеми жизненными красками. Вы меня поняли?

— Да, да, конечно, — согласился я, — но это ведь не так-то просто…

— И еще, — продолжала она, — не забывайте прочитывать свои рассказы вслух. Это чуткий «контролер».

Клавдия Васильевна помолчала, о чем-то раздумывая, а потом сказала:

— Одним словом, пока неплохо у вас получилось, но надо бы лучше. Да и мало.

— Нет уж, все, — вырвалось у меня резковато. — Да и некогда мне. Я уезжаю за семьей в Запорожье. У меня отпуск.

— Вот и хорошо, — с улыбкой подхватила Клавдия Васильевна. — На досуге и покопаетесь в кладовой своей памяти… Советую смелее подключать к жизненным событиям творческое воображение, правдоподобный домысел. Нельзя быть рабом фактов. Великий пейзажист Левитан говорил, что «фотография никому не нужна. Важна ваша песня…» Вот и пропойте ее в рассказах со своим «лучом зрения». Ну, желаю вам удачи. Пишите, но… не очень спешите, — сказала она в рифму и улыбнулась.

Ушел я от Клавдии Васильевны в раздумьях, и они не покидали меня всю дорогу до Запорожья и весь мой месячный отпуск. За это время я переворошил всю свою жизнь, начиная с детства, когда, живя в селе, сроднился с природой и полюбил животных, друзей человека. А потом через мои руки, руки ветеринарного врача, прошло немало «братьев наших меньших», и я замечал, что у каждого из них свои повадки, свой «характер»… Я перебирал в памяти события своей жизни, случаи, казавшиеся раньше вроде бы не столь уж значительными, и они сплетались в моем воображении в узелки-эпизоды, драматические, грустные и веселые. И мне захотелось рассказать о них юным читателям со своим «лучом зрения», как советовала Клавдия Васильевна.

Весь мой месячный отпуск ушел на разработку новых рассказов, а вернувшись в Свердловск, я посвятил им все вечерние часы. Если первые свои вещицы я «пропел» как бы на одном дыхании, то над этими рассказами мне пришлось попотеть до «второго дыхания», по терминологии спортсменов-бегунов. Я перечитывал их вслух и, к удивлению своему, обнаруживал все новые досадные «сучки» и «задиринки». Действительно, слуховой контролер оказался более надежным, нежели зрительный.

Лишь осенью осмелился я показать рассказы своей наставнице.

После летнего отдыха Клавдия Васильевна посвежела, лицо загорело. И костюм на ней был новый, светло-серый. Он ее молодил.

Принимая от меня новые рассказы, она улыбнулась, и я понял: довольна тем, что встряхнула меня и заставила творчески работать по ее заданию.

Через неделю Клавдия Васильевна порадовала меня, сообщив, что «книжка получается».

— В последних рассказах вы уже лучше живописуете. И характеры людей определены, особенно в «Рагаце». Теперь нам надо поработать над языком.

Рождественская довольно бережно отнеслась к слогу моих рассказов, к их разговорно-доверительной интонации. Выправляя языковые погрешности, вымарывая безликие банальные слова, она разъясняла мне смысл этих поправок, словно бы заново давая почувствовать силу выразительного и точного слова. Эта кропотливая работа с опытным и чутким редактором явилась для меня предметным уроком, я впервые по-настоящему ощутил, что действительно «нет на свете мук сильнее муки слова».

Клавдия Васильевна сообщила мне, что издательство пригласило художника Виктора Цигаля для иллюстрирования моей книжки.

— Хороший график, — похвалила она его, — но надо бы вам посмотреть его эскизы. Я уверена, что у вас с ним получится гармоничный дуэт.

Будучи в Москве по делам службы, я зашел на квартиру к художнику, посмотрел эскизы и порадовался: Виктор Цигаль очень точно проник в натуру и дух моих рассказов.

Когда, вернувшись из Москвы, я высказал Клавдии Васильевне свое удовлетворение эскизами художника, она сказала.

— Это хорошо. У меня есть просьба к вам. Дело в том, что в издательство поступила одна повесть. Не возьметесь ли вы ее прорецензировать?

— Да что вы, Клавдия Васильевна?! — удивился я. — Я никогда не писал рецензии и не знаю, с чем их едят.

Клавдия Васильевна задумалась и как будто даже огорчилась моим категорическим отказом. А потом согласилась:

— Ну ладно, тогда я вас попрошу прочесть эту повесть и сказать мне ваше мнение. Повесть как раз в вашем амплуа — о детях.

— А кто автор? — спросил я.

— Да тут вот одна учительница… — замялась Рождественская и почему-то не назвала фамилию автора.

Трудно было отказать Клавдии Васильевне в ее просьбе, да признаться, мне и польстило ее доверие. Я, конечно, и не подозревал, как она хитроумно меня обманула.

Повесть называлась «В старом доме». В ней автор описывал жизнь семьи Уваровых, матери и дочери-школьницы (отец был на фронте), их соседей и новых друзей, эвакуированных в уральский город. Главное внимание автор уделил Гале Уваровой и ее подружкам по школе. Семейный микромир Уваровых и их друзей переплетался с жизнью большого города и с перипетиями войны. Немало было в повести бытовых и психологических деталей, метко увиденных острым авторским, именно женским глазом, с большой любовью к людям автор описывал их жизнь, тяготы и переживания. Однако мне показалось, что автор не столько показывает жизнь своих героев, сколько рассказывает о них, и при этом несколько рассудочно. Я подумал, что читать повесть местами будет, пожалуй, скучновато. Решил про себя, что автор, вероятно, — преподавательница русского языка и литературы.

Вот так все и высказал я Клавдии Васильевне, отметив, что автор скуповат на «расцветку» описаний.

— Но, безусловно, — заключил я свой критический разбор повести, — автор талантлив, хорошо видит жизнь, и надо помочь ему сделать вещь полнокровнее.

Клавдия Васильевна внимательно слушала меня и при этом записывала в блокнот замечания. А потом еще задала ряд вопросов по некоторым деталям произведения, в частности, и по языку, и я очень удивился тому, что она так досконально знает повесть.

— А нельзя ли мне повидаться с автором? — спросил я. — Хотелось бы поговорить поподробнее…

— Вы уже поговорили, — сказала Клавдия Васильевна и сдержанно улыбнулась. — Я очень признательна вам за такой разбор моей повести.

— Как?! — воскликнул я и умолк, смутился. Вот так сюрприз! А я-то «распоясался…»

— Извините меня за обман, — сказала она. — Вы, наверное, думаете, а к чему, мол, эта мистификация? Просто хотела выслушать искреннюю критику свежего человека без всякого пристрастия и предубеждения. Надеюсь, вы поймете меня и не осудите?..

Я молчал. Еще не пришел в себя от такого хитроумного приема.

— Однако вы поддели меня не в бровь, а в глаз… — сказала она с улыбкой.

— Ваша школа! — произнес я громко.

Клавдия Васильевна рассмеялась.

— Конечно, я учту ваши справедливые замечания и пополню рукопись новыми главами. И мне хочется, чтобы вы были редактором моей повести.

— Да что вы в самом деле! — вырвалось у меня. — Какой из меня редактор?! Я еще и опериться не успел как литератор.

А Клавдия Васильевна опять свое:

— Вы так обстоятельно прорабатывали мою повесть, что редактировать ее будет совсем не трудно. Да и я помогу. Ну, договорились?

В тот же день она пригласила меня на чашку чая в свое скромное жилище, в приземистый старый домик, и познакомила с дочкой Аленушкой. Я увидел их огородик и большую поленницу березовых дров. И понял, что ее произведение — это искреннее повествование о своей нелегкой жизни в годы войны… И многое в повести мне стало понятнее, ближе.

Наши книжки — «Мои рассказы» и ее «В старом доме» под моей редакцией — вышли в свет почти одновременно, осенью сорок седьмого года. Ну конечно, «под редакцией» звучит слишком громко, когда речь идет о таком строгом стилисте и опытном литераторе, как Рождественская. Но мне было приятно, что Клавдия Васильевна прислушалась к моим соображениям, поверила моему читательскому восприятию. Уж она-то знала, что со стороны многое видится яснее и четче…

Кто испытал в жизни чувство, возникающее при рождении первой выстраданной книжки, тот поймет мою радость и чувство благодарности Клавдии Васильевне. По моей просьбе она разрешила напечатать на титульном листе книжки слова благодарности и тому, кто пробудил во мне любовь к художественному слову, посеял первые зерна, проросшие уже здесь, в Свердловске: «Моему учителю-другу Александру Васильевичу Федорову».

Когда мою тоненькую книжку, богато иллюстрированную, обсуждали на собрании свердловских писателей с участием Павла Петровича Бажова, Клавдия Васильевна внимательно выслушивала критические замечания. У нее было соавторское чувство ответственности за результат наших трудов. И как мне, так и ей приятно было услышать доброе напутствие старейшины уральских писателей Бажова, который сказал мне: «У вас хорошо разговаривают солдаты». А кто-то из литераторов, ссылаясь на Белинского, предрек даже, что я «рожден детским писателем», чему я немало удивился.

С этого собрания мы шли вместе с Клавдией Васильевной. Я был растроган добрыми словами писателей. Но были и иные мысли. «Не слишком ли?» — думал я. В те годы в литературу немало приходило бывалых людей, переживших войну, и нас подхватывали, помогали, «открывали»… Но смогу ли я оправдать сегодняшние прогнозы и напутствия?

Я высказал Клавдии Васильевне свои сомнения:

— Может, моя книжка первая и… последняя.

— Нет, — возразила она, — вкусив первый плод, вы теперь не отойдете от литературы. Вы уж конченый человек…

Слово «конченый» резануло меня, хотя я и понимал, что сказано оно было в благожелательно-шутливом смысле, как «одержимый».

— Теперь вам надо браться за повесть, но так, чтобы каждая глава ее была бы рассказом, а герой проходил бы через все повествование. По духу вы рассказчик.

В тот вечер она заронила в меня новое зерно творческих раздумий, и позднее оно проросло в большую «Повесть об укротителе» и другие вещи. И я жалел, что не Клавдия Васильевна была редактором этих произведений. Первые рассказы, созданные под благотворным воздействием К. В. Рождественской, оказались для меня верной школой, надежным «трамплином»…

Прошли годы.

Помня наше давнее литературное содружество, Клавдия Васильевна прислала мне — к тому времени уже члену Союза писателей, автору нескольких книг — первое издание своих вышедших в Перми редакторских записок «За круглым столом», с пространным автографом: «Ваши замечания по этой книге будут мной встречены с таким же волнением, как 15 лет назад, когда я вручала Вам свою-очень несовершенную повесть». И как тогда, так и теперь я не мог отказать своей «крестной матери» и после радовался тому, что новое издание ее «Записок редактора» вышло в Москве, в издательстве «Искусство», значительно пополненное новыми гранями ее многотрудной, сложной и кропотливой работы, работы талантливого наставника молодых литераторов. Она многим дала «путевку в жизнь».

Вспоминая добрые деяния Клавдии Васильевны Рождественской, я пришел к заключению, что и редактором своей повести она сделала меня неспроста: вероятно, она стремилась укрепить у меня веру в свои литературные возможности. И это ей удалось. Тогда между нами вспыхнула творческая искорка, и мы помогли друг другу. В конце-то концов ведь каждый человек, где бы он ни находился, у кого-то учится и затем накопленный опыт передает другим, а те — третьим…

И мне всегда хотелось сказать Клавдии Васильевне: «Большое спасибо тебе, моя добрая литературная наставница».

…И жили они дружно тридцать лет и три года… Так обычно говорится в сказках. Но бывает так, именно так, и в жизни: дружили мы с Ниной Аркадьевной Поповой действительно тридцать лет и три года. И еще шесть месяцев. И я навсегда благодарна судьбе за эту большую дружбу.

Такие строки я написала Нине Аркадьевне к ее шестидесятилетию. Это действительно была пора ее творческого расцвета.

С годами все острее чувствуешь утраты, все чаще берешь в руки фотографии, с которых смотрят ушедшие друзья. Память — такая рукопись, из которой ничего не вырвешь, но страницы ее могут тускнеть и обрываться. Пройдет несколько десятилетий, и писатели нашего поколения, наверно, будут казаться молодежи XXI века чуть ли не сверстниками Решетникова. Спрашивали же меня ребята в одной школе, не встречалась ли я с Маминым-Сибиряком. Поэтому так важно рассказать о своих товарищах, особенно о тех, кто был с тобою в начале пути, с кем шел ты по жизни, о самых дорогих тебе людях, твоих друзьях. Для меня самым близким и родным человеком была Нина Аркадьевна Попова.

…Далекий, памятный 1935 год, год моего приезда в Свердловск. Июнь. Большая светлая комната Союза писателей на улице 8 Марта, 66. В центре стол ответственного секретаря Панова, еще несколько столов «аппаратчиков», в том числе — литконсультанта журнала «Штурм». За этим столом сидела молодая миловидная женщина, крепкая, полная, с открытым русским лицом и густыми волосами, подстриженными по моде тридцатых годов, в пенсне, которое не только не портило, но даже шло ей. Ловко сидело на ней белое полотняное платье с небольшой вышивкой, подчеркивая загар полных красивых рук. Тридцатипятилетняя Нина Аркадьевна… Первая встреча, первое знакомство, первый разговор. Ровный, спокойный, приятный голос. Сначала говорили о стихотворении, которое я предлагала для «Штурма», потом разговор перешел на другие темы. Нина Аркадьевна сразу располагала к себе, притягивала своей искренностью, душевностью, умением слушать как-то особенно внимательно и вдумчиво. За стеклами пенсне теплым светом лучились глаза. Буквально тут же я рассказала ей о себе, как другу, с которым встретилась после большой разлуки.

С этой первой встречи и началась наша дружба.

Часто бывает так: с одними людьми мы близки по работе, но, выйдя «из проходной», мило прощаемся, и каждый уходит в свою жизнь; с другими, наоборот, празднуем все праздники и юбилеи, но не касаемся работы; с третьими встречаемся потому, что состоим в родстве. А мы с Ниной Аркадьевной были и товарищами по работе, и друзьями — почти родственниками, делили пополам и горе и радость, а позже и скудную еду суровой военной поры.

Может быть, потому, что именно она после смерти Бажова приняла на многие годы руководство писательской организацией и свято хранила бажовские традиции, — мне снова вспоминаются слова Павла Петровича: «Крылышки хоть маленькие, да свои». У Поповой «свои крылышки» появились очень рано, и вырастали они в хорошие крепкие крылья.

Широк диапазон ее творчества: от глубокой демидовской старины к подпольной борьбе и революционным событиям на Урале, от них — к первой пятилетке, Великой Отечественной войне и к сегодняшнему дню. Неразрывная связь с жизнью, чувство нового, чувство современности — вот основные черты ее творчества. Ее герои — простые люди, скромные труженики, чистые сердцем, сильные духом, глубоко понимающие поэзию труда.

Ольга Ивановна Маркова возникла для меня еще в середине тридцатых годов вместе с именем Варвары Потехиной.

Жила я тогда далеко от Свердловска, в городе Сарапуле, на Каме. Училась в школе. Не помню, журнал это был или книга — с повестью Марковой о деревенской женщине, о ее нелегкой жизни, о колхозе, где она впервые почувствовала себя человеком.

Все поразило меня в этой небольшой повести — стремительное действие, драматические ситуации, человеческие судьбы и особенно язык. Я перечитывала страницы, удивляясь словам — точным, образным, не совсем обычным, а то и вовсе незнакомым; наслаждалась описанием природы, деревенского быта, тем, как говорят герои… Легко, к месту входила в повествование песня, то грустная, то озорная, мало похожая на те, что я слышала и сама пела с мамой.

Благодаря песне еще более трепетными, живыми становились образы русских женщин из повести Ольги Ивановны Марковой.

Все деревенское дорого мне с детства. Пять маминых сестер были сельскими учительницами. Да и мама, тоже учительница, в трудные времена переезжала на село — легче было прожить с ребятами, имея маленькое хозяйство. Мне доводилось бывать на деревенских свадьбах, на лугах в троицын день, когда девушки, украшенные лентами, бросали в речку березовые венки, водили хороводы. Я любила подсаживаться на завалинки к старикам и старушкам, слушать их неторопливую речь, насыщенную непривычными для горожан словами и присказками. С деревенскими подружками играла в куклы, сделанные из пучков соломы, мела избы полынными вениками, на всю жизнь запомнив аромат этой удивительной травы — травы детства.

Книга Ольги Марковой задела во мне сокровенное, близкое. В момент знакомства с «Варварой Потехиной» я училась в городе, а на каникулы приезжала в колхоз «Прогресс». В те годы там не забылись еще случаи жестоких кулацких вылазок, поэтому происходящее в повести воспринималось с особой силой.

Пожалуй, впервые, прочитав книгу, я так много думала об ее авторе — неведомой, далекой Ольге Марковой. Мысленно хвалила ее, восхищалась, удивлялась. Старалась представить себе эту женщину, сумевшую так взволнованно, правдиво и ярко рассказать о людях, о жизни. Если бы какой-нибудь волшебник шепнул мне тогда: «А ведь она будет твоим близким другом» — какими счастливыми были бы те годы ожидания!

Творчество художника всегда — зеркало его мироощущения. Внимательный и умелый, хоть чуточку поднаторевший читатель в произведении всегда увидит внутренний мир автора, его главные приверженности, его мечты.

У иных авторов, правда, сокровенное лежит глубоко — затушевано, припрятано. Это люди таланта несколько рассудочного, как бы оторванного от личной сущности художника.

Но есть талант и другого рода — идущий изнутри, распахивающий людям печали и радости собственного сердца. Это, конечно, не значит, что автор обязательно открыто декларирует свое мироощущение, свои мысли и чувства. Но строй этих мыслей и чувств, образное представление автора о мире несут людям самое сокровенное. Такого рода талантом щедро была наделена Ольга Маркова.

Как у каждого самобытного художника, у нее было свое главное, сокровенное, что выражено в творчестве особо явственно. Это главное у Ольги Марковой я сформулировал бы как  ж а ж д у  с ч а с т ь я, воплощенную автором в женских образах. В них — извечное стремление русской женщины к лучшей доле, вера в ее высокое предназначение, ее права, обретенные в советской действительности.

Вышедшая в 1935 году в Свердловске первая книга Марковой — «Варвара Потехина» — была поистине художественным открытием. В пластах народной жизни, вздыбленных революционными преобразованиями, писательница приметила только что народившийся тип — деревенская женщина становилась Гражданкой.

Уже в этой первой повести Ольги Марковой сказался присущий писательнице внимательно-спокойный, широкий взгляд на жизнь с углублением в человеческую личность. Ее не влечет остросюжетное сплетение обстоятельств, хотя нередко она рисует ситуации обостренные, драматические. Писательница изображает жизнь в ее естественном течении, сосредоточиваясь на бытовых деталях, на психологии и взаимодействии характеров.

Однажды я поехал с Ольгой Ивановной на ее родину, в Новоуткинск, уральский заводской поселок, о котором в старинной книге сказано: «Уткинский доменный завод находится в Красноуфимском уезде при впадении реки Утки в Чусовую». Ольга Ивановна приехала сюда на собрание молодежи, которое должно было пройти под девизом встречи трех поколений.

Она сидела в президиуме, и между ней и залом возникли, как мне показалось, сложные, хотя еще и безмолвные, взаимоотношения. С одной стороны, она была «в доску» своя, дочь местного рабочего, большевика и партизана гражданской войны Ивана Маркова, одна из первых в поселке комсомолок, клубная затейница, певунья и артистка. Но жизнь отдалила ее от этих людей и в чем-то возвысила: известная писательница, член обкома партии, председатель областного комитета защиты мира — кто знает, какая она теперь…

Ольга Ивановна вглядывалась в зал, в поднимавшихся на трибуну людей, и темно-серые ее, с прищуром глаза то откровенно лучились радостью свидания, то настораживались — с интересом, с ожиданием чего-то еще неясного, с желанием проникнуть в это пока неясное и разгадать его. Видно, сама она чувствовала в себе некое раздвоение — была то очень своей, новоуткинской, то вглядывалась в окружающее как бы со стороны.

Она вглядывалась — все звало ее к воспоминаниям.

Она родилась в этом поселке 17 июля 1908 года. Семья была многолюдной и талантливой. Отец, человек сложной души, сочетал в себе жесткую суровость с неожиданными просветами сердечной доброты, но главное — был работящ, справедлив и еще с первой русской революции примкнул к большевикам. Полиция хорошо, и не напрасно, знала марковский дом, а детвора в этом доме знала полицию: то придут с обыском, то арестуют батю, то разыскивают старшего брата, тоже большевика. Было вроде бы само собой разумеющимся, что после Октября младшие Марковы оказались заводилами в местной комсомольской ячейке, а вскоре к ним присоединилась и тринадцатилетняя Ольга, работавшая тогда рассыльной на заводе.

Она умела отдавать общему делу всю себя, комсомольцы, понятно, ценили это, и девочка-подросток стала заправской активисткой. Бралась она за все, что считалось нужным, но особенно «активничала» на клубной сцене и в поселковой стенной газете: с малых лет жгла ее жажда каким-то образом — со сцены или письменно — сказать людям «про жизнь». Ее подчас и корявые, но хлесткие заметки многих заставляли ежиться, и никого особенно не удивило, что уже в пятнадцать лет девчонка стала печатать свои фельетоны в областной газете «Уральский рабочий». Гордились:

— Наша-то, Маркова-то!

В 1926 году комсомол отправил свою активистку учиться в Москву, на рабфак при ВХУТЕМАСе (что означало: Высшие художественно-технические мастерские; через год они были преобразованы в Высший художественно-технический институт — ВХУТЕИН). Фельетоны фельетонами, а поступила-то юная Ольга Ивановна на актерское отделение.

Лишь под влиянием брата, учившегося там же, перешла она на отделение литературы. С тех пор литература, можно считать, и стала делом ее жизни.

Закончив рабфак, Ольга Ивановна начала учиться на литфаке Московского университета, потом — снова комсомольская путевка — отправилась в одну из подмосковных деревень. Поработав там, перевелась в институт народного хозяйства, но проучилась недолго — в 1931 году вернулась на Урал.

Преподавательница в школе, редактор издательства, методист Уральского обкома комсомола, редактор молодежного вещания Свердловского радио, замполит в ремесленном училище — должности были разные, а служба одна: воспитание молодежи.

Первые повести Марковой рождались в круговерти текучих дел, в часы между службой и семьей. Профессиональной же писательницей, хотя и принята была в члены Союза еще в 1936 году, Ольга Ивановна почувствовала себя лишь после войны и тогда целиком отдалась творческой работе.

Книга лепилась за книгой, счет им пошел уже на десятки, и вот теперь приехала уже известная писательница Ольга Маркова в родной поселок и оказалась вдруг лицом к лицу со своей далекой юностью.

После собрания мы пошли по Новоуткинску. На подтаявшем осеннем снегу у памятника партизану Павлу Лузину темнела бережно уложенная кем-то зеленая веточка. Маркова приостановилась, построжев. О ком он напомнил ей, этот памятник на заснеженной площади, — об отце и его друзьях или о героях ее «Первоцвета»? А собственно, во многом ли они разнились, эти люди, те и другие, ее любовь и гордость?

Хмурым свинцом отливала вода заводского пруда, и подернутые дымкой катились вдаль лесистые увалы. Пруд — совсем как в марковских повестях, — без прудов нет старых заводских поселков на Урале. И улица совсем такая, по какой бегала Еленка Дерябина из повести «В некотором царстве», только вот кабака не видать… Я взглянул на Ольгу Ивановну, но тут же одернул себя: нельзя же литературные ассоциации без всяких поправок переключать на жизнь, хотя они и просятся на то.

Не раз приходилось мне слышать, как Ольга Ивановна поет. Сказать, что она любила песни? Все мы их любим. Она жила песней! И пела не только голосом — всей душой, песня пронизывала, кажется, каждую частицу ее существа. Песен она знала много, особенно старинных, и ведомы ей были такие, о каких многие и слыхом не слыхали.

Ей не нужны были «командировки в народ» для изучения его жизни — она к народу, как говорится, приросла.

Прислушаемся, как говорят люди у Марковой:

«Вон Степан Ипатов жизнь прожил, а так ни разу и не вспотел!»

«Ох, и нежна! Как наждачная бумага!..»

«Мою крепку водочку на деньги не купишь: в сердце бродит!»

Вдова вспоминает о муже: «Хоть бы ребеночка оставил… А то не живу — тень отбрасываю, себя пестую».

Она же, выпроводив сожителя из дома: «Ну и все… шелкова трава следы заплетет…»

Ольга Маркова никогда не искала «лапотных», фонетически изуродованных выражений, речь ее героев во всех отношениях грамотна. Маркова строит эту речь, используя глубинные особенности народного языка — его метафоричность и афористичность. Оттого люди в ее произведениях говорят очень по-русски и ярко.

Порой читаешь марковские строки — и чудесно обостренным авторским взглядом видишь все, что описано:

Будто перед тобой писанное масляными красками полотно.

Или вот:

Это — как картина гуашью.

А вот акварель:

Масло или акварель — это, конечно, очень субъективно. Но все равно — краски разные. Ибо одно и то же солнце может жечь яростно, почти свирепо, и никуда от него не деться, а в другой раз — светить с той пронзительной ласковостью, от которой млеет земля.

Здесь-то и начинается мастерство. Что люди говорят на разные голоса, с разным словоупотреблением, понимает и девчушка, играющая в куклы. А вот передать различную окрашенность в восприятии мира, создать словом — только словом! — определенное настроение, заставить поверить в своего героя — тут нужны умение и труд, то, без чего нет мастерства.

Первые уроки профессионального литературного письма молодой Марковой давал работавший тогда на Урале корреспондентом «Правды» Борис Горбатов: ему принесла она «Варвару Потехину». Позднее судьба связала писательницу с Лидией Сейфуллиной. О ней Ольга Ивановна вспоминала очень тепло и благодарно. Ей она посвятила специальную статью-воспоминание «Искусство учителя». Может быть, сказалась некоторая общность житейской и творческой судьбы — Лидия Николаевна в свое время учительствовала, была актрисой, немало писала о послеоктябрьской деревне, о ломке психологии крестьянки, — дружба двух писательниц, несмотря на разницу в возрасте почти в двадцать лет, была прочной и деятельной. Л. Н. Сейфуллина пристально и заинтересованно следила за работой Ольги Ивановны, искренне радуясь успехам ее крепнущего таланта. Не раз старшая давала конкретные уроки мастерства, в частности, редактируя послевоенную повесть Марковой «Разрешите войти!».

Ольга Маркова пришла в литературу со своим видением мира, со своим отношением к жизни. Это во многом определило успех ее произведений. На более чем тридцатилетнем творческом пути ее были и свои взлеты, были и срывы, неудачи. Нельзя забывать, что жанровый и тематический диапазон ее работы очень велик. Вспомните: это повести и рассказы, роман «Первоцвет» и либретто оперы «Половодье», документальная повесть и лирические новеллы. Это деревня периода коллективизации и послевоенный целинный совхоз, ремесленное училище и семья сталевара, Ленин и Малышев, война гражданская и война Отечественная, актриса и рабочие, агроном и военные… Это половодье самой жизни, отдельные куски, узлы которой писательница художнически исследовала с гражданской страстностью, с коммунистической заинтересованностью. Ее влекло в человеке здоровое начало, ей дорого было нравственное здоровье, без вывертов, без слабостей, без слякоти.

Она славила сильного душой Человека.

Это — не о произведениях Иосифа Исааковича Ликстанова. Это о нем самом короткие заметки, подсказанные памятью.

Прошедший нелегкую, многотрудную жизнь, отведавший тягот и радостей морской службы, тридцать лет отдавший работе в газете, Ликстанов был прежде всего тружеником вообще, а уже потом тружеником-литератором. Одинаково свободно он мог войти в матросский кубрик и в литературный салон, в мастерскую камнереза и лабораторию ученого.

Умея вжиться в любую обстановку, обладая художническим даром внутреннего перевоплощения, он и в книгах умел создать неповторимую, своеобразную атмосферу жизни. Каждая из его книг имеет свой аромат. Овеянные чистотой, светлой романтикой «Приключения юнги» пахнут соленым раздольем моря. В боевитой, задорной повести о Малышке носится сладковатый запах машинного масла и смоляной дух свежесрубленного дерева. «Зелен-камень» пахнет сразу и тайной, и плесенью заброшенной Клятой шахты, и затхлым воздухом халузевского дома. В «Первом имени» мне чудятся дымные запахи могучего Тагила. А от страниц «Безымянной славы» веет дорогим сердцу каждого газетчика ароматом типографской краски.

Конечно, это мои личные ощущения. Другой воспримет по-другому. Но важно, что каждая из книг Ликстанова по-своему отчетливо колоритна и памятна, и в каждой, несмотря на единый писательский почерк, — сгусток особых, присущих только данной книге черт, выписанных с глубоким знанием той или иной профессии.

Ликстанов очень много знал. Во времена так называемых энциклопедистов было сравнительно нетрудно иметь энциклопедические знания. В наше время — крайне трудно. И однако Иосиф Исаакович именно такими знаниями обладал, не уставая их пополнять.

А особенно жаден он был до познания людей. Увидев человека еще незнаемого, Ликстанов как бы стушевывался, сжимался, стараясь сделаться незаметным, и напряженно и пристально всматривался в незнакомца, оценивая его.

Помню, как я увидел его впервые. Был 1943 год. Получив возможность побывать в Свердловске, я прибежал в редакцию газеты «Уральский рабочий», чтобы повидать одного дорогого мне человека. Разговаривая с ним в редакционной комнате, я ощутил на себе чей-то упорный внимательный взгляд. Невысокий, крепко сбитый мужчина с густой шапкой вьющихся волос, сидя за одним из письменных столов, рассматривал меня с упрямым любопытством. Мне сделалось малость не по себе, я почувствовал: он увидел и понял во мне все — и почему встопорщилась новенькая офицерская шинель, и отчего не скрипят мои совсем не офицерские сапоги, и почему кривовато сидят мои очки. Он не сказал мне ни слова, кроме какой-то обычной приветственной фразы, но нутром своим я почувствовал накал его пытливой, всепроникающей мысли.

Позднее этот ликстановский взгляд я наблюдал, уже со стороны, много раз.

Жажда познавать — одна из сильнейших писательских страстей — была у Ликстанова неутолима.

Вспоминается один эпизод, который сейчас, через много лет после нелепо ранней смерти писателя, окрашен для меня цветом грусти.

Это было весной 1951 года в Москве в дни работы Всесоюзного совещания детских писателей. Ранним утром мы, несколько участников совещания, ехали в трамвае. Свежая после ночного отдыха, вся в солнце, Москва была по-особенному прекрасна. И, глядя на вздымающиеся в небо корпуса новостроек, Иосиф Исаакович сказал негромко, как-то очень от сердца:

— А интересно, какой она будет в двухтысячном году. Очень интересно, черт побери! Вот дожить бы, а? Обязательно надо дожить! — И, стукнув по колену своим небольшим крепким кулаком, зажегся: — А какие сюжеты, ребята, будут! Марсианские сюжеты. Млечнопутейские! — Усмехнулся: — Ничего, сюжетов нам и сейчас хватает. Хотите, подарю? Вот, например… Хотите?

И, что называется, без передыху, тут же принялся рассказывать какую-то увлекательнейшую придуманную историю.

На это у него была удивительная способность. Иосиф Исаакович мог, мне кажется, вырабатывать сюжеты без предела. Он справедливо полагал, что у каждого писателя должно быть в его «кладовой» несколько, так сказать, запасных сюжетов. Сам он имел их десятки.

Всем известна знаменитая фраза Чехова о простой чернильнице, из которой он может сделать рассказ. Точно так же Ликстанов мог из любого предмета сделать увлекательную остросюжетную повесть.

Это шло от большой, постоянной, ежеминутной творческой работы, от углубленного, как бы всепронзающего взгляда на вещи, людей, события. За любым предметом он умел видеть труд и жизнь его создателя. Так, рассматривая какую-нибудь безделушку, сделанную старинным мастером, Иосиф Исаакович задумчиво ронял:

— Вот как тоненько резцом прошелся. Филигранная работа! А сам наверняка в лаптях ходил. И руки огромные, черные. А дочурка его, какая-нибудь Анютка, босиком по пыли шлепает. А мать у калитки уже с вицей ждет… Да, хорошая штучка.

Это видение людских судеб, умение проникнуть в них в соединении с творческой выдумкой и помогало ему безошибочно верно и стройно создавать сюжеты. С некоторыми из них мы знакомы, а десятки остались нам неизвестными.

Свои сюжеты Ликстанов любил рассказывать. Рассказчик, как и собеседник, он был превосходный. Слушаешь — заслушаешься. Рассказывая другим, он, видимо, еще и еще раз проверял себя: верно ли, все ли на месте, все ли ладно.

Это был его метод, и это было проявлением высокой, строгой требовательности к себе.

Однажды Иосиф Исаакович читал небольшой группе журналистов главу из «Малышка», работу над которым заканчивал. Прочел — и сразу же:

— Ну как? Очень плохо, да?

В ответ раздались одобрительные возгласы.

Ликстанов встал, прошелся, коренастый, насупившийся, мотнул головой:

— Нет, ребята, тут еще надо подумать. Почеркать надо.

И «почеркал»: в книге эта глава оказалась почти целиком переписанной.

Постоянная требовательность Ликстанова к себе сказывалась и в дотошной тщательности изучения материала. Знал он очень много, но неутомимо узнавал все больше и больше. О каком-нибудь камешке, который в повести должен упоминаться лишь мельком, он не только читал в книгах ученых специалистов, но и расспрашивал самых различных людей, стараясь все до мелочей узнать досконально.

Именно так работают настоящие литераторы.

Взять, скажем, его «Безымянную славу». Казалось бы, кто лучше Ликстанова знает материал, на котором построено это произведение, — жизнь газеты и газетчиков в годы становления советской прессы? Все это Иосиф Исаакович пережил сам, вложив в газету тех лет немало пота и нервов. Однако работники свердловских библиотек и газетного архива могли бы рассказать, сколько упорных часов проводил он над книгами и подшивками газет, дополнительно изучая материал, сверяя свидетельства собственной памяти с документами эпохи.

Он трудно сходился с людьми, неохотно раскрывал себя. Это не значит, что он был нелюдим. Напротив. Умница и острослов, он мог быть душой любой компании, в беседу вступал легко и непринужденно. Сказывался, конечно, и тридцатилетний опыт журналиста. Но сблизиться с человеком, приоткрыть ему свое сокровенное — это для него было трудно. Иногда мне казалось, что все время он живет как бы в двух измерениях: в одном — разговаривает, шутит, посмеивается, в другом — придирчиво наблюдает за движением собственной мысли, а она, трудяга, не зная устали и передышки, ворочает людскими судьбами, напластовывает события на события, строит сюжеты и разрушает их, выискивая лучший из возможных вариантов. Случалось, вдруг он становился угрюмым на вид и задумчивым — значит, целиком переходил в это второе, рабочее измерение. А может, вспоминал сына, погибшего на войне?..

В последние годы жизни, когда Иосиф Исаакович уже ушел из газеты и занимался только писательским трудом, он взял себе за правило ежевечерне совершать длительные пешие прогулки по городу. Шагал не спеша, мерно, сосредоточенно.

Изредка, завернув ко мне в дом, приглашал коротко и деловито: «Идемте к нам».

Очень большая, почти громадная комната Ликстановых казалась вовсе не столь большой — так было в ней всегда уютно. От ковра и тахты, от мягкого света люстры, от шкафа с французскими книгами и маленького письменного стола? Возможно. Но, главное, все же от душевной, очень интеллигентной простоты хозяев, от милого радушия Лидии Александровны, жены писателя.

Иосиф Исаакович объявлял «адмиральский час» — значит, можно пропустить по рюмке водки, можно поболтать обо всем на свете, можно вперехлест сыпать шутки и анекдоты. Но, пожалуй, любая беседа в конце концов приходила к одному и тому же финалу — к серьезному разговору о литературной работе. Тем паче, все мы знали: пройдет несколько часов — и за этот вот скромный письменный стол усядется крепыш Ликст, как его звали друзья, и на длинные узкие листки бумаги фраза за фразой плотными строчками начнут укладываться страницы новой книги — начнется таинство литературного труда.

Удивительно скромный и неутомимый труженик, Ликстанов всегда с большим уважением относился к работе других. Я вспоминаю один разговор. Речь шла о романе ленинградского писателя. Я отозвался о романе плохо, сказал, что он растянут, скучен и пустоват. Иосиф Исаакович улыбнулся своей умной улыбкой:

— Что плохо, то плохо. Но нельзя хаять все. В этой книге много очень верных и глубоких психологических характеристик. Есть и тонкое знание труда тех, о ком писатель рассказывает. Видать, что автор потрудился. Это, брат, со счета скинуть нельзя.

Так Ликстанов, сам противник всего рыхлого, серого, скучного в литературе, дал мне урок уважительного отношения к писательскому труду.

Это его уважительное отношение к людям вообще и к людям творческого труда в частности очень ясно чувствовали на себе молодые писатели. К знакомым и незнакомым, он присматривался к ним всегда сочувственно, внимательно, готовый прийти на помощь. И всегда он искал в них прежде всего хорошее.

Однажды в разговоре не очень лестно отозвались об одном из начинающих свердловских литераторов.

— Дурное в нем — наносное, — сказал Иосиф Исаакович. — Повесть-то у него — читали? — интересная. Есть в человеке божья искра. Дурное слетит, как шелуха. Лишь бы ядрышко было крепкое.

«Ядрышко» — это талант плюс труд. Сам Ликстанов представлял собой такое «ядрышко» почти в чистом виде. Свою яркую художническую одаренность он неустанно подстегивал трудом. Он не знал, он не хотел знать отдыха.

В день, когда его сразила смерть, Ликстанов собирался в свой первый послевоенный отпуск. А была уже осень 1955 года. Всеми признанный писатель, автор четырех многократно и во многих странах переизданных книг, лауреат Государственной премии, он не отдыхал более десяти лет. Наконец он решил передохнуть. Накануне поставил последнюю точку на последней странице «Безымянной славы», своей пятой книги. Лукаво улыбнулся:

— Целый месяц буду роскошно бездельничать.

Увы, писатель уходил в свой последний, бессрочный отпуск…

В День Победы сорок шестого года, особенно мне радостный тем, что после долгой разлуки проходил он в кругу семьи и близких товарищей, ко мне заглянул Евгений Лебедев, талантливый свердловский журналист (трагическая смерть не дала развиться его дарованиям), и с ним молодой человек, коротко назвавшийся Юрой. Он очень легко вписался в наше застолье и быстро завладел общим вниманием, покорил всех искрометным юмором, шутливостью. Я дивился неистощимости своего гостя. Ладный, открытый, брызжущий весельем, он все больше мне нравился. Мы разговорились, и у нас нашлись общие точки притяжения — военные гимнастерки со следами снятых погон и милый нам город Харьков, в котором прошла и его и моя юность. Я старше на семь лет. Заметная разница в возрасте, однако, не мешала случайной в сущности встрече перерасти в долголетнюю, почти четвертьвековую дружбу.

Юрий Яковлевич Хазанович (к тому времени он был уже автором двух книг: сборника рассказов «После боя» и документального повествования «34 недели на Майданеке») располагал к себе сразу. Приветливым взглядом, внимательностью, искренним интересом. И еще тем, что умел слушать. Мне приходилось встречать в литераторской среде людей, души которых полны только собой. Они по-своему открыты людям, готовы распахнуться, как только отыщется терпеливый слушатель. Но без взаимности. Стоит этому слушателю самому заговорить, пожелать излиться, как такие люди скучнеют, делаются рассеянными и пользуются любым поводом, чтобы увернуться от чужих излияний. До чужой жизни им дела нет. Совсем иначе вел себя Хазанович. Умение слушать было одним из драгоценных его качеств.

Круг его знакомств был широк. От заводского рабочего до секретаря обкома партии. Он легко сходился с людьми, и однажды встреченный человек становился его знакомым. Не обязательно близким, но таким, с которым он поддерживал какие-то отношения, для кого становился доступным. Как бы ни был занят.

Я мог прийти к нему в условленное время для работы и застать у него нежданно нагрянувшего знакомца. Поначалу я терпеливо пережидал, надеясь на скорое окончание беседы. Терпения, однако, не хватало, я уходил. Юрий Яковлевич смущенно извинялся, но ни жестом, ни взглядом не выказывал сожаления, что нам помешали.

Бывало наберешь номер его телефона — занято. И так могло продолжаться час и больше. Мы жили в двух кварталах друг от друга, но по каждому возникшему вопросу не побежишь. А иной раз приходилось.

— К вам не дозвониться, как в справочное вокзала, — как-то сказал я ему.

Он добродушно хохотнул.

— В самом деле так трудно? — он будто сомневался, но по глазам было видно — доволен своей, как бы теперь сказали, коммуникабельностью.

Звонки часто раздавались, когда мы работали вместе, и я невольно становился свидетелем долгих разговоров. Однажды позвонил известный в Свердловске рабочий. Юрий Яковлевич когда-то писал о нем, и это их сблизило. Позвонившему предстояло выступить на большом собрании. Обдумав свою речь, он решил проверить ее на Юрии Яковлевиче, заодно посоветоваться с ним. Коротким разговор не получился.

Звонили и просто так, поговорить «за жизнь», излить житейские невзгоды. Регламента для разговоров не существовало.

Расплачиваться приходилось напряженными часами ночной работы, когда уже никто не мешал. В его кабинете стоял застеленный диван, но бывало он не ложился и до рассвета.

Знаю, кто-то скажет: «Зачем же так транжирил свое время — самое большое богатство из данных нам судьбой». Что-то похожее говорил ему и я. «Да, да», — соглашался он, но ничего не менялось. И не могло измениться. Ведь он-то не считал, что транжирит время. Общаться с людьми значило для него жить.

Недавно читал про одного американского писателя. Свой дом он окружил высоким забором и не выходил за ограду, никого не принимал, ни с кем не встречался. Не переносил людей. Зачем только для них писал?

Не могу представить себе Юрия Яковлевича в подобном положении. Он задохнулся бы в такой, пусть и комфортабельной тюрьме.

За открытость и доброжелательство люди платили ему доверчивой откровенностью. Он был вроде копилки секретов. «Сберкассой», строго хранящей тайны вкладов. Бывал он и советчиком, и «огнетушителем». Случалось, повздорят между собой два товарища. Литераторы — народ легкоранимый. Не так взглянут друг на друга, не так что скажут — вспыхнут, и начнется… А потом переживают. Делиться обидами шли к Юрию Яковлевичу. Он становился вроде мудрого старца, хотя возрастом мало отличался от повздоривших. Во всяком случае такта у него хватало, чтобы потушить размолвку.

Общительность Хазановича была неотделима от его гражданственности. Неуемный интерес к жизни побуждал его поддерживать самые широкие связи с людьми. Вынесенные впечатления естественно становились заготовками или ядром заготовок для будущих характеров или сюжетных ходов, еще не родившихся, но могущих родиться в будущем.

Но это совершалось параллельно, как бы само собой, без ясно поставленной цели.

Хазановича не приходилось звать в газету, на радио, в документальное кино. Он сам туда шел. И уж если его просили написать статью ли, очерк ли, а то и дикторский текст к киножурналу, он откладывал все и принимался за работу. У него установились прочные, долговременные связи со многими заводами Свердловска. Заводская жизнь была для него своей, родной стихией. На турбомоторном заводе, костяк которого составил эвакуировавшийся из Харькова турбогенераторный, у него имелись и личные друзья. На этом заводе он работал инженером в предвоенные годы.

Публицистику Хазанович никогда не считал второстепенным делом. Писал и художественные очерки, и исторические, и проблемные. И даже фельетоны, обличая пороки и недостатки, заступаясь за обиженных людей. Одинаково радовался выходу в свет книги прозы и книги публицистики.

Работая над сценарием художественного фильма «Во власти золота», перечитывая Мамина-Сибиряка, он вдруг загорелся желанием повторить его поездку из Екатеринбурга в Пермь, описанную в очерках «От Урала до Москвы». «Вот будет здорово — сравнить, сопоставить!» — радовался он своей задумке. Как только представилась возможность, отправился в путь. Из поездки вернулся переполненный впечатлениями. Их хватило и на объемный очерк, и на сценарий документально-игрового фильма, снятого Свердловской киностудией.

За работу он сел без промедления, не давая остыть возбуждению.

Своим человеком был Хазанович и на радио. Голос его звучал приятно, и он, верно, зная это, а скорее чувствуя, — ведь человек собственный голос «не слышит», — не то что предпочитал, а настаивал читать самому то, что написал. Средства звукозаписи на Свердловском радио в конце 40-х — начале 50-х годов, когда я там работал, были несовершенны, и не хватало их, звукозаписывающую пленку считали не то что на метры, а на сантиметры. Предварительная запись, гарантировавшая безошибочность передачи, не всегда оказывалась возможной. Его это не останавливало. Он уверенно садился к микрофону и начинал рассказывать, как если бы перед ним сидели его друзья. Он не мог, разумеется, конкурировать с профессиональными чтецами и к этому не стремился. В его манере чтения была подкупающая доверительность. Он как бы входил в дом с искренним желанием рассказать нечто важное, интересное, рассказать вам, и только вам. И у него это получалось.

Проза, газета, радио, кино — не разбрасывался ли он? Мне так не казалось. Я видел в этом иное — разносторонность. Газета учила оперативности, радио — взвешивать каждое слово, проверять его звучание на слух, кино — динамизму и краткости. А все вместе обогащало его палитру в прозе.

Плодотворнее всего разносторонность эта проявилась в одной из лучших его повестей — в «Деле». Документальность в ней сплавлена с впечатляющими художественными средствами изображения. Реалии биографии главного героя Николая Михайловича Давыдова, визовского рабочего, большевика-подпольщика, первого красного директора завода, составили динамичный сюжет. Не вымышлены и другие персонажи повести, они, как и главный герой, выведены под своими действительными именами. Однако диктовавшаяся этим документальная точность не отразилась на повествовательности. Хазанович показал здесь свое умение увлечь читателе.

Интересна история «Дела». В преддверии полувекового юбилея Октября свердловские литераторы решили создать коллективный портрет уральского революционера — выпустить сборник очерков о тех, кто готовил, осуществил, защищал революцию на Урале. Избрав своим героем Давыдова, Юрий Яковлевич не представлял, во что выльется работа. О Давыдове он имел самые общие сведения, и привлек его Николай Михайлович тем, что из рабочих стал красным директором. Когда же писатель вошел в материал, почувствовал, что очерком не исчерпает, не выразит всего богатства яркой биографии. И, сдав в печать очерк, он тут же засел за повесть.

Однажды нам с Юрием Яковлевичем киностудия предложила написать сценарий полнометражного киноочерка о Бажове. Надо ли говорить, как это нас взволновало! Оба мы лично знали Павла Петровича, часто с ним встречались, безгранично его почитали. Хазанович многие годы работал рядом с ним. Демобилизовавшись после тяжелого ранения, еще в разгар войны он стал редактором в Свердловском областном издательстве. Там же работал и Павел Петрович. Они и сидели в одной комнате за соседними столами. А после войны, когда Юрий Яковлевич оставил издательство и занялся только творческой работой, он несколько лет избирался секретарем партийной организации отделения Союза писателей, возглавлял которое до конца дней своих Павел Петрович. Нам хотелось в фильме не только воссоздать образ знаменитого уральца, но и выразить свои чувства к нему, жившую в нас добрую память о нем.

Вспоминая сейчас нашу дружную работу, я открываю еще одну добрую черту Юрия Яковлевича — его артельность, выдержку и терпимость, делавшие возможным совместный труд.

Работал он яростно. Яростно — не значит исступленно, но — увлеченно, с полной самоотдачей, настойчивым движением к цели. Это не исключало пауз для роздыха, которые наступали сами собой, когда появлялась закавыка и убрать ее оказывалось непросто. Тогда откладывалось перо и начинался отвлеченный разговор с забавными историями и анекдотами из его неисчерпаемых запасов на все случаи жизни.

Закавык возникало немало, столько же и пауз, и о чем только не было переговорено!

Не знаю, как поступал он, когда мысль упиралась, «не шла», работая в одиночку. Творчество без этого не бывает… Включал ли магнитофон и слушал любимую музыку, разглядывал ли молчаливых рыб в аквариуме, слушал ли щебет птиц в клетке над письменным столом, или шел, неизменно подтянутый, все еще изящный, тщательно отутюженный, в Союз, в издательство, на студию пообщаться с товарищами, встряхнуться? Не знаю.

Одно могу утверждать: он не пересиливал себя, не писал того, что не выносилось, не задалось, не шло. Пусть меньше напишется, зато хорошо. Это было его правилом. Году в сорок седьмом или сорок восьмом рассказал он Ликстанову, дружбой которого очень дорожил, сюжет повести «Свое имя». Ликстанов тогда же с хорошей завистью говорил мне: «Какую вещь задумал Юрий Яковлевич!» А читатель получил ее в руки в пятьдесят восьмом — пятьдесят девятом. В этом промежутке написалась и другая повесть «Мне дальше», и несколько рассказов, а «Свое имя» неторопливо подвигалось вперед, хотя материал ее был Юрию Яковлевичу хорошо знаком: и войны он хлебнул сполна, и паровозное дело знал с первых рук, поработав помощником машиниста.

Последние два года жизни он тяжело болел. Инфаркт надолго приковал его к постели, но из строя полностью не вывел. Даже в тяжелые минуты недуга он не переставал думать о героях и сюжете новой повести. Рабочая тетрадь находилась под рукой, и он то и дело заносил в нее свои мысли. Уже где-то посредине записан, наверное, окончательно сложившийся замысел:

Едва став на ноги, он взялся за перо основательно. Его нельзя было оторвать от стола. Ему надо было двигаться, побольше бывать на воздухе, а он делал это редко и неохотно. Несколько раз я заходил к нему, чуть ли не силком выводил погулять. Он покорялся, мы шли на зеленый бульвар проспекта, прогуливались, посиживали на скамьях под раскидистыми деревьями, болтали о том, о сем, но я видел — ему это в тягость, его тянет к столу. В рабочую семью, заводскую бригаду, в гущу морально-нравственного конфликта, которые обретали реальные черты на страницах рукописи, хотя и не быстро, но выраставшей день ото дня.

Когда после его смерти мы с Олегом Фокичом Коряковым стали просматривать оставшуюся рукопись, мы удивились множественности вариантов отдельных глав, каждый из которых казался завершенным и достойным опубликования. Видно, что-то его не устраивало, не так выражало то, что жило в нем, — он все оттачивал и оттачивал…

Ему не удалось дописать последние главы; мы нашли наброски, подробные заготовки. Двухвариантным было и название. Поначалу — «Справедливость», затем появилось «За все в ответе». Мы остановились на втором, точнее выражавшем пафос повести. Под этим названием она и увидела свет.

Еще подростком я заметил его стихи среди произведений других уральских поэтов. И сразу запомнилось сочетание обычного русского имени Николай с неведомым — Куштум.

Из свердловских писателей первою посетила меня Елена Евгеньевна Хоринская. Она работала в областном Доме художественного воспитания детей и приходила помочь начинающему автору словом одобрения и советом. А путь не близкий. Трамвайной линии на ВИЗе тогда еще не было. Много кварталов предстояло пройти, покуда в конце одного из них глянет двумя окошками наша бревенчатая хатка.

Однажды Елена Евгеньевна сказала:

— Был у нас здесь хороший поэт Николай Куштум. Теперь он на фронте…

Война не вернула Уралу молодых поэтов-романтиков Владислава Занадворова и Константина Реута. Поэт-фронтовик Сергей Тельканов проехал через Уральские горы на Дальний Восток и там обрел новый кров и новый родник вдохновения. Николай Куштум вернулся в Свердловск. Он не мыслил себя в мирной жизни вне Урала.

И вскоре Елена Евгеньевна, считавшая, что мне пора знакомиться с ведущими мастерами здешнего поэтического цеха, привела Николая Алексеевича в наш визовский домик. Известный уральский поэт и вчерашний фронтовик — все возбуждало мое молодое любопытство.

Вот он передо мною — знаменитый Куштум, один из зачинателей советской поэзии на Урале. Даже низкий потолок нашей хатки, под которым все казалось большим, не прибавил ему дородства. Пристальный и приветливый взгляд маленьких карих глаз. Серенькая шинель и армейские сапожки напоминали о военном пекле, сквозь которое довелось ему пройти. А так вроде бы и ничего фронтового, кроме воинской формы, уже без знаков отличия, в облике Куштума не замечалось. Но был орден Красной Звезды.

Как бы, и недоставало чего-то, что вообще должно присутствовать в облике поэта, гармонируя с красотою его стихов. Пушкинские бакенбарды, блоковские кудри и бойцовский профиль Маяковского — у всех в памяти. И здесь тоже взгляд мой искал и не находил какого-либо эффектного внешнего признака, свидетельствующего о красоте внутренней. Ничего броского во внешности Куштума не обнаруживалось.

Но давно замечено, что внешность отступает на задний план, а то и как бы вовсе исчезает перед душевной сущностью человека, значительной и активно проявляемой. А внутренней сущностью Николая Куштума была его любовь к поэзии. Я бы даже сказал, что поэзия была его святыней. Так высоко он ставил ее и чтил.

И когда в тот ненастный апрельский день, в низенькой и темной от непогоди избушке с заплаканными окошками, Куштум вполне проявил себя в этом отношении передо мною, — это отозвалось во мне радостным удивлением. Всегда трогательна любовь к чему-либо возвышающемуся над обыденностью, к прекрасному.

Но далеко не вся поэзия вызывала у него такое восторженное отношение. В восприятии поэтического Куштум был очень пристрастен. Усложненная образность и поэзия разговорно-ораторского плана оставляли его, по большей части, равнодушным. Он предпочитал самую простую, бесхитростно-лиричную, задушевную, песенную поэзию, ту, что естественно ложится на традиционно плавную, мелодичную музыку и с нею обретает крылья и пропуск в большинство сердец.

Включили свет, закрыли ставни — и в домике стало еще тесней и уютней. Полузакрыв глаза, чтобы зрение не мешало слуху, и требовательно просеивая строки сквозь чуткое и частое сито своего восприятия, слушал Николай Куштум меня в ту памятную встречу. Первые вещи не произвели на него особенного впечатления. Порою он неопределенно хмыкал, что, как я узнал позже, выражало у него неодобрение, или ожидающе молчал, взглядом требуя продолжать чтение стихов. Видно было все-таки, что он надеется — прозвучит и нечто более интересное. Когда я прочел «Корабельные сосны», он порывисто поднялся со стула и, рубя воздух коротким жестом руки, убежденно воскликнул:

— Надо делать книжку!..

Разумеется, до книжки было еще далеко. Но Николай Куштум первым из профессиональных поэтов так определенно утвердил правомерность моей еще не высказанной мечты о собственном сборнике. И это мною не забудется.

После этой, первой, было еще много встреч. Едва ли я ошибусь; если скажу, что Николаю Алексеевичу нравилось-бывать в нашей приземистой избушке, с рябинами у крыльца, затерянной в глубине тогда еще почти не затронутого новым строительством деревянного ВИЗа. Может быть, тамошняя обстановка напоминала ему в какой-то степени обстановку его деревенского детства.

Куштум рассказывал, что в детстве родные называли его Кольчиком, произнося на уральский лад «ч», как мягкое «ш». И если моя мама Матрена Ивановна, с присущим ей радушием открывая калитку перед семейством Куштумов, обрадованно восклицала: «Кольшик пришел!..» — Николай Алексеевич бывал особенно доволен.

И часто эта древняя хатка, наверное, сотню лет простоявшая в порядке таких же потемневших от времени бревенчатых ветеранов, на ветру, приносящем через несколько-кварталов живительную свежесть с просторного Верх-Исетского пруда, наполнялась песенным куштумовским тенором. Свободно и умело владея голосом, он воскрешал для новых слушателей песни, которые, наверное, и в прежние века, с основания города, певали здесь наши предки. И про Стеньку Разина, что «переряженный купцом» в Астрахани ходит «по посаду городскому», высматривая свою зазнобу «раскрасавицу Алену, чужемужнюю жену», и выведывает, как ловчей проникнуть в высокие хоромы на свидание с ней. И про соловья, что где-то и когда-то пел в летние «лунные ночи». И про калинушку с малинушкой, опускающих ветви во «сине море», по которому, может, еще в Петровскую эпоху «корабель плывет», а на корабле биться со шведами или с турками едет «полк солдат — удалых ребят». И еще про многое другое.

Пел упоенно и самозабвенно, как тот казак-запевала, изображенный М. Горьким в его художественной автобиографии. Высоко вскидывал голову, неровное от оспы лицо одухотворялось, хорошело. В эти минуты он походил на певчую птицу, на какую-нибудь рябенькую овсянку, отдающую душу песне. Старательно выпевал и песни, и каждую полюбившуюся ему частушку. Почти не бывало, чтобы спел, что-либо просто для секундной забавы, не, по-настоящему.

До войны Николай Алексеевич работал в областном Доме народного творчества. Руководил собиранием фольклора. И на моей памяти он очень гордился, неоднократно упоминал о том, что любимый им вариант песни о Стеньке Разине оказался неизвестным знаменитому исследователю русского народного творчества московскому профессору Ю. М. Соколову, и тот специально отмечал заслугу уральцев в отыскании этого варианта.

Николай Куштум и общий наш друг поэт Ефим Ружанский рассказывали мне о своеобразном их состязании в знании народных песен. Ружанский начинал песню — и Куштум сразу подхватывал ее. Потеряв надежду поймать Куштума на незнании какой-либо русской песни, Ружанский, родившийся и выросший на Украине, запел украинскую песню:

Тут уж, дескать, волей-неволей, а придется Куштуму развести руками. Но каково же было его удивление, когда Куштум подхватил и эту песню:

Нельзя не сказать, что в моей стихотворной манере Куштума огорчало отсутствие песенности. Николай Алексеевич в назидание мне рассказывал, что стихи свои он слагает, как песни, напевая слова на какую-нибудь известную или даже сочиненную им самим мелодию. Стихотворение, которое не просится на музыку, если только оно не принадлежало перу знаменитого стихотворца, обычно не могло заслужить у него высокой оценки. И он стремился в этом плане воздействовать на меня, привить мне напевность. Но, увы, безуспешно…

Вообще ратовал за большой лиризм в поэзии. С возмущением говорил о том, как в его молодые годы среди поэтов проводилась кампания за то, чтобы они непременно учились у Демьяна Бедного, поэзия которого признавалась образцом, достойным всяческого подражания. Куштум в этот период, наверное, единственный раз в жизни, съездил на какой-то южный курорт. Вообще-то он предпочитал отдыхать на Урале. По дороге с юга простудился и в Ростове-на-Дону оказался в больнице. Но, услышав о том, что в Ростовской писательской организации состоится дискуссия об отношении к призыву обязательно учиться у Демьяна Бедного, Николай Куштум, больной, в жару, отправился туда и чуть ли не полтора часа говорил с трибуны против «обеднения поэзии». Разумеется, он выступал против непродуманной кампании, а не против самого поэта Демьяна Бедного и его творчества.

В любви к напевности поэтического слова — исток его всегда ощущавшегося спора с другим большим уральским поэтом Константином Мурзиди, который в своем творчестве, пожалуй, чаще шел от четко оформленной мысли.

Преклонение Куштума перед поэтическими ценностями передавалось и нам, тогдашним молодым. Заставляло подтягиваться, быть требовательнее к собственной работе. И, читая ему свои стихи, каждый становился себе более строгим судьей, выбирая в черновых тетрадях лишь то, что, может быть, действительно достойно такого заинтересованного внимания, граничащего с ожиданием, что вот-вот сейчас совершится открытие, хотя бы и маленького, но самородка…

Если попросить, он охотно читал собственные стихи, на которых лежит неизгладимый отпечаток его родных мест. Есть в стране нашей края настолько своеобразные и проникнутые красотой, что они сразу властно настраивают душу на поэтический лад. Таков Южный Урал с его поднебесными горами и кручами, с корабельными соснами, которые в непрерывном противостоянии верховым ветрам отстаивают свое право быть прямыми, с кипучими и верткими горными речками, несущими с высот в долины отчеканенную на кремне бойкую и звонкую речь.

по-юношески задорно читал Куштум — и становилось ясно, что полученный им смолоду заряд поэтических впечатлений никогда не потеряет первозданной свежести.

и звучало трогательное и подробно выписанное воспоминание о лесной родине, где:

и где:

И, конечно, следовало коронное — лучшая памятка боевой комсомольской молодости. Ветер странствий звал за деревенскую околицу. Так было всегда и всюду: молодые покидали отцовские гнезда, чтобы к опыту, полученному по наследству, прибавить свой. Но здесь, на гористой, вымытой дождями земле, это было особенно закономерным. Местные жители, лесорубы, плотогоны и плотники, ежегодно отправлялись на отхожие промыслы, потому что собственным хлебом тут не прокормиться. Прихватив топоры и пилы, рубанки и долота, уезжали на скрипучих телегах и уходили пешком по разъезженным проселкам.

И может, где-нибудь в хлебном Зауралье неутомимый сверстник Николая Куштума машет топором, выклевывая пазы в смоляных бревнах — возводя последний, уже бесполезный оплот для какого-нибудь оборотистого крепкого мужика, не уверившегося еще окончательно в том, что часы его фартовой и добычливой жизни уже сочтены.

Но весел и беззаботен пока еще зависимый от него молодой плотник, уверенно смотрит он в будущее.

И еще беспокойней становится хозяину. Из-под угрюмых бровей неприязненно поглядывает он, как его юная дочка подносит в ковше квасу, чтобы утолил жажду разгорячившийся на работе пришлый молодец. Все возьмут, наверно, — и пашню, и двор, и эту новую избу в горючих подтеках смолы. И может, увезет и единственную дочку-наследницу этот бойкий, неведомо откуда как перекати-поле прикатившийся работяга…

Хорошее стихотворение — как хорошая музыка. Оно многозначно. В нем много подтекста. И каждый читатель воспринимает его по-своему. Изображенное автором дополняет собственными картинами. Думается, и моя интерпретация на фоне тогдашней эпохи правомерна.

Казалось бы, стихотворение на традиционную тему о странствиях молодого подмастерья. Но оно оказалось созвучным своему времени, обрело более широкое значение. Ведь тысячи и тысячи обитателей глухих углов снимались с привычных мест и двигались попытать счастья, приложить силу и уменье, помочь стране поднять ее первые великие стройки. Поэту удалось схватить ритм времени, его внутреннюю музыку, и потому строки его воодушевляли читателей.

В другом стихотворении, которое вместе с предыдущим составляет цикл, поэт пожелал себе:

И слава пришла большая — во весь работящий Урал. В тридцатые годы творчество Куштума здесь было очень популярно. Помню, старейшая уральская песенница-сказительница Елизавета Петровна Клюшникова, беседуя со мной о той поре, о том, что значил Куштум для тогдашних читателей стихов, на память, без запинки, читала его стихотворение «Волны бьют о берег…». Я слышал и от других, что стихи Куштума заучивали наизусть.

Я познакомился с Николаем Алексеевичем, когда ему было уже за сорок лет. Все, кто знал его в тридцатых годах, утверждают, что в послевоенную пору Куштум был уже не тот — исчез молодой задор. Стихов он писал мало, правда, компенсируя это работой в области прозы: написал повести «Подвиг» (для детей) и «Шумга» — о родном крае в годы коллективизации. Много времени и сил отнимала у него и редакторская работа в издательстве. Но как бы там ни было, а со свидетельствами очевидцев о происшедшей с ним перемене не считаться нельзя. И мы, литераторы послевоенного поколения, сами помним, что в последние десятилетия жизни поэтическое вдохновение посещало его не часто.

Кое-что, конечно, можно отнести за счет возраста, но далеко не все. Груз годов был еще не так весом. Может быть, тут сказались и впечатления тяжелых лет… Но справедливость требует сказать, что ни одна нота какой-либо душевной усталости не проникла в его новые стихи. Он всегда оставался убежденным коммунистом, и будущее представлялось ему светлым и прекрасным.

Мне кажется, его угнетало и сознание некоторой собственной неудачливости. Так хорошо в молодости начатый взлет не получил достойного продолжения. Ни один поэтический сборник Николая Куштума так и не был издан в Москве. И в этом отношении новобранцы стихотворного отряда один за другим опережали его на поэтической трассе. Будто горная речка, певучая на родных высотах, сбежала на равнину и тут как-то притихла…

Кое-кто над ним подшучивал. Очередную книжку, состоявшую почти из одних старых стихов, называли пенсионной.

Хотя бы и частичная утрата творческой силы мучительна для художника. И Куштум трогательно радовался каждому новому своему стихотворению. Опубликовав его в газете, всегда спрашивал, какое впечатление оно произвело, с явной надеждой на то, что стихотворение, и по моему мнению, — удалось.

И когда он, вскинув голову, полузакрыв глаза и как бы приподнимаясь на носках, худенький и вдохновенный, пел свою лучшую песню:

казалось, что это он признается в своей верности поэзии.

Куштум не был обидчив. По крайней мере не высказывал обиду. Обладал развитым чувством такта, деликатностью. Был как бы от природы интеллигентен. В этом, видимо, сказалось благотворное влияние его матери, простой крестьянки, глубоко усвоившей лучшие традиции русского народного этикета и душевного отношения к людям. Это умение ладить с людьми, никого попусту не задирая, передалось и сыну.

Вспоминается, как в конце сороковых годов вместе с Николаем Куштумом и Константином Мурзиди оказался у нас в гостях один драматург, временно переселившийся из Ленинграда на Урал. Его пьесу поставил в нашей области какой-то Дворец культуры. И воодушевленный успехом драматург усиленно добивался постановки своей пьесы в Свердловском драматическом театре, но безрезультатно. Он стремился мобилизовать всех, кого только возможно, чтобы протолкнуть свою вещь на высокую сцену. Призывал на помощь и Куштума, который тогда был ответственным секретарем областной писательской организации. Но Куштум от участия в этом уклонился.

Драматург и в гостях не мог успокоиться, все возвращался к волновавшему его обстоятельству. Досадуя на Куштума, он хотел в отместку как-то принизить его и средством для этого избрал нападки на его поэзию. Утверждал, ничем не доказывая это, будто без труда мог бы отыскать в сборниках Куштума заимствования из всесоюзно известных поэтов.

Наконец, обратив особенное внимание на меня, стал говорить о намерении поместить меня для скорейшего излечения в какую-то знаменитую клинику в Ленинграде. Но тут обида опять пересилила и, повернувшись к Николаю Алексеевичу, он процедил:

— А это, конечно, не какой-нибудь Кыштым!..

А Николай Алексеевич на все это только неодобрительно хмыкал, как делал при чтении неудачных стихов. И то, что другого могло довести до вспышки уязвленного самолюбия и далеко идущей ссоры, постепенно и неприметно сошло на нет.

Обращала на себя внимание его аккуратность. Эта черта, по его словам, проявлялась у него с юных лет. В детстве ему приходилось собирать ягоду в лесных малинниках для продажи на городском базаре. Этот заработок был кое-каким подспорьем в крестьянском хозяйстве. Но брал он ягоду лишь самую лучшую. И на базаре его знали и у него ягоды покупали охотней, чем у других сборщиков. Росла в тамошнем краю особенно вкусная разновидность малины, которую называли почему-то саксонка. Так вот Кольчик, бродя по лесу целый день, ухитрялся наполнить корзину одною лишь саксонкой.

Я высказал предположение, что малина эта получила название по немцам — горным мастерам из Саксонии, которых когда-то было много в Златоустовском округе. Наверное, состоятельные немцы предпочитали покупать эту более вкусную ягоду. Для них специально ее и собирали, может быть, приносили на дом. Так ягода стала саксонкой.

Но Куштум решительно отверг мое предположение. Хоть у него и не было своего объяснения странному названию, но все равно в голове его не укладывалось, чтобы к ягоде, растущей в родном уральском лесу, могло иметь касательство что-либо иноземное.

Настоящая его фамилия — Санников. А родная его деревня и река, на которой она стоит, называется Куштумга. Николай Алексеевич отбросил у этого названия последний слог, а остальное послужило ему псевдонимом.

Как он собирал когда-то куштумгинскую малину, тщательно осматривая каждую ягодку на особицу, так и писал — каждую букву отдельно. Говорил, что учительница в школе билась-билась с ним, стараясь приучить к слитному письму, да так и отступилась.

Почерк этот врезался в память. И по кратким его пометкам на полях моих рукописей. И по открыткам поздравительным, которые Николай Алексеевич присылал к каждому празднику.

В послевоенную пору в жизни Куштума происходили и счастливые перемены. Давний холостяк наконец обрел подругу жизни, создал семью. Заботливая Валентина Ефимовна согрела его теплом надежного семейного очага. И главные удачи в его поэзии этих лет связаны с темой любви, с немеркнущими воспоминаниями о первых встречах. Наполняется не изведанной прежде силой любовь — и к поэту возвращается молодая сила выражения чувства. И поэтическое слово о любви обретает, крылья, возносящие над обыденностью.

Свидетельствую, что любовь была самая доподлинная и надежная и с честью продержалась до последних дней поэта, и пережила его в благодарной памяти вдовы.

Подрастали хорошие дети, Алеша и Наташа. Отец был для них большим авторитетом. Казалось бы, живи и радуйся! Но старость уже подступила вплотную и начала расшатывать здоровье. Все чаще при встречах Николай Алексеевич жаловался на то, что слабеет зрение — глаукома, «темная вода». Опасался, что постепенно и вовсе ослепнет. Но стремился поскорее отогнать мрачные мысли. Повторял убежденно:

— Я оптимист!..

И тут же, словно бы спохватившись, не слишком ли он таким утверждением возвышает себя передо мною, добавлял поспешно:

— И ты тоже оптимист!..

Не относя себя по многим пунктам к этой счастливой категории людей, я, не желая его разочаровывать, не возражал.

До слепоты он не дожил. Новый, более жестокий недуг свел его в могилу.

Остались созданные им книги. Осталась добрая память о нем. Живут и отредактированные им книги других поэтов, так или иначе испытавших на себе его положительное влияние, — Михаила Пилипенко, Льва Сорокина, Юрия Трифонова, Михаила Найдича, Бориса Марьева. Отредактировал он и четыре моих сборника.

В определенной степени увенчалась успехом и его забота о том, чтобы к древу свердловской поэзии привить песенность. Собственно поэтов-песенников в Свердловске оказалось немного. Но, безусловно, на творчестве крупнейшего из них — Михаила Пилипенко — сказались благотворным образом какие-то стороны куштумовского дарования. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить песню Н. Куштума «Дружки-товарищи» и лучшую песню М. Пилипенко «Уральская рябинушка».

У Н. Куштума:

Можно продолжать словами М. Пилипенко:

У Н. Куштума:

У М. Пилипенко:

Очевидно интонационное сходство да и словарное легко прослеживается, хотя о каком-либо заимствовании не может быть речи.

Жаль, разумеется, что у самого Николая Куштума не появилось песни, которую окрылил бы счастливой музыкой талантливый композитор, песни, широко распетой и получившей надлежащее признание. В этом тоже, наверно, была одна из причин его грусти. Но что делать! В каждой области творчества есть, вероятно, художники, которые старательно торят дорогу, чтобы дальше ушли другие. И звучат в памяти строки Куштума:

Я уже говорил о том, что в последние годы он был больше редактором, чем поэтом. Заботился больше не о том, чтобы самому накопить стихов на новую книгу, а о том, чтобы книга товарища вышла в свет более отделанной и удачной. Так же тщательно, как выписывал каждую букву, отбирал Куштум и стихи из рукописей молодых стихотворцев для будущих сборников.

Бывало, увидишь в окно: шагает от трамвайной остановки короткими, неспешными шагами знакомый немолодой человек в темно-зеленой фетровой шляпе. Под локтем — аккуратно завязанная папка. В ней — твоя рукопись с его, редакторскими, замечаниями. Ты еще не знаешь их — и на душе немножко тревожно. Будет разговор, обсуждение, временами перерастающее в спор. Но ты веришь в добрую волю твоего редактора. И надеешься, что в светлой папке, таинственным корабликом плывущей в толпе прохожих, — твоя будущая книжка. Твой завтрашний день.

Имя его я слышала от Бориса Долинова еще задолго до того, как сама познакомилась с этим интересным, ставшим таким близким мне человеком. «Костя сказал…», «Костя посоветовал…», «Костя написал…» — и столько уважения, сердечной симпатии вкладывал Борис в это имя, что я заочно уже любила Константина Мурзиди и гордилась, что у моего будущего мужа такой хороший, умный, талантливый друг.

Сам человек творческий, Борис посещал секцию поэзии при Союзе писателей. Вот и я пришла с ним однажды в небольшую комнату, под потолком которой парил на распахнутых крыльях выточенный из дерева буревестник. И думать не думалось мне тогда, что эта комната, эта птица, а главное люди, с которыми я здесь познакомилась, и — уже вовсе невероятно — сама профессия писателя станут моими. Тогда, восхищенная всем, что слышала и видела, я думала только о том, чтобы побывать тут еще…

Николай Куштум вел секцию поэзии весело, остроумная шутка то и дело взлетала над длинным овальным столом, ее тут же подхватывали другие — Елена Хоринская (теперь все знают, как любит она острое словцо), Лев Хвостенко, Слава Занадворов. Я радовалась, что и застенчивые, несмелые реплики моего Бориса вызывали одобрение.

Но главным заводилой был все-таки Константин Мурзиди. Так вот он каков этот Костя, Борин друг!

Невысокий, щуплый, с косой прядкой темных волос на лбу. От худощавости лица крупными кажутся нос, рот, глаза (и правда, что-то от греков в его облике). Сидит, внимательно слушает читающего стихи автора, делает на листке пометки — карандаш в левой руке. Глаза широко открыты, серьезны, внимательны…

И вдруг дрогнет что-то в зрачках, в самой глубине их. И начнет шириться, разгораться… Губы еще не участвуют в этом, будто упорствуют, но, повинуясь требовательному сигналу, начинают «разъезжаться»… Вот приподнимается рука, на кисти выразительно отделяется указательный палец (сейчас что-то будет, мы уже знаем!). Губы вытягиваются, чтобы выпалить это родившееся «что-то», но… какая-то чертова согласная (он заикался, иногда сильно) опять мешает, заставляет губы бороться с ней. В глазах на миг угасает то, искристое, они почти сердиты… Но вот указательный палец крепко прижимается к другим, короткий взмах кулаком, и мы хохочем над очередным каламбуром Мурзиди! И сам он, довольный, ухмыляется, подолгу задерживая на каждом веселый взгляд, будто спрашивая: каково?

И так не один раз за вечер — на секции ли, на собрании ли…

Надеюсь, не подумают, что на тех далеких уже обсуждениях стоял сплошной хохот. Можно взять список членов Союза писателей нашего Свердловского отделения, более давний, конечно (сколько имен уже помечено в нем грустными крыжиками…), и будет ясно, что все мы прошли через эти собрания, обсуждения, и каждый из нас вспомнит, какими деловыми, щедрыми, заинтересованными были советы и наставления старших, опытных товарищей. И все мы разделимся (в какой-то мере) на учеников Константина Мурзиди, Ольги Марковой, Николая Куштума…

Нет, никогда не мешала творческой учебе, творческому труду остроумная шутка на наших писательских «четвергах». Вспомним добрым словом еще двух наших милых юмористов — Ефима Ружанского, Юрия Хазановича. И тут же отметим, как многим помогли они найти себя в» нелегком писательском деле.

И Константин Мурзиди вовсе не был добреньким весельчаком. Многим запомнились его нелицеприятные выступления, резкие высказывания. Не было пощады графоманам. Но зато уж если заметит Мурзиди хоть крупицу «божьего дара» в человеке — будет биться над этим начинающим, поможет освободиться от груза ненужного, несвоего и выведет его «в люди», если, конечно, не ошибется в нем, если человек окажется достаточно одаренным и трудолюбивым.

И экспромты Мурзиди были не только добродушными, но и едкими, жалящими. Бывало и так: если уж подвернулись удачная мысль и рифма — не мог он удержаться даже в драматических ситуациях. А что делать? Буквально одолевали каламбуры, остроты этого человека.

Забегая вперед, скажу — очень аккуратный во всем, оставивший после себя много ненапечатанного при жизни, он, к сожалению, не записывал свои щедро раздариваемые по любому поводу экспромты. Они живут сейчас в памяти каждого из нас порознь, известные одному и порой неведомые другому. Я знаю еще такое: «Одного Мурзиди ум заменил президиум». А в памяти, однако, прежде всего — глаза Константина Гавриловича, а в них — зарождение шутки. Сколько же их было, этих острот! Как жаль, что от них осталось лишь ощущение готовности (в любой момент, при любых обстоятельствах!) принять, оценить шутку и ответить на нее мгновенно, легко.

Константин Мурзиди одарил меня щедрой дружбой. И в этих воспоминаниях прежде всего хочется рассказать о нем как о человеке — трудолюбивом, отзывчивом, всегда проявляющем интерес к другому человеку.

И все-таки сначала немного о его творчестве.

Я всегда с уважением относилась к поэзии Константина Гавриловича — за ее добротность, целеустремленность, простоту. Никакой «зауми». Все на зримых деталях. Прочтите его «Письмо». Стихотворение даже трудно цитировать, оно прямо литое. Все там точно, как отрублено, на одном дыхании.

Люблю лирику Мурзиди — простую, трепетную, целомудренную. О женщине и матери там — с низким поклоном и удивлением.

А как рассказано о матери, бегущей по полю с мертвым ребенком на руках и вдруг увидевшей другого маленького, который плакал, «прижавшись к матери убитой…»

Урал и война! Буквально «спеклись» в поэзии Мурзиди две эти темы:

Не буду цитировать, это можно делать до бесконечности — передо мной сборники стихов Мурзиди. И когда я перечитала их, снова удивилась, вспомнив: ведь он по рождению не уралец! Но именно он, приехавший на Урал с берегов Черного моря, с такой любовью, так преданно и достойно воспел наш рабочий край — его мастеровых людей, богатства, природу, его доброту и силу.

Я не считаю, что должна в этих воспоминаниях заниматься разбором творчества Мурзиди, давать свои оценки — это еще в военные и послевоенные годы сделали такие литераторы, как Михаил Светлов, Илья Сельвинский и многие другие. Они по достоинству оценили поэзию Константина Мурзиди и сказали об этом, не боясь высоких слов. И вот что интересно: мы благодарны Константину Гавриловичу за преданность уральской теме, а Михаил Светлов считал, что голос Мурзиди может и должен звучать шире (что и свершилось позднее). В рецензии Светлова была высказана такая мысль (я не цитирую, а лишь пересказываю ее): надо бы выдающимся поэтам нашей страны потесниться и поставить в ряд с собой поэта Константина Мурзиди.

© «Урал», 1975.

Стоит только назвать это имя — и сразу вспоминаются шутки, эпиграммы, анекдоты, веселость и жизнелюбие. Ефим Ружанский… Невольно хочется сказать: ну, кто же его не помнит? И тут же понимаешь, что не помнят, вернее, не знают уже многие, что его нет с нами уже почти двадцать лет.

Так каким же он все-таки был?

…Суровые военные годы. Урал. Выступления в госпиталях, короткие строчки плакатов, тексты песен… Одним из «штабов» нашей работы был тогда Свердловский радиокомитет. Ежедневно с утра собирались там поэты и композиторы, слушали сводки Совинформбюро, тут же забирались куда-нибудь в угол и принимались за работу. Спорили, помогали друг другу, а через несколько часов в передаче звучали новые стихи и песни. Эти песни увозили с собой бойцы Уральского добровольческого танкового корпуса, эти песни пелись между сменами в красных уголках заводов. И это было для нас самой высокой наградой.

В маленькой комнатке редакции литературного вещания бывало порой и холодно и голодно, но всегда многолюдно. Здесь согревало тепло крепкой дружбы, по-братски делились и хлеб и табак. Позже мы встретили здесь и День Победы.

«Начальником» этого своеобразного штаба был поэт Ефим Ружанский — жизнелюб, отличный организатор и чудесный товарищ. Трудно было поверить, что его совсем недавно в тяжелом состоянии вывезли из Ленинграда через Ладожское озеро по «дороге жизни»…

Родился Ефим Григорьевич Ружанский в ноябре 1910 года на Украине, в семье кузнеца.

После семилетней школы поступил хлопчик в профтехучилище. Окончив его, стал работать токарем на заводе «Смычка». Вскоре семья переехала в Ленинград. Там Ефим Ружанский работал и учился на заводе-втузе «Электрик», много читал и начал писать стихи.

Скоро в Гослитиздате вышел сборник молодых авторов под названием «Начало». В этом сборнике были опубликованы и стихи Ружанского. Тогда же он был принят в члены Ассоциации пролетарских писателей и стал слушателем вечернего рабочего литературного университета при Ленинградском отделении Коммунистической академии. Позже его приняли в аспирантуру Института речевой культуры. Но карьера литературоведа не прельщала поэта, его больше манила беспокойная профессия журналиста. И вот он уже работает в заводской газете «Электросила», переводит с украинского, составляет сборники, по заданиям редакций ездит то в Заполярье, то на Украину, то в Среднюю Азию…

Первый сборник стихов Ефима Ружанского на украинском языке «Сплошная лирика» был издан в Харькове в 1934 году. Через год появилась вторая книжка — «Поднимается песня». А третьему сборнику Ружанского — «Поэзия», вышедшему в 1940 году, суждено было стать последней его книгой, написанной на украинском.

Война застала поэта в Ленинграде. В народном ополчении держать не стали по состоянию здоровья. Начал сотрудничать в комсомольской газете «Смена», выезжал на фронт, выступал в госпиталях, ночами во время налетов дежурил на крыше. Потом работал в газете Ленинградского фронта «На страже Родины» до самого того момента, когда его, обессилевшего, вывезли из Ленинграда.

Так Ефим Ружанский стал уральцем. Но уральцем не только по прописке. Он горячо полюбил Урал, край величественной природы и героического труда, край прославленных умельцев.

Здесь начинается новый период творчества Ружанского — период основной и определяющий. В 1953 году выходит его первая книжка стихов для взрослых, написанная на русском языке, — «Горная тропа». Читатель встретил в этой книге полнокровные стихи об Урале и его людях, такие, как «Горная тропа», «Парашютный десант», «Вишневые горы», «На горе Высокой»… Именно об этих стихах тепло отозвался в статье «Товарищеский разговор» поэт Степан Щипачев.

Это — для взрослых. А юные уральцы, пионеры и школьники, хорошо знали Ружанского как детского писателя, знали его по книгам и многочисленным встречам. Больше двадцати книг написал он для детей.

И не только для уральских. Книжка «Умельцы» издана в переводе на украинский язык в Киеве, сказка «Авось и Как-Нибудь» переведена на румынский.

Творчество Ружанского пронизано, как солнечными нитями, бодростью, светом, жизнеутверждением. Пусть трудно порой приходится его лирическому герою — он никогда не сдается, он верит в победу.

С особой яркостью проявились эти черты в книжке стихов «Жить!». Более двух лет поэт был прикован к постели жестокой болезнью. И в самый тяжелый период борьбы за жизнь рождались сильные мужественные строки. Нельзя без волнения читать его стихотворение «Друзья»:

Близкие друзья провожают поэта в неимоверно трудный для него рейс… До Ленинграда четыре посадки. Четыре! Мелькает тревожная мысль: «Долечу ли?» Скупой на слова летчик все понимает. И вот самолет приземляется на… Ленинградском аэродроме.

Не только лиризмом, взволнованностью отличаются эти стихи поэта, но и возросшим мастерством. Недаром с такой теплотой встретили читатели книжку «Жить!», недаром так много писем приносила почта и в издательство, и непосредственно автору.

Он знал свою обреченность. И работал, работал упорно, напряженно, чтобы больше успеть. И ни одной жалобы. Он встречал нас всегда весело, приветливо, по-прежнему шутил и смеялся. Был он всегда чисто выбрит, в белоснежной рубашке, в парадных случаях — в украинской, вышитой руками жены.

Она, Анна Ружанская, жена поэта, была самым преданным другом и верным помощником мужа, а во время болезни стала его врачом и сиделкой, секретарем и редактором… Мы буквально поражались, как могла она в это время, поднимая троих детей, убирать до блеска квартиру, идеально ухаживать за больным и быть всегда подтянутой, нарядной, красивой. Только такой принимала она нас, когда мы приходили навещать Ефима. Потом, провожая гостей, она плакала на лестнице. Но здесь, в комнате, она держалась изумительно: смеялась, оживленно разговаривала, подхватывала шутки мужа. Это, самое трудное, она делала для него.

Особенно ярко помнится мне один из последних вечеров в доме Ружанских. Это было в конце лета шестидесятого года — последнего лета Ефима.

Возвращаясь из Сибири, в Свердловске собирался остановиться на денек поэт Александр Прокофьев. Он знал Ружанского по Ленинграду, а теперь, во время его болезни, делал все возможное, чтобы ему помочь. Ефим любил Александра Андреевича, даже стихи читал в «прокофьевской» манере, как многие поэты того поколения. Надо ли говорить, как хотелось ему повидать своего учителя и друга. Я прекрасно понимала, как трудно организовать такую встречу, когда у человека всего один день, а в городе есть и Уралмаш, и старый ВИЗ, и геологический музей, и еще многое, что следует посмотреть. И тем не менее вечером Александр Андреевич пришел к Ружанским вместе с сопровождавшим его молодым ленинградским литератором и нашим Борисом Ручьевым, тоже оказавшимся в Свердловске.

Ах, какой это был вечер! Сколько было прочитано стихов — и своих и чужих! Ефим и Александр Андреевич вспоминали Ленинград, ленинградских друзей-поэтов. Много смеялись, острили, даже пели. Засиделись до самого рассвета. Весь режим больного был нарушен, но Ефим не отпускал нас.

Осталось нам на память несколько снимков, которые я очень берегу…

Ефим горячо любил детей. Первый ребенок погиб, когда они пробивались из блокированного Ленинграда. Ефим очень хотел сына, но в Свердловске первой родилась девочка. Сын потом все-таки родился. Но перед этим семья Ружанских пополнилась еще одной девочкой, которая за неимением коляски спала в… корыте.

У меня сохранилась старая детская коляска, но еще первой военной зимой от нее «увели» колеса — осталась одна плетеная корзина. Но это все же лучше корыта. На дно вкладываю записку: «Корзина для хранения младенцев». И вот тащу через весь город эту огромную плетенку на улицу Февральской революции, где жили тогда Ружанские. Была у них одна комната, да и та не полностью принадлежала им: тут же помещалась соседка — какая-то больная женщина, за которой они ухаживали. Комната была перегорожена шкафами. Так вот именно в этой комнате проходили все наши самые веселые встречи и праздники, здесь мы встречали Новый год. Гостеприимные, веселые хозяева никогда не бывали одни. Шутки и анекдоты здесь сыпались, как из рога изобилия.

Когда стали жить лучше, получили квартиру, на столе вместо «пайковой» бутылки или разведенного спирта стало иногда появляться шампанское, Ефим часто острил, рифмуя свою фамилию с названием вина:

— Не хочу Ружанского, а хочу шампанского!

И как потом оказалось, он даже поминать себя завещал только шампанским. Видимо, очень уж по нраву ему было это искристое, жизнерадостное вино, олицетворяющее веселье.

Он никогда не преувеличивал своих заслуг — просто отдавал людям все, что мог. Именно это выражают его строки, которыми мне хочется закончить воспоминания о нашем друге Ефиме Ружанском:

Почти в каждом городе есть нечто свое, без чего и не представить город. В Одессе, например, знаменитая лестница, сбегающая к морю. В Красноярске — великолепный мост, переброшенный через бурный, ныне незамерзающий Енисей. Ну а старая, демидовских времен башня в Невьянске? Любой, кто попадает сюда впервые, обязательно спросит о ней у старожилов.

Но лицо города могут создать и книги, и песни, если только они настоящие (и значит, надолго)… Вот и тогда в середине пятидесятых, сперва осторожно, словно бы нащупывая тропинку, затем настойчиво, широко, размашисто застучалась в души тысячам свердловчан, сперва только им, песня, начинающаяся словами:

Это было что-то новое. О заводе, случалось, певали и раньше, но, положа руку на сердце, не так уж часто, да и песни-то были разные… А вот припев — «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…» — воспринимался как давно знакомое. Будто каждый выдохнул эти слова сам. Иллюзия простительная для многих и — не обидная для автора Михаила Пилипенко.

С того времени трудно представить Свердловск без этих слов, окрыленных музыкой; они так же привычны свердловчанам, как Городской пруд, площадь Пятого года и многое другое.

К их автору пришла известность. Впрочем, и до этого еще на многих комсомольских собраниях, где Михаил Пилипенко присутствовал как представитель горкома или обкома комсомола, его просили читать стихи. И слушали с такой жадностью, на которую способна одна лишь юность.

Казалось, юные любители поэзии, вся комсомолия Урала наконец-то получили наиболее полного выразителя своих настроений, чувств. Так оно, собственно, и было: Пилипенко, как никто другой, почувствовал пульс молодежной задиристости и неуспокоенности, сумел настроить свое сердце — щедрое сердце поэта — на волну гулкого сердцебиения тех, кто вступал в самостоятельную жизнь.

Такое слияние и породненность с героями собственных произведений отнюдь не требовали от Михаила Пилипенко особой заданности и специальных усилий, ибо сам он был одним из них — ярким представителем бурлящей массы, сам разделял с нею радости и трудности жизни. Пилипенко писал о себе самом, а получалось — говорит от имени многих ровесников и погодков.

На одной из моих книжных полок стоят рядом три дорогие для меня книги. Если устанавливать между ними родственные отношения, то старшую из них можно назвать родоначальницей, две младшие — родными сестрами. Все они не блещут красотой, бумага плохая, серая, первая из них даже в бумажной обложке. И тем не менее они представляют большую ценность, особенно сейчас, когда с их рождения прошли не годы, а десятилетия. Две — коренные уралки — носят одно имя: «Урал — земля золотая», а старшая — сибирячка — называется «База курносых».

…Август тысяча девятьсот тридцать четвертого. Залитая солнцем Москва. Цветы и солнце, солнце и цветы. Колонный зал Дома Союзов. И человек такой знакомый по портретам — Алексей Максимович Горький открывает Первый съезд писателей. Удивительные, необыкновенные, незабываемые дни… До конца жизни останется в памяти ощущение восторга, волнения, какого-то особенного, праздничного подъема. И живой, по-волжски окающий голос Алексея Максимовича:

— С гордостью и радостью открываю первый в истории мира съезд литераторов Союза Советских Социалистических Республик.

Мне выпала высокая честь быть делегатом этого съезда. Приехала я в составе делегации писателей Бурятии. Разве могла я, учительница из дальней таежной деревни Хоринского аймака, даже мечтать о таком?! Я увидела живыми, выступающими, смеющимися писателей, чьи книги выпрашивала в библиотеках, и писателей, о которых только слышала в своей дальней дали. Алексей Толстой и Демьян Бедный, Тихонов и Новиков-Прибой, Ольга Форш и Мариэтта Шагинян, Маршак и Чуковский. И тут же зарубежные гости — Луи Арагон, Жан-Ришар Блок, Мартин Андерсен Нексе…

Доклады, содоклады, выступления… Выступают и пожилые маститые писатели и совсем молодые — мои сверстники. Вот на трибуне один из них. Он говорит о молодой поэзии Урала. Это уральский поэт Николай Куштум.

Щедро был представлен на съезде рабочий Урал — уральская делегация состояла из двенадцати человек. С некоторыми из уральцев я тогда познакомилась. С Агриппиной Гавриловной Коревановой мы даже сфотографировались вместе с Мариэттой Сергеевной Шагинян. Снимок был помещен в журнале «Работница». Только никак не думалось тогда, что через год я окажусь на Урале, что делегаты съезда Алексей Петрович Бондин и Коля Куштум станут моими друзьями и что через сорок лет, на юбилейном пленуме, посвященном съезду, я буду представлять и Бурятию и Урал…

О немеркнущих съездовских днях можно рассказывать целыми часами. Но я вспомнила сейчас об этом из-за одной памятной съездовской странички.

Доклад С. Я. Маршака «О большой литературе для маленьких» мне, непосредственно работающей с детьми, был особенно важен. После доклада председательствующий на том заседании, если не ошибаюсь, Янка Купала объявил:

— Нас пришли приветствовать пионеры «Базы курносых»!

«База курносых»! Это наши сибирские, иркутские ребята, авторы первой ребячьей книги.

— Дорогие товарищи, старшие писатели! Мы привезли вам из далекой Восточной Сибири горячий-прегорячий привет! Вы, может быть, читали про книгу «База курносых»? Так вот это мы ее написали, хотя мы не писатели, мы — просто ребята, просто пионеры. У нас организовался литкружок. Нам в нашей работе помогает дядя Ваня, писатель, старший, взрослый — Молчанов… Эту книгу, изданную в Иркутске, мы привезли вам в подарок. Вот, ребята, она!

В ответ раздались бурные аплодисменты, смех, возгласы. А девочка закончила так:

— …Давайте нам такие книги, которые бы нам весь мир показывали. Вы только об этом не забывайте. Помогайте нам расти, будет время, когда и мы вам поможем… Товарищи взрослые писатели, будьте готовы!

И снова взрыв аплодисментов, шум, веселые возгласы. И как-то особенно радовался Алексей Максимович Горький. Потом он принимал юных авторов у себя на даче. А позже помог рождению второй пионерской книги, написанной детьми Заполярья, — «Мы из Игарки». Но увидеть ее он уже не смог — книга вышла в Детгизе в 1938 году.

В судьбе книги принимал горячее участие С. Я. Маршак. А главным организатором был А. М. Климов.

В 1939 году Анатолий Матвеевич Климов приехал в Свердловск и стал организатором и составителем первой книги уральских ребят — «Урал — земля золотая». Исполнилось ему в то время двадцать девять лет, но выглядел он, пожалуй, еще моложе — очень живой, подвижный, энергичный.

Родился Климов в 1910 году в Башкирии, в заводе Тирлян, но родители его в том же году переехали в Троицк. Там прошли детство и юность, там он окончил среднюю школу, вступил в комсомол. Два года работал в троицкой газете «Вперед». Но манил «ветер дальних странствий» — по призыву ЦК ВЛКСМ юноша уехал в Заполярье. В качестве корреспондента первой на Ямальском Севере газеты Климов много ездил по округу. Когда в 1935 году в Омске вышла книга очерков «Сердце тундры», одним из ее авторов был двадцатипятилетний литератор Анатолий Климов. Ну а потом, как уже говорилось, он занялся составлением книжки «Мы из Игарки».

И вот Анатолий Матвеевич в Свердловске. Он быстро приступил к работе. Большую роль играло и то, что будущей книге сразу дали «зеленую улицу». Помню, как часто собирались мы в кабинете первого секретаря обкома комсомола В. В. Косова — совещались, советовались, просто читали рукописи.

Ядром юных авторов стали ребята из Дома художественного воспитания детей, где я в ту пору работала.

Пожилые учителя и наши давно выросшие питомцы хорошо помнят этот дом — областной штаб внеклассной работы. Сначала особняк на улице Шейнкмана, 18, потом дом на улице 8-го Марта, 43 (теперь его нет). Наш крошечный коллектив был удивительно дружным. Возглавляла его Клавдия Николаевна Барбова, человек редкой энергии, влюбленная в работу, увлекающаяся, неутомимая. Сокращенно наш дом назывался ОблДХВД. Сюда со всех концов области летели бандероли с рисунками, изделиями из пластилина и дерева, планами полетов на Луну, конверты со стихами, рассказами, пьесами, даже романами.

Наши юные литераторы были на редкость плодовиты. Сюда впервые принесла почта стихи мальчика Жени — ныне известного поэта Евгения Витальевича Фейерабенда; сюда пришел очень маленький и очень серьезный в длинном драповом пальто, с тетрадкой в две линейки, где были записаны стихи, ученик второго класса Юлик Мячин. Многие из наших активистов вошли в число авторов первой книги уральских ребят — «Урал — земля золотая». В ней напечатаны стихи Лены Сиговой, песня Жени Фейерабенда (музыка Ю. Олесова), цикл стихов Эммы Поповой «Герои Урала». После запева о старых, овеянных славой знаменах идут стихи о Малышеве, Вайнере, Хохрякове…

В книгу вошел не весь цикл. Вспоминаются, например, акие строки:

Даже теперь, перечитывая эти стихи, я слышу взволнованный голос девочки.

Предисловие к книге написал Анатолий Климов; состоит оно из маленьких разделов — «Письмо», «Книга находит авторов», «Обойдем весь Урал», «Как назвать книгу», «Гора Книгурр» (Книга уральских ребят), «Мартин Андерсен Нексе — соавтор нашей книги»… Действительно, после предисловия идет письмо Мартина Андерсена Нексе и отрывок из его воспоминаний — «Белая птица».

Дело в том, что еще в начале работы ребята завязали переписку с известным датским писателем, и он прислал в Свердловск это доброе письмо, которое открывает книгу:

Но не суждено было осуществиться мечте писателя. Данию захватили фашисты…

Не суждено было и нашей книге выйти в срок…

Рукопись была совсем готова, бережно отредактирована Фридой Колышевой — молодой способной журналисткой, ранее работавшей в пионерской газете «Всходы коммуны», и нашим лучшим редактором — Клавдией Васильевной Рождественской. Но грянула война, и на несколько лет пришлось забыть о ребячьей книге. Многим ее авторам, старшим ребятам, ушедшим на фронт, так и не довелось увидеть свою первую книгу… Вышла она только в 1944 году, изданная на серой бумаге, в невзрачном оформлении — все, чем располагало в то время наше издательство. А ведь тогда заведовал там производственным отделом большой мастер книжного дела А. С. Асс, выпустивший первую «Малахитовую шкатулку» П. П. Бажова с теми драгоценными экземплярами, один из которых был подарен писателю, в день его 60-летия, а другой отправлен на международную выставку. Помнится, как, получив такую интересную рукопись с детскими рисунками, Александр Соломонович тяжело переживал свое бессилие что-нибудь сделать. То, что получилось, — потолок возможного.

Итак, книга вышла с большим опозданием. А между тем за это время накопился богатейший материал о жизни уральских ребят в грозные военные годы, когда Урал ковал оружие фронту и тысячи «малышков» сменяли у станков ушедших на фронт отцов, убирали хлеб в полях и, организуя тимуровские команды, опекали солдатские семьи. Разве можно было об этом не рассказать! Первая книга, кстати, заканчивалась обращением, которое прямо того требовало:

Итак, было просто необходимо приниматься за новую книгу. Но Анатолия Матвеевича Климова в Свердловске уже не было — он уехал в Челябинск. Инициатором и организатором второй книги стала Клавдия Николаевна Барбова — директор областного Дома художественного воспитания детей, который и оказался штабом всей работы. А окончательными составителями книги пришлось стать нам: Н. А. Поповой, Б. А. Дижур и автору этих строк. На этот раз, как говорится, оркестра не было. Совершенно понятно, что уже не могло быть ни того внимания, ни тех материальных возможностей, которые сопутствовали первой книге. Не те были годы… Обходились скудными командировочными Дома художественного воспитания, всячески стараясь сокращать выезды. Мы с Ниной Аркадьевной побывали тогда в Камышлове и несколько раз в Тагиле. Белла Абрамовна ездила в более отдаленные районы. В общем, работалось нам нелегко. Писалась книга долго, а издавалась того дольше — вышла она только в 1952 году. Но все-таки вышла!

Оформляли ее такие интересные художники, как Е. В. Гилева и В. Ф. Васильев, и при хорошей бумаге и прочих возможностях книга имела бы, конечно, совсем другой вид… Но мы все равно радовались ее рождению. Самым важным было то, что эта книга — история большого и сложного периода жизни уральских ребят — еще один отклик на призыв А. М. Горького. Эта книга из числа тех, которые, не взирая на все их недостатки, с годами приобретают все большую ценность.

В книге есть такие разделы, как «По родному краю», «Будем мастерами», «Мы боремся за мир», «В нашей школе» и другие; но самый интересный, конечно, первый — «Мы помогали фронту». В стихотворении с одноименным названием один из юных авторов — Женя Фейерабенд — писал:

А вот рассказ одного из самых маленьких авторов Жени Медведевского «Танки, пушки, бомбы».

Мальчишки страшно обрадовались, найдя в углу двора кучу старого железа. Быстро собрали все до последнего гвоздя.

В главе «Они учились в нашей школе» ребята рассказывают о своих старших товарищах, ушедших на фронт. Так впервые появился материал об отважном разведчике, бывшем ученике 36-й школы Свердловска Гере Борисове. Тогда еще не были известны обстоятельства его гибели. Только много позже Анатолию Пудвалю удалось завершить поиск и написать совместно с Д. Лившицем книжку о разведчике Георгии Борисове.

В первом разделе книги помещены стихи, которые мне особенно памятны. Вот стихотворение «Наша пушка». Оно написано на подлинном материале. Дело в том, что школьники уралмашевской 22-й школы действительно подарили фронту пушку. В школу отправился один из самых активных наших авторов — Ю. Фрадлин. Вот отрывок из его стихотворения:

Ю. Фрадлин — ленинградский школьник. Он был эвакуирован на Урал вдвоем с матерью. Отец погиб в первые дни войны вместе со своим кораблем. Самые волнующие стихи сын посвятил отцу:

Фрадлин был тяжело болен. Жили они в маленьком холодном флигельке. Дров не было. Мы доставали их, где могли, и ребята привозили на санках хоть несколько поленьев.

Наши авторы часто приходили в Дом художественного воспитания. Вечерами сидели иногда у топящейся печки — читали стихи, спорили. Никому не хотелось уходить. Приходили ребята и ко мне домой и тоже помогали, когда приходилось особенно туго.

По какой-то дикой нелепости из книги выпало стихотворение Фрадлина «Фуражка», о котором говорилось выше, и стихи Иры Лапиной. Ира Лапина… Тагильская школьница. Мне помнятся и ее стихи, и наша переписка. Она была одним из наших активных авторов. Ира ушла на фронт семнадцати лет, в 1943 году. Ее не брали из-за возраста, но она окончила курсы медсестер и все-таки добилась своего. В сентябре сорок четвертого Ира геройски погибла…

Мне думается, что хорошо было бы переиздать книгу «Урал — земля золотая», может быть, из двух книг сделать одну, и рассказать в ней и о судьбах ее авторов. Были они все очень разные — Женя Фейерабенд и Эмма Попова, ярый спорщик Вилен Биншток и задумчивый, все тонко понимающий Юлик Фрадлин, тагильчанка Ира Лапина, и Майя Никулина из 13-й свердловской школы, и самая энергичная участница книги Соня Ильясова, которой удалось съездить в Краснодон, связаться с семьями молодогвардейцев и написать об этом в книгу.

По разным дорогам ушли в жизнь наши когда-то юные авторы… Да и знаем мы, конечно, о немногих. Галя Созинова — ведущий инженер; Роза Куликова — врач — с самого детства лечила всех болящих кошек; Соня Ильясова — преподаватель… Некоторые наши ребята стали журналистами.

Нельзя не вспомнить удивительного человека, жившего в нашем городе и принимавшего в книге горячее участие, — краеведа, педагога, всегда увлеченного и увлекающего за собой ребят, основателя географического общества «Глобус» при свердловском Дворце пионеров, — Османа Садыковича Юсупова.

Ну и, конечно, необходимо помянуть самым добрым словом первого организатора книги — Анатолия Матвеевича Климова[21].

А переизданную книгу «Урал — земля золотая», нарядную, хорошо оформленную, непременно следует закончить словами:

— До новой встречи, читатель!

Так начиналось повествование в книге «Были горы Высокой» о прошлом уральского рабочего люда. Она вышла в 1935 году под редакцией и с предисловием Алексея Максимовича Горького. Это был волнующий рассказ ста авторов об истории овеянной славой и легендами чудо-горы, снабжавшей рудой металлургические заводы России.

Интересна история создания книги. В начале тридцатых годов по инициативе А. М. Горького стала издаваться серия книг по истории фабрик и заводов. Горняки горы Высокой подхватили начинание Алексея Максимовича. Многие из них тогда еще едва овладевали грамотой. В записи и обработке рассказов много помог составитель книги журналист Ю. П. Злыгостев. Когда рукописи были вчерне готовы (они едва уместились в чемодан), делегация горняков направилась к Горькому. И до сей поры делегаты — теперь уже глубокие старики — помнят, как тепло и радушно принял их Алексей Максимович. Дал советы, помог отредактировать и выпустить книгу. В предисловии к ней он писал:

Рабочие — авторы «Былей», рассказывая о людях горы Высокой, о событиях, связанных с ней, наверное, и не представляли себе, что гора эта станет символом трудового Тагила. Как рабочего человека украшают натруженные мозолистые руки, так и весь пейзаж города-труженика красит эта уже давно потерявшая свой первоначальный облик гора. Отсюда, от нее, тянутся бесчисленные нити в прошлое, настоящее и будущее города.

Три столетия прошло с тех пор, как по крутобоким склонам Каменного Пояса первые рудознатцы проторили тропы к сокровищам горы Высокой. Гора та, говорилось в летописи, «по верх длиннику 300 сажен, в высоту от Тагила-реки 70 сажен, а среди горы пуповина чистого магнита». Кругом же расстилались необъятные просторы нетронутого края — «лесы темны, горы каменные и круг гор бор большой».

Прошли годы. По тропам этим потянулся гонимый нуждой и неволей работный люд. Зазвенели топоры, глухо застучали лопаты, вольный бег реки Тагил взнуздала плотина. Закрутились водобойные колеса, задымили трубы. Студеным и гулким декабрьским вечером 1725 года вековые сосны соседки Высокой — Лисьей горы осветили огненные сполохи — потек первый тагильский чугун. Так родился Нижний Тагил, связанный действительно, как пуповиной, горой Высокой с неисчислимыми богатствами уральской земли.

Темной ночью окутала прошлое Урала жестокая демидовщина. Демидовы — это целая династия алчных заводчиков. Хитрый тулянин Никита и сын его, энергичный и жестокий Акинфий, меценатствующий Николай Никитич, честолюбивый Анатолий — князь Сан-Донато, безвольный и ничтожный Елим. Эти люди швыряли любовницам крупнейшие в мире бриллианты и драгоценности, тратили миллионы на удовлетворение своих прихотей.

И все эти несметные богатства создавали тысячи и тысячи работных людей, загнанных в «болота топучие, леса непроходимые». Крепостные и беглые, пришлые и приписные… Столетия их долей был тяжкий, подневольный, безрадостный труд.

Вплоть до Великого Октября Тагил был живым примером крепостничества.

«Без наказания не оставлять и поступать тирански без всякого милосердия», — писал Акинфий в XVIII веке.

«Заковать в цепи и дать розг» — вторил ему Николай Никитич 100 лет спустя.

«Все не могущие и не желающие работать при предлагаемых платах должны быть по обнаружении немедленно уволены и занесены в особый список», — заключали в 1911 году демидовские управители.

Но XX век зажег пламя освобождения человечества. И гора Высокая стала колыбелью нового: именно среди горняков зародилась первая в Тагиле большевистская группа. Иван Добродеев, Илья Баранов, Устин Копытцев, Федор Козьмин, Александр Каписко… Это они понесли в массы ленинские идеи, стали ядром славного отряда тагильских большевиков.

И вот пришло оно, главное событие XX века — Великий Октябрь 1917 года. Навсегда рухнули оковы ненавистной демидовщины.

Пришла своя, рабочая власть, провозгласившая Свободу, Равенство и Братство.

Однако враг не сдавался. Он двинул на молодую Советскую Республику полчища белочехов и Колчака. И дружины тагильской Красной гвардии, влившись в полки 29-й дивизии, отстаивали родной Урал у Таватуя, Верх-Нейвинска, на подступах к Тагилу.

Обо всем этом поведала книга «Были горы Высокой». Она рассказывала и о борьбе с разрухой, восстановлении и реконструкции рудников и заводов. Книга показала, как меняется лицо бывшего демидовского рабочего, как сознание своей силы, силы своего рабочего государства порождает новое, не виданное до этого отношение людей друг к другу, к труду. Одновременно в ней прямо назывались, имена бывших белогвардейцев, доносчиков охранки, подрядчиков и саботажников, спекулянтов, кулаков и их помощников.

В дни первых пятилеток, когда вопрос «кто — кого?» хотя и был решен, но побежденный враг еще не хотел складывать оружия, «Были» встали в строй, как боец. Доказательство тому — подлый выстрел из-за угла в одного из самых активных авторов книги — горняка, рабкора Григория Быкова. Алексей Максимович Горький и правление Союза писателей прислали телеграмму:

Книга сыграла важную роль в строительстве новой жизни на руднике и во всем Нижнем Тагиле. Ее повествование заканчивалось на периоде реконструкции рудника в 1934—1935 годах.

Вторая часть книги — «Новые были горы Высокой» готовилась через четверть века с лишним. Изменилась за это время гора Высокая. Новый, социалистический Тагил уже давно перешагнул за другую гору — Федорину, что когда-то была его окраиной. На ней вырос могучий красавец — новый металлургический комбинат, дающий металла больше, чем выплавлялось во всей царской России до Великого Октября. Как мать своей грудью, вскормила Высокая гиганта индустрии: ежегодно выдавала руды столько, сколько ее добывали за два века до революции. А Тагил идет дальше — корпусами заводов-гигантов, Дворцами культуры, кварталами многоэтажных жилых массивов…

Но самое главное — еще более изменился человек, горняк и металлург. Другой стала его жизнь, новое содержание получила она. И сделал все это свободный и радостный социалистический труд.

Вот обо всем этом и рассказывается в «Новых былях…» Написана она по тому же принципу, что и первая: рассказы ведут сами участники событий, горняки и металлурги. Запись их вели журналисты, члены городского литературного объединения, писатель Владислав Николаев. Всего в книге выступило более семидесяти авторов.

Журналист Арнольд Уряшев, ныне редактор газеты «Уральский рабочий», записал рассказ сына Григория Быкова — скрепериста шахты Магнетитовая — «От отцов к сыновьям». Есть в нем такие строки:

Раздел Великой Отечественной войны в книге начинается рассказом первой в мире женщины-горновой Фаины Шаруновой:

Фаина Васильевна неторопко ведет речь о том, как овладевали женщины мужскими профессиями, как приняла она, старшая горновая, доменную печь — невиданное в истории дело! По 12 часов не уходила она от пышущего жаром горна: металл нужен был фронту, мужьям и сыновьям. В рассказе приводятся выдержки из солдатских писем-треугольников, которые приходили со всех фронтов почти каждый день с коротким адресом — «Урал, Шаруновой».

«Разные судьбы» — так называется рассказ сталевара металлургического комбината Ю. Плосконенко. Нет, он считал себя коренным уральцем, а разгадку своей украинской фамилии дает не только по воспоминаниям дедов, но и ссылкой на словарь Верхотурского уезда, составленный И. Я. Кривощековым. В нем говорится:

Ю. Плосконенко ведет рассказ о полнокровной жизни, творческой работе своей бригады, которой одной из первых на Урале присвоено было звание коллектива коммунистического труда. Кстати, предки его коллеги по печи — сталевара Юрия Михайловича Зашляпина тоже были крепостными Демидовых, о чем свидетельствуют переписи крепостных Висимо-Уткинского завода, хранящиеся в архиве. А оба Юрия — Плосконенко и Зашляпин — стали депутатами Советов.

Заканчиваются «Новые были…» рассказом депутата Верховного Совета СССР, старшего мастера второго мартеновского цеха В. Н. Лукьянова «Время больших скоростей».

Владимир Николаевич рассказывает, вначале от третьего лица, о жизни паренька из вятского села Романовка. Парню тому здорово повезло, потому что родился он в счастливое советское время. И в судьбе его нашла отражение общая судьба тех молодых людей, что вступили на трудовой путь в годы после Великой Отечественной войны. И только потом автор говорит, что паренек этот — он сам.

Когда рукопись «Новых былей…» была готова, — а получилась она толстая — больше четырехсот страниц (работали над ней более двух лет), — стали думать, к кому с ней обратиться: ведь Алексея Максимовича Горького нет в живых. Но размышления были недолгими — едем к Михаилу Александровичу Шолохову.

Составили делегацию — несколько человек, принимавших участие в создании книги. Два Героя Социалистического Труда — потомственный горняк машинист экскаватора Дмитрий Филиппович Пестов, о котором говорили, что он может ковшом уралмашевского экскаватора поднять с земли пятак, не зацепив породы, и проходчик Николай Николаевич Ржанников, больше двадцати лет проработавший в шахте. Затем — инженер металлургического комбината Николай Сергеевич Боташев, краевед, известный своей «Пушкинской находкой» (письма Карамзиных о последних днях поэта), писатель Владислав Николаев и я, составитель книги.

Отправились на Тихий Дон. Встретились с Михаилом Александровичем Шолоховым в Ростове, куда он приезжал к своим избирателям как депутат Верховного Совета СССР. Он пригласил нас позавтракать в гостиницу «Московская», где остановился. Утром мы пришли в номер.

Со стула поднялся небольшого роста человек в синем толстом свитере с высоким воротником, плотно охватывающим шею, в зеленых военных брюках, в мягких сапогах с отворотами. Поднялся и шагнул навстречу:

— Здравствуйте, дорогие уральцы!

Михаил Александрович выглядел постарше, чем на фотографии, напечатанной в тот день в ростовской газете «Молот». Высокий, очень высокий лоб, седые, с хохолком волосы, седые, щеточкой усы. А глаза молодые, добрые, с веселыми складочками в уголках. Он обнял и расцеловал каждого. В комнате у него секретарь Ростовского отделения Союза писателей Александр Бахарев, с которым мы виделись накануне, и еще один мужчина, худой, смуглый, с изрезанным морщинами лицом.

— Наш первый секретарь райкома Луговой, — представил его Шолохов.

Сели за стол. Осталось незанятым большое кресло. И Шолохов сказал с улыбкой:

— Пустует председательское место. Кого же посадим на него?

Утро было после Дня Советской Армии. Поэтому единодушно решили — ныне председательствует старший по воинскому званию. Им оказался сам Шолохов, полковник запаса.

— С чем пожаловали, дорогие уральцы? Чем могу служить? — спросил он.

Отвечал Николай Николаевич Ржанников:

— Наши отцы более четверти века назад написали книгу «Были горы Высокой». Предисловие к ней делал Максим Горький. Жизнь с тех пор далеко ушла вперед, и мы решили продолжить книгу. Вот привезли вам показать вторую часть. Нам очень хочется, чтобы предисловие к ней написали вы.

— Дело это хорошее, — подумав, произнес Шолохов и добавил, посмеиваясь: — Но вот ведь какой вы народ! Предисловие вам напиши — а нет, чтобы меня в гости пригласить.

— Как же! Обязательно! — привстав с мест, наперебой заговорили мы. — Привезли приглашение. Не только устное, но и письменное.

— Вот с этого надо было и начинать, — смеялся Шолохов.

Потом он расспрашивал о книге: похожа ли на первую, кто авторы, сколько их?

Мы знали, что Шолохов еще в 1939 году сам замышлял создать или принять участие в создании книги, подобной «Былям горы Высокой».

В беседе — между прочим, но с серьезной озабоченностью — он произнес:

— Не люблю книг, что нетронутыми стоят на полках. Люблю, когда они зачитаны до дыр, в потертых обложках и с залатанными страницами. Это настоящие книги. А то, бывает, пишут для самого себя. Раскупит их автор, раздарит родственникам, и стоят они под стеклом, как семейные альбомы.

Говорил Михаил Александрович проникновенно, неторопливо, делая легкие движения пальцами, будто подбирал ими и ощупывал нужные слова. Хотелось стенографировать, но записывать было неудобно, и мы позже по памяти сообща восстанавливали его слова.

— Сегодня я что-то разговорился, — помолчав, сказал он. — По характеру да и по профессии я люблю больше слушать. Но сегодня я хозяин, ничего не поделаешь, приходится занимать гостей…

Шел общий разговор об Урале, Доне.

Любит Михаил Александрович шутку, острое словцо. Разговор то и дело прерывался смехом. Веселье очень хорошо поддерживал и наш Дмитрий Филиппович Пестов:

— Михаил Александрович, легонечко извините (это его любимая поговорка), но я сяду рядом с вами: я постарше всех в нашей делегации.

— Основания законные. Садись и давай на «ты». Годы у нас, наверное, одинаковые?

— Легонечко извините, но годы у нас разные. Вы с девятьсот пятого, а я с девятого, так что вы маленечко постарше.

— Четыре года — это не маленечко, — возразил Михаил Александрович. — Был у меня друг. Все командовал мной: «Слушай. Я старше». — «Так всего же на три года», — протестовал я. А он мне резонно говорил: «Вот проживешь еще три года — посмотрю, какой ты будешь».

Николай Ржанников заметил:

— Дмитрия Филипповича дорогой мы дедом Щукарем прозвали.

— Ишь ты! — восхитился Михаил Александрович. — Мой дед Щукарь выбился в люди, — и показал на Золотую Звезду Героя.

А когда узнал про рабочее мастерство Пестова, что тот ковшом поднимет пятак с земли, Шолохов встал и крепко поцеловал горняка.

Больше трех часов продолжалась беседа. Мы оставили писателю рукопись нашей книги. На прощанье Шолохов просил передать уральцам большой привет и высказал надежду побывать на Урале. А немного позже он прислал предисловие. Шолоховские строки напечатаны на первой странице изданных в Москве в Профиздате в 1963 году «Новых былей горы Высокой», которые стали теперь библиографической редкостью. Вот они, эти строки:

Семнадцать лет прошло с тех пор. И может быть, надо думать о записи новых былей — документов нашей героической неповторимой эпохи.

Я листаю страницы памяти — недели, месяцы, годы…

Некоторые из этих страниц выцвели от времени, и уже с трудом различаются детали. А некоторые дни начисто смыты грозами и ливнями жизни так, что совсем не разобрать черты лиц тех, кто когда-то был рядом, не восстановить их слов. И все же многое осталось четким, ярким, словно память покрыла защитной пленкой краски давних встреч и разлук, споров и разговоров.

Вот я перелистнул дни 1948 года…

Сейчас я могу смотреть на себя со стороны — двадцатилетнего, длинного, худого после многих болезней, которые свалились на меня в детстве и юности. Нельзя без улыбки вспомнить, как я бегал по городу и скупал столичный журнал «Смена» с первыми опубликованными моими стихами «Богатство Урала» и газету «Уральский рабочий» с двумя стихотворениями… «Как мамонты, горы косматы, как мамонты горы вдали, сошлись у озер синеватых и там отдохнуть прилегли», — перечитывал я свои стихи и украдкой следил за теми, кто покупал «Уральский рабочий»: читают ли они их? С огорчением убеждался, что людей больше интересуют международные события.

Потом я увидел себя, робко и нерешительно открывающим двери Дома литературы и искусства на Пушкинской улице, 12. Здесь начинало свою работу 1-е послевоенное областное совещание молодых писателей.

Мне казалось, что все писатели — необыкновенные люди… Я смотрел на прихрамывающего невысокого черноволосого Константина Мурзиди, автора многих книг, и слышал, как кто-то из молодых говорил про него: «Он грек из-под Анапы…» Я не понимал, как грек мог стать уральским поэтом, но это окружало Константина Мурзиди еще большей таинственностью необыкновенности. Я смотрел на Николая Куштума, зачинателя советской литературы на Урале, и удивлялся, что он, необыкновенный человек — поэт, выглядит тоже, как и Мурзиди, как-то очень приземленно. Редкие рыжеватые волосы, изрытое крупными оспинками лицо, узенькие глаза, маленький рост… И опять краем уха слушал комментарии более старших по возрасту участников областного совещания: «Куштум — это у него псевдоним. Взял в честь деревни, где родился».

Кто-то из говорящих с молодым задором отрицания бросил небрежно: «А, так себе поэт…» Но с отрицавшим активно не согласились: «А ты читал куштумовскую первую книгу «Бой»? Да это же лирика, настоящий талант, талант ему богом дан… А знаешь, что он участник 1-го Всесоюзного съезда писателей СССР и выступал на съезде? Да еще как…»

Но мы, самые молодые, конечно, этого не знали. Той первой книги Николая Куштума, изданной в тридцать третьем году, в библиотеке не было, как и стенограммы 1-го Всесоюзного съезда писателей СССР…

Я только знал, что Николай Куштум — фронтовик. Ушел добровольцем на войну. А это тоже придавало необыкновенность такому вроде бы обыкновенному мужичку, каким я видел Николая Куштума. Добровольцем может быть только храбрый человек!

Я глядел на других фронтовиков — на прозаика Юрия Хазановича, на его лысеющую со лба голову, на умные глаза. Он рассказывал собеседнику, видимо, что-то остроумное, потому что оба весело смеялись.

Я следил за поэтом Ефимом Ружанским. Рассказывали, что он чуть не умер в блокаду в Ленинграде, но Урал его выходил, поставил на ноги, следов блокады на его улыбчивом лице уже нет. Я внимательно всматривался в него. И его веселье, жизнерадостность тоже были для меня таинственными. Ведь он пережил блокаду, блокаду Ленинграда, а улыбается… Вот он что-то сказал Хазановичу, и Юрий Яковлевич улыбнулся в ответ.

Мне припомнились веселые строки, которые вчера прочитал один из молодых и которые приписывались Ефиму Ружанскому:

И на участников совещания — молодых писателей я поглядываю с почтением. Еще бы! Почти все они старше и опытнее меня. Многие из них тоже побывали на фронте.

Владимира Шустова, который сейчас в скромном пиджаке, я буквально вчера видел у нас во дворе в блеске орденов и медалей.

И Лев Румянцев, чьи стихи часто передавались по радио, — фронтовик.

Вот стоит невысокий молодой человек с круглой головой и чуточку оттопыренными ушами. Это поэт Николай Новоселов. И он повоевал, награжден высокими правительственными наградами. Его стихи о войне я уже читал в журнале «Звезда» и удивлен, что его творчество разбирается вместе с нашими самыми первыми литературными опусами.

Рядом с ним стоит Леонид Шкавро. Его лицо точно высечено из камня — мужественные черты. И он успел повоевать — на Дальнем Востоке с японцами.

И Михаил Найдич, почему-то показавшийся мне сверстником, во фронтовой гимнастерке. Он читал стихи о фронте, о разведке, о луне, которую хочется чем-то прикрыть, и на него с одобрением смотрели Константин Мурзиди и Николай Куштум.

И только Юрий Трифонов, красивый, с высокой копной волос, не успел побывать на фронте.

Областное совещание молодых литераторов отделение Союза писателей проводило совместно с обкомом ВЛКСМ, и секретарь его Петр Васильевич Помазкин, широкоплечий крепыш, подхватив под руку молодого поэта Михаила Пилипенко, тоже комсомольского работника — будущего редактора «На смену!» и автора слов знаменитой песни «Уральская рябинушка», — позвал всех в зал.

Сейчас я жалею, что не вел дневника, не вел ежедневных записей… Тогда я даже не предполагал, что из участников этого совещания будет создана секция молодых писателей при Свердловском отделении СП и меня изберут ответственным секретарем этой секции, а через десять лет, в 1958-м старшие товарищи окажут мне доверие, избрав ответственным секретарем правления областной писательской организации.

Мне посчастливилось работать с такими талантливыми писателями, как Нина Аркадьевна Попова, Ольга Ивановна Маркова, являвшимися председателями правления. И пусть я с ними проработал недолго — с Н. А. Поповой — два года, с О. И. Марковой — четыре, но я благодарен судьбе, что мне довелось хорошо узнать этих людей.

И прежде всего Нину Аркадьевну, человека долга, чести, человека необыкновенно скромного, требовательного не только к другим, но и к себе, — словом, настоящего коммуниста, отстаивающего и в литературе и в жизни высокую идейность… И это все не на словах. А на деле. Ни разу Нина Аркадьевна не попыталась избежать острых углов, — волнуясь, порой хватаясь за сердце, она говорила тихим голосом резкие правдивые слова, если их надо было сказать. До самой смерти она прожила в общей квартире с соседями, хотя очень многим ее товарищам по перу улучшили жилищные условия. Но она заботилась о других. И наотрез, как руководитель, отказывалась получить квартиру, пока не все в организации устроены.

Многое мне дала и работа с Ольгой Ивановной Марковой, хотя характер у нее был сложным. Но она, даже ошибаясь, близко принимала к сердцу беды и заботы своих товарищей.

Да, жаль, что не вел я дневника. Сколько бы можно было записать неповторимого, интересного, важного для истории нашей организации, а значит, и поучительного для новых поколений литературной смены!

На моих глазах Свердловская областная писательская организация выросла в несколько раз. Если в начале 50-х годов она насчитывала 11 членов Союза писателей и 8 кандидатов в члены СП СССР, то на 1 января 1980 года у нас на учете пятьдесят один член СП СССР и около шестидесяти членов литературного актива, авторов одной, двух, трех и более самостоятельных книг, пьес и киносценариев.

И это при том, что мы понесли тяжкие потери, от нас ушли классик советской литературы Павел Петрович Бажов и такие самобытные писатели, как В. Бирюков, К. Боголюбов, А. Исетский, Н. Куштум, А. Ладейщиков, И. Ликстанов, П. Макшанихин, О. Маркова, М. Пилипенко, Н. Попова, Е. Ружанский, К. Рождественская, Ю. Хазанович, К. Филиппова, и такие представители более молодого поколения литераторов, как В. Шустов, Ю. Трифонов, Б. Марьев, Э. Бояршинова.

Надо вспомнить и о том, что от нас в Москву и в другие города уехали писатели, рожденные Свердловском, — К. Мурзиди, О. Коряков, В. Стариков, И. Акулов, В. Дагуров, Л. Ваганова. У нас начинали свой творческий путь И. Герасимов, Б. Можаев, С. Мелешин.

Да, мы имеем право сказать, что у нас в Свердловске активно растут профессиональные писатели, чьи книги одна за другой выходят в столичных издательствах, переиздаются за рубежом.

Книги свердловских авторов В. Крапивина, А. Малахова, В. Туболева, Б. Дижур и ряда других читают в ГДР, в Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Франции, Японии. Они переведены и на многие языки народов СССР.

Фильмы, снятые на «Мосфильме», на Свердловской, Одесской и Киевской студиях по сценариям свердловчан, смотрят миллионы зрителей. И не только фильмы. Достаточно сказать, что пьеса Г. Бокарева «Сталевары» поставлена прославленным МХАТом и еще 72 театрами.

Когда я задумываюсь о работе нашей организации, я вспоминаю старших товарищей, которые заложили добрые непреходящие традиции постоянного доброжелательного, но требовательного внимания к молодым писателям. Они показывали пример кропотливого воспитания начинающих.

Вспомните строгие, взыскательные письма к молодым Павла Петровича Бажова. Вот что он писал в письме к одному начинающему писателю от 7 октября 1946 года:

Вспоминается мне неторопливая речь Бажова на одном из собраний нашей писательской организации, где Павел Петрович не обидно, но точно и беспощадно подметил недостатки тогда еще молодых писателей Олега Корякова и Вадима Очеретина.

Помню, как на все занятия нашей секции молодых писателей приходил Константин Мурзиди, как он доказывал, что необязательно увлекаться сногсшибательными сравнениями, образами, что главное в стихотворении — это образ времени, образ человека. Константин Гаврилович часто давал практические советы. Требовал, чтобы в стихотворении не было строф, без которых можно обойтись. Он прикрывал ладонью целые четверостишия в стихах одного из молодых поэтов, и в конце концов оставалось восемь строчек, но в них действительно отражалось время и тяготы похода через монгольские степи.

А как тщательно К. Мурзиди с Н. Куштумом отбирали произведения для альманаха «Уральский современник» № 13, который был полностью отдан творчеству начинающих авторов. Поэтическим безделушкам места не было, хотя стихи о любви котировались не ниже, чем стихи о труде.

Нередко на заседаниях нашей секции можно было видеть прозаиков И. Ликстанова, Н. Попову, О. Маркову.

Стоит у меня перед глазами и Михаил Пилипенко. Он уже был признанным поэтом, редактором газеты «На смену!» и делал все, чтобы приблизить молодых писателей к жизни. Бывало, вызывал к себе в кабинет Юрия Трифонова и меня, ставил задачу: написать «Октябрьский репортаж» о городе Свердловске, о его людях. Одну из глав он вызывался сделать сам. И мы уезжали на заводы, ходили по цехам, разговаривали с теми, кто должен был стать героями репортажа. Потом мучились над словом, спорили до хрипоты в редакции, собравшись вместе. Но поэтический репортаж появлялся в срок. Его нельзя было не заметить. Стихи занимали целых две газетных страницы.

Как-то он позвонил мне рано утром:

— Зайди в редакцию! Дело срочное.

С редакцией «На смену!» у меня были самые тесные связи. В первом номере газеты, которая возродилась после войны, были помещены мои стихи без подписи, и с тех пор я публиковался там иногда по нескольку раз в месяц. Хотя «На смену!» же не раз критиковала нас, молодых, в своих статьях, но я не мог обижаться, — я состоял на учете в комсомольской организации «На смену!», и в этом тоже проявлялась забота о начинающем авторе. Когда я пришел, Михаил Пилипенко принял меня сразу же:

— Ты знаешь о ЖБИ?

О строительстве завода железобетонных изделий я знал.

— Завод этот — Всесоюзная комсомольская стройка. Нужен немедленно репортаж в стихах.

У меня было удостоверение внештатного корреспондента «На смену!», и уже через полчаса я шагал по мокрой от осенних дождей лесной дороге туда, где гремели строительные взрывы, где гудели тяжелые грузовики.

Репортаж появился в срок.

Так индивидуально работали с молодыми писателями.

Много сил отдала воспитанию молодых Клавдия Рождественская, которая стояла у истоков детской уральской литературы, создав альманах «Боевые ребята». Она буквально выискивала способных авторов среди людей самых разных профессий.

Все свое свободное время отдавал руководству литобъединением начинающих прозаиков при журнале «Урал» Павел Макшанихин. Именно оттуда вышел драматург и сценарист Геннадий Бокарев. Первая его повесть «Мы» о рабочей молодежи обсуждалась на литобъединении и была опубликована затем в журнале «Юность» в начале 60-х годов.

Росту писательской организации несомненно помогли ставшие традиционными десять областных совещаний молодых авторов, на которых обсуждались произведения подавляющего большинства членов СП, состоящих ныне на учете в Свердловской областной писательской организации.

Успешному росту молодых способствовала забота старшего литературного поколения о создании на Урале двух литературно-художественных ежемесячных журналов «Урал» и «Уральский следопыт», выросших из альманахов «Уральский современник» и «Боевые ребята».

И все же не было бы у нас такой сильной писательской организации, если не было бы в Свердловске книжного издательства, которое с каждым годом набирает силу и которому в 1980 году исполняется уже 60 лет.

Первые книги почти всех писателей, живущих в Свердловской области, были выпущены этим издательством, носящим сегодня скромное имя — Средне-Уральское. Но оно выпускало и выпускает отнюдь не средние книги. Достаточно назвать выпущенные у нас, в Свердловске, собрания сочинений Д. Н. Мамина-Сибиряка и А. П. Бондина, а в самые последние годы — четырехтомник Е. А. Пермяка.

В 30-е же годы издательство создало уникальную библиотеку занимательного краеведения. В наше время широкую популярность получила многотомная «Уральская библиотека».

Издательство первым познакомило читателей с «Малахитовой шкатулкой», ныне известной всему миру, ставшей символом творческих возможностей и мастерства уральских умельцев.

В нашем издательстве появились: повесть «Моя школа» А. Бондина, включенная по указанию Максима Горького в серию лучших книг о детстве; повесть И. Ликстанова «Малышок», как и «Малахитовая шкатулка» удостоенная Государственной премии СССР; книга рассказов «Мои друзья» Б. Рябинина, общий тираж которой на сегодня исчисляется семизначной цифрой (включая переводы на разные языки).

Из стен нашего издательства широко шагнули в мир книги одного из самых известных советских детских писателей Владислава Крапивина, удостоенного премии Всесоюзного Ленинского комсомола.

Невозможно перечислить все произведения, даже наиболее примечательные, выпущенные за шесть десятилетий издательством, которое носило различные имена — «Уралкнига», Уралогиз, Свердлгиз, Свердловское книжное…

Кстати, писатели Среднего Урала не только издавались в своем родном издательстве, но и работали в нем. В разное время редакторами нашего издательства были П. Бажов, А. Ладейщиков, А. Исетский, О. Маркова, Н. Попова, Н. Куштум, А. Салынский, К. Рождественская, Е. Хоринская, Ю. Хазанович, Э. Бояршинова.

Некоторые из писателей отдали издательской работе многие годы своей жизни, определяя генеральное направление издательской деятельности.

Выдающийся писатель Павел Петрович Бажов работал в Средне-Уральском книжном издательстве с небольшим перерывом с 1931 года почти до первых дней Великой Отечественной войны.

Клавдия Васильевна Рождественская, познавшая мудрость редакторского труда в Ленинградском Гослитиздате, у нас была редактором детской литературы с 1932 года, а с 1941 по 1948 год — главным редактором Свердловского областного издательства.

Николай Алексеевич Куштум, которому обязаны своим становлением все поэты моего поколения — М. Найдич, Ю. Трифонов, И. Тарабукин, Э. Бояршинова, вернувшись с фронта, стал ответственным секретарем альманаха «Уральский современник», а потом до самой пенсии работал редактором художественной литературы в издательстве.

Конечно, это помогло становлению литературной смены, так как писательский подход к редактированию рукописи никогда не был формальным или поверхностным. Писатели-редакторы сами прошли через муки поисков самобытного слова и бережно относились к каждому яркому обороту речи, к каждому образу, к своеобразию авторского стиля.

К тому же их жизненный опыт, их знания, были, как правило, выше знаний и жизненного опыта авторов. А этого так порой недостает молодым редакторам…

Примером настоящего, чуткого редактора-друга для меня является Николай Куштум.

Он не пропускал ни одного занятия секции молодых писателей, ни одного заседания секции поэзии. Всегда приходил с конкретными предложениями по той или иной рукописи. Так же он готовился и к редактированию книги. При встрече с автором он доставал длинный список пронумерованных стихов, — тех, которые нужно было оставить в рукописи, и тех, которые требовалось снять. Водя по этому списку пальцем, он останавливался на каждом стихотворении и доказывал свои соображения. Потом начиналась построчная работа — над тем или иным словом он карандашом аккуратно выводил слово, которым можно было, по его мнению, заменить слово случайное, корявое. Когда автор не соглашался, Николай Алексеевич предлагал автору самому найти единственно необходимую метафору, эпитет.

Зная о конкретности мышления Николая Куштума, о его стремлении к краткости, начинающие самовлюбленные авторы, чаще всего студенты, нахватавшиеся мудреных мыслей, иной раз втихомолку посмеивались над ним. Однажды на заседании секции молодых писателей группа студентов из университета решила, видимо, подавить своей эрудицией Николая Алексеевича. В ход пошли философские категории, иностранные слова. Мы сочувственно смотрели на Николая Алексеевича. Он внимательно выслушал выступавших. Как-то буднично поднялся в своем потертом коричневом костюмчике и вдруг заговорил… языком своих оппонентов. Все удивленно взглянули на него. Оказалось, Николай Алексеевич отлично разбирался в философии. Пристыженные студенты замолкли.

Позже я узнал, что Куштум заочно закончил Литературный институт и постоянно занимался самообразованием. Мы вообще мало знали о нем. Николай Алексеевич был человеком скромным, не любил говорить о своих заслугах. Мы гордились, что наши стихи широко печатались в московских журналах — «Огонек», «Смена», «Советский воин», «Крестьянка», «Молодой колхозник». Николай Алексеевич помалкивал. Но однажды в библиотеке я обнаружил старые номера столичного журнала «Октябрь», в них печатались целые циклы стихов Николая Куштума.

А его речь на Первом съезде Союза писателей СССР в 1934 году меня просто поразила своей партийностью, нестареющей сутью, знанием рабочего класса Урала, убедительными фактами плодотворности связи творчества с жизнью, поэтическим задором.

А как много он знал стихов наизусть! Он мог поправить кого-нибудь из нас, по-доброму сказать начинающему:

— Это уже было. — И подтвердит строками из классики или советской поэзии.

Он мог встать и с выражением прочитать, скажем, строки Гумилева:

Голосом он показывал звукопись этих строк. И мы восхищенно смотрели на Куштума. Не меньше он знал наизусть уральских частушек.

Поражала меня его память, он был ходячей энциклопедией литературной жизни на Урале. Можно было его спросить:

— Николай Алексеевич, какой год надо считать годом рождения нашей Свердловской писательской организации?

И он отвечал:

— Октябрь, 1927 год. Первая Всеуральская конференция пролетарских писателей.

Его блокнотик, с которым он никогда не расставался, хранил даты рождения писателей, различных постановлений Совета Министров, которые касались литераторов. Он много пережил. Но о своем личном никогда не говорил. Мы догадывались, что у него не сложилась семейная жизнь, но он ни разу не пожаловался на свою судьбу. Мы искренне радовались, когда он встретил добрую женщину и его жизнь вновь озарила любовь. Нам казалось, что это поможет ему написать новые стихи, равные по силе его ранним стихам. Но в 50-е годы он уже в основном перешел на прозу, издал повесть о Великой Отечественной войне, о мальчишке, спасшем боевое знамя. Повесть называлась «Подвиг». Затем появилась повесть «Шумга» о его первых комсомольских годах.

Да, Николай Куштум был личностью, со своим взглядом на жизнь. Он бережно редактировал молодых, но был беспощаден в своих требованиях: «Поэт начинается со второй книги стихов. Первую помогает выпустить накопленный за всю жизнь материал. А второй книгой поэт подтверждает свои литературные способности и то, что он не случайный человек в литературе».

Вот эту же чуткость и требовательность я ощутил, работая над книгой «Солнце и снег» с Эмилией Бояршиновой, сменившей за редакторским столом Куштума.

Это не значит, что хуже работали с нами такие опытные редакторы, как Ирина Алексеевна Круглик, Тамара Владимировна Раздьяконова. Просто я сейчас пишу о писателях, которые были редакторами, пишу о тех счастливых случаях, когда писательский талант дополнялся талантом редакторским.

Нельзя забыть еще об одной форме участия писателей в работе издательства. Составителями многих сборников, получивших широкую известность, были наши литераторы. Составителями сборника «Молодые голоса» были К. Мурзиди и В. Стариков, сборника «Наступление» — Ю. Трифонов, сборника «Мы — коммунисты» — Е. Хоринская и Ю. Трифонов. Лично мне пришлось быть составителем многих сборников, в том числе «Наша юность», «Стихи о Свердловске», «Стихи о любви», двухтомной антологии «Поэты Урала» (совместно с И. А. Дергачевым).

Еще одна грань участия писателей в редакционной работе Средне-Уральского книжного издательства — общественные редколлегии книг, библиотек, серийных изданий. К примеру, в общественную редколлегию сборника «Тридцать влюбленных» входили Ю. Трифонов и Б. Марьев, в редколлегию «Дня Уральской поэзии» — М. Найдич, Е. Хоринская, Н. Куштум, в редколлегию «Уральской библиотеки» — И. Дергачев, О. Маркова, Н. Никонов и другие.

Активно трудятся писатели в редакционном совете.

Я бы мог еще много писать о своих товарищах. Но сменяются годы, сменяются поколения писателей и редакторов, они передают эстафету заботы о молодых друг другу. И если сегодня книги молодых выходят чаще, чем раньше, если многие первые книги сделаны мастеровитее, чем книги, выходившие в 50-е и даже 60-е годы, то в этом незримая заслуга и предыдущих литературных поколений, подготовивших для этого почву.

Забвение опыта старших, забвение их взлетов и просчетов приводит к неудачам, к открытиям уже открытого.

Надо не забывать о тех, кто стоял у литературных истоков Свердловской писательской организации и у истоков издательского дела на Урале. Без них не было бы сейчас в Свердловске одной из самых крупных писательских организаций в России. Продолжение роста нашей организации, роста писательского мастерства неотделимо от верности традициям, заложенным теми, кто был до нас.

Нет писателя без книги. И чтобы полнее представить обстановку, в которой начиналось литературное движение на советском Урале, хочется рассказать о становлении издательского дела в нашем крае в те вихревые годы.

Становление это после погрома, который учинили на Урале белые, шло очень трудно. Ни материально-технической базы (наиболее ценное типографское оборудование колчаковцы или вывезли, или привели в негодность, бумажные фабрики стояли), ни квалифицированных кадров… Эти беды усугублялись межведомственной несогласованностью и неразберихой.

Вот почему в июне 1920 года решением Уральского бюро ЦК РКП(б) и Революционного совета 1-й трудовой армии было создано Уральское областное государственное издательство. В него вливались все существовавшие в Екатеринбурге издательства.

По своему положению Уралгосиздат приравнивался к отделу губисполкома. Его заведующим был назначен В. Воробьев.

Полгода понадобилось для того, чтобы Уралгосиздат смог наконец взяться за свое непосредственное дело. Причины этого нам помогут понять две заметки в «Уральском рабочем». Вот первая от 4 января 1921 года:

Да, все предшествующее полугодие даже важнейшие документы, даже областную газету было порой почти не на чем печатать! Стоит только перелистать разноформатицу ломких листов в газетной подшивке или прикоснуться к важнейшим постановлениям, директивам той поры на стеллажах Государственного архива — оберточная бумага! — и все станет ясно. А почти не дающая оттиска типографская краска, а забитые, полуслепые литеры…

Но и это не все.

6 января «Уральский рабочий» сообщал:

Нехватка не только квалифицированных, но хотя бы просто грамотных кадров была тогда на Урале бичом во всех областях хозяйственной и культурной жизни. Поэтому поистине фантастическим кажется сообщение, появившееся в той же газете всего лишь через 28 дней:

А уже в конце октября 1921 года Уралгосиздат приступил «к обширной работе по изданию художественных открыток и писем» нескольких серий. «Уральский рабочий» с радостью сообщал, что «спешно разрабатывается проект издания лубочных картин для деревни», в которых «будут изображены различные пейзажи Урала, крестьянский быт… а также смелые порывы труда к новой жизни», и что рисунки для открыток и эскизы для лубков «исполняются художниками Славиным и Парамоновым»[22]. Подумать только: своя, уральская тема в своей же, уральской художественной издательской продукции!

К сожалению, учтены далеко не все издания Уралгосиздата 1921 года. С волнением сейчас берешь в руки выпущенные многотысячными тиражами и разлетевшиеся по краю поистине «летучим дождем брошюр» ленинские издания «Внешняя и внутренняя политика Советской России», «Новый курс (Речи и статьи)», «О продовольственном налоге», «По новому пути», переиздание вышедшего в Москве альбома «50. Ко дню пятидесятилетия со дня рождения Владимира Ильича Ульянова (Ленина)». А разве оставят кого-то равнодушным книжки Конкордии Самойловой «Что дала работницам Советская власть», Емельяна Ярославского «Почему в России голод и как с ним бороться? (Простая беседа с крестьянами)», Д. Элькиной, Н. Богуславской, А. Курской «Долой неграмотность. Букварь для взрослых» или многокрасочный плакат «Советская азбука»! Среди выявленных изданий 1921 года обращают на себя внимание и две уже чисто «художественных» книги — две пьесы (каждая в одном действии — применительно к красноармейской, заводской или крестьянской самодеятельной сцене): «За красные Советы» А. И. Арского (Царева) и «Стачки» (без указания автора). Слово «художественные» взято в кавычки не случайно — до подлинной художественности пьесам, увы, было еще далеко…

В 1921 году почти вся печатная продукция распространялась по-прежнему централизованным путем. И тем отраднее было встретить в объявлениях о выходе некоторых книг (например, сборника «Рабочая революция на Урале») приписку: «Часть тиража поступит в продажу». Правда, цены кажутся астрономическими: один экземпляр той же «Рабочей революции на Урале» стоил… 10 тысяч рублей. Но, кстати сказать, всего через пять месяцев и за номер «Уральского рабочего» платили по 20 тысяч…

1922 год был для Уралгосиздата менее плодотворным. Из выпущенных им книг надо, пожалуй, отметить «Советский Екатеринбург. Справочник-путеводитель» в 256 страниц с приложением плана города, его окрестностей и списка телефонов, «Геологическую экскурсию по городу» М. О. Клера и «Мои воспоминания из гражданской войны на Урале. Кн. 1 (1918)» И. А. Онуфриева. В разделе беллетристики появились два поэтических сборника: интересные «Стихи о Москве» столичного жителя Э. Германа (позднее он стал известен как поэт-сатирик, выступавший под псевдонимом Эмиль Кроткий) и «Осеннее» уральца Владимира Буйницкого (эта проникнутая унынием и тоской книжка, конечно же, славы издательству не принесла).

Материальное и финансовое положение Уралгосиздата в разгар нэпа становилось все более тяжелым. Как известно, в это время государство временно разрешило создание кооперативных и даже частных издательств. В Екатеринбурге этим не преминула воспользоваться Улита, организовав книгоиздательство Уральской литературной ассоциации (оно разместилось по улице Вайнера, 16 — в одной из комнат теперешнего магазина «Детский мир»). Уже летом 1922 года авторы-издатели выпустили свой первый поэтический альманах «Улита», книжку ученическую, слабую, почти лишенную общественной тематики, но достаточно претенциозную. Впрочем, этот альманах, как и сама ассоциация, заслуживает особого разговора.

У Улиты были обширные планы. Готовился к печати второй альманах, сборники стихов. Однако планы эти не осуществились: 16 июня 1923 года начала свою плодотворную работу «Уралкнига» — акционерное общество по изданию и распространению печатных произведений на Урале.

Время деятельности «Уралкниги» (16 июня 1923 — 27 июля 1927) — одна из ярких, хотя во многом и противоречивых страниц становления советского книгоиздательского и книготоргового дела в крае. Акционерами-учредителями «Уралкниги» выступили Уралбюро ЦК РКП(б), Екатеринбургский губком РКП(б), Камоураллес, Уралгосиздат и Екатеринбургский губисполком. Основной капитал, вложенный акционерами в дело, составил 1 млн. 200 тыс. рублей золотом — сумма и по тем временам огромная. Район обслуживания общества охватывал огромную Уральскую область и Вятско-Ветлужский район.

Издательский сектор «Уралкниги» возглавил редакционный совет, в который, наряду с другими семью членами, вошел и известный уральский партийный и советский работник, популярный журналист П. Быков. Редколлегии восьми редакций также включали видных специалистов своего дела. Скажем, редакцией научно-политической литературы руководил профессор А. Титов, заведовавший физической лабораторией Уральского университета, а помогали ему его ученые коллеги биолог Ф. Казанский, химик С. Карманов. В числе кураторов агрономической и политкрестьянской литературы были такие опытные работники областной «Крестьянской газеты», как П. Бажов, А. Поликашин, А. Шубин.

Чтобы получить более наглядное представление о работе всех восьми редакций, сделаем, для примера, выписку из плана изданий «Уралкниги» на 1924/25 операционный год. Вот по каким разделам и в каких размерах распределялся общий объем в 700—750 печатных листов: Ленинская библиотека — 50, марксистская литература — 60—70, экономика Урала — 60—70, история революционного движения в крае — 45—50, комсомольская и пионерская литература — 75—100, серия «Как работать» — 15—20, научно-популярная библиотечка для рабочего — 60, крестьянская литература — 150, пособия для клубов, изб-читален — 75, малый энциклопедический словарь — 60, беллетристика — 50—60[23].

Эта несколько затянутая справка — информация для размышления. Вдумываясь в нее, сопоставляя факты и цифры, читатель представит, каких неимоверных усилий требовало проведение начинавшейся культурной революции, наконец просто подметит тот разительный шаг, который сделало издательское дело в нашем крае с образованием «Уралкниги». Добавим к этому, что если за первый, 1923 год своей работы (вернее, немногим более чем за полгода, с 16 июня) издательство выпустило книги 33 названий, то уже в следующем, 1924-м читатели Уральской области и Вятско-Ветлужского района получили 123 оригинальных издания. Примерно такой уровень сохранялся и в последующем.

Среди первых книг 1923 года были «Программа и устав РКП(б)»; «Отчет Уралбюро ЦК РКП(б) 1-й Уральской областной конференции», сборник «О газете», «Развитие социализма» Ф. Энгельса и сборник за подписью «Н. Ленин» с таким непривычно длинным заглавием: «О марксизме. С приложением статьи Н. Ленина «Три источника и три составные части марксизма» и с примечаниями проф. С. Бабинского».

Со следующего года начался выпуск уже упомянутой Ленинской библиотеки. Это 5—7 книжек тиражом в 15—20 тысяч экземпляров. Как правило, каждая из них содержала 20—40 страниц небольшого формата и включала в себя либо целиком одну небольшую по объему работу Владимира Ильича, либо представляла сборник важнейших ленинских высказываний на одну тему. Так, в мае — августе 1924 года читатель получил книги Ленина «О кооперации», «О концессиях», «О религии». 20-тысячные тиражи их разошлись молниеносно, и уже в начале 1925-го издательство приступило к переизданию. Такая же судьба ожидала ленинские брошюры «Об отношении к специалистам», «Буржуазная демократия и диктатура пролетариата» (ноябрь 1924 — лето 1925). Ленинская библиотека только за эти два года пополнилась книгами одиннадцати названий.

Большой спрос был и на литературу о вожде трудящихся. Издательство в меру возможностей пыталось удовлетворить и его. Уже в январе — феврале 1924 года оно приступило к выпуску большого сборника, посвященного памяти В. И. Ленина. В апреле вышла книга «Ленинизм», а в 1925 году предпринято издание большеформатного, с художественной стенкой Ленинского отрывного календаря.

Низкий поклон «Уралкниге» и за прекрасное начало научно-популярной серии — только за 1924—1926 годы было выпущено более двух десятков увлекательных книг. Среди них надо отметить книги С. Карманова по химии, В. Семеновского по геологии, Н. Полницкого о происхождении жизни на Земле. Кстати, появление одной из брошюр последнего связано с именем П. Бажова.

Как и всякое издательство, «Уралкнига» широко практиковала внутреннее рецензирование, причем нередко рукопись разбиралась и оценивалась сразу несколькими рецензентами, каждым с какой-то одной стороны. Так, 15 декабря 1924 года П. Бажов представил издательству свои заметки «О стилистике брошюры Н. Полницкого «Как появились люди на Земле», в которых мы находим, наверное, первое документальное подтверждение великолепного редакторского таланта писателя. Автограф заметок, подписанных не совсем привычно — «Пав. Бажов», хранится теперь в Государственном архиве Свердловской области[24].

Пожалуй, впервые за всю историю издательского дела в нашем крае широко занялась «Уралкнига» ураловедением. За 1923—1927 годы читатели получили по этому разделу около 40 книг.

Прежде всего это были издания о настоящем и будущем региона. Здесь надо хотя бы назвать «Урал. Очерки физической и экономической географии Уральской области», «Свердловск — столица Урала (Справочник-путеводитель)», «Атлас диаграмм по народному хозяйству Урала», книги Б. Дидковского «Карта Уралобласти», П. Уральца «Что дало районирование уральскому крестьянину» и др.

Широко отмечался в 1925 году 20-летний юбилей первой русской революции. Внесла свой вклад в празднества и «Уралкнига». В числе ее изданий сборники «Пятый год», «20 лет революции 1905 года». К ним примыкает книга А. Поликашина «Почему была разбита первая русская революция в 1905 году». Несомненный интерес и для сегодняшнего читателя представляют изданные в то время книжки об отдельных уральских центрах революции — «Мотовилиха» Н. Лещинского, «Алапаиха» Н. Краснова, «Надеждинск» П. Мурашева, «Златоуст» (под редакцией А. Таняева).

Еще едва-едва успела стать вчерашним днем гражданская война, а «Уралкнига» уже спешила записывать ее историю. В 1924 году вышел 4-й выпуск книги И. А. Онуфриева «Мои воспоминания из гражданской войны на Урале» (1-я книга, как вы помните, издана в 1922-м Уралгосиздатом — «Уралкнига» приняла эстафету). В 1923-м выпущен потрясающий по своей правдивости документ «Год в колчаковском застенке» — дневник А. Герасимова, пробывшего в белогвардейском заключении с 27 июля 1918 по 14 июля 1919 года. Венчает серию сборник «Колчаковщина».

Но сегодня нас особенно интересует художественная литература, выпускавшаяся в течение четырех лет «Уралкнигой». Ведь именно эти годы совпали со временем становления писательской организации края. Какую же роль сыграло издательство в жизни уральских литераторов?

Когда 16 июня 1923 года проходило первое заседание правления «Уралкниги», его редакционно-издательский сектор сообщил, что он готов за оставшиеся полгода выпустить в свет до пятнадцати художественных произведений, причем 11 из них — современных советских авторов. Действительно до конца 1923 года в Екатеринбурге были изданы и имели успех «Вон самогон!» В. Маяковского и поэма Н. Асеева «Буденный», сказки Демьяна Бедного «Клад», «Диво дивное», «О красном петухе и мужицком грехе», «Рассказ о кандалах» Н. Ляшко — очень неплохой список!

В 1924 году читатель получил целую библиотечку первоклассной советской прозы — книги Вс. Иванова «Партизаны» и «Бронепоезд 14-69», Л. Сейфуллиной «Перегной», «Правонарушители», С. Подъячева «Предупредили» и «Мы по-хорошему». Чуть ли не всецело обязан своим становлением уральскому издательству П. Дорохов: в том же 1924-м здесь вышли четыре его книги — «Половодье», «Колчаковщина», «Житье-бытье», «Новая жизнь», причем почти все они печатались впервые. Заметной страницей в деятельности «Уралкниги» стал выпуск в 1924—1926 годах пяти произведений А. Неверова — пьесы «Бабы», рассказов «Марья-большевичка», «Захарова смерть», «Андрон Непутевый», «Колька». Если еще хотя бы упомянуть здесь и несколько зарубежных писателей, ставших авторами «Уралкниги» — Э. Золя («Углекопы»), Дж. Лондона («Бывалый»), Э. Синклера («Джунгли»), Э. Сетона-Томпсона («Темногривый Билли»), — то станет ясно, что за четыре года работы «Уралкнига» и зарекомендовать себя успела хорошо, и надежды акционеров, надо думать, оправдала. По крайней мере, именно к концу 20-х годов уральская издательская марка стала известной в стране.

Правда, случались в работе «Уралкниги» и осечки. Видимо, некоторые издательские работники в простоте душевной всерьез полагали: достаточно того, чтобы автор понравился им, и совсем необязательно испрашивать у этого автора согласия на издание его произведения, а тем более заключать, какой-то договор…

Издав и с успехом распространив в 1923 году 60-тысячные тиражи сказок Демьяна Бедного «Диво дивное» и «Клад» да еще 30 тысяч экземпляров сказки «О красном петухе и мужицком грехе», уралкниговцы решили вписать в свой актив уже не книжицу, а книгу избранных произведений популярного поэта-сатирика. Стихи были отобраны из периодики, из других книг, но составленную таким образом рукопись пометили не как перепечатку, а как оригинальное издание. Лишь когда издательскую машину запустили на полный ход, кто-то из работников решил все-таки известить обо всем и автора, надеясь, что в ответе Ефима Алексеевича будет и согласие на издание — не потребует же он остановить запущенную машину! А такое авторское согласие было на этот раз нужным: ведь речь шла не о небольшой агитке, а о солидном, в 8—10 печатных листов сборнике избранного. Кроме того, уральцы, конечно же, не могли не знать и о том, что у Демьяна Бедного в начале 1924 года заключен договор с Госиздатом на право издания всех его произведений. А это могло обернуться неприятностями.

Здесь не место рассказывать обо всех драматических и комических перипетиях переписки редакционно-издательского сектора, а потом и правления «Уралкниги» с Д. Бедным. Скажем только, что издательству она стоила немалых моральных издержек. И это была, к сожалению, не единственная осечка в его практике…

Однако вернемся опять к 16 июня 1923 года — к первому заседанию правления «Уралкниги».

Когда руководителей редакционно-издательского сектора спросили, как они намерены выполнять свое программное заявление о том, что «будут издаваться наиболее выдающиеся произведения уральских рабочих и крестьян», издатели назвали имя Ю. Либединского, «в недавнем прошлом челябинца, одно время работавшего токарем». И его повесть «Неделя», действительно целиком построенная на свежем (весна 1920-го) и чисто уральском материале (в Верхне-Уральске без особого труда узнавался Челябинск), была вскоре выпущена в свет. А что же дальше? Увы, уральских авторов «в запасе» больше не имелось. Правда, еще с 1923-го в заделе были две рукописи Л. Сейфуллиной и четыре — П. Дорохова. Но «явочный метод приураливания писателей со стороны» показал свою абсолютную непригодность. И уралкниговцам пришлось всерьез взяться за работу с местными авторами.

Однако даже через шесть лет, выступая на ноябрьском (1929) пленуме УралАПП, ответственный секретарь правления этой организации И. Панов вынужден был признать: «У нас нет писателей-профессионалов. У нас есть уралапповский актив человек в тридцать»[26]. В 1923—1924 годах говорить даже о таком писательском активе не приходилось. Поэтому ставка делалась в основном на журналистов «Уральского рабочего» и «Крестьянской газеты» да на людей других профессий, лишь «пробующих перо».

Еще в конце 1923-го редакционно-издательский сектор рискнул заключить несколько договоров с такими авторами на создание художественно-документальных книг исторического характера. И первый опыт увенчался успехом. Уже в январе-феврале 1924 года читатель получил две первые чисто «уральские» книги — «Дубинщину» Л. Каптерева и «Пугачевщину» А. Берс. В июле вышли «Уральские партизаны» М. Голубых. 30 октября издательство сдало в печать рукопись очерка В. Быкова «Возмутители» — о восстании ревдинских углежогов, а 21 января 1925 года автор уже держал в руках сигнальный экземпляр книги.

Однако наибольшую популярность снискали два других автора, открытых «Уралкнигой», — А. Бондин и П. Бажов.

А. Бондин, ставший потом известным уральским прозаиком, начинал, как известно, с агитационной драматургии. Из пьес, написанных им в 1919—1921 годах, большим успехом пользовалась «На пороге великих событий». Ее-то Алексей Петрович и рискнул (подозреваю, не без совета П. П. Бажова) предложить только что созданному издательству. Уралкниговцев вещь заинтересовала. В августе 1924-го пьеса под названием «Враги» вышла отдельным изданием. В рецензии на нее «Уральского рабочего» за подписью «П. К.» говорилось:

Трудно понять, почему «Враги» оказались в те годы единственным изданием Алексея Петровича. Можно, вероятно, согласиться, что предложенная им в 1924 году издательству повесть «Две сестры», как писал рецензент П. Нестеров, «по своему содержанию… очень неглубока»[28]. Но почему не увидела света пьеса «Эмигранты» — остается только гадать. Ведь она под номером 14 была включена в план изданий марта 1926 года[29], на титульной странице рукописи, тоже хранящейся в госархиве, столь авторитетный рецензент, как Н. Клементьев, оставил пометку: «По сравнению с «Врагами» прогресс очень большой»[30], — а на предыдущей странице записано распоряжение секретаря редакционно-издательского сектора Ю. Анненковой от 25.II.1926 года: «Т. Клементьев, надо приготовить эту пьесу к печати»[31]. И все-таки 27 апреля рукопись была сдана в архив…

Удачнее отношения с «Уралкнигой» сложились у Бажова. Почти с первых же дней работы в «Крестьянской газете» Павел Петрович стал своим человеком в издательстве — был включен в состав редколлегии политкрестьянской литературы, активно участвовал в обсуждении планов, рецензировал рукописи. Известно, что с первой серьезной бажовской литературной работой — девятью очерками, опубликованными в майских номерах «Товарища Терентия» за 1924 год под общим заголовками «Из недавних уральских былей», уралкниговцы ознакомились еще в рукописи. Вероятно, тогда же они предложили выпустить их отдельным изданием. Однако в свет «Уральские были» вышли не в мае, как это считают некоторые исследователи. Книжку читатель получил только 11 ноября[32].

Рецензируя «Уральские были» в областной газете, П. К-ов писал:

Когда первый литературный труд Бажова еще печатался, автор, по-видимому, уже в полную силу работал над второй своей книжкой — «К расчету», посвященной забастовке сысертских рабочих в 1905 году. Как уже говорилось, к 20-летию первой русской революции «Уралкнига» готовила целую тематическую серию изданий. Сюда как нельзя лучше вписывалась и бажовская художественно-документальная повесть. И хотя выход этой книги планировался на начало 1926 года, издательство все-таки сумело выпустить ее в декабре 1925-го[34].

Несколько раньше, в сентябре 1925 года «Уралкнигой» была издана повесть Павла Петровича «За советскую правду»[35].

В 1924 году Бажов работал еще над двумя уралкниговскими заказами — брошюрами для «Крестьянской библиотеки» по отделу советского и общественного строительства и политики. Павлу Петровичу поручили рассказать деревенскому читателю об обществах крестьянской взаимопомощи, их роли в деревне и написать популярную книжку «Что дала Октябрьская революция крестьянам». По первой теме автор должен был представить рукопись 15 декабря, но по какой-то причине обязательства не выполнил, и договор аннулировали[36]. Что касается второй брошюры, то в «Списке рукописей, напечатанных и принятых к печати с 1 октября 1924 г. по 1 октября 1925 г.» есть пометка: «Напечатана»[37]. К сожалению, ни самой брошюры, ни других документов, подтверждающих ее выпуск, найти пока не удалось.

Нет слов, открытие для уральского читателя только названных имен делает честь «Уралкниге». Но то было лишь самое начало. Уральская тема, добротно поднятая уральским автором, — эта проблема и в последующие годы оставалась самой острой, злободневной и для читателей, и для издателей. «Дайте хорошую книжку об Урале!» — призывал «Уральский рабочий» в августе 1929-го. Но этот призыв был обращен уже не к уралкниговцам. Акционерное общество по изданию и распространению печатных произведений на Урале свою роль сыграло и 27 июля 1927 года было ликвидировано. Окрепла издательская база, выросли кадры, и полномочия «Уралкниги» взял в свои руки Уралогиз.

Шло становление советской литературы. В нашем крае в ее ряды вливались все новые силы: И. Панов, А. Маленький, Н. Попова, К. Боголюбов, А. Исетский, Н. Куштум. Они-то вслед за А. Бондиным и П. Бажовым и сумели поднять по-настоящему уральскую тему. Работал с ними, издавал их книги вплоть до 1934 года Уралогиз. Потом, в связи с образованием Свердловской области, его эстафету подхватил Свердлгиз, а затем Свердловское (ныне Средне-Уральское) книжное издательство, которому в 1980 году исполняется 60 лет.

Бажов Павел Петрович (1879—1950) — писатель.

Багреев Евгений Яковлевич — в годы Отечественной войны и. о. и заместитель редактора, а позже редактор газеты «Уральский рабочий».

Боголюбов Константин Васильевич (1897—1975) — писатель.

Великанов Василий Дмитриевич (г. Иваново) — член Союза писателей с 1949 г.

Дижур Белла Абрамовна — член Союза писателей с 1957 г.

Долинова Евгения Алексеевна — член Союза писателей с 1953 г.

Ермаков Александр Дмитриевич — редактор газеты «Вечерний Свердловск», в 50—60-х годах работал в редакции газеты «Тагильский рабочий».

Коряков Олег Фокич (1920—1976) — писатель.

Медякова Евгения Петровна — свердловский литератор.

Найдич Михаил Яковлевич — член Союза писателей с 1962 г.

Рябинин Борис Степанович — член Союза писателей с 1939 г.

Сорокин Лев Леонидович — член Союза писателей с 1958 г.

Стариков Виктор Александрович (г. Москва) — член Союза писателей с 1953 г.

Фейерабенд Евгений Витальевич — член Союза писателей с 1958 г.

Хоринская Елена Евгеньевна — член Союза писателей с 1935 г.

Хорунжий Павел Федорович (1904—1975) — журналист и литератор. В 30-х годах работал на Урале, после войны — на Украине.

Павел Петрович Бажов.

Автор благодарит свердловского журналиста А. Пудваля, сообщившего эти факты, установленные им при изучении архивных материалов.

Уралгосиздат был создан в июне 1920 г. В 1923 г. Уралгосиздат влился во вновь созданное издательство «Уралкнига» (прим. ред.).

Начал выходить с октября 1928 г. (прим. ред.).

Как установил на основании архивных данных журналист А. Пудваль, 1-я конференция уральских пролетарских писателей состоялась 23—24 октября 1927 г. («Уральский рабочий», 1927, 25, 26, 30 окт.) (прим. ред.).

На 1-й конференции уральских пролетарских писателей И. С. Панов (работавший тогда еще в Тобольске) присутствовал и был избран в правление УралАПП, однако с докладом не выступал. И. С. Панов выступил с отчетным докладом на 2-й конференции УралАПП, состоявшейся 16—17 февраля 1929 г. На этой же конференции выступил с речью Мате Залка («Уральский рабочий», 1929, 21 февр.).

Как явствует из приведенных выше фактов, автор в данном случае рассказывает именно о 2-й конференции УралАПП (прим. ред.).

Мате Залка приезжал также в Свердловск в ноябре 1929 г. Он участвовал в расширенном пленуме правления УралАПП и был одним из докладчиков («Уральский рабочий», 1929, 22, 23 ноября) (прим. ред.).

А. С. Бондина умерла в 1975 г.

Судя по приводимым фактам, речь идет о 2-й конференции УралАПП (февраль 1929 г.), где А. П. Бондин был избран членом правления (прим. ред).

Старообрядческая церковь, признававшая православную церковную иерархию и подчинявшаяся архиерею (прим. ред.).

Окончательный итог (лат.).

«Катерпиллер» — трактор на гусеничном ходу.

Генерал-майор Д. И. Ортенберг в годы Великой Отечественной войны был главным редактором газеты «Красная звезда». О Славине он вспоминает в своей книге «Время не властно».

Передаю ее слова в изложении Л. И. Скорино, с которой Анна Александровна делилась своими впечатлениями.

Повесть «У орлиной горы» вышла уже после войны. Помню, на обсуждении ее в Союзе писателей автора упрекали в том, что многое он «выдумал». В доказательство приводился пример: колхозницы-мордовки, в годы войны завербованные для работы на заводе, впервые оказавшись в горячем цехе и увидев полыхающее из печей пламя, падают ниц… А ведь эту сцену мы видели воочию, я свидетель тому. Мурзиди описал ее с натуры. Вероятно, все дело в том, что поэту достаточно одной детали, одного, иногда даже случайного, наблюдения, чтобы создать образ; прозаик обязан «вживаться» в задуманное, «вживаться» порой подолгу и тяжело, тут требуется иной подход и иное мастерство, другое, я бы сказал, понимание своей задачи.

То есть Хазанович, Пермяк, поэтесса Вера Звягинцева и Е. Ружанский.

Любопытный штрих. Когда Павел Петрович был снят для фильма о Свердловске в своем огороде, причем на первом плане оказалась посадка табака (курева тогда было тоже в обрез, приходилось заботиться о самосаде), остряки из писательской братии придумали к этому кадру такую текстовку: «Высокие урожаи табака снимает наш заслуженный…» и т. д.

Уральской историей живо интересовался ленинградец А. Г. Бармин, наш с Рождественской и Бажовым старый знакомый. Он намеревался написать большую книгу по истории Урала для издательства «Молодая гвардия» и специально для этого приезжал в Свердловск, но книга не состоялась, видимо, из-за недостаточно глубокого знания писателем современного Урала, тех изменений, которые принесла богатырскому краю советская эпоха. Не случайно, думаю, он предлагал мне соавторство в работе над этой книгой, но я отклонил его, не считая себя достаточно подготовленным для столь ответственной миссии. (В «тройке» с Бажовым и Данилевским начинать было бы не так страшно.) Примерно то же, судя по всему, получилось и с замышлявшейся Барминым книгой о Нижнем Тагиле, бывшей столице «демидовского царства», хотя кое-что из написанного им об этом интереснейшем уральском рабочем городе все же увидело свет в Свердловском издательстве. Вообще интерес к прошлому Урала в те годы резко возрос. Не случайно на исходе военного периода появились книги «Нижний Тагил», «Золото», инициатором создания которых, как всегда, выступила Клавдия Васильевна Рождественская.

Личное дело Мариэтты Шагинян. — «Вечерний Свердловск», 1975, 31 мая.

Если не изменяет память, встреча проходила в кабинете редактора «Уральского рабочего», на ней присутствовали и журналисты. Кабинет был полнехонек, люди сидели по двое на одном стуле, стояли у стен.

С начала войны редактор «Уральского рабочего» Иван Степанович Пустовалов был утвержден секретарем обкома партии по пропаганде. Обязанности редактора исполнял я примерно до середины октября сорок первого года, а потом газету редактировал до конца 1945 г. Лев Степанович Шаумян. После его отъезда в Москву я был утвержден редактором.

А. М. Климов умер в июне 1945 г. (прим. ред.).

«Уральский рабочий», 1921, 30 окт., № 248.

ГАСО, ф. 60-р, оп. 1, д. 41, л. 4.

Д. 129, лл. 334—334 об.

Д. 90, л. 516.

Ф. 1616-р, оп. 1, д. 10, л. 48.

«Уральский рабочий», 1924, 14 окт.

ГАСО, ф. 60-р, оп. 1, д. 129, л. 48.

Д. 98, л. 106.

Д. 283, л. 2.

Там же, л. 1.

Д. 237, л. 87.

«Уральский рабочий», 1925, 18 янв., № 14.

ГАСО, ф. 60-р, оп. 1, д. 98, лл. 3 об., 14.

Д. 237, л. 104.

Д. 237, лл. 182, 187.

Там же, л. 199.