Год одна тысяча девятьсот восьмидесятый. Страна принимает Олимпиаду, а Чижик трудится в Ливии, в медицинском центре "Космос". Вместе с коллегами-бурденковцами высоко несет знамя советской медицины.
А ещё Чижик готовится к матчу с Фишером за звание Абсолютного Чемпиона. Не славы ради, нет - под этот матч взят многомиллионный кредит на расширение "Космоса", советскому "Космосу" - только самое лучшее!
"Космос" приобретает известность не только в арабском мире, в него стремятся попасть и советские граждане. И ладно бы только попасть, нет, очень хочется и прибрать "Космос" к рукам.
Не перевернуть ли пластинку?
В солнечных лучах, пробивавшимся сквозь полуприкрытые жалюзи, опасливо кружили пылинки, не решаясь опуститься на поверхность в присутствии важного пациента, полковника Гришповецкого. Или дело в восходящих потоках? Электростатике?
— У меня для вас три новости, Михаил Михайлович, — произнёс я, медленно разглаживая листок с результатами анализов. — Две хорошие, а одна… не очень.
Полковник резко подался вперёд, его ладони сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения.
— Начните с хороших, — сказал он глуховатым голосом.
Я наблюдал за ним внимательно, истина в деталях. Он волновался. На висках, несмотря на отсутствие жары, выступили мелкие капли пота. Зрачки, расширенные даже в ярком свете, выдавали страх. Пальцы его то сжимались, то разжимались, будто пытаясь ухватиться за что-то незримое, что могло бы спасти его от неминуемого удара судьбы.
— Сифилиса у вас нет, — наконец объявил я, слегка растягивая слова, чтобы дать ему время осознать сказанное.
— Нет? — он будто не поверил своим ушам.
— И не было, — подтвердил я.
— Но как же… Мне же сказали…
— Бывает, — пожал я плечами, прикидывая, как лучше объяснить ему медицинскую подоплеку.
Полковник прибыл в Ливию три недели назад. Сначала всё казалось незначительным — маленькие язвочки на предплечьях, которые он списал на укусы насекомых. Перед Ливией он побывал в одной южной стране, где москиты и прочая нечисть не давали покоя даже самым стойким. Ночью, во сне, он расчёсывал зудящие ранки, и они, естественно, не заживали. Такова была его версия.
Но шли дни, а язвы не только не исчезали — они росли, расползались, как плесень по сырой стене. И тогда он обратился в госпиталь. Советский, разумеется. Там его обследовали, взяли анализы, и — внимание, внимание! — реакция Вассермана дала положительный результат. Резкоположительный. Четыре креста. Диагноз прозвучал как приговор: сифилис.
У советского полковника не может быть сифилиса! Это противоречит не только уставу, но и самому духу времени. Нет, конечно, его бы не расстреляли, не отправили в лагеря — за это никогда не расстреливали, даже тридцать лет назад. Но для карьеры подобный диагноз крайне нехорош. Облико морале, понимаете ли. Заразиться сифилисом, да ещё за границей! Что это он себе позволяет!
Нынешнее назначение в Ливию для полковника было ступенькой, трамплином к новым высотам, он положил немало сил, чтобы добиться этого назначения, и возвращаться в Союз с позорным диагнозом не хотелось. Очень не хотелось.
И тогда добрые люди подсказали ему: есть диагностический центр «Космос». Обратись, может, и помогут. Многим помогали.
И вот он сидит передо мной, весь — ожидание, весь — надежда.
— Вы страдаете тропической болезнью, — продолжал я. — Имя ей фрамбезия. Болезнь серьёзная, но, на ваше счастье, далеко зайти не успела. Вы вовремя обратились. Почти вовремя.
— Ага… — Полковник с трудом проглотил слюну, его глаза метались по комнате в поисках подтверждения моим словам. Тайный сигнал барабанщика, знак четырех, что-нибудь доказательное.
— Где были в предшествующей командировке? — спросил я. — Африка, Юго-Восточная Азия, Центральная Америка?
— Африка, — коротко бросил он. — Рядом с экватором.
— Вот там она вас и подстерегла, — кивнул я. — Фрамбезия. Подстерегла и напрыгнула.
— Но как?
— Очень просто. Достаточно прикосновения к язве больного. В трамвае — есть там трамваи? Или в автобусе. Или просто в толпе кто-то задел. В бронетранспортёре, наконец. Вариантов — море.
— И что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе звучала нерешительность. — Где лечиться?
— Лечиться можно везде, где знают, как бороться с фрамбезией. Хотя бы и здесь. В «Космосе».
— Что для этого нужно?
— Ничего сверхъестественного. У вас есть аллергия на лекарства?
— Нет.
— На еду? На одеколон? На траву? Вообще на что-нибудь?
— Нет, никогда не замечал. А я человек приметливый.
— Это хорошо, — констатировал я. — Теперь примечайте, не появились ли такие же язвочки у тех, с кем вы контактировали.
— В каком смысле — контактировал?
— В самом прямом. Если увидите — направляйте сюда. Впрочем, я сам сообщу о вашем случае в госпиталь. Пусть будут начеку.
Полковник медленно выдохнул, обретая полковничью уверенность.
— Так вы говорите, сифилиса нет?
— Нет.
— И фрамбезия… это лечится?
— Лечится.
— А нельзя… — начал он, запнулся и продолжил, — Нельзя ли не сообщать в госпиталь?
Я посмотрел на него внимательно, оценивая вопрос. Чего он боится? Или просто не понимает?
— Вы хотите, чтобы в нашем советском госпитале продолжали считать, что у полковника Гришповецкого Михаила Михайловича сифилис? — спросил я, чуть наклоняясь вперёд. — В самом деле хотите?
Он сжал губы, его взгляд метнулся в сторону, будто ища поддержки у портрета Пирогова висевшего на стене.
— Э… Нет, не хочу.
— Узнав, что у вас фрамбезия, они почитают справочники и поймут, что это невенерическая болезнь, — продолжал я спокойно. — Со всяким может случиться. Никакого ущерба для морального облика.
— Я понял, понял, — пробормотал он, но в его глазах всё ещё читалось сомнение.
— Это лишь одна из причин, — добавил я, откидываясь на спинку кресла. — Вторая — фрамбезия болезнь инфекционная, и хотя шанс, что ваши сослуживцы заразились от вас, невелик, он существует. Поэтому некоторое время они должны быть под наблюдением. А кто их будет наблюдать? Госпиталь и будет.
— А вы? — вдруг оживился полковник. — А вы не можете?
— И это третья причина, — продолжил я. — Счёт за консультацию и лечение полковника Гришповецкого мы выставим госпиталю, согласно утверждённого порядка. Но вряд ли госпиталь захочет оплачивать наши осмотры десятков людей — у него просто не хватит денег.
Полковник задумался. Его пальцы снова задвигались, теперь уже перебирая невидимые бумаги.
— А много… Много это — счёт? — спросил он наконец, стараясь говорить небрежно, но в голосе проскользнуло напряжение.
— Вам лично волноваться не о чем, я же сказал — оплачивать будет госпиталь.
— А всё-таки? — настаивал он. Полковник привык, что ему всё выкладывали как на духу.
Я вздохнул.
— Во многом знании многие печали. Скажу лишь, что достаточно. Можете, конечно, вернуться в Союз. Там вас будут месяц лечить в стационаре, и ещё два — амбулаторно. Выйдет в итоге куда дороже, но когда платит государство, кто считает?
— Месяц… и ещё два месяца? — он побледнел.
— И пять лет диспансерного учёта, — добавил я. — С наблюдением венеролога, терапевта, офтальмолога и невропатолога.
— А здесь?
— Здесь Ливия, — развёл я руками. — Здесь государство такого позволить себе не может — содержать в общем-то трудоспособного человека месяц или два. Потому разрешены к применению рекомендации европейских стран, в данном случае — французские. Французам эта болезнь известна хорошо, у них в прошлом было много колоний по всему миру. Не беспокойтесь, французские методы не менее эффективны, нежели наши, советские.
Полковник задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль, за стены кабинета, будто он взвешивал все «за» и «против». Наконец он твёрдо кивнул.
— Тогда… Тогда я согласен. Лечите по-французски.
Я нажал кнопочку вызова. Через мгновение вошёл Никодим, наш фельдшер, высокий, сухопарый мужчина с невозмутимым лицом. Надеть плащ с капюшоном, дать в руки косу… Нет, в другой раз.
Я протянул Никодиму листок с назначениями.
— Пройдёмте в процедурный кабинет, товарищ полковник, — вежливо сказал Никодим, жестом указывая на дверь.
Гришповецкий встал, выпрямился и, слегка прихрамывая (от волнения, или от былых ран — кто знает?), последовал за фельдшером.
Через десять минут он вернулся. Лицо его выражало лёгкое недоумение.
— Сделано, — сказал он, но остался стоять посреди кабинета. — Когда на следующий укол?
— Лечение завершено, — ответил я.
— Что? — он широко раскрыл глаза. — Так просто?
— За этим «просто» стоят десятилетия научных исследований и наилучшее французское лекарство, — ответил я. — Со стороны, понятно, всё просто. Укол, и гуляй дальше.
— Значит, я здоров?
— Вы на пути к выздоровлению. Лекарство будет действовать месяц. Весь этот срок не советую употреблять спиртное.
— Я не употребляю, — сказал полковник.
И соврал.
Я лишь кивнул, не став комментировать.
— Вот и славно. Теперь новость не очень хорошая.
— А, да, — он хмыкнул. — Я и забыл. Что же нехорошего меня ждёт?
— Вы излечитесь. Это несомненно. Но реакция Вассермана останется положительной надолго, возможно, на всю жизнь. Такая уж это болезнь, фрамбезия. Её вызывает бледная спирохета, очень близкая родственница спирохеты сифилитической. Реакция Вассермана, да и другие анализы, различить их неспособны.
Полковник замер. Его лицо закаменело, в глазах мелькнула тень разочарования.
— Значит… — начал он, но слова застряли в горле.
— Значит, в медицинской карточке навсегда останется отметка, — закончил я за него. — Но только отметка, Михаил Михайлович. Ничего более.
Он глубоко вздохнул, затем неожиданно рассмеялся — коротко, по-солдатски.
— Ну что ж… С отметкой я жить научусь. Главное — чтобы без последствий.
— Без последствий, — подтвердил я.
— Но лечение… лечение разве не убьёт все эти… спирохеты? — спросил он, делая паузу перед последним словом, будто оно было ему неприятно.
Я откинулся на спинку кожаного кресла, которое недавно привезли из Италии, больших денег стоило, и объяснил:
— Убивает прямо сейчас, во время нашего разговора. — Мой взгляд упал на напольные часы, восемнадцатый век — подарок одного арабского шейха. — День или два вы будете чувствовать недомогание, температура может подняться, не волнуйтесь — это внутри вас массово гибнут злые микробы.
Полковник нахмурился. Его взгляд скользнул по стенам, увешанным дипломами на разных языках, остановился на фотографии, где я стоял рядом с Каддафи.
— Однако есть большое «но», — продолжал я, доставая из ящика стола толстую папку с немецкими надписями. — Реакция Вассермана, как и остальные реакции, применяющиеся в Советском Союзе, определяет не сами спирохеты, а ответ на них организма. Антитела, говоря медицинскими терминами.
Я открыл папку, показал ему графики и схемы, которые вряд ли мог понять неспециалист, но которые производили нужное впечатление.
— И эти антитела организм будет производить долго. — Я закрыл папку с выразительным хлопком. — Как пример, возьмём войну — она давно закончилась, но по-прежнему армии существуют, никто их не распускает. Антитела — это ваша личная армия.
Полковник хмыкнул, но в его глазах читалось понимание. Он был военным, эта аналогия ему понравилась.
— Вы не тревожьтесь, — добавил я, доставая бланк с печатью, — в госпитале с нашей подачи сделают соответствующую запись, вам дадут заключение, и при дальнейших обследованиях, возможных и даже неизбежных в жизни, вы будете говорить, что во время командировки в южные страны перенесли фрамбезию. Говорить, и предъявлять заключение. — Я показал ему печать с арабской вязью. — С печатью. Круглой.
— А вот чтобы совсем, чтобы без реакции Вассермана? — спросил он, и в его голосе прозвучала последняя надежда.
Я покачал головой, с сожалением глядя на этого крепкого мужчину, чья карьера теперь будет омрачена медицинской пометкой. Вассерман? Может, и так, но нам нужен человек без пятнышка!
— Этого современная медицина не может.
Полковник вздохнул.
— Того не можете, этого не можете… Плохо, — дал оценку состоянию дел полковник Гришповецкий.
Я усмехнулся, глядя, как солнечный луч преломляется в хрустальном графине с сахарской водой.
— Не то слово, полковник. Просто ужас какой-то.
У Михаила Михайловича дёрнулась щека. Левая. Просто полковником его могут называть генералы, а для доктора он товарищ полковник, в крайнем случае — Михаил Михайлович.
— И ещё, Михаил Михайлович, — подсластил пилюльку я, доставая из ящика рецептурный бланк, — на язвочки будете наносить лечебную пенку. Препарат купите в любой аптеке, не берите на рынке. — Я сделал паузу, аккуратно выписывая средство. Врачебный почерк — это не про меня. — На рынке, конечно, дешевле, но нет уверенности, что его хранили правильно. — И я протянул полковнику рецепт.
Тот взял бумагу, изучающе посмотрел на неё, затем на меня.
— А вы… Вы не можете дать мне эту… эту пенку с собой? — спросил он, и в его голосе зазвучали начальнические нотки.
Я приподнял брови, делая вид, что не понимаю.
— С чего бы это вдруг? — спросил удивлённо, указывая рукой в сторону окна. — Ближайшая аптека в минуте езды, за углом.
Полковник нахмурился, его пальцы сжали рецепт так, что бумага затрещала.
— Нам, военным, положено бесплатно, — жестко сказал он, и в его голосе зазвучали стальные нотки.
— И вы, безусловно, это заслужили, — подтвердил я, убирая со стола папку с документами.
— Тогда где я могу получить это… эту пенку? — смягчаясь, спросил полковник, разглаживая помятый рецепт.
Я задумался, постукивая карандашом по столу.
— Вероятно, в госпитале. Если она у них имеется. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Пенка тоже французская, её в Союзе нет, а госпиталь в валюте ограничен.
— А вы разве не… — начал он, но я перебил:
— Мы не. Мы не госпиталь. «Космос» вообще не государственное учреждение.
Полковник наклонился вперёд, его глаза сузились.
— А какое же?
Я улыбнулся, доставая из ящика небольшую книгу в зелёной обложке.
— Это Ливия, полковник. Здесь другие порядки. И хотя пенки я вам не дам, но дам то, что куда нужнее пенки.
— Да? — загорелся полковник, его взгляд переключился на книгу.
— Да, — и я пододвинул к нему книжицу. — Это знаменитая «Зелёная книга». Перевод мой. Изучите её, не формально, а до дыр, и вы многое поймёте в местной жизни.
Я сделал паузу, наблюдая, как он берёт книгу в руки, ощупывает переплёт.
— Полковник этот перевод одобрил, — добавил я как бы невзначай.
Полковник Гришповецкий поднял глаза:
— Какой полковник?
Я улыбнулся немного злорадно, указывая на фотографию на стене:
— Муаммар Каддафи, разумеется.
— Каддафи? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление.
— Да, Михаил Михайлович. Полковник Муаммар Каддафи. — Я встал, давая понять, что консультация подходит к концу. — Вы почитайте, почитайте.
Полковник встал, пряча книгу в сумку-плашет. Его лицо выражало смесь облегчения и нового любопытства. Он кивнул мне, и направился к двери. Я проводил его взглядом, зная, что теперь Гришповецкий будет смотреть на Ливию другими глазами. И на меня тоже.
Полковник ушёл в задумчивости, шагая медленно, словно вязнул в песке, который здесь, в Ливии, был повсюду — и под ногами, и в воздухе, и даже в мыслях, если долго не отряхиваться. Ну да, наших, советских, в этой стране сейчас почти двадцать тысяч гражданских, да ещё пять тысяч военных — цифры, которые вроде бы и невелики для Союза, но здесь, на этой раскалённой земле, они обретали вес. Трудно за всеми уследить, особенно когда каждый считает себя центром вселенной. До медицины у полковника очередь пока не дошла, но теперь дойдёт, непременно дойдёт.
Устал я. Нет, скорее утомился, это точнее передаёт состояние, когда не только тело просит покоя, но и душа. Местный больной, ливиец, приходит к врачу с надеждой и смирением, словно заранее готов принять любой исход. Всё по воле Аллаха! Больной из Союза — совсем другое дело. Он входит с уверенностью, что все ему обязаны, он же гегемон, строитель коммунизма! К своему врачу, к советскому, он предъявляет требования, словно тот должен не лечить, а исполнять его капризы. К иностранному специалисту он и не обратится — денег жалко. Он же со школы знает, что медицина за рубежом — это бизнес, что за всё нужно платить, и платить много. Но у нас-то всё бесплатно!
Приходится вразумлять — спокойно, без резких движений, как ребёнка, который ещё не понимает, что мир устроен сложнее, чем ему объясняли в школе. Он же не виноват в своей простоте. Выученной простоте, да.
Пора перевернуть пластинку на другую сторону. Попахал полгода медицинскую пашню — пора писать стихи. Коллектив «Космоса» сложился и притёрся, это главное. Мы его, конечно, без пригляда не оставим, коллектив, но думаю, они без нас работать будут столь же ответственно, как с нами. Даже лучше.
Мы — это я, Надежда и Ольга. Девочки неделю назад как вернулись в Москву. Комсомольские дела, подготовка к Олимпиаде по всем направлениям. Впрочем, рейсы сейчас каждый день, и долететь из Москвы в Триполи не сложнее, чем из той же Москвы добраться до Чернозёмска на поезде. Только «Ту-154» быстрее. Так что время от времени, раз в месяц, или около того, будут прилетать. На помощь. Если вдруг потребуется, я тоже прилечу на ливийский берег. Но сначала улечу: надвигается жара. А в Москве — самое милое время Я думал продержаться до середины мая, но вижу, что лучше выйти на демонстрацию там, в Москве. Или даже в Чернозёмске. Соскучился, да. И больные начинают раздражать, а это никуда не годится.
Да и вообще — «Космос» — это лишь один из моих проектов. Я вовсе не собираюсь посвятить ему всю жизнь. Как там у поэта? «Дай-ка я на память у дороги вишню посажу».Посадил, полил, поставил загородочку, и пошёл дальше.
Я отправился в душевую. Разделся, ощутив на плечах тяжесть дня, и встал под прохладные струи воды. Нужно смыть не только пот и пыль, но и усталость, и чужие мысли, которые, как песок, въедались в кожу. Вода уносила всё это в сливное отверстие, и на мгновение казалось, что можно начать заново.
Переоделся. На приёме я ношу европейскую одежду — строгий, но лёгкий костюм, а поверх, разумеется, белый халат, символ профессии. Но в быту предпочитаю одеваться так, как одеваются ливийцы: длинная рубаха-галабея, на голове куфия, закреплённая чёрным икалем. Очень удобно, когда привыкнешь. Особенно летом, когда солнце превращает каждый выход на улицу в испытание. Сейчас всего лишь апрель, но днём столбик термометра уверенно держится под тридцать градусов. А что будет в июле?
Вышел во дворик.
«Космос» строили ливийцы, по ливийскому же проекту. Правда, на мои деньги. Я думал как? Я думал так: никакого стекла и бетона, которыми так увлекаются в Союзе. Зачем сначала напускать солнце в помещение, а потом тратить немалые средства на его охлаждение? Ливийцы знали секреты, передававшиеся из поколения в поколение: они строили с умом. Чтобы здание сохраняло прохладу, создавало её, дарило её тем, кто находился внутри. Толстые стены, высокие потолки, узкие окна — всё это работало лучше любого кондиционера. И бесплатно.
Фонтанчик успокаивающе журчал в центре дворика, в воде плавали золотые караси, а широкий навес давал густую тень — великое благо в этой стране. Что ещё нужно человеку в рабочий полдень? Покой, тишина, лёгкий ветерок, несущий аромат цветущих где-то вдали акаций…
Работаем мы без фанатизма, по принципу «лучше меньше, да лучше». Три часа до полудня, затем перерыв, и ещё три часа после. Если трудиться больше — резко возрастает вероятность ошибки, а цена неверного решения в медицине куда выше, чем в торговле или земледелии. Тем более здесь, за рубежом, где каждый из нас — не просто врач или инженер, а представитель страны победившего социализма.
Под навесом собрались «космонавты» — так мы в шутку называем себя, сотрудников «Космоса». Собрались все, семеро смелых.
Намаз? Нет, мы — посланники страны Советов, комсомольцы, а значит, атеисты. Хотя, если разобраться, Конституция СССР гарантирует свободу совести, право исповедовать любую религию, или не исповедовать никакой. Так что, если кто-то и склонялся в молитве, это было его личным делом. Атеисты же могли считать это производственной гимнастикой — растяжка, наклоны, концентрация… Но помните слова пророка: «Кто молится четыре ракаата до зухра и четыре после, того не коснётся Огонь».
Гореть заживо — никакого удовольствия.
Я это знаю наверное.
Троянский ящик, дар данайцев
— А правда, товарищ гроссмейстер, что в американских газетах печатают призовые кроссворды? Победил — и тебе автомобиль?
— Там такие слова зашифрованные, никто отгадать не в силах, — ответил я на коварный вопрос.
— Например?
— Например, спрашивают фамилию советского гроссмейстера, чемпиона мира, автора дебюта «Защита Чижика».
Аудитория дружно засмеялась. Известно же, они там глупые, в Америке. От кока-колы, это ж отрава чистейшая. Мозги размягчает, желудок сжигает.
— Как вы относитесь к возвращению Карпова в Советский Союз? — спросил молоденький мичман.
— Я всегда знал, что Анатолий Евгеньевич — истинный, безусловный патриот, — честно признался я.
— А почему тогда он уезжал в Америку? — не унимался мичман.
— А вы сейчас в Ливии. Таково ваше задание, так?
— Так.
— Теперь примените метод эффективного мышления — и ответ не заставит себя ждать. Ладно, подскажу — у каждого из нас свое задание в жизни.
В зале зашумели. Но замполит навел порядок:
— Всё! Это был последний вопрос. Товарищ Чижик устал, а мы не на круизном лайнере. Теперь организованно расходимся!
И экипаж стал организованно расходиться.
Я был в гостях. Пригласили на крейсер «Адмирал Головко», который пришёл в Триполи. Для укрепления дружбы и взаимопонимания. Мне устроили небольшую экскурсию по кораблю, впрочем, не такую уж небольшую, затем я прочитал товарищам морякам коротенькую лекцию о принципах эффективного мышления, в подтверждение дал сеанс одновременной игры на двадцати досках в темпе блиц, а под конец — вечер вопросов и ответов. Вопросов было семнадцать, разных. Ответов пятнадцать. На два вопроса я отвечать не стал, думайте сами.
— А вас, дорогой наш Михаил Владленович, капитан приглашает в кают-компанию. К сожалению, он не мог присутствовать на лекции, служба, но сейчас…
— Разумеется, разумеется.
И мы пошли на нос, в офицерскую кают-компанию.
Вот я уже и стал «дорогим». Не рано ли? Хотя отчего бы и нет? Меня не забыли, напротив. «Комсомолка» в каждом номере даёт материалы о международной комсомольской стройке в дружественной Ливии. Не забывают и «Космос», медицину двадцать первого века, как однажды написал восторженный корреспондент, а редактор оплошал и пропустил. За что его сняли, редактора. Потому что медицина у нас везде самая-самая, что в Союзе, что за его пределами, разве кое-где порой бывают временные трудности роста.
Ну, и по «Голосу Америки» время от времени крутят оперу «2026». Видно, ко времени пришлась. «Скальды» и вся Польша довольна — польские музыканты наконец-то получили мировое признание.
Капитан, Глушко Николай Семенович, встретил меня радушно. Руку пожал, по правую руку усадил. Не просто гость, а почётный. Я при наградах, вид строгий, волосы пострижены коротко, хоть сейчас в строй.
Пошли разговоры, сначала осторожные. Обнюхиваемся, да. Но офицерская трапеза смыла барьеры. Да их, барьеров, и не было, какие могут быть барьеры между советскими людьми.
Помимо вкусной и полезной пищи (украинский борщ с пампушками, в Ливии он мне иногда во сне является, густой, пахучий, наваристый), было и красное вино, «Мукузани».
— Наша медицина рекомендует, — сказал капитан, и корабельный врач, старлей, поддакнул:
— Рекомендует, да. В походе. У нас тут хоть и не экватор, но…
Но я выбрал минералку. «Боржоми». Возможно, специально для меня на стол поставили две бутылки, по крайней мере, никто другой эту воду себе не наливал.
— Это правда, что в Ливии сухой закон и для советских граждан? — спросил замполит.
— На людях пьяным лучше не появляться, — подтвердил я.
— Оштрафуют?
— Высекут.
— Как высекут?
— Вестимо как, розгами. И вышлют из страны.
— А вообще… Вино трудно достать?
— Кому как. Италия, она рядышком, на севере, только море переплыть. На запад — Алжир, на восток — Египет.
— О да, Абу Симбел, — загорелись глаза у присутствующих.
— На побережье контрабандист — профессия древняя и уважаемая. Но нет, пить на людях, появляться пьяным не советую. Как-то пришлось вступаться за одного майора. Выпил дома — это ладно, но он пьяным решил погулять, ну, и…
— Высекли?
— Нет, учли моё заступничество. Я сказал, что поротый офицер непременно застрелится, у нас в Советском Союзе офицерская честь — святое. Обошлись штрафом, и выслали без права въезда в страну.
— Вам-то, врачам, проще, у вас спирт, — разговор развивался непринужденно, как бабочка, порхающая с цветка на цветок.
— У нас спирт, — согласился я. — Но в «Космосе» сухой закон.
— Если кто нарушит — высечете?
— Нет. Уволим. Моментально. Чтобы не пятнали репутацию.
Затем разговор перешел на темы поприятнее. Почему я не участвовал в чемпионате страны?
— Пусть другие штурмуют эту вершину, а с меня довольно, — ответил я. — Да и устал после матча с Карповым изрядно. Потом, было много работы, здесь, в «Космосе». Полезно делать перерыв, выбраться из наезженной колеи, переключиться на другое.
И ещё была причина, которую я не назвал. Призовые в три тысячи рублей меня никак не устраивали, к тому же годичный максимум я давно выбрал. Вообще эта затея с заморозкой крупных вкладов и потолком по доходам экономический эффект дала мизерный. Не так много людей у нас ходят в богачах, по крайней мере, легально.
Но экономического эффекта никто и не ждал. Требовался эффект политический. На одного, ущемленного этой мерой, приходились сотни и тысячи возрадовавшихся. Нет для человека лучшей вести, чем весть о несчастье ближнего твоего. Да и какое это несчастье, думает сторублевый инженер или трехсотрублевый слесарь, хорошо несчастье — зарплату урезали до тысячи. Мне бы такое несчастье. Тем более, есть ещё северные надбавки.
— Как вы считаете, Карпов выйдет на вас в восемьдесят втором? — спросил капитан, показывая, что следит за шахматным расписанием.
— Очень может быть, — ответил я. — Удивлюсь, если этого не случится. Он — сильнейший из потенциальных претендентов. Хотя, конечно, спорт есть спорт, всякое бывает. Но отборочный цикл таков, что из ниоткуда никто явиться не может. Знакомые все лица.
— Значит, вы и Карпов — сильнейшие шахматисты планеты? — это доктор.
— Не забывайте, что есть на свете Роберт Фишер, — ответил я. — Недавно он сыграл в чемпионате Соединенных Штатов. И победил со стопроцентным результатом.
— Так и вы, Михаил Владленович, побеждали со стопроцентным результатом. А какой чемпионат сильнее, наш, или американский?
— Десять лет назад я бы ответил однозначно — наш. А сейчас… Американцы, и вообще западники последнее время сильно прибавили.
— Почему так?
— Доступ к знаниям. Советские журналы, советские книги доступны любому американскому шахматисту. В любом книжном магазине можно заказать советскую книгу, и через непродолжительное время она будет у заказчика. Хоть в Нью-Йорке, хоть в Сан-Франциско, хоть на Аляске. Не очень и дорого, кстати, относительно дохода. Торговля с заграницей у нас в приоритете, стране нужна валюта, чем больше, тем лучше. И покупатели из-за границы в приоритете. А вот нашему любителю купить нашу же советскую шахматную книгу сложно. Нет, нам, гроссмейстерам и мастерам нетрудно, через шахматную федерацию, но любителю-одиночке — как повезёт. Купить же зарубежную книгу сложно и гроссмейстеру. Разве что на выезде, за рубежом.
— А они что, по-русски читают, американцы? — спросил доктор.
— Шахматная нотация интернациональна. Но да, многие гроссмейстеры знают русский, во всяком случае знают достаточно, чтобы понимать шахматные книги. Фишер знает. И на Западе охотно переводят советские книги. Наша с Петросяном книга «Борьба миров» в Соединенных Штатах уже вышла, — не удержался, похвастался я.
— А у нас?
— А у нас планируют осенью. В ноябре. Сейчас на первом плане Олимпиада, все мощности на неё брошены, шахматы подождут.
— Зато мы самая читающая в мире страна, — сказал замполит. — В Америке много читают?
— Не знаю. Матч или турнир забирает все силы, на житейское общение времени почти не остается. Книжные магазины хорошие, что есть, то есть. Выбор богатый.
— Потому и богатый, что покупают мало, — и замполит победно оглядел присутствующих, будто только что взял штурмом вражеский редут.
Я спорить не стал. Зачем? Где Америка, где замполит… Вместо этого спросил:
— А что вы сейчас читаете?
Вместо замполита ответил опять доктор:
— Тут вот какое дело, коллега… Перед походом мы получили новый номер «Поиска». Это ведь вы его издаете?
— Нет. Его издает «Молодая Гвардия».
— Нет, я в смысле — вы ведь работаете в редакции?
— Не так плотно, как хотелось бы, но да, по-прежнему работаю. А что?
— Нам, то есть на весь экипаж, выделили один экземпляр «Поиска». А у нас одних офицеров тридцать человек, а всего три с половиной сотни. Журнал ваш интересный, увлекательный, но один номер на триста пятьдесят советских моряков — это маловато. Пока дойдет очередь, и служба завершится. Нельзя ли посодействовать, чтобы «Адмиралу Головко», выделили десять подписок? Ну, хотя бы пять? Иногда ведь хочется отдохнуть, отвлечься, а возможности мало…
Обычная просьба, да. Я иногда выезжаю в колхозы, университеты, автобазы — с лекциями. В Союзе. И просят помочь с подпиской. Почти всегда. Голод на чтение.
— Видите ли, коллега… Редакция не занимается подпиской, и даже издательство подпиской не занимается. Да и не знаю я, как оформлять подписку целому крейсеру, вы же — по морям, по волнам. Я, конечно, могу выйти с предложением выделить пять дополнительных экземпляров Черноморскому Флоту, но сомневаюсь, что журналы достанутся вам.
Видом своим доктор показал, что и он сомневается.
— Но вам лично, как коллега коллеге, я могу оформить подписку. На домашний адрес. У вас есть домашний адрес? Напишите, только разборчиво, не докторским почерком, и я это устрою.
— Мне до востребования. Квартиры-то нет, снимаю комнату… нынче здесь, завтра там…
— А нам можно? — это старпом.
— Всему экипажу? Боюсь, это затруднительно даже Андрею Николаевичу Стельбову Триста пятьдесят подписок…
— А три?
— Одна уже погашена, остается две, — ответил я.
Подписки ушли замполиту и старпому. Капитану просить не с руки. Да ему, уверен, и не нужно, у него уже есть.
— А говорят, что опубликоваться теперь можно либо человеку с именем, либо только по блату, это так? — опять доктор. Выпил он немного, два бокала, но некоторым хватает и этого.
Остальные заулыбались, кто сочувственно, а кто и ехидно. Видно, для доктора это больная тема.
— В каком смысле — опубликоваться?
— Чтобы напечатали стихи, или рассказ, или даже повесть. Новичку без блата не пробиться!
— Если в редакцию принесут повесть хотя бы вот настолько выше среднего уровня — я развел большой и указательный пальцы на пару сантиметров, — её непременно опубликуют. Вне очереди. И попросят автора присылать ещё.
— Так уж опубликуют? — доктор не скрывал скепсиса.
— Я назвал условие: она должна быть лучше среднего уровня. На столько — я опять показал на пальцах.
— А кто решает — лучше, хуже? Редакция? Разве она не может ошибиться?
— Может, — пришлось признать мне. — Но журналов у нас много. Не приняли в одном — ладно, но если отвергли десять — автору стоит задуматься.
— А как же Агата Кристи? Ее романы отвергли сорок издательств, а когда, наконец, попался толковый — она стала королевой детектива!
Я вздохнул. Обычное дело. Отвергнутые авторы раз за разом взывают к духу почтенной бабушки английского детектива.
— Положим, не сорок издательств, а пять. Шестое, журнал The Times Weekly Edition опубликовало The Mysterious Affair at Styles в одна тысяча девятьсот двадцатом году, а затем роман вышел отдельной книгой.
— Ну, пять, не в том же дело!
— В том тоже. Но главное в другом. Роман был написан в шестнадцатом году. Шла Первая Мировая война, и внимание читающей публики было занято совсем другим. Потому рукопись не принимали. Какие детективы, когда вокруг ужасы, нервы щекотать не нужно, они и без того на пределе. Когда же война кончилась, и люди стали возвращаться к мирной спокойной жизни, вернулся и спрос на детективы. Тут роман и пригодился. Нужно понимать ещё, что средний уровень подобного рода литературы в Великобритании очень высок — Коллинз, Конан-Дойль, Честертон, Стивенсон подняли планку на уровень, многим недоступный. Не забывайте, что первый роман Агаты Кристи был доработан — по требованию издателя. И, наконец, оглушительного успеха он не имел — было продано две тысячи экземпляров книги. Для сравнения, дорогой коллега: «Собаку Баскервилей» за первый год выхода в свет купили сто тысяч британцев и примерно столько же американцев. Литература в странах капитала — это бизнес, а хорошие детективы — высокодоходный бизнес, которому везде у них дорога.
— Но Агата Кристи знаменита, — возразил по инерции доктор.
— Агата Кристи учла урок, стала работать больше и тщательнее, с каждым годом её романы становились лучше и лучше. Знаменитые «Десять негритят» написаны в тридцать девятом году, через двадцать три года после первого романа. Двадцать три года упорного труда — это, знаете ли, дорогого стоит.
— Десять негритят? Это… Это о чем? — спросил старпом. Он, замполит, и доктор поддерживали разговор, иногда веское слово вставлял капитан, остальные помалкивали. Видно, так принято на «Адмирале».
— Вы не читали?
— Не пришлось.
— Ах, да, на русском «Негритята» публиковались в каком-то журнале, лет пятнадцать назад.
— Где ж его найти, какой-то журнал пятнадцатилетней давности?
— Вам, товарищи моряки, журнал искать не нужно. Сойдёте на берег, и в книжной лавке купите за недорого.
— На русском?
— На английском, немецком, французском. На арабском тоже.
Так мы неспешно беседовали на всякие важные темы, пока не пришло время прощаться. У товарищей моряков служба, а я, что я… Я тоже здесь живу…
Провожал меня коллега. Доктор. До самого до автомобиля.
— Это ваша машина? — спросил он.
— Да, повседневная.
— Повседневная
— Да. Семейная — «Мерседес», для пустыни «Уазик», а для повседневных дел — «Mirafiori». И скромно, и удобно. В «Космосе» все доктора на «Mirafiori», мы так решили.
— Что? У всех — автомобили?
— Нет, не в частном пользовании. Эти машины — собственность «Космоса». Очень удобно, беспошлинный ввоз. Но за каждым врачом закреплён свой автомобиль, да.
— У каждого у каждого?
— Нас немного, и машин немного.
— А скажите… Это правда, что в опере вы зашифровали прогноз? — спросил доктор. — Что в двадцать шестом году следующего века будет атомная война?
— Каждый слышит то, что готов услышать, — ответил я.
И мы расстались.
Вечерело. В Триполи сумерки короткие — солнышко скрылось, муравейник жизни закрылся: лавки с коврами свернулись, как ежи, уличные торговцы растворились в переулках-норах. Юг. Солнце садится резко, без полутонов Сосновки. Но ехать недалеко, всё недалеко, когда есть автомобиль. Здесь и днём-то движение не оживлённое, а после заката и вовсе раздолье. Лишь изредка проскочит «Лендровер» с затемнёнными фарами, как призрак колониальных времён.
На полпути, у поворота на виллу, меня остановил патруль. Трое в камуфляже, лица закрыты платками, будто бандиты из вестерна. Старший постучал стволом автомата по стеклу — негромко, но выразительно, как метроном отсчитывающий последние секунды.
— Документы, — сказал он на ломаном английском, его нагрудный знак гласил: «Служба революционной безопасности».
Я протянул пропуск, но он уже разглядел, кого остановил, отдал честь и извинился:
— Не знал, что это вы, капитан Чижик. Проезжайте, пожалуйста.
— А в чём дело, сержант? — спросил я, замечая, как его напарник нервно щёлкает предохранителем. В воздухе пахло кофе и порохом — странная смесь, как салат из грома и молний.
— Понимаете… — он оглянулся, будто боясь, что пальмы подслушают. — Поступил звонок, анонимный, что повезут алкоголь. Контрабандисты. Без подробностей, сказали только — в легковом автомобиле. Вот мы и проверяем.
— Правильно делаете. Враг хитер и коварен! — произнёс я с серьёзностью парторга, хотя в голове уже звенел тревожный колокол. — Как говорил товарищ Сталин…
Он кивнул, торопливо отступая от машины. Видимо, упоминание покойного вождя народов действовало сильнее пропуска от Каддафи.
Спокойствие, только спокойствие. Но руки сами повернули руль на виллу резче обычного. В голове вертелся вопрос: кто успел доложить? Ведь с «Адмирала» я уехал всего двадцать минут назад.
Вилла встретила меня тишиной, нарушаемой лишь цикадами. Белые стены отсвечивали, как костяшки домино на чёрном сукне. У меня есть домино. Из слоновой кости. Для бабушек. А то всё шахматы, шахматы…
Поставил автомобиль под навес, где уже стоял «Уазик», покрытый пылью Сахары. Слегка.
Заглянул в багажник. Точно! Ящик, картонный, на дюжину бутылок. Аккуратно упакованный, с надписью «Медицинское оборудование» на арабском. Чувство юмора у моряков наше, советское — прямолинейное, как путь штыка.
Достал, открыл. Она, родимая, «Столичная», экспортная. Медали на этикетке блестели, как ордена на парадном кителе.
Багажник я запираю редко, здесь вам не Россия, здесь климат иной. Только если везу что-то особо ценное, то есть почти никогда. С воровством в Ливии борются жестоко, но эффективно. Отрубят руку, и профсоюз не поможет. Потому рецидивистов здесь нет. Вот товарищи моряки и устроили сюрприз! От чистого сердца.
Почему-то все приезжающие из Союза считают, что мы, советские люди в арабской стране, тоскуем по водке. По водке и по Родине. «Адмирал» же — наша, советская территория. Вот и пришла кому-то в голову одарить Чижика водкой. В качестве гонорара, что ли. Хотя… Ну, бутылка, ну, две… А ящик — много будет. С другой стороны, мы люди широкие, гулять, так гулять. Но гулять-то не с кем — Ольга с Надеждой в Москве, Ми и Фа в Сосновке, дышат вместе с бабушками Ни и Ка хвойным воздухом. Самое время дышать. Весна!
Ладно.
Что мы имеем?
Мы имеем анонимный звонок. Ясно, что звонил тот, кто знал о даре данайцев. То бишь товарищей моряков. Возможно, это человек с «Адмирала». Возможно, и нет, но связан с «Адмиралом». Зачем он это сделал? Из личной неприязни, или в интересах определенной группы людей? Скорее, второе. Опорочить Чижика. Выслать из страны. Но вряд ли бы получилось. Даже если бы нашли спиртное — ничего бы со мной не сделали. Не посмели бы. Капитана Ордена Ливийской революции может судить только сам Муаммар Каддафи. А Муаммар — прагматик, а не фанатик.
Нет, это — среднее звено. У обыкновенного завистника ресурсов нет, да и жаба не позволит, у завистника крупного хватит ума понять, что меня голыми руками не взять. Ищем серединку.
Вот и всё, что мы имеем. Ах, да, ещё ящик «Столичной».
Я подумал, что жизнь похожа на странную шахматную партию при свечах: половину фигур не видно, правила меняются по ходу игры, а самый страшный удар всегда приходит на тот фланг, куда ты рокировался.
Свистать всех наверх
Тяжёлый воздух висел над собравшимися, наполняя пространство вязкой неподвижностью. Словно кисель в огромной кастрюле рабочей столовой. Ещё и с мухами, да.
Но полковник Давыдов был неподвластен ни пространству, ни времени. Думаю, и на Чукотке он выглядел бы строго и неподкупно.
Подобно бронзовому изваянию довоенной эпохи, он возвышался за трибуной, и его голос звенел уральской сталью, отчеканивая каждое слово.
— Перед нами поставлена важная и ответственная задача — обеспечить качественной, своевременной медицинской помощью новые отряды строителей. И мы, без сомнения, с этой задачей справимся. Прошу всех представить соображение, как это сделать наилучшим образом.
Его взгляд, холодный и пронзительный, скользил по рядам, словно скальпель, вскрывающий незримую апатию. Зал молчал. Лишь пот, стекающий по вискам, да мерное жужжание мух вентиляторов, вот и весь ответ. Как отвечать, когда нечего отвечать?
— На этом собрание объявляю закрытым. За работу, товарищи!
Товарищи потянулись из зала, медленно растворяясь в коридорах, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Егор Петрович Давыдов, полковник медицинской службы и начальник госпиталя, выглядел бодрым и уверенным, заряжая уверенностью своих подчиненных. Надо — значит, надо. Выполним точно и в срок.
Но подчиненные заряжались неохотно. То ли жара тому была виной, в зале было за тридцать, то ли по иной причине, но отклик в сердцах людей не соответствовал духу времени. Глаза не горели, сердца не стучали. То есть, конечно, стучали, как не стучать, но вяло. А нужно — бодро!
Давыдов и сам это чувствовал, но не форсировал события. Стерпится — слюбится, таков был его метод. Его уверенность была броней, скрывающей трещины сомнений: а что, если система даст сбой именно здесь, на краю пустыни, где даже время течёт иначе?
— Михаил Владленович, не зайдете ли ко мне в кабинет, поговорить нужно, — сказал он.
— Отчего ж не зайти, не поговорить с хорошим человеком.
Полковник поморщился. Чуть-чуть. Он привык, чтобы отвечали коротко, по-военному: есть! Слушаюсь! Так точно!
Мы прошли в кабинет начальника госпиталя. Как водится, с портретами Ленина и Стельбова, со шкафом, в котором синели пятьдесят с лишним томов опять же Ленина, но были и другие важные и нужные книги, молчаливые свидетели схватки теории с реальностью. Сквозь жалюзи пробивались косые лучи солнца, рисующие на столе полосы, похожие на тюремную решетку. «Апшерон», любимое детище солнечного Азербайджана, боролся с жарой, как Дон Кихот с ветряными мельницами, а настольный вентилятор гнал по комнате уже охлаждённый воздух, будто саркастически подмигивая технологическому прогрессу.
Украшением кабинета был барометр, старый, красивый. Похоже, полковник привёз его из Союза. Талисман? Давление низкое, и падает на глазах. Что-то будет, что-то грядёт.
Пять тысяч новых советских работников вскоре пополнят ряды строителей Великой Рукотворной Реки. Они верят, что превратят Сахару в цветущий сад, даже не подозревая, что пустыня, древняя как само время, уже готовит им ловушки: обезвоживание, солнечные удары, песчаные бури, что проникают в легкие мельчайшими иглами, и — тоску. Последняя всего злее.
Помимо прочего, наши люди будут строить цементный завод, и завод труб большого диаметра. Вода в Ливии есть, и много, но важно, добыв её из глубины, не дать уйти ей обратно в песок или испариться в бездонное небо. Наши специалисты предложили применять систему капельного орошения. Эффективно, надежно, экономно. Но требует серьезного труда, ведь не огород орошать нужно, не поле — страну! Сахара станет зелёной, как знамя Джамахирии!
А труженикам, отдающим силы на великой стройке, необходима уверенность, что о них есть кому позаботиться в случае болезни или травмы. Родная поликлиника далеко-далеко, что делать? Идти в госпиталь. Он, госпиталь за таким-то номером, приказом предназначен для лечения как военных, так и гражданских специалистов, плюс оказывать помощь местному населению.
Но число советских специалистов растёт быстро, а число сотрудников госпиталя — медленно. И потому каждый должен работать за двоих, а тот, кто уже работает за двоих — за четверых! Использовать внутренние резервы, смело внедрять передовые методы, улучшать, углублять и брать повышенные обязательства! Отговоркам в военном госпитале не место, дан приказ — выполняйте!
Вообще-то в госпитале из трехсот душ персонала военнослужащих тридцать два человека. Остальные — служащие Советской Армии, а это совсем другой коленкор. И деньги другие, и вообще. Но армейскую дисциплину Давыдов требовал со всех. Безо всяких поблажек на отсутствие погон.
Вернулся Давыдов, а за ним — сестра-хозяйка с алюминиевым чайником и парой стаканов в подстаканниках.
— Чайку, а? — предложил полковник, и на правах хозяина начал разливать в стаканы кипяток. — Вам какой, черный или зеленый?
— Зеленый, — сказал я, и полковник достал из стола коробку пакетиков нашего чая. «Советский Краснодар», лучше для Сахары нет.
Пока чай настаивался, полковник настоящего разговора не начинал. Говорил о погоде, о сахарской картошке, урожай которой с экспериментальных полей уже поступил на ливийские базары вообще, и в госпитальный пищеблок в частности, о московской Олимпиаде
— Вы будете смотреть Олимпиаду? Не знаете, будут ли транслировать здесь, в Ливии?
— Транслировать вряд ли, ибо суета сует. Смотреть? Не знаю. Возможно, на открытие сходим семейно, на дзюдо, может быть, еще на легкую атлетику. Если я буду в Москве. И если будет настроение.
— Так вы летом возвращаетесь в Союз?
— Даже раньше. Москва — она близко. Утром вылетел — днем прибыл. Днём вылетел — вечером прибыл. Рейсы-то ежедневные.
— А «Космос»?
— «Космос» не пропадет. Старшим по административным вопросам на мой отпуск останетсят Конопатьев, начмедом — Юрьев. Справятся. Проверены.
— Тогда перейду к сути. Каким вы видите участие «Космоса» в выполнении поставленных задач?
— Простите, не понял.
Меня позвали на собрание в порядке координации взаимодействия. «Космос» — самостоятельная организация, не имеет отношения ни к госпиталю, ни к советскому здравоохранению вообще. Работа советских граждан в «Космосе» регулируется межправительственными соглашениями между Советским Союзом и Ливией, благодаря чему нашим людям сохраняется трудовой стаж и прочие рюшечки, но и только. Всё остальное — по законам Ливии, покуда трудовой распорядок «Космоса» этим законам не противоречит.
— Насколько «Космос» готов к пополнению? К увеличению числа советских граждан? — терпеливо разъяснил полковник.
— Если вы, Егор Петрович имеете в виду, есть ли у нас резервы, то ответ положительный — резервы у нас имеются. Аппаратура позволяет, электроны не устают. Сейчас мы работаем на шестьдесят процентов от предельной производительности. А через полгода приедет и наше пополнение, на постоянную работу. Мусульманкам непривычно лечиться и обследоваться у мужчин, такие дела. Готовим трех девушек, тогда мы сможем производить обследования круглосуточно. Женская смена, мужская смена. Чередуя.
— Через полгода?
— Да, когда девушки закончат подготовку.
Я не стал говорить, что готовятся они в Вене. Товарищ полковник и так знает. Для госпиталя «Космос» — неудобное соседство. Делаем одно дело, но в госпитале нагрузки выше, а заработки ниже. Много ниже. Нехорошо как-то. Когда много зарабатывает немец, француз или итальянец — ещё куда ни шло, но когда свои, советские люди… Почему? Почему одним можно, а другим нельзя? Меня так и спросил однажды коллега-хирург, во время дружеских посиделок.
Я ответил словами поэта, «Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben Der täglich sie erobern muss», но хирург сделал вид, что не понял. Или в самом деле не понял.
— Значит, вы увеличите объёмы для нашего контингента, — не спросил, а заключил товарищ полковник.
— Мы можем увеличить, — ответил я. — С превеликим удовольствием. Вопрос лишь, кто будет оплачивать.
Полковник поскучнел.
Ещё одна больная точка. Обследования в госпитале рассчитывают по советским нормативам. С учетом стоимости советских реактивов, советского оборудования, советской оплаты труда. А у нас и аппаратура, и расходные материалы — западногерманские, британские, американские. Это первое. А второе — отношение к собственности. В советской больнице как? В советской больнице всё работает на износ. И люди, и техника. Люди-то ладно, смена сама придёт, или по распределению направят, в мединституты конкурсы огромные, желающих много, незаменимых нет. А с техникой проблемы. Сломается рентгеновский аппарат — будут ждать ремонта и месяц, и год. Или новый поставят. Когда-нибудь. Зато за казённый счёт. И зарплата идёт, пока ставку не сократили.
У «Космоса» казённого счета нет. Всё на свое, на заработанное. И потому стоимость обследования у нас высока. По меркам родной сторонки. Во всяком случае, для госпиталя.
Но полковник дело знал туго:
— Когда речь идёт о здоровье людей, думать о деньгах недопустимо!
— Здесь я полностью с вами согласен, товарищ полковник. Но ведь думают! Экономят! На главном, на людях экономят! Сколько вам выделяют средств «на жизнь»? А сколько нужно? Ведь стыдобушка — врачи живут в бараках, и в каких бараках! В клуб не ходят, в гольф не играют…
Полковник опять поморщился: опять больная точка. Нет, бараки не так уж и плохи, опять же по меркам родной сторонки, и проживание в них практически бесплатное. Но врачи в Ливии живут обычно лучше. Гораздо. Не у всех роскошные виллы, нет, но либо хорошая квартира, либо опять-таки вилла, пусть и простенькая. Относительно моей простенькая, а так очень даже ничего. Если есть деньги — отчего бы и не снять? А деньги немцам, французам и прочим шведам платят отменные, Каддафи нефтедолларов не жалеет. Иначе шведы сюда просто не поедут. Им и в Швеции неплохо живётся, врачам. А то за океан махнут, в Соединенные Штаты. С них станется.
А нашим врачам и так сойдет. Наши врачи за большую удачу считают — попасть сюда. Если жить скромно, то назад, в Союз, можно привезти автомобиль. «Жигули». Троечку. В экспортном исполнении. Это ли не удача?
Вот только в «Космосе» советские врачи живут лучше. И квартиры у космонавтов приличные, трехкомнатные, на каждого. И машины есть, и деньжищ куры не клюют. Космонавты, конечно, доходами не хвастают, зачем дразнить, но видно же: всё у космонавтов другое. И лицо, и одежда, и душа, и мысли.
— Некогда нам в клубы ходить, у нас дел выше головы.
Клуб — это врачебное сообщество устроило. Западные врачи. Пообщаться, поговорить о том, о сём. Виски выпить. В покер сыграть. Нет, виски, азартные игры и прочие противные мусульманину пороки в Ливии под запретом, но клуб — это как бы экстерриториальное заведение. Условно. В некотором роде. Послабление для неверных, нужно же где-то им отдохнуть, так пусть отдыхают в специально отведенном месте, под присмотром. Ведь иностранные специалисты нужны. По крайней мере, сейчас.
— Конечно, дел много, — согласился я. — Но контакты с зарубежными коллегами поддерживать необходимо чисто в утилитарных целях. Обмениваться опытом. Демонстрировать не на словах, а на деле преимущества социализма. Опять же языковая практика бесплатная.
— У нас с этим всё равно лучше вас никто не справится. Демонстрируете и практикуете, — не без ехидства сказал полковник. — У вас же «Мерседес».
— Демонстрирую, — согласился я. — Но позвольте кое-что продемонстрировать и вам.
Я подошёл к окну.
— Это ваша «Волга» под навесом?
— Моя, — ответил полковник. — В смысле — нашего госпиталя. Не нравится?
— Очень нравится. В Москве у нас тоже «Волга». Теперь, представьте, что вы не залили в бак бензин. Поедет машина?
— Что за детские вопросы, — в который раз поморщился полковник.
— Не поедет. Вы можете её корить, взывать к чувству ответственности, агитировать, убеждать, упрекать, угрожать — не поедет.
— Там, в Сталинграде, мы о выгоде не думали, — полковник перешел в наступление. Проверенная риторика — война, революция, «может, вам и советская власть не нравится?». Очень действенна, когда начальник говорит с подчиненным, особенно если подчиненный целиком во власти начальника.
— Странно, — сказал я.
— Что вы видите странного в моих словах? — полковник закипал. Или делал вид, что вот-вот закипит. Старый боевой офицер с одной стороны, и благополучный мажор-тыловик с другой. Хотя ему в дни Сталинграда было двенадцать лет, так что вряд ли.
— Война закончилась тридцать пять лет назад. Советский Союз — великая передовая держава, оплот мира и социализма. Могущество наше неколебимо, авторитет высочайший. Миллиарды людей смотрят на Советский Союз с надеждой и восхищением. По всему миру наши люди помогают странам строить социалистическое общество. А вы сравниваете это со Сталинградом, временем, когда речь шла о самом существовании Советского Союза. Неужели мы опять прижаты к Волге, неужели опять враг топчет нашу землю, неужели опять миллионы беззащитных советских людей гибнут под ударами фашисткой тёмной нечисти?
— Вы неправильно трактуете мои слова…
— А как же иначе их трактовать? Впрочем, вы военный, вам виднее. Спрошу при случае у знающих людей.
На полковника было жалко смотреть. И остыл, и сдулся. Моя дешевая демагогия, на которую плюнуть бы и растереть, его напугала. Если так говорю, значит, право имею. И тут же вспомнились все слухи и толки, связывающие меня то с Брежневым, то с Андроповым, а вот теперь со Стельбовым. Оно ведь всяко бывает: жизнь строишь по кирпичику, долго, тщательно, с усердием, а мышка пробежит, хвостиком заденет, рухнет карьера, и разобьётся. Или Чижик напоёт большому начальству.
Но стращать полковника я не собирался. Так только, чтобы границы чувствовал. Не путал моё и наше.
— Насчет финансирования я поговорю со своим министром, с Чазовым. А вы, товарищ полковник, со своим. Глядишь, и подбросят снарядов в Сталинград. Ну, я надеюсь… — доброжелательно, и даже покровительственно произнес я.
— Мы… Я… Я очень устал, знаете. Вот иногда и несу чушь, — повинился Давыдов.
— Это бывает, Егор Петрович, это бывает. Не бережете вы себя. Светя другим, сгораете. А вы не лампочка копеечная, не свечечка. Вы нужны людям, нужны и себе. Светить можно, сгорать — нет, — сказал я тоном посвященного в тайны бытия. Только что по плечу не похлопал. — Знаете, резервы, они и у вас есть. Направляйте на обследование не тех, кто требует, а тех, кому это необходимо.
Да, три четверти направленных в «Космос» из госпиталя могли прекрасно пройти обследование и в госпитале. Не только могли, но и проходили. Но ведь рядом есть чудо медицины, самые новейшие аппараты, их даже в Кремлевке нет, а тут — пожалуйста! И зачастило к нам начальство великой стройки. Крупное, среднее, а за ним и мелкое устремилось.
А мы что? Мы ничего, мы руку набиваем, опыта набираемся. Любой каприз за ваши деньги. Не прямо ваши, из своего кармана никто не платит. Из кармана госпиталя. Средства исчерпываются быстро, а привычка по первому свистку получить премиум-обследование остаётся. И плодятся жалобы. А это — повод придержать карьеру.
«Космосу» жалобы неверных безразличны, а вот госпиталю терпеть, улыбаться, и просить «в порядке исключения», а оно им нужно?
И тут на столе зазвонил телефон. Обыкновенный, наш, советский. Красной пластмассы. Только без номеронабирателя.
Полковник взял трубку, прижал крепко к уху, но я расслышал. Срочно принимайте больного из Жёлтой Реки, сделайте все возможное и невозможное, вот что сказали.
Жёлтая Река, вот оно как.
— Простите, но у меня срочное дело. После договорим, — сказал он.
— Ещё как договорим, — согласился я.
На прощание я бросил взгляд на барометр. Стрелка теперь указывала на «Бурю». Песок, смешанный с обрывками плакатов «Слава труду!», бился в стекло, словно требуя впустить его внутрь, мол, я здесь хозяин.
Задача на сообразительность
— Итак, мы начинаем!
Передо мной — четыре конверта. Женя Конопатьев, Игнат Шишикин, Сеня Юрьев записали свое мнение, положили в конверты, то же сделал и я.
Мнения — по поводу обследуемого больного, Ивана Григорьевича К., инженера, геолога и просто советского человека. Его доставили к нам под утро. Экстренное обследование. И мы постарались. Тяжёлый случай, видно невооружённым глазом. А вооружённым новейшей техникой, видно ещё лучше. Но следует понять, что мы увидели. Перед лабораторными анализами снимайте шляпу, но не теряйте головы — этому нас ещё на третьем курсе учили. И хотя возможности «Космоса» несравненно больше, нежели лабораторные анализы, это отнюдь не освобождает от обязанности думать, напротив, пищи для размышлений становится только больше. «Чем больше телескоп, тем больше перед вами загадок вселенной» — оттуда же, с третьего курса.
Собрались мы в ординаторской «Космоса», где стоит книжный шкаф, где есть аквариум, большой, с рыбками, но главное достояние ординаторской — самовар. Электрический, но пузатый, под старину. Да, врачи любят пить чай. В одном пакетике заварки, будь то наш, «Советский Краснодар», или британский «Липтон», обыкновенно содержится пятьдесят миллиграммов кофеина, или около того. Если в чашку кипятка опустить два пакетика, будет сто миллиграммов, что бодрит — умеренно. Другие алкалоиды-теины расширяют сосуды, предотвращая повышение давления. А чайная ложка гречишного мёда дает топливо для маленьких серых клеток. Не таких уж, впрочем, и маленьких. Кнутик и пряник в одной чашке. Выпил, и два часа работаешь в турборежиме. Проверено в школе «Ч»: шахматные задачки после чая решаются и вернее, и быстрее.
Я достал из конвертов листки, разложил на столе. Стол в ординаторской большой, прочный, довоенной работы, двенадцать докторов уместятся без тесноты. Но сегодня нас только четверо, старая гвардия.
На листках мы написали предварительные диагнозы. На листках — чтобы избежать влияния «общественного мнения». Сначала каждый излагает собственное. Чтобы топором не вырубить. Никого, да. Нам не нужны Раскольниковы, нам нужен Пётр Петрович Лужин. Человек в поисках истины.
Поставить диагноз «с лёта» удается не всегда. Положим, откусит акула ногу пловцу, тут всё ясно, травматическая ампутация конечности, не поспоришь. А вот если человек жалуется, что всю ночь слышит голоса — это что? Живёт в общежитии? Слуховая галлюцинация? Правильный ответ — работает транзисторный приёмник. На пятом курсе был случай. У парня с нашего потока. Стал слышать голоса по ночам. Причём, на иностранном языке. Кажется, на английском — в языках он был не силён. Приёмник завалился за диван, включенный, но работал, на минимуме, тихо-тихо, днём и не разобрать, а батареек хватило надолго. Ночью же, когда всё вокруг умолкало, он слышал Би-би-си. На английском. А языка не знал. Потому решил, что его кто-то облучает. Скрытый враг, шпион, или что-то вроде. То ли со спутников, то ли ещё как. Смешно, да не до смеха. Помог сбор анамнеза: парень делил комнату с братом, моряком. Брат ушёл в плавание, дальнее, тогда-то и начали звучать голоса. Причина в том, что у брата был радиоприемник, хороший, купленный в «Альбатросе». Доктор посоветовал человеку обыскать комнату самым тщательным образом. И — ура, ура, разгадка оказалась за диваном. А могло всё кончится печально, да.
Сегодня утром из госпиталя доставили больного — для обследования. Доставили, потому что больной был в том состоянии которое обычно расценивают, как состояние средней тяжести. Сам бы не дошёл. В госпиталь он попал ночью, как только улеглась песчаная буря, но госпитальных возможностей оказалось недостаточно. Давай в «Космос»!
Давай.
И вот мы его проверили и так, и этак, результаты передали сопровождению, и больного увезли назад, в госпиталь. У нас-то стационарного отделения нет, не наша функция. Может быть, когда-нибудь, потом, но вряд ли. Это совсем другая структура — госпиталь. Совсем-совсем. И по штатам, и по деньгам, и вообще.
И потому наши доктора практикуют в больнице Аль-Фатех. Хирургам нужно постоянно оперировать, чтобы не было рахита, то бишь чтобы навык не терять, а, напротив, развивать и наращивать. Терапевтам тоже полезно. Диагностика диагностикой, амбулаторный приём — хорошо, но стационара заменить ничто не может.
Больного, значит, увезли, а мы стали думать. Полезное занятие. Желательно каждый день думать, хотя бы по полчасика. Лучше час. А вот больше — не всякому полезно.
В листках каждый написал три возможных диагноза, диагноза-кандидата. Отравление — ну, это понятно. Инфекция — тоже очень может быть. Наши организмы к африканским вирусам непривычны. И поэтому все эти диагнозы заподозрили.
Но опять же все заподозрили и третью вероятность — острую лучевую болезнь. Что меня порадовало. Не сам диагноз, конечно, но то, что все вспомнили о нём.
В нашей практике такого прежде не встречалось — острой лучевой болезни. Откуда? Одна лишь теория. Если НАТО размещает в Европе ракеты средней дальности, мы должны быть готовы ко всему — так считали, да и сейчас считают те, кто составляет учебные программы.
Собственно, сомнения диагноз не вызывал. Сомнение вызывал анамнез, вернее, его отсутствие. Что нам было известно? Нам ничего не было известно. Обследуемый ничего не говорил. То есть говорил-то он многое, но ничего такого, что указывало бы на причину его состояния. А состояние было неважное: головная боль, слабость, повторная рвота, снижение давление, сухость слизистых. Тут о чем в первую очередь думаешь? Об отравлении суррогатами алкоголя. Частые болезни случаются часто, опять же третий курс, а отравление этими суррогатами происходит чуть не каждую неделю: за невозможностью выпить водки, пьют что попало. Но, во-первых, инженеры что попало всё-таки не пьют, а во-вторых, анализы не показали наличие алкогользамещающих веществ в организме. Инфекция? Опять картина не укладывается в диагноз.
Исключите невозможное, и то, что останется, будет истиной, какой бы маловероятной она не казалась, учит нас доктор Конан-Дойль.
Откуда здесь, в Ливии, в пустыне, на трассе Великой Рукотворной Реки, или рядом, источник радиации, причем источник мощный? Ведь, судя и по клинической картине, и по данным обследования, пострадавший заполучил от трех до пяти зиверт, по старинке — от трехсот до пятисот рентген в биологическом эквиваленте. Такую дозу где попало не схватишь.
— Может… Может, ядерное оружие? — предположил Игнат. — Секретная база?
— Ядерный взрыв не скроешь, — ответил Сеня. — А пока они не взорвались, атомные бомбы, они если излучают, то очень мало. Там же защита должна быть, от излучения. Чтобы из космоса не засекли, и вообще. Садиться на них, пожалуй, не стоит, но чтобы вот так… острая лучевая болезнь…
— А вдруг повредили оболочку, мало ли. Упала, раскололась.
— В конце месяца делали, да? Брак получился? — это Женя.
— Я тоже не думаю, что это бомба. Если бы это была бомба, его бы к нам не привезли, — сказал свое веское слово я.
Все согласились. Зачем его везти к нам? Они бы — кем бы «они» ни были, — и так бы знали причину, это первое, и вопросы секретности бы не позволили, это второе. Или даже как раз и первое.
— А мирный атом? Это же может быть мирный атом? Электростанция, атомная, на гусеничном ходу? Я читал, такие есть. В «Технике — Молодежи», ещё в старой. Или ещё где-то. Работает в пустыне, энергию дает, а что секретно, так чтобы меньше шума было. Всё-таки атом, — не отступал Игнат.
— Опять возражу: случись там авария, его бы к нам не повезли. С какой целью? — ответил я.
— Возможно, это все же атомная бомба. Или термоядерная. Упала и разбилась. В смысле раскололась, — сказал Сеня. — А наши ее нашли. В смысле геологи. Случайно, вот никто и не в курсе.
— Откуда она упала, атомная бомба? — удивился Женя.
— С самолета. Только и самолет не наш, и бомба не наша. Сюрприз для госпиталя. Непредвиденность.
— А чья? Чья бомба-то?
— Французы в Сахаре свои бомбы испытывали. В Алжире, но это же рядышком, — Сеня махнул рукой в сторону Алжира. Ну, приблизительно в сторону Алжира. На запад. — Допустим, полетел французский бомбардировщик с бомбой на борту, а тут песчаная буря, или что-то ещё, он сбился с пути, залетел в Ливию, упал, разбился, все погибли. Давно, лет двадцать тому назад. Ну, и скрыли инцидент. Империалисты же. Помните, у американцев бомбы падали вот так, случайно? Падали и не взрывались. Из-за всяких неполадок с самолетами.
Мы помнили. Смутно. Где-то в Гренландии, что ли. Кажется, даже водородные. Мы все тогда ещё пионерами были, потому детали забылись.
— Тогда это и не французские могут быть бомбы, а американские. НАТО, оно и есть НАТО, с натовцев станет. Потеряли бомбы, и молчат, — трезво оценил возможности Женя.
Других версий не было.
— Теперь главное, — сказал я. — Не важно, угадали мы, или нет. Есть тайны, прикосновение к которым убивает. И потому наши подозрения дальше ординаторской идти не должны. В журналах напишем «Отравление неизвестным ядом», и всё.
Все поняли — я говорю серьёзно. Потому что наша служба и опасна, и трудна. Возможны провокации. И не зря у меня под белым халатом золотая «беретта» в кобуре. Кое-что космонавты слышали, о кое-чём догадываются.
— Но больной… Как с ним-то быть? — спросил Сеня.
— Все данные у наших коллег есть. Уверен, что о лучевой болезни они знают не меньше нашего.
— Однако позвонить не мешало бы, — Женя тоже беспокоится. Мы все беспокоимся, но…
— Вот звонить не нужно. Не тот повод. Ты лучше сам съезди, переговори с полковником. Тет на тет.
— Я?
— Привыкай. Тебе часто с ним придется общаться. Может, он и сам додумался, а нет — ну, подскажи. Сложный случай, очень сложный. В порядке бреда, мол, мы предположили., а что, если… Скажет «нет», то и согласись, мол, вы люди опытные, военные, вам виднее, простите нашу серость.
— Под дурачка косить?
— Лучше быть глупым, но живым.
— Даже так?
— Даже так. Полковник, конечно, ничего не решает, может, и вообще никто ничего не решает, но атомные секреты, они такие…
— Радиоактивные, — подсказал Игнат.
— Вот-вот, радиоактивные. Невидимые и неслышные. Наше дело обследовать обратившихся. И думать. Наблюдать. Может, ещё кто-то придет. Закон парных случаев.
— Из наших?
— Не знаю.
Хороший врач отличается от посредственного тем, что не боится сказать «я не знаю». Боюсь всезнайства, потому что знать всё невозможно, и невольно начинаешь действительность подгонять под то, что знаешь. Что не есть здорово. А когда говоришь себе и всем, что не знаешь, задействуешь и внутренние, и внешние резервы. Вдруг кто-то рядом умнее меня? Или уже сталкивался с подобным случаем? Книжки умные почитаешь. И будешь думать, думать, думать.
Атомная бомба? Или какой-то хитрый прибор для зондажа недр? Или с неба упал спутник? Собственно, волновать нас это не должно. В данном случае наше дело — предоставить данные обследования и предположить диагноз.
Через три часа, когда я уже отдыхал на вилле и читал «Известия» — теперь, с ежедневными рейсами «Аэрофлота» газеты к нам попадают день в день, — у меня зазвонил телефон.
Звонок местный.
Неспешно снял трубку.
Из госпиталя. Как всё предсказуемо.
— Вам, Михаил Владленович, следует срочно прибыть к Петлякову! — сказала секретарша. Да, госпиталь — учреждение военное, но секретарши в штате есть. Из числа вольнонаёмных.
— К Петлякову? — переспросил я для поддержки разговора.
— Да, к Матвею Матвеевичу. Он вас вызывает.
— В самом деле? — я удивился. Матвей Матвеевич, майор медицинской службы, начмед госпиталя, никак не мог меня вызывать. Духов — ну, возможно. Но не меня.
— Немедленно, — подтвердила секретарша.
— Это вряд ли, — ответил я, повесил трубку и перешел к «Комсомолке». Великая сила привычки — за тысячи километров от Родины читать о достижениях молодежной бригады на строительстве свиноводческого комплекса в солнечной Молдавии!
Спустя десять минут телефон зазвонил снова.
Выдержал небольшую паузу, снял трубку.
— السلام عليكم
— Э… Это вы, Михаил Владленович? — после секундного замешательства спросили меня.
— Это я, Матвей Матвеевич. هل يمكنني مساعدتك بشيء؟
— Михаил Владленович, вы сейчас свободны?
— Я сейчас собираюсь продолжить чтение «Зеленой Книги». Знаете, Матвей Матвеевич, ведь я её перевёл на русский язык, я знаю её наизусть, и всё равно в минуты сомнений, в минуты тягостных раздумий открываю «Зеленую Книгу» — и нахожу поддержку. В ней бездна смыслов, в этой великой книге, невозможно понять путь Ливии, не изучив её. Вы согласны со мной, Матвей Матвеевич?
— Э… Да, разумеется. Извините, что отрываю, но не могли бы вы подъехать к нам? Необходимо кое-что обсудить.
— Это важно?
— Это важно.
— Важнее, чем изучение Зелёной Книги? Для вас — может быть. Но не для меня.
— Речь идет о…
— Знаете, — перебил я начмеда, — давайте так: приезжайте ко мне, мы вместе и подумаем, потолкуем. Вы скажете мне, что думаете об интересующем меня месте в «Зеленой Книге», а я попытаюсь помочь вам с вашими трудностями. Договорились?
— Когда я могу подъехать?
— Прямо сейчас.
— Хорошо, я выезжаю.
От госпиталя до виллы — двадцать минут езды, если не гнать. Петляков не только не гнал, он добирался все сорок минут. Пока согласовывал, пока то, пока сё. Может, и машину пришлось заправлять? Легко.
— Из госпиталя пришли, — сказал Ахмет.
— Зови, — ответил я. — И приготовь, пожалуйста, напитки. Гранатовый сок, минералку.
Ахмет и Адиля работают по дому. По вилле, ага. Остальную прислугу мы распустили на время отсутствия остальных обитателей, Ми и Фа, Лисы и Пантеры, бабушек. Что здесь делать остальной прислуге? Мне и супругов Ахмета и Адили многовато. Но пусть. И по статусу положено. Врач без домашней прислуги — это как конь без подков.
Гостя я встретил приветливо, усадил в мягкое кресло, расспросил, как добрался, был ли путь благополучен? Какие вести с родины, все ли домочадцы в добром здравии? Предложил напитки, особо порекомендовал гранатовый сок. Это не из трехлитровой банки пить, это сок живой, только-только из плода получен.
Уговорил, да.
Потом я прочитал ему интересующую часть «Зеленой Книги»:
— Послушайте, Матвей Матвеевич: «Жилище должно обслуживаться теми, кто в нём живёт. В тех случаях, когда участие работников все же необходимо, домашняя работа должна выполняться не прислугой, работающей за плату или бесплатно, а работниками, пользующимися правом продвижения по службе и имеющими те же социальные и материальные гарантии, что и остальные работники сферы общественных услуг»
Вот я и думаю, товарищ майор: Ахмед, что подавал напитки, и Адиль, которая сейчас занята другими делами, занимаются домом. Виллой. Если бы жилищем занимался я, у меня просто не оставалось бы времени на другие дела. Если бы занимался после того, как сделаю другие дела, мне бы не хватило времени, и дом бы пришел в небрежение, что недопустимо. Следовательно, домашние помощники мне необходимы, разве не так?
— Допустим, — осторожно сказал начмед. — Или вы можете переселиться в небольшую квартиру. Или даже в общежитие. Врачи нашего госпиталя так живут, и ничего, не жалуются.
— Врачи госпиталя очень даже жалуются, — возразил я. — Интересуются, нет ли в «Космосе» вакансии.
— А вы? Что вы отвечаете?
— Пока не истек контракт с госпиталем, вопрос не имеет смысла, — уклонился я от ответа. — Возвращаясь же к ситуации: какое продвижение по службе я могу обещать Ахмеду и его жене? Никакого. Социальные и материальные гарантии? Так это именно плата и есть, деньги гарантируют доступ к материальным и социальным благам. Вопрос осложняется тем, что Ахмед и Адиля — не граждане Ливии.
— Нет? А кто же они?
— Наши соотечественники. Жили на берегу великой реки Итиль, работали… где надо, там и работали, а, выйдя на пенсию, захотели сменить обстановку. Их мне порекомендовал уважаемый человек, и вот они — здесь. Прошу, Матвей Матвеевич, подумайте над этой ситуацией, а когда я вернусь из Союза, мы ещё поговорим. А теперь… Впрочем, давайте пройдём к бассейну, там прохладно, и небо синее. Какая прекрасная земля — Ливия!
Начмед меня понял, и мы прошли во внутренний дворик и сели у фонтанчика. Не очень большого, но дающего прохладу, и журчанием своим создающим акустическую завесу. Нет, прослушивающих устройств на вилле быть не должно, но кто знает, что придет этим пчёлам в голову.
— Теперь можете говорить свободно, — сказал я начмеду.
— Они и в самом деле наши? — спросил Петляков. — Ахмет и его жена?
— В самом деле.
— Я по поводу больного. Вы… Вы никому не докладывали о своих подозрениях?
— Какого рода подозрениях? — деланно спросил я.
— Ну… О лучевой болезни?
— Ах, вы об этом… У меня, дорогой товарищ майор, начальства нет. Даже вы, при всём уважении, ни разу мне не начальник. И полковник Давыдов ни разу не начальник, опять же при всём уважении.
— А… А местным властям?
— Вы полагаете, было нужно? Но мы проверили: источником радиоактивного заражения больной К. не является. Конечно, у нас нет той аппаратуры, которая обследовала бы его в полной мере на радионуклиды, но…
— Нет, нет, всё правильно, — думаю, просветленное лицо начмеда было заметно даже из космоса. — Мы, конечно, на всякий случай обследовали — одежду, смывы с кожи, мочу, кал — никаких оснований подозревать радиацию, как причину патологии, нет.
— Вот и славно, — сказал я. — Откуда в пустыне возьмется источник радиации, мощный источник? Ниоткуда.
— Вот именно, — подтвердил начмед.
— Не с неба же свалился на бедного инженера.
— Нет, конечно, — но начмед опять поскучнел.
— Как, кстати, его состояние?
— Мы поставили ему диагноз «Отравление суррогатами алкоголя». Вы тоже думали об этом?
— Это был наиболее вероятный диагноз. Частые болезни встречаются часто.
— Именно, именно, именно. Пьют невесть что… Лучше бы разрешили водку. Мы-то не мусульмане, нам можно. Нет, не здесь, но в пустыне-то кому помеха?
— Так каково же состояние этого инженера? — не отступал я.
— Тяжёлое, — вздохнул начмед. — Настолько тяжёлое, что мы его отправляем в Союз. Транспортный самолет должен — он посмотрел на часы, — да уже сейчас должен взять курс на Москву. А мне пора возвращаться в госпиталь. Заступать на дежурство.
— Работа в госпитале — это благо. Это не в шахматы играть. مَن جَآءَ بِٱلْحَسَنَةِ فَلَهُۥ عَشْرُ أَمْثَالِهَا — напутствовал я его.
И пошёл слушать радио. Не появился ли у «Космоса — 954» брат по несчастью?
Но никто ни о чем ни полслова. Спите спокойно, жители Багдада, Триполи, Москвы, спите спокойно!
Спите… спите… спите…
Земля — воздух — земля
Прощались мы по-арабски. С обнимашками, но всё-таки без поцелуев. Сначала во дворике «Космоса», где тень от финиковых пальм ложилась на белый мрамор, а воздух был густ от аромата сирени и крепкого кофе. Потом — в аэропорту, где уже не пахло ничем, кроме бензина и человеческой суеты.
В аэропорт меня провожали одни старики — Женя, Сеня, Игнат. Все трое в галабеях, с куфиями на головах, в сафьяновых туфлях, вышитых золотыми нитями. Одежда их была просторна и удобна, как сама жизнь в этой стране — неторопливая, словно течение Нила в его низовьях. Они постепенно привыкают к местным обычаям, к этому солнцу, которое своих не жарит, а ласкает, к этому ветру, что несёт с моря не прохладу, а лишь намёк на неё.
А я стоял среди них в своём европейском костюме, в галстуке, который уже казался мне ненужной удавкой, в туфлях, жмущих ноги после месяцев вольных сандалий. В Москву ведь улетаю.
И вот «Ту-154» стремительно бежит по бетонной полосе, взлетает, и я смотрю вниз, на уходящую землю, на белые кубики домов, на рыжие пятна пустыни, на синюю полоску моря. Вздыхаю. Разбаловала меня эта жизнь — размеренная, как шаги верблюда в караване. Хочешь — пирожное, хочешь — мороженое, прямо в бассейне. А можно и в море выйти, вместе с рыбаками. Просто посидеть в лодке, послушать, как плещется вода о борт, посмотреть, как солнце садится за горизонт, окрашивая всё в багрянец, — и уже хорошо.
Есть у меня знакомый рыбак, Коста Сидерос. В Гражданскую его дед бежал из Крыма вместе с врангелевцами, сам он тоже был врангелевцем, добежал до Триполи, и здесь осел. Принял ислам, женился на местной, и теперь его внук ловит рыбу — не ту, что плещется у поверхности, а ту, что прячется в глубине, в тёмных водах Средиземного моря. Ловит, продаёт, чем и кормится. Дело у них семейное, законом дозволенное, и потому на будущее Коста смотрит так же, как и на настоящее: с умеренным оптимизмом. Будет день — будет и рыба. Если на то будет воля Аллаха.
А в Москве… В Москве всё хорошо, но такой рыбы, какую ловит Коста, не ест даже Политбюро. А я — ем. Вернее, уже ел. В прошедшем времени. Надеюсь, и в будущем. Иншалла.
Сосед мой, человек лет пятидесяти, поглядывает на меня искоса, решая — стоит ли заговаривать с попутчиком, не уронит ли он тем самым собственное достоинство.
Я тоже пригляделся. Лицо простое, рязанское, неглупое. Костюм из «Берёзки», или из двухсотой секции, но не прима-люкс, а так, добротный без излишеств. Галстук заграничный, но консервативный, не кричащий. Стрижка — выполненная хорошим, но опять же не слишком смелым мастером. Часы — «Полёт», но в золотом корпусе. Всё вместе говорит о том, что передо мной чиновник выше среднего. Ещё не генерал, но в шаге от четвёртого класса.
Решал он минут десять. Счёл меня достойным собеседником — во-первых, первым классом кто попало не летает, во-вторых, одет я прилично, не в «большевичкино», в-третьих, пострижен коротко, в-четвёртых, читаю New Scientist — прихватил в дорогу.
— Э-э-э… Вы летите в Москву? — спросил попутчик, словно у нас был выбор.
Я опустил журнал на колени.
— Да, в Москву.
— В Ливии по делам были?
— Разумеется. Без дела в Ливию, думаю, мало кто летает.
— Никто, — подтвердил сосед и протянул руку:
— Глебовский, Геннадий Макарович. Центральный Совет профсоюзов.
— ВЦСПС? — уточнил я.
— Да, ВЦСПС.
— Большое дело делаете, — вежливо ответил я, скрепив слова рукопожатием.
— А вы кто, позвольте спросить?
— Чижик. Михаил Чижик. Композитор.
— Композитор… Позвольте, а шахматист Чижик не ваш родственник, случайно?
— Это один и тот же человек, — скромно признался я. — Но шахматист не профессия, в отличие от композитора.
— Ну да, ну да. Профсоюза шахматистов нет, верно. Вы на турнире были?
— Скорее, готовился к турнирам будущим.
— В Ливии?
— Почему нет? Средиземноморский климат весьма тому способствует.
— Климат, это, конечно, — тут он оживился. — Мы, в смысле, профсоюзы, хотим устроить на побережье санаторий-профилакторий, для работников строительства. Чтобы люди могли на день-два отдохнуть. Или даже в отпуск не в Союз поехать, а поправить здоровье прямо в санатории. Солнце, воздух, вода. Опять же фрукты. Вы долго пробыли в Ливии?
— Полгода. Приблизительно.
— О! И как в Ливии с фруктами? Есть?
Я улыбнулся.
— В Ливии всё есть. Великая Река уже кормит и поит. А чего вдруг не хватает — так морем до Италии близко. Италия, Греция, Кипр…
Он задумался, глядя в иллюминатор, где внизу плыли облака. А я снова вспомнил рыбака Косту, его лодку, тёплое море и то чувство, когда ты понимаешь, что счастье — это не то, что будет завтра, а то, что есть сегодня. Прямо сейчас. Пока самолёт ещё не сел.
Лайнер гудел ровно, как мохнатый шмель, летящий на душистый хмель. Шмели, они добрые, если не трогать, учила маменька в детстве.
— А вообще… — Геннадий Макарович Глебовский, профсоюзный вожак с лицом усталого бульдога, вновь стал расспрашивать — Сколько примерно уходит в Ливии за месяц? На жизнь? Небось, есть свои нюансы?
Я взглянул на его пальцы, привычно сжимавшие несуществующую трибуну. Казалось, он готовится к экзамену. Прилетит, и начнут ему задавать вопросы, что и как, а много ли он узнал? Судя по состоянию кожи, по тому, что обгорел, а не загорел, пробыл он в Ливии неделю, не больше. Спросят, а он возьмет, и скажет, что шахматный чемпион Чижик проживает столько-то, это он лично рассказал. Уже плюс.
— Разно, Геннадий Макарович, — ответил я, глядя, как стюардесса, грациозная и безмятежная, как лебедушка на глади пруда, готовит тележку. — Уличный торговец финиками, рыбак, выходящий на шаланде за кефалью в залив Сидра, школьный учитель, строитель мечетей — все живут… в меру отпущенных возможностей и щедрот местного солнца. Не живи бедно, не живи богато — живи достойно, говорят мудрые люди. Хотя что есть достойно?
Я помолчал, размышляя о пыльных улочках Бенгази, где достойно — это проснуться спокойным и уснуть спокойным.
— Но если вам для ваших профсоюзных расчетов, Геннадий Макарович, — добавил я, — то… примерно столько же, сколько и в Союзе. Плюс-минус неведомая величина. Практика… она покажет.
— Она покажет, — вздохнул Геннадий Макарович, и в его вздохе слышалось сомнение, смешанное с готовностью эту практику разоблачить. Вздох человека, привыкшего к твердым цифрам пятилеток и не доверяющего зыбким пескам чужбины.
И тут нас прервала стюардесса. Вид у неё был такой, словно она предлагала не скромную закуску, а амброзию олимпийцев. Улыбка — теплая, профессиональная, глаза — чуть усталые. — Не желаете ли? Бутерброды со шпротами, с беконом, с сыром. И, на выбор: вино, виски или томатный сок. Для начала. Первый класс, всё самое лучшее, — она произнесла это с легкой гордостью, словно лично отвечала за престиж державы в небесах.
— Виски, — решительно, почти командно, сказал товарищ Глебовский, отчеканивая каждую букву. Его взгляд уже предвкушал первую стопку. А я промолчал. Организм, закалённый африканским солнцем и сухим законом, противился даже мыслям об алкоголе. Зачем искушать судьбу?
Но стюардесса, видимо, решила, что молчание — знак согласия с солидным соседом. С тем же изяществом она налила и мне — аккуратную порцию, грамм двадцать пять, не больше. Золотистая жидкость заплясала в маленьком граненом стаканчике, таком знакомом, таком советском.
Я взял его, машинально поднес к носу. Резкий, немного сивушный дух ударил в ноздри. Наш, советский виски, ага, героические усилия чародеев Росглавспирта.
— За взлёт! — провозгласил Геннадий Макарович, и немедленно, одним ловким движением, опрокинул содержимое своего стаканчика в горло. Лицо его на мгновение сморщилось, потом разгладилось — практика взяла свое.
Я же свой стаканчик осторожно поставил на откидную полочку передо мной. Пойдёт стюардесса обратно, вежливо верну. И бутерброд заодно. Шпроты в такую жару сомнительное удовольствие.
— Вы что же, не будете? — удивился Геннадий Макарович, указывая взглядом на мой нетронутый стакан. В его глазах читалось не только удивление, но и легкое неодобрение — как можно отказываться от бесплатной выпивки в первом классе?
— Нет, — покачал я головой. — Отвык я от алкоголя, в Ливии-то. Сухой закон, знаете ли. Да и климат… Боюсь, развезёт. И вообще…
Я не стал договаривать, что «вообще» — это смутное предчувствие тяжести, тоски по дому и абсурдности всей этой ситуации — летим из одной реальности в другую, а в промежутке — бутерброды и виски.
— Тогда позвольте мне, — быстро сказал Геннадий Макарович, — Не пропадать же добру, грех!
И, не дожидаясь согласия, выпил и мою порцию. Так же стремительно, как и первую.
— Для хорошего человека ничего не жалко, — запоздало пробормотал я, глядя на пустой стаканчик.
— И бутерброд? — уточнил Геннадий Макарович, его взгляд уже оценивающе скользнул по моей порции. В его тоне слышалось: раз уж везёт, то везёт.
— И бутерброд, — кивнул я, отодвигая тарелку с аппетитно (или не очень) выложенным хлебцем и рыбкой. Пусть уж лучше сосед порадуется.'
Он взял бутерброд, аккуратно, двумя пальцами, и с деловым видом принялся есть. Дожевав последний кусочек, тщательно промокнул губы бумажной салфеткой, сложил её квадратиком и счёл необходимым объясниться. Двойная порция советского виски делала свое дело — развязывала язык, направляя мысли в прошлое.
— Ненавижу, понимаете, просто не могу выбрасывать хорошую еду, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы, в прошлое. — Никакую не могу. Вам, молодым, может, и странно, а мы в детстве… наголодались. Ой, как наголодались. Перед войной, в войну, после войны… —
голос его стал глуше. — Я как-то… карточки потерял. В трамвае. Или украли — кто их разберет? Мать… уж и выпорола же меня ремнем, как сидорову козу. А толку? Они же не нашлись, карточки-то. Не нашлись…
Он замолчал, в салоне слышалось только гудение двигателей.
— Сныть спасла, сныть, да орляк, да крапива. Хорошо, в мае случилось…
Он умолк, ушедший в воспоминания о далёкой, голодной весне, где вкус папоротника смешивался со страхом и ремнём. Вот оно, действие двойной порции отечественного виски.
Постепенно поток воспоминаний иссяк. Напряжение в лице Геннадия Макаровича сменилось внезапной усталостью. Он крякнул, потянулся, и его кресло тихо заскрипело.
— Подремлю, пожалуй, — доверительно сообщил он мне, как соратнику по перелету и потреблению виски. — До приземления далеко.- он опустил спинку кресла до упора, устроился поудобнее, закрыл глаза.
Хорошая идея, подумал я, глядя на него Лег, уснул, смотри кино… Кино под названием «Жизнь», где практика все расставит по местам. Она, практика, критерий истины, но истина редко приносит утешение.
Я откинулся на своем сиденье, глядя в иллюминатор, за которым блестело Средиземное море. Гул двигателей навевал однообразную думу. О Ливии. О Союзе. О бутербродах со шпротами и о том, что значит жить достойно. Где-то там, внизу.
Практика покажет. Она всегда показывает.
Но мне спать не хотелось. Да и чего затеваться, мы почти на полпути к Вене, где промежуточная посадка. Лететь осталось часа полтора. Только увидишь во сне что-нибудь приятное, как посадка, волнующий момент. Рубежный., По статистике, самый рискованный момент в жизни мирного человека.
Но я не волновался. Моторы пели чисто, самолет летел ровно, стюардессы выглядели спокойною. Нет причин для тоски.
И я продолжил чтение. В журнале была большая статья о Сахаре. С завлекательным названием «Великая Таинственная Пустыня». С замечательными иллюстрациями. Жаль, не умеют у нас пока делать такие иллюстрации. Точнее, оборудование не позволяет. Мы бы и рады в «Поиске» давать что-нибудь подобное, но увы… Правда, есть тираж, отпечатанный в Финляндии, тот хорош. И бумага, и краски, всё. Потому что идёт за границу, приносит валюту. И вообще, своих нечего баловать, а то привыкнут, и будут без изящества страдать: и квартирки тесны, и ботинки. А где на всех взять просторные квартиры? Их и тесных-то не хватает. А ботинки можно и разносить, советская промышленность выпустила специальное средство. Аэрозольный баллончик. Побрызгал в ботинок, изнутри, надел на ногу, и час походил. Вуаля! Уже разносился, а если нет — нужно повторить. Столько, сколько нужно!
Нет, мне туфли не жмут. Привыкла нога, вспомнила. Тогда почему я об этом думаю?
Продолжил чтение.
В Сахаре найдено огромное кладбище динозавров. Действительно, огромное. Но точно мы не знаем. Эта находка монополизирована советскими учеными. И ливийскими, конечно. Как без ливийских ученых, их квалификация отлично известна всему научному миру.
Пока мировой общественности представлены лишь немногочисленные фотографии. Да, впечатляют.
Советские ученые сообщают о совершенно уникальных экземплярах. Так, либиозавр, как окрестили один из обнаруженных видов, размерами превосходит все прежние мировые находки, достигая в длину тридцать пять метров. И это не предположение, такова длина найденного скелета, практически полного. Когда его увидит научная общественность? Скоро, уверяют советские ученые. В Триполи создается Институт Сахары, в который войдет и палеонтологический музей с экспозицией находок, там будет что посмотреть.
Когда западные исследователи будут допущены к месту находок? Скоро, заявляют ливийские власти. Но сначала западные страны должны преодолеть пещерное предубеждение против народа Ливии, против мирной политики Ливийской Джамахирии.
Возвращаясь к динозаврам: как они могли существовать в пустыне? Этим гигантам нужно много, много пищи, где же её взять?
Но Сахара отнюдь не всегда была пустыней. Либиозавры жили около девяноста миллионов лет тому назад, в середине мелового периода, Северная Африка в ту пору была влажным, болотистым местом, со множеством рек и озер. Да что девяносто миллионов лет, девять тысяч лет назад она была саванной, с реками, не уступавшими по полноводности Волге или Дунаю. По саванне бродили жирафы и слоны, газели и антилопы, и, конечно, хищники. Даже в девятнадцатом веке можно было встретить льва или антилопу! Климат климатом, но люди тоже несут ответственность за то, что стало с некогда цветущим краем.
Но вскоре всё обещает измениться. Уже меняется. Ливийский лидер Муаммар Каддафи затеял строительство огромной оросительной системы, которую он именует Великой Рукотворной Рекой. Он хочет гигантские запасы пресной воды, обнаруженные в глубинах пустыни, извлечь и перебросить на север страны, создав по пути сотни и сотни оазисов, и, в конечном итоге, превратить всю Ливию в благоухающий оазис. Утопия? Полковник Каддафи уверен в успехе. В этом ему помогает Советский Союз, чей огромный опыт строительства различного рода каналов и плотин был использован в соседнем Египте, где построили гигантский гидроузел, известный как Асуанская плотина, величайшее сооружение на территории современной Африки, видимое даже из Космоса. Великая Рукотворная Река станет ещё более грандиозным сооружением, уверен Муаммар Каддафи, и тогда из космоса Ливия предстанет огромным зеленым полотнищем, зелёным, как её знамя.
Я сложил журнал. Да, из космоса всё будет красиво, а с земли — даже красивее. Но знающие люди, те, с которыми я общаюсь, говорят, что всё сложнее, чем кажется. Строительство займёт при самом благоприятном сценарии лет двадцать, а если пойдёт как всегда — то и пятьдесят. Но это и хорошо: сегодня экономика страны просто не справится с огромным потокам воды. Сейчас население Ливии около трех миллионов человек, трудоспособных едва четверть, ведь женщины Ливии традиционно занимаются семьёй, детьми, на трактор или к станку идут редко. Кому работать-то? Постепенный ввод мощностей — именно то, что нужно. Рост урожаев стимулирует и рост населения, экспорт продуктов питания укрепит экономику, и, по расчётам, через двадцать лет население страны удвоится, а через пятьдесят — удесятерится. Тогда-то проект и явит миру невиданную мощь. Почему нет? Уже сейчас на ливийских базарах во множестве дыни, арбузы, помидоры, огурцы, выращенные в Новых Оазисах. В декабре они начну поступать в Союз, аккурат к новогоднему столу. Главное, чтобы черноморские портовики не подвели, справились. И тогда к традиционным новогодним мандаринам добавятся традиционные новогодние дыни. И ананасы! Ананасы в шампанском!
Я представлял благолепные картины, как на дореволюционных рождественских открытках: милые нарядные дети, улыбающиеся родители, всё озаряет тёплый свет, а кошка, сидящая у очага, обещает счастье и благополучие.
Да что дореволюционные картинки! Я помню, как люди обсуждали Третью программу. Мне тогда аккурат семь лет стукнуло, уже понимал: скоро, скоро всем будет полный коммунизм. Ходили по двору и планировали: здесь разобьют клумбы, здесь посадят персиковые деревья, а здесь фонтанарий построят, чтобы в жару радовал всех свежестью и прохладой.
Кто построит? Да мы же и построим! Даже маменька и папенька мечтали, да. В каждом райцентре непременно театр. В деревнях и сёлах — клубы, с художественной самодеятельностью. Днём на тракторе, а вечером Шекспир!
Сейчас тот самый одна тысяча девятьсот восьмидесятый год, что в Третьей программе.
По ней, никем и никогда не отменённой, должен быть построен фундамент коммунизма. И первый этаж. В моем школьном учебнике за четвертый класс были картинки с поясняющей надписью: бесплатное во всех отношениях жильё, бесплатный проезд на городском транспорте, бесплатный общепит, короткий рабочий день. Потрудился четыре часа, а дальше иди в библиотеку, в драмкружок, на стадион, или сажай для души цветы. Вишни тож.
Утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести.
И что сбылось?
Для меня — всё, кроме Марса! Даже дом с фонтанчиком есть! С бассейном взрослым, с бассейном детским! И персики растут прямо во дворе, очень красиво цветут, девочкам нравится. И сирень! Коммунизм? А контрамоция обязательно должна быть непрерывной? То есть наступит ли коммунизм для всех и сразу, или лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идёт за них на бой?
Идея гнёздного коммунизма? Почему бы нет? Для широких народных масс она, конечно, непривлекательна. Как это так, одни, понимаешь, живут при коммунизме, в пяти комнатах с видом на Кремль, десять костюмов имеют, а другие впятером в барачной клетушке теснятся, в сорных ящиках бутылки ищут.
И логика в их словах есть. Трезвый ум подсказывает, что никогда, никогда они не будут жить в пяти комнатах, и десяти костюмов у них никогда не будет. Ну, может одному-двум на барак чудом повезёт, получат лет через пять двушку, а остальным вряд ли. И потому трезвый ум не в чести, нет, собранные бутылки наскоро моют, несут в пункт приёма, а на вырученные деньги покупают «Три топора» и сырок «Городской». Так легче день простоять и ночь продержаться. А на завтра — повторить.
Но мало ли что непривлекательно для широких народных масс. Закон всемирного тяготения тоже непривлекателен, каждый мечтает во сне о полётах, но оно существует, всемирное тяготение, и даже если правительство примет постановление об его, всемирного тяготения, упразднении, это не поможет.
Вопрос, как считать продвижение к коммунизму, по самому быстрому кораблю, или по самому медленному? По проценту, пересекшему воображаемую линию? Чижиков в стране немного, но, если вынести миллионы в валюте за скобки, то и немало. Процентов пять на глазок. Тех, кому нет нужды задумываться о лишней комнате и тысяче рублей.
Мысли, как мухи на липкой ленте, вязли в полусне: о Ливии, о пыльных бульварах Триполи, о нелепости этого возвращения, о соседе, чье детство пахло снытью и страхом потерянных карточек. Веки отяжелели, сознание поплыло в теплой, вибрирующей пустоте нави…
Но тут сосед, товарищ Глебовский, зашевелился. Потом заскулил, словно щенок, проснувшийся в ночи один одинёшенек. Я мгновенно вернулся в явь. Вот тебе и полёт во сне и наяву.
Геннадий Макарович приподнялся, опираясь на подлокотники. Лицо его было землистым, покрытым липкой испариной, словно его вытащили из болота. Глаза, цепкие и немного хищные, теперь смотрели мутно, невидяще, куда-то в пространство перед собой. Он обвел взглядом салон, словно искал что-то знакомое, и увидел меня.
— Ох… — выдохнул он.
И голос! Бабий, тонкий, жалобный, совершенно непохожий на его прежний, чуть хрипловатый тенорок.
— Ох! Приснилось… — продолжил он доверительно, с какой-то детской верой в других людей, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовал кисловатый запах пота и несвежего дыхания. — Приснилось, что я опять… карточки потерял. Вот сейчас, в настоящем, потерял. И какие-то особенные карточки… не на хлеб, не на крупы…
Он замолчал, вглядываясь в меня, как будто я мог подтвердить что-то был сон, и не более.
— Потерял карточки на всё! На всё сразу! Стою на пороге… а Клавдия Ивановна, жена моя, спрашивает: где, мол, карточки, Геночка? — он передразнил женский голос, но без злобы, а с какой-то жуткой, пронзительной жалостью к самому себе. — Не строго спрашивает, не зло… а как-то печально-печально… И дочка, Анастасия… тоже спрашивает: где карточки, папа? Она у меня взрослая, дочка, институт заканчивает… а во сне ей лет пять, не больше. Спросила… и заплакала. И я сам… — голос его на мгновение пресёкся. — И я заплакал, не знаю отчего…
Тут глаза Глебовского подозрительно заблестели. Он резко отвернулся, зашмыгал носом, судорожно вытирая лицо ладонью. В этом жесте была жалкая, унизительная нагота души, выставленная напоказ невольно, под гнётом кошмара.
Он тяжело дышал, прислушиваясь к себе. Пальцы его сжимали подлокотник. Потом медленно поднялся.
— Я, знаете ли… отлучусь, — пробормотал он, избегая моего взгляда. — Пожалуй… вы правильно отказались от бутерброда… — в его словах звучало не только признание моей правоты, но и немой укор собственной жадности, заглушившей осторожность. Он вылез из кресла, пошатнулся, выпрямился и осторожно пошел по проходу. Куда можно отлучиться в этом стальной птице, летящей над бездной, кроме как в тесную, пахнущую химией и человеческими испарениями кабинку ватерклозета?
Да, выглядит он неважно. Совсем неважно. Вот потому я и не ем в самолетах. Да и вообще… Ведь оно как устроено? Питание готовят загодя, на земле, в кухнях «Аэрофлота». В момент загрузки на борт оно должно, по бумагам, быть безупречно доброкачественным. Теоретически. Срок реализации салата «Советский», к примеру, — шесть часов. Не больше. Я знаю это точно, гигиена питания — великая наука.
Итак, загрузили в Москве. Затем перелёт в Ливию Триполи с остановкой в Вене. На этом отрезке салат «Советский» безопасен. И всё остальное тоже. Но потом… Прилетели в солнечный Триполи. Стоянка четыре часа. Самолет — металлическая коробка — греется на раскаленном аэродроме под африканским солнцем. Кондиционеры стараются, но кто знает, что творится в багажных отсеках и буфетах? Новых продуктов за границей не берут, святое правило: беречь валюту для Родины. Пользуются тем, что привезли. Отсюда и риски. Конечно, шпроты — консервы. Но когда их вскрыли? Если здесь и сейчас, на обратном пути — это ничего, это можно, если они не просрочены. А если их вскрыли по пути в Ливию? Часть не съели… И вот, следуя священной формуле «экономика должна быть экономной», которую порой понимают с убийственной буквальностью, недоеденные по пути туда шпроты или салат предлагают доедать по пути обратно? Экономия! Превышение плана по сохранению народной копейки! Эта мысль казалась чудовищной, но в то же время — до боли знакомой, вписанной в логику системы. Практика… она показывала и не такое.
Самолет начал снижаться, заложило уши. Я тихонько запел песенку из детства: «взвейся да развейся, знамя боевое, знамя полковое, мы идем в поход» И отлегло, уши вновь обрели прежнюю чуткость.
И я услышал резкий, тревожный звук. Стук. Настойчивый, металлический. И голос стюардессы, уже без прежней сладковатой профессиональности, а жесткий, командный:
— Гражданин! Пожалуйста, вернитесь в салон! Немедленно! Во время посадки находиться в туалете категорически запрещено! Пожалуйста, вернитесь и пристегнитесь в своем кресле!
В ответ ни звука. Ни ответа, ни щелчка отпираемой двери.
Стук повторился, громче, нетерпеливее. Голос стюардессы перешел в требовательный регистр, почти крик, заглушая шумом двигателей:
— Откройте немедленно! Это приказ командира! Немедленно выйдите!
Пауза. Напряженная, густая. Потом — лязг металла. Мастер-ключ. Скрип открывающейся двери. И тут же — короткий, сдавленный вскрик стюардессы, мгновенно стихший. Потом ее голос, уже срывающийся, полный паники, зазвучал по всему салону через систему оповещения:
— Внимание! Если на борту есть врач — немедленно подойдите к туалетной кабине в носовой части салона! Повторяю, срочно требуется врач!'
Ну, вот. Я как раз и есть врач. Тот самый, что размышлял о сроках годности салата «Советский». Отстегнулся от кресла, и пошёл туда, куда позвали, чувствуя на себе вопрошающие взгляды других пассажиров первого класса. Мир сузился до узкого прохода и открытой двери туалета.
Картина безрадостная, как в американском учебнике по неотложке. Тесная кабинка была забрызгана рвотой — желтоватой, с кусочками непереваренного хлеба и рыбы. Запах стоял тяжелый, кисло-сладковатый, тошнотворный. Костюм Геннадия Макаровича тоже был испорчен. Сам он сидел рядом с унитазом, прислонившись к переборке, голова запрокинута. Лицо землистое, губы синюшны. Глаза закатились, видны были только белки. Дышал он шумно, хрипло, с надсадными, прерывистыми вдохами и слабыми выдохами. Пульс под моими пальцами на запястье едва прощупывался — нитевидный, аритмичный. Кожа холодная, липкая. Он не просто сидел. Он умирал. На глазах. Здесь, в зловонной кабинке, на высоте нескольких километров, на пути из социалистической Ливии в капиталистическую Вену.
Последующее слилось в калейдоскоп действий, знакомых до автоматизма, но от этого не менее жутких в данной обстановке. С помощью двух стюардесс (лица белы как мел, но руки работали четко) мы вытащили Геннадия Макаровича в проход. Положили на спину. Расстегнули воротник, ремень. Голову набок — чтобы не захлебнулся рвотой, которая продолжала сочиться изо рта. Искусственное дыхание. Непрямой массаж сердца. Кто-то подал аптечку. Судорожные попытки найти вену на холодной, липкой руке. Нашел, куда она денется, вена.
Почти каламбур.
Всё происходило под рёв двигателей снижающегося лайнера, под испуганными взглядами пассажиров, прижатых к своим креслам командами бортпроводников. Мир качался, вибрировал. Стюардесса требовала от пилотов, чтобы связались с землей, с Веной.
Проведенные реанимационные мероприятия — этот казенный термин покрывал собой адский труд, липкий пот, ноющую боль в сведенных мышцах рук и ощущение полной, беспросветной беспомощности перед лицом неизбежности — позволили дождаться посадки. Не более. Сердце, слава богу, не остановилось окончательно. Дыхание, жалкое, поддерживаемое искусственно, сохранялось. Жизненные функции организма теплились вплоть до момента, когда трап подкатил к самолету и на борт ворвались австрийские медики в чистых, не помятых халатах, с современным оборудованием. Их лица были сосредоточены, профессиональны, лишены той паники, что читалась у наших стюардесс. Они быстро переложили Геннадия Макаровича на носилки, подключили кислород, начали свои манипуляции. Во всяком случае, вынесли его из самолета дышащим. С биением сердца. Формально — живым.
Я стоял в проходе, вытирая платком липкие руки, чувствуя въедливый запах рвоты и лекарств, смешанный с привычным запахом пластика салона. Смотрел, как австрийцы уносят это живое-неживое тело, завернутое в серебристое спасательное покрывало. «Живым». Что значило это слово сейчас?
Карточки, Геночка. Где карточки? Жалостный голос Клавдии Ивановны, плач пятилетней Насти… Они нашли его. Нашли в самолете, летящем между двумя мирами. Нашли и отобрали последние, «особенные» карточки. На всё.
Такой вот перелёт. Из пункта «А» в пункт «Б». С «самым лучшим» обслуживанием. Практика показала. Она всегда показывает. Я вернулся на свое место, упал в кресло. За иллюминатором проплывал венский аэропорт — чужой, равнодушный. В ушах стоял хриплый стон Глебовского, ладони помнили его рёбра. И почему-то очень захотелось боржома. Просто боржома. Без шпрот.
Отравленная пешка
Мы стояли на трибуне Мавзолея, овеваемые майским ветерком, ласковым, весёлым, пропитанным весной. Весной, но и чем-то ещё — торжественным и солидным, как гранит вокруг нас. Мимо двигались колонны демонстрантов. Знамена трепыхались, как прибитые к древкам шкуры поверженных драконов, портреты вождей качались над толпой — эти плоские лики, глядящие поверх всех и вся. Утомительно это: стоять, будто на смотринах у истории, пусть честь пребывания на трибуне и считается высокой. Ноги скучали, спина просила движения, а мысли, как назойливые мухи, лезли невесть куда.
Меня распределили в одну тройку с небожителями — нет, не богами, конечно, но героями: с Берталаном Фаркашем и Валерием Кубасовым. Они неделю как вернулись с небесной тверди, отщелкав на орбитальной станции «Салют» тридцать суток — рекорд для программы «Интеркосмос». Их лица хранили следы невесомости, легкую одутловатость, а взгляд, особенно у Кубасова, казалось, все ещё цеплялся за далекие звезды, а не за эти московские крыши. И удостоились они, по праву, этой высокой чести — быть здесь, на самом острие события. А я? Я был здесь… по стечению обстоятельств. Как значок ГТО на груди — вроде при деле, а толку от него никакого.
Валерий Николаевич Кубасов. Человек-утёс. Не по росту, нет, а по основательности. По тому, как он стоял, рассекая и воздух, и гул толпы. Редкая улыбка смягчала строгие черты. Третий полёт. Но я знал, что душа его рвалась дальше. Не довольствовался он кружением над землей, словно воробей над крошками. Марс манил его. Красная, загадочная планета. Что ж, Марс подождет. Орбита его, как и наша земная судьба, исчислена с математической точностью. В нужный час и наши корабли, и наши люди окажутся в назначенной точке пространства. Всё по плану. Не в этой жизни, так в следующей.
Первые полчаса на этой почетной высоте я чувствовал себя котом, забравшимся на шкаф в чужой квартире. Вёл себя тихо, вел себя скромно, вел себя незаметно. Ведь кругом — Они. Те самые, чьи лики несла толпа. Столпы. Олимпийцы. Не в смысле спортивном, разумеется, а в том, древнем. Боги, обитатели высот, повелевающие громами и молниями, морями и океанами, недрами и пажитями да и всем прочим, что движется, дышит и мыслит на этой огромной, но покорной им земле. Как тут не притихнуть? Как не потупить взор, будто октябрёнок перед грозным учителем?
Но прошли минуты, и небожители оказались людьми вполне простыми. Собственно, я знал это и прежде, но всегда опасался, что когда они скучкуются в критическую массу, количество перейдёт в качество. Ан нет. Не перешло. Они перебрасывались словами, как токари в курилке, шла ли речь шла о клёве на Оке под Каширой, или о том, что мазь на яде гюрзы от прострела в пояснице вещь неплохая, но пачкает бельё. Один, с лицом мудрого филина, с жаром расхваливал гомеопатические шарики от простуды. Другой, не забывая приветствовать демонстрантов, делился опытом ношения наколенников из собачьей шерсти — «греет, знаете ли, лучше овечьей, и суставы не болят ничуть, прямо хоть снова в письмоноши» — когда-то в юности, ещё при НЭПе он почти год работал на почте. О судьбах мира, о глобальных противоречиях, о звёздных войнах или братстве народов — ни слова. Ни единого намека. Нет, я не сомневался, что наступит час, и они вернутся к ответственным темам. Но сейчас, под небом голубым, важнее были капли Вотчала и пластыри от бессонницы.
Под этот странный аккомпанемент — гул демонстрации и разговоры о шерстяных наколенниках — моя робость стала понемногу таять, и вскоре истаяла совсем. Чижик я, или не Чижик? Я повернулся к Берталану Фаркашу. Молодой, глаза горят, в них ещё не погас восторг от увиденного над облаками.
— Эсперанто, — начал я, чувствуя, как язык ведёт прямо до Киева, а, может, и гораздо дальше, и совсем в другую сторону, — прекрасная идея. Практически совершенная. Но… — я сделал паузу, вспоминая слова. — Нет, я не думаю, что мир когда-нибудь заговорит на эсперанто.
— Почему же? — живо откликнулся он. Голос у него был мягкий, с легким акцентом. — Берти, — добавил он тут же, улыбаясь. — Зовите меня Берти.
— Почему? — повторил я. — Да потому что эсперанто совершенен. А мир… — я махнул рукой в сторону бесконечных колонн, коробки ГУМа и прочих строений, всего этого огромного и сложного муравейника для двуногих, — … а мир, Берти, далёк от совершенства. Люди консервативны. Осторожны, как старые кроты в привычных норах. Они будут держаться за свой язык, за свои привычные, корявые слова, за свою грамматику, полную исключений, ещё очень и очень долго. Вечность, пожалуй. Ну, вот скажите, зачем это все им? — Я кивнул в сторону невидимых стран и континентов. — Зачем это англичанину, американцу, австралийцу? У них же есть свой язык, на котором говорит полмира. Зачем им учить что-то ещё? Ради абстрактной идеи братства? Они скорее поверят в летающие тарелки, чем в такую утопию.
— Но вы же сами говорите на эсперанто? Сейчас, — удивился Берти.
— Говорю? — я усмехнулся. — Как вы можете сами убедиться, говорю скверно. Книжно. Мёртво. Как попугай, заучивший фразы из разговорника. На ливийском базаре осенью, купил самоучитель. Из любопытства. Знаете вы ливийский базар? О, вы не знаете ливийского базара! Всмотритесь в него… Впрочем, об этом в другой раз. Купил самоучитель, выучил правила, слова — чтобы отвлечься, переключиться… А практики — ноль. Это все равно что вызубрить шахматный самоучитель, найденный в тюрьме во время пожизненного заключения, вызубрить, но ни разу не сесть за доску с живым соперником. Теория есть, а духа игры — нет.
С эсперанто мы перешли на русский — Берти учил его в школе, потом шлифовал в отряде космонавтов. Говорил он по-русски старательно, четко выговаривая каждое слово, чтобы никто не мог понять его превратно. Затем вернулись к эсперанто. Берти — эсперантист не только по факту изучения, но и по духу, пропагандист, истинный верующий в эту идею. Его глаза загорелись, когда зазвучали плавные, искусственные слоги. Речь идеального робота Дэниэла. Он меня понимал, я его понимал. Значит, работает? Значит, эта хитроумная лингвистическая конструкция, это дитя доктора Заменгофа, всё же жизнеспособно?
Валерий Николаевич Кубасов, стоявший чуть поодаль, следил за нашей беседой. Он прислушивался, не поворачивая головы, но его опытное ухо, привыкшее улавливать малейшие неполадки в гудении космического корабля, явно ловило странные звуки эсперанто. Он хмурился. Густые брови сдвигались на переносице. О чём это болтают? — читалось на лице. — О чем-то легковесном? Неуместном? Или, того хуже… не анекдоты ли рассказывают? Прислушивался, но толку, естественно, было мало. Эсперанто не просочилось сквозь броню секретности. Вот вам и первая практическая польза (или вред?) международного языка — создать маленькую зону непонимания для непосвященных, островок приватности на виду у всего мира.
И вот, наконец, прошла последняя колонна. Дикторы, слегка охрипшие, прокричали последние, потерявшие смысл от повторения, призывы. Гул толпы начал стихать, растворяясь как сахар в чае. Трибуна зашевелилась, ожила. Начался ритуал схождения.
Покидают трибуну Мавзолея не абы как, не толпой, не суетливо. Здесь всё подчинено незримому, но железному распорядку, где каждый шаг, каждый жест имеет значение, как в балете или на параде. Сначала, почти незаметно, вышли двое дежурных. Они, собственно, и не показывались на людях вовсе, стояли всё это время у самого входа, в тени, как стражи невидимого порога. На всякий пожарный случай. Словно призраки, они исчезли первыми. В полдень. Или около того.
Затем началось главное действо — схождение олимпийцев. Шли по старшинству. Не по возрасту, по авторитету, по должности. По месту в этой строгой, невидимой пирамиде. Вот тронулся, не спеша, степенно, один. Вот — другой. Вот — третий. Стельбов? Косыгин? Суслов? Или Суслов, Косыгин, Стельбов? А может, Косыгин, Стельбов, Суслов? Порядок следования — предмет бесконечных спекуляций иностранных корреспондентов. Говорят, Би-Би-Си отдало бы круглую сумму за одну лишь достоверную фотографию, запечатлевшую, кто за кем ступает на эту лестницу вниз. Лестница-то была неширокая, и довольно крутая. Пройти втроём — никак невозможно. Даже вдвоем — тесновато, приходится придерживаться за перила, слегка наклоняясь. И вот они спускались, эти вершители судеб, один за другим, с величавой неспешностью, каждый погруженный в свои думы — о рыбалке, о ревматизме, о шариках гомеопатии или о том, как бы поудобнее устроиться в машине. А я смотрел на них, потом на пустеющую площадь, и думал о совершенном языке для несовершенного мира, о Марсе, который подождет, и о том, что собачья шерсть, пожалуй, действительно, греет надежнее любых утопий.
Я видел: первым двинулся Стельбов. Он ступил на первую ступеньку, опередив Михаила Андреевича Суслова буквально на полшага. Но тут же, с почти балетной чуткостью, Андрей Николаевич слегка развернулся и подал руку Суслову — не столько для опоры, сколько как знак почтения, ритуального участия. Там, конечно, были перила с одной стороны, прочные, дубовые. Но с другой стороны теперь была рука Стельбова. Дружеская поддержка? Или тщательно отрепетированный жест, часть бесконечного спектакля под названием «Единство»? Суслов принял руку легко, почти не опираясь — скорее как символ, чем как необходимость. Его лицо, обычно замкнутое и непроницаемое, как древняя икона, на мгновение смягчилось едва заметной, может быть, даже искренней улыбкой благодарности. Это длилось секунду.
И уже третьим, словно догоняя, но без суеты, ступил на лестницу Алексей Николаевич Косыгин. Он шел нарочито бодро, почти подпрыгивая на носках, стараясь придать своей немолодой, отяжелевшей фигуре подобие легкости. Вот ни к чему ему эта бодрость, — Ни к чему вовсе. Ему бы снизить обороты, дать мотору передышку. Тогда, глядишь, и прослужит подольше. Может, три года, а, может, и все пять…
Но кто я такой, чтобы давать советы Председателю Совета Министров? Непрошеный совет, даже самый здравый, — все равно что камень, брошенный в глубокий колодец: тихий всплеск, да и все. Кто он, а кто я? За здоровье Алексея Николаевича отвечают большие люди. Товарищ Чазов, Евгений Иванович, в первую очередь. Большой учёный, светило, в кардиологии знает толк. Но вот знает ли он толк в самом товарище Косыгине? Понимает ли эту упрямую волю к работе, эту неумолимую ответственность, что давит на плечи тяжелее любого недуга? Легко ли лечить человека, для которого слово «долг» значит неизмеримо больше, чем «жизнь»? Легко ли прописать покой тому, кто сам себе — строжайший надсмотрщик?
Не сложилось у меня с Чазовым. И вряд ли сложится.
Следом за этой троицей потянулись и остальные обитатели трибуны. Не спеша, но и не мешкая, сохраняя достоинство и дистанцию. Казалось, каждый внутренне просчитывал свое место в этой невидимой процессии. Никто не хотел быть последним, суетиться, привлекать ненужное внимание. Да это никому и не грозило: последним, совершенно очевидно, предстояло идти мне. Мои спутники-космонавты уже двинулись следом за основной группой второстепенных, но важных лиц. Берти оглянулся, помахал мне рукой — мол, идем! Я кивнул.
На трибуне, под перекрёстными взглядами вождей и толпы, я оказался по воле пославших меня Ольги и Надежды. Но они были лишь проводниками, а сама идея, сама мысль поставить меня здесь, среди героев космоса и столпов государства, исходила, как я понимал, от Стельбова. А ещё более — от генерала Тритьякова. Евгения Михайловича. Человека с виду малоприметного, но умевшего видеть вглубь на пять саженей. Именно он, в своем кабинете, увешанном картами и портретами, после моего доклада о… инциденте, решил, что прятаться не нужно. Нужно, наоборот, не прятаться. Пусть знают, что мне это на пользу пошло. В смысле карьеры.
А доклад мой был о происшествии в самолёте. Том самом, что случился в полете от Триполи до Вены. Меня расспрашивали долго и обстоятельно, Тритьяков, и ещё один товарищ чьё имя я так и не запомнил. Потому что не знал.
Что могло случиться с товарищем Глебовским?
Я разводил руками. Ну, почти руками. Назвать конкретно, чем именно отравился или заболел товарищ Глебовский, не могу. Симптомы… рвота, резкая слабость, падение давления, потеря сознания… Могло быть что угодно. Пищевая токсикоинфекция. Некачественный продукт. Возможно, что-то нехорошее он съел ещё на земле, в Ливии. Польстился на что-нибудь необычное, арабское — знаете, эти их экзотические закуски… Но, возможно, и в самолете еда была… второй свежести, что ли. Исключить этого не могу. Хотя…
— Хотя что?
— Хотя я сам в самолёте не ел ничего. И не пил. Ни виски, советский, разумеется, ни бутерброд со шпротинкой. Это была… взлетная закусочка, так сказать. Для поднятия духа перед долгим перелетом. И виски, и бутерброд съел мой попутчик. Глебовский. Хай в нас, чем в таз, — сказал он. Не хотел, чтобы добро пропадало.
Глебовского скорой помощью с борта самолета доставили в больницу. Хорошую венскую больницу. Где он и скончался, так и не придя в сознание. Результаты вскрытия? Вчера они были неизвестны. Никто не спешил, все делали аккуратно и по регламенту. Посольство, как только стало известно о случившемся, взяло случай под плотный контроль. Тело, разумеется, будет отправлено в Москву.
Остатки питания из самолёта, как мне сообщили, тщательно собрали и отправили на экспертизу. В лучшие лаборатории. Но особых открытий я не жду, — мысленно заметил я уже тогда и повторял сейчас, глядя вслед уходящим с трибуны. — То есть недочетов, нарушений — найдут, конечно, множество. Несоблюдение температурного режима хранения сливочного масла для бутербродов. Несоблюдение сроков реализации шпрот. Недостаточная стерилизация подносов. Потому что гладко, как известно, только на бумаге. Действительность же полна оврагов, косогоров, зыбучих песков и прочих буреломов, в которых безнадежно вязнут самые благие инструкции. Но конкретный фактор, приведший к смерти товарища Глебовского… Виски? Его пил весь первый класс. Шпроты? Опять же их, судя по подносам, ели многие. Нет… Я вспомнил рукописи, потоком идущие в
«Поиск», детективные романы, присылаемые со всей страны. Как прочитавший множество самых разных, порой весьма заковыристых историй, я знаю, что можно нанести яд на край стакана и ловко подсунуть его конкретному человеку. Или отравить именно тот самый бутербродик. Но это уже означает… что убийца — стюардесса. Но зачем стюардессе убивать Чижика? Какая ей корысть? Она лишь была исполнительницей, марионеткой. Проводником чужой воли. Тонким инструментом в руках тех, кому я чем-то мешал. Впрочем, почему именно я? А если это Глебовский?
Допустим. Допустим даже такое. Допустим, существуют где-то в тени, как призраки прошлого, наследники троцкистско-зиновьевского блока, недобитые враги народа, убивающие видных партийцев из черной ненависти к светлому будущему всего человечества. Фантастика? Возможно. Но жизнь иногда преподносит сюжеты и почище бульварных романов. Однако… Я-то, я — ни разу не видный партиец. Меня-то за что? Так, верно, и ягненок вопрошал волка — меня-то за что? Случайность. Рок. Нелепая ошибка. Или… тонкий расчет?
Тритьяков, выслушав мои версии, сказал, что стюардессы на международных линиях все как на подбор, многократно проверены, безупречной репутацией, и вообще… — он многозначительно постучал пальцем по виску, — … сотрудничают, да. Информируют. Но за ней, конечно, присмотрят. Хотя кому как не вам, Михаил Владленович, не знать, что люди смертны. А порой — внезапно смертны. Вот и попутчик ваш умер внезапно, но, скорее всего, сам по себе. Безо всякой сторонней помощи. Сердце. Печень. Сосуды. Кто их разберет. Погодим, дождёмся результатов вскрытия.
И вот я гожу в ожидании результатов этого вскрытия. Гожу, стоя на трибуне Мавзолея, среди самых важных людей страны, под голубым майским небом, под мерный гул проходящих колонн, прославляющих мощь и единство государства, в котором человек может умереть так нелепо и так внезапно от бутерброда со шпротинкой и глотка советского виски. Абсурд? Да. Но разве сама жизнь не абсурдна в своих самых неожиданных поворотах?
Берти и Кубасов уже спустились. Я оглянулся в последний раз на стремительно пустеющую Красную площадь. Знамена свернули, музыка смолкла, лишь редкие кучки запоздавших демонстрантов брели к выходу. Ветер гнал по брусчатке обрывки газет и конфетные фантики — жалкие следы только что отшумевшего великолепия. Низко, на бреющем, летала одинокая ворона. И я пошёл. Пошёл вниз по узкой лестнице, ступая след в след за славными космонавтами, чувствуя холод гранита под подошвами и ещё больший холод неразрешенных вопросов внутри. Последний свидетель. Последний в очереди.
Спуск был недолог. Двенадцать ступенек вниз — короткая передышка на площадке, затем ещё двенадцать ступенек — уже в почти полную тень, под сень мавзолейных стен.
— Пожалуйста, сюда, — вежливо, но с той не допускающей возражений интонацией, что свойственна людям, привыкшим сортировать потоки, произнёс дежурный. На его руке алела повязка — не просто красная, а ярко-алая, с четко выведенными белыми буквами «ДЕЖ». Символ не столько дежурства, сколько непререкаемой власти в этом локальном пространстве. Никаких сомнений, никаких лишних вопросов. Повязка говорила сама за себя.
Я послушно пошёл «сюда», и оказались в… зальчике. Именно зальчике, а не зале. Небольшом, уютно-казенном помещении, которое неожиданно напомнило мне буфеты на вокзалах тех самых провинциальных городков — Узловой, Графской, Ртищево. Тех, где вечно пахнет чебуреками и ожиданием опоздавшего поезда. Та же практичность, та же легкая унылость. У стены — буфетная стойка, пустоватая сейчас, с рядами невзрачных стаканов за стеклом. Посреди зала — высокие столы с темно-коричневыми, под мрамор, столешницами. Столы эти были рассчитаны явно на то, чтобы перекусить стоя, наскоро, опершись локтем. Сесть за них было немыслимо — ни стульев, ни табуретов рядом не наблюдалось. Аскетичная функциональность.
Впрочем, у дальней стены, под казенным портретом Ленина, стояли другие столы. Числом два. Обыкновенные, низкие, деревянные, с придвинутыми к ним такими же простыми скамьями. На скамье вольготно, могли уместиться двое, чуть потеснясь трое. Студенческой братии так и все четверо. Но сидели там отнюдь не студенты.
На одной стороне стола, вполоборота друг к другу, восседали Стельбов и Суслов. Напротив, одиноко, но с видимым комфортом, разместился Косыгин. Они сидели непринужденно, как старые знакомые после рабочего дня, и о чем-то неспешно толковали. Совершенно демократичная, почти патриархальная картина. Не знать — подумаешь, что это крепкие, видавшие виды хозяйственники районного или, максимум, областного масштаба задержались в командировке и коротают время в ожидании поезда. Суслов и Косыгин, конечно, в возрасте — что есть, то есть, седина, морщины, особая неторопливость движений. Но разве мало таких на директорских постах по всей необъятной стране? Золотой фонд опытных кадров, съевших зубы в бесконечных боях за выполнение и перевыполнение планов, за освоение фондов, за отчет перед вышестоящими инстанциями. Лица усталые, но спокойные, в глазах — привычная глубина и некоторая отрешенность от сиюминутной суеты.
Нам же отвели местечко в углу, у стены. На столике уже ждали, аккуратно разложенные, три тарелочки простой белой посуды. На каждой — по маленькому, аккуратному бутербродику: ломтик белого батона, слой желтоватого сливочного масла, и поверх — две аккуратные, жирно поблескивающие шпротинки. Рядом с каждой тарелочкой — маленький граненый стаканчик, наполненный на четверть золотисто-янтарной жидкостью. Виски. Ей-ей, всё один в один, как в том роковом самолёте! Тот же скромный «взлетный паёк для поднятия духа».
И, окинув взглядом зал, я с изумлением обнаружил, что на всех столиках стоят точно такие же тарелочки со шпротными бутербродами и стаканчики с виски! И, что самое поразительное, даже на столе, за которым сидела Большая Тройка, уже красовались три идентичных комплекта! Видимо, пока я пропадал в песках Ливии, в высших кругах вошла новая, необъяснимая мода на аэрофлотовские закуски. Или наоборот, «Аэрофлот» продвигал в массы кремлёвскую моду.
В зальчике все говорили вполголоса, даже в четверть голоса, как в читальном зале библиотеки. Все, кроме Большой Тройки. Их разговор был слышен, как литавры среди балалаек.
— А вот мы сейчас и узнаем мнение специалиста, — произнес Андрей Николаевич Стельбов, его голос, спокойный и чуть насмешливый, легко перекрыл затихающий гул. Он не повышал тона, но все вокруг мгновенно притихли ещё больше, будто втянув головы в плечи. — Раз уж он у нас тут совершенно случайно оказался.
Я понял, что речь обо мне. Взял со своего столика тот самый стаканчик виски. Поднес к носу. Понюхал, с профессиональным видом, который, надеюсь, выглядел убедительно. Да, виски. И не тот дешевый, что подавали на борту. Аромат сложнее, глубже, с оттенками дуба, дыма и… чего-то ещё, неуловимого. Похоже, настоящий. Односолодовый? Ирландский? В тонкостях я не силен, не такой уж знаток благородных напитков. Но что это никакого сравнения с аэрофлотовским вариантом — это было кристально ясно. Жизненный опыт, редкие, но памятные случаи, когда приходилось не только нюхать, но и пить нечто подобное, подсказывали: передо мной качественный продукт. Дорогой. Не для всех.
В этот момент меня осторожно, но настойчиво тронули за плечо. Я вздрогнул, едва не расплескав жидкость.
Обернулся. Передо мной снова стоял дежурный, лицо его было непроницаемо, как маска.
— Вас просят к столику, — сказал он тихо, кивком указывая в сторону Стельбова и компании.
— Кто? — спросил я просто, В простоте — сила!
— Товарищ Стельбов, — ответил дежурный, чуть помедлив, будто удивляясь необходимости пояснять очевидное.
Глядя дежурному прямо в глаза, ответил:
— Я не один.
Ответил, и немедленно выпил. и пить там — на один выстрел. Виски пробежало по горлу, и разлилось теплом внутри, гулять, так гулять.
Дежурный на мгновение остолбенел. Его глаза расширились от неподдельного изумления. Такого поворота он явно не ожидал. Он молча отступил на шаг, затем, словно вспомнив инструкцию, развернулся и пошёл к большому столу. Проконсультироваться. Вернулся через несколько томительных секунд.
— Просят всех, — сообщил он уже без тени удивления, просто констатируя факт.
И мы пошли. Кубасов, Берти и я. Трое участников странного ритуала. Почему бы и нет? Все красавцы на подбор, все герои. Кубасов так и вовсе — дважды Герой. Мы этого достойны.
Подошли к столу. Стельбов, не вставая, чуть подвинулся по скамье, освобождая место и кивнул Кубасову:
— Присаживайтесь, Валерий Николаевич, посидите с простыми людьми, расскажете нам что-нибудь космическое. Земля-то с орбиты как видится?'
«Валерий Николаевич» — это было сказано громко, отчетливо, на всю залу. Умный ход. Теперь все присутствующие в этом зальчике, все они теперь знали: Андрей Николаевич Стельбов не только в курсе, кто вернулся из космоса, но и знает космонавтов лично, в лицо, и по имени-отчеству. Раньше, когда героев космоса можно было пересчитать по пальцам одной руки, это было проще. Теперь, когда отряд разросся, это показывало не просто хорошую память, а ясный ум и внимание к деталям, достойное настоящего руководителя.
Косыгин, сидевший напротив, молча, но выразительно жестом показал на свободное место рядом с собой. Жест был небрежно-приветливый: мол, не стесняйтесь, за нашим скромным столом никто не лишний. Особенно герои.
Едва мы устроились — Кубасов рядом со Стельбовым и Сусловым, я с Косыгиным, Берти примостился рядом со мной — как из ниоткуда материализовался новый дежурный, ловко несший поднос. На подносе — три новых стаканчика виски и три блюдца с теми же неизменными бутербродами со шпротами. Ловко, без единого звона, он расставил все перед нами и так же бесшумно растворился.
— Вот, собственно, у нас тут и возник вопрос, Миша, — начал Стельбов, обращаясь ко мне, как ни в чем не бывало, будто мы продолжали вчерашний разговор. Он указал пальцем сначала на свой стаканчик, потом на бутерброд. — Некоторые очень уважаемые врачи… — он сделал многозначительную паузу, — … врачи с большими именами и учеными степенями, считают этот… аперитив, скажем так… источником бодрости и чуть ли не залогом долголетия для каждого уважающего себя взрослого мужчины. Настоятельно рекомендуют. А что, скажи на милость, считает по этому поводу современная молодежь? Ну, и наука, само собой. Просвети нас, Чижик!'
Я собрался, откашлялся. Что-то пересохло горлышко, нужно смазать, ага.
— За всю молодежь, Андрей Николаевич, ручаться не могу. Но современная медицинская наука… — я сделал паузу, стараясь говорить четко, как на лекции, — основываясь на данных метаанализа… то есть обобщений множества исследований… считает, что нет убедительных, доказательных свидетельств в пользу того, что малые дозы алкоголя сколько-нибудь существенно увеличивают продолжительность жизни. Никакого статистически значимого эффекта.
— Вот как? — неподдельно, почти по-детски огорчился Алексей Николаевич Косыгин. Он даже слегка поник, разглядывая свой стаканчик с виски, как вдруг лишившийся любимой игрушки. Его лицо, обычно замкнутое и сосредоточенное, на миг стало просто усталым и разочарованным.
— Однако, — поспешил я добавить, видя его реакцию, — нет и неоспоримых, категорических свидетельств вреда малых доз. При соблюдении меры, конечно.
— Малых — это каких именно? — спросил Косыгин уже с практической заинтересованностью, как будто речь шла о норме расхода топлива на трактор.
— Под малыми понимают эквивалент примерно… пятидесяти граммов водки в день.
— А виски? — уточнил Стельбов, слегка покачивая свой стаканчик.
— Водки, виски, коньяка… — я махнул рукой, — всё, что крепостью около сорока градусов. Плюс-минус. Главное — доза и регулярность. Хотя… — я запнулся, чувствуя себя шарлатаном, но понимая, что нужно закончить мысль. — Корифеи медицины прошлого, те самые, на чьих трудах все зиждется, часто рекомендовали простой способ: прислушаться к себе. К своему организму. Он, мол, сам подскажет, что ему нужно. Что полезно, а что нет. Только прислушиваться нужно в спокойном состоянии, в тишине, в одиночестве. Без суеты.
Воцарилось короткое молчание. Его нарушил Михаил Андреевич Суслов. Он негромко, почти задумчиво произнес, глядя куда-то поверх наших голов, на портрет Ленина:
— Он подскажет… Да. У хронического алкоголика он особенно громко подсказывает. Часто. И много.
Его сухой, без эмоций голос стоил иного крика. Стельбов тихо усмехнулся. Косыгин потупил взгляд в свой бутерброд.
— Значит, — подхватил Стельбов, обращаясь ко мне, но смотря при этом на Суслова, — если этот самый организм просит часто и много… он, по-твоему, хочет поскорее умереть? Так, что ли?
Вопрос повис в тишине зальчика, где запах шпрот и виски вдруг куда-то пропал, и стало холодно, очень холодно. Даже блики на стаканчиках казались теперь какими-то мертвенными. Мавзолей же.
— Это как выйти в открытый космос. Что ждет человека в космосе? Смерть. Но космонавты в космосе работают, с каждым годом все серьёзнее. Скоро будут космические хутора, деревни, а там и города.
— На Марсе? — спросил Косыгин.
— На Марсе тоже, но, думаю, прямо в космосе. Лет через двести, триста, пятьсот — но непременно будут, — и выпил вторую порцию.
Мир, труд, май!
Я понял. Собственно, я знал с самого начала. Я — наживка. Подсадной чижик. Отравленная пешка. Пешка, которая на доске выглядит незащищенной, «беспризорной», стоит на видном месте, и противник думает, что её можно забрать. Легко и без последствий. Цап-царап! А через несколько ходов его положение становится безнадежным.
Пешка, конечно, погибает, но кто их считает, пешки. Они для того и существуют. Для жертв.
2 мая 1980 года, пятница
Творческий вечер
Тревожно заволновались скрипки, будто стайка перепуганных птиц в предгрозовом воздухе. Им робко, нерешительно вторили валторны, их медный глас дрожал на грани слышимости. А за ними, словно отдаленные, пока еще тихие, но неотвратимые раскаты надвигающейся грозы, отозвались ударные.
И я запел финальную часть:
Каждое слово — вопль, вырванный из самой глубины. И следом, уже с той особой интонацией обреченного, который видит всю тщету, но продолжает идти:
Зал замер. Не дышали. Казалось, даже пылинки в лучах софитов застыли в полете.
И я завершил моралью свежей и оригинальной:
Пауза. Глубокая, как колодец каборановского Замка. И тихо, с горькой, окончательной усталостью, почти шепотом, но так, что слышали все, до последнего ряда:
Аплодисменты. Сначала робкие, словно стыдливые, потом нарастающие, превращающиеся в гул, в овацию. Я на сцене, мокрый от пота, в нелепом провинциальном пиджаке, без поклонов ухожу, припадая на якобы больную ногу.
— Антракт! — прозвучало просто, буднично, как в самом заштатном сельском клубе, из уст ведущих, Светланы Моргуновой и Юрия Ковеленова. Их голоса, такие надёжные после только что пережитого крушения надежд, вселяли уверенность, что не все так и плохо на этом свете. Если не гнаться за импортом.
Я выступал не в сельском клубе. Дело вершилось здесь, под сводами Государственного центрального концертного зала «Россия», в самом сердце столицы. На Творческом вечере. Так было написано крупными, важными буквами на всех афишах, на изящных программах, на билетах, за которые отчаянно дрались, порой и буквально.
Творческий вечер Владимира Семеновича Высоцкого, приуроченный к присуждению звания Заслуженного Артиста РСФСР. Само звучание — торжественное, непоколебимое, как гранитный постамент. Творческий вечер. Будто речь о чинном собрании, о лекции с демонстрацией достижений.
Да, пока мы все — и артист, и публика — приходили в себя после бури, пока в буфете звенели рюмки и обсуждали только что услышанное, Лиса и Пантера времени даром не теряли. О, эти неутомимые! Много, очень много успели они за эти месяцы. Организация — сила, да. Комсомол — сила, несомненно. Но главное — уменье придать этой силе нужный вектор, направить бурный поток в необходимом направлении. И тогда — можно, как говорится, горы своротить. Хотя, если вдуматься, добиться присвоения Владимиру звания было, пожалуй, посложнее, чем заставить Эльбрус или Арарат пойти к Магомету. Впрочем, великий пророк, никогда гор к себе не звал. Зачем ему горы, ему люди нужны. И потому Ольга и Надежда лишних движений тоже не делали. Не ломились напролом. Они приложили ту самую «мягкую силу», как теперь модно говорить, но с ювелирной точностью, в самую нужную точку незримого механизма власти. Словно опытные часовщики поправили крошечную шестеренку. И — вуаля! — механизм заработал, четко и слаженно. Звание получено. Вечер состоялся. Факт свершился. Все прилично, благопристойно, по всем правилам.
Утром девочки, Лиса и Пантера, едва успев выпить чаю, умчались по своим неотложным делам. Москва — это не Ливия, понимаете ли. То, что в благословенной стране можно сделать на неспешное «раз-два-три-четыре», здесь требовалось успеть на один лишь стремительный «раз». Промедление ставит в конец очереди, опоздавший обречен плестись в хвосте прогресса, событий, интриг.
Лиса и Пантера плестись в хвосте не желали. Никогда.
А я? Я еще был полон неги «Тысячи и одной ночи», традиций благословенного, неторопливого Востока. Хотя, строго говоря, Юга. Но суть одна. Неспешно совершил положенные утренние процедуры. Неспешно поразмышлял о сущности вселенной. Неспешно выкушал маленькую чашку зелёного чаю. Неспешно посмотрел новости, где в репортаже о вчерашних торжествах меня три раза показали крупным планом, стоящим на трибуне Мавзолея. Строгий, серьезный, подтянутый. И немного чужой самому себе на этом экране. Посмотрел и сегодняшнюю «Правду» с огромной фотографией трибуны Мавзолея, где тоже сумел распознать себя: газеты, даже в столице, печатали отвратительные фотографии.
Именно в этот момент мирной, почти идиллической неспешности резко, настойчиво зазвонил телефон. Взял трубку.
— Михаил? Это Севостьянов, — Голос председателя Шахматной федерации СССР, летчика-космонавта, Героя, звучал энергично, без предисловий, по-московски деловито. Он не спросил, как дела, не поинтересовался самочувствием, а прямо пяткой в лоб, гений карате:
— Слушай, не изменились ли твои планы на сегодня? Договоренность в силе?
А я сначала справился о здоровье Виталия Ивановича, как там его близкие, и лишь потом ответил да. В смысле — в силах. Виталий Иванович попросил меня составить компанию нашему венгерскому другу Берталану Фаркошу. Отчего бы и не составить? Тем более, что и генерал Тритьяков считал, что это будет полезно. Для всех.
— Тогда Берти выезжает, — сообщил Виталий Иванович. — Будет у тебя минут через тридцать, не позже.
И я начал набирать обороты. Медленно, быстрее, быстро, так быстро, как только возможно, еще быстрее. Москва брала своё.
Оделся с прицелом на вечернее выступление. Выбрал добротный, но безнадежно провинциальный костюм — темно-синий, слегка мешковатый, изделие Чернозёмского швейного комбината. К нему — рубашку без изысков, галстук скромный, ботинки практичные. Все в гармонию к костюму, то есть — максимально по-чернозёмски, просто, но надёжно. Ударник коммунистического труда приехал в столицу.
И как раз в тот момент, когда я застегивал последнюю пуговицу пиджака, Берти и подъехал. На «Чайке», что предоставили ему в этот день. С водителем и сопровождающим. гидом в штатском, человеком лет тридцати.
Поехали!
Задача поездки ясна и благородна: показать венгерскому другу, герою космоса, Москву во всем ее величии. Чтобы он понял, проникся, ощутил раз и навсегда: вот она, Столица с большой буквы, а не какой-нибудь Копенгар, или Будапешт, не в обиду Берти будет сказано! Нам есть чем гордиться, чем поразить воображение человека, видевшего Землю из космоса.
Однако Берти проникался… как-то вяло. Нет, в положенных, стратегических точках маршрута — у Царь-пушки, на Ленинских горах перед панорамой раскинувшегося города, у новеньких олимпийских объектов — он восхищался. Кивал. Говорил: «О, да! Великолепно! Очень впечатляет!» Но чувствовалось — из вежливости. Глаза его, усталые, с глубокими тенями, часто теряли фокус, устремлялись куда-то вдаль, поверх крыш, в небо, которое он так хорошо знал. Может, месяц в невесомости давал о себе знать? Эта странная земная тяжесть, этот шум, эта суета? Или он просто видел за парадным фасадом что-то иное, не предназначенное для глаз гостя? Непонятно.
К полудню нас привезли перекусить. В ресторан «Седьмое Небо». Уж не знаю, кто составлял этот план развлечений для космонавта. Мало Берти было настоящего неба, что ли? Или хотели подчеркнуть: вот, мол, и на земле у нас есть свое «небо», высотное и комфортное? Выдали персональные, красиво оформленные приглашения. Мол, приглашаем посетить и так далее. Сопровождающие — водитель «Чайки» и наш гид — приглашений не имели, Им предстояло ждать в машине, глядя на затянутое обычной московской дымкой небо. По очереди жевать чебуреки, что продавали неподалеку. На улице жевать, не в «Чайке», дабы запахом не оскорблять. Я и сам расскажу Берти, как невероятно похорошела Москва за годы Советской власти в целом, и к Олимпиаде в частности. И мы пошли — только мы двое — к лифтам, уносящим в заоблачную высь ресторана, оставив внизу и машину, и людей, и земные заботы. Насколько это вообще было возможно в этот день, в этом городе, в этой жизни.
Она и в самом деле похорошела, Москва, никаких сомнений. Это я узнал сразу по приезду, когда ехал мимо подновленных фасадов, мимо клумб, где пробивались первые, вымученные городской почвой тюльпаны. Все москвичи, как муравьи перед приходом важного гостя, по мере сил участвуют в субботниках. Улицы, по которым торжественно пронесут Олимпийский Огонь, подкрасили и подмазали с особым усердием; тротуары подлатали и метут дважды в день, даже люки подземных служб, кажется, отдраили. Весною город особенно хорош: серость отступает, а новая краска еще не успела покрыться вездесущей пылью и гарью. Воздух свеж, прозрачен, и казалось, сама столица вдохнула полной грудью, готовясь к предстоящему празднику спорта и показухи.
Особенно здесь, наверху.
Но вот кухня «Седьмого Неба», увы, как была посредственной, так и осталась. Напоминала она «Аэрофлот», ну, небо же. Подали разогретые зеленые щи, с кислинкой, будто простояли не час, а день, или даже два. Цыпленок «табака» — вернее, его иссохшая половинка, лежащая на тарелке в окружении безвкусного риса. Зато тарелка фирменная, с башней и надписью «Седьмое Небо».как маленький островок в море безвкусного риса. И в довершение — стаканчик виски. Один. Скромно. Девять девяносто. Однако, сказал бы Киса.
Удивительное дело, о трезвости и здоровом образе жизни толкуют на всех углах, плакаты висят, лозунги, а куда ни глянь — виски. Даже в комплексный обед включили, как обязательный аперитив. По случаю Олимпиады, что ли? Чтобы гости с Запада почувствовали себя как дома? Виски на «Седьмом Небе» был отечественный, советский, из тех, что пахнут не столько ячменем, сколько посредственным спиртом и благими намерениями. Но окружающие пили его с видом знатоков и нахваливали.
— Не хуже шотландского, — с апломбом заявила дама лет тридцати пяти из чинной компании за соседним столиком, причмокивая губами после первого глотка. Ее спутники кивали солидно, будто оценивая тонкий букет выдержанного коньяка, а не загадочной смеси алхимиков одна тысяча девятьсот восьмидесятого года.
Берти молча наблюдал за сценой, в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки — то ли улыбка, то ли удивление.
— А как на орбите с этим делом? — спросил я, указывая взглядом на нетронутый стаканчик перед Берти. Вопрос сорвался неожиданно, отчасти чтобы разрядить молчание, отчасти из искреннего любопытства.
Берти вздохнул, тихо, едва слышно. Его взгляд на мгновение устремился вверх, будто сквозь потолок ресторана он видел бесконечность, откуда недавно вернулся.
— Никак, — ответил он просто. — Почти.
Голос его был ровным, но в нем чувствовалась усталость, знакомая всем, кто долго находился на пределе.
— Там…- Он снова посмотрел вверх, — там реакция организма непредсказуема. Может напасть неукротимая рвота. А рвота на станции… — Он поморщился, как от внезапной боли. — Рвота…это ужас. Ужас и ужас. Плавающие капли, которые невозможно поймать, запах… Кошмар. Хуже только… — он чуть помедлил, — … понос. Это уже катастрофа. Полная.
Я невольно представил ситуацию и почувствовал, как под ложечкой засосало. Берти тем временем продолжал с усмешкой:
— Я, знаете ли, пронес на борт маленькую фляжку палинки. Настоящей, венгерской. На удачу. Тайком. Думал, глотнем с товарищами в особый момент. — он покачал головой. — Но мы её не пили. Ни капли. Так и оставили нераскупоренной, привязанной к стойке на «Салюте». Первую неделю…- он махнул рукой. — тошнота и без того сильная. Невесомость. Непривычно. Повернешь резко голову — уже мутит. Потом, конечно, привыкаешь понемногу. Через месяц чувствуешь себя почти как дома. На небесах, можно сказать.- он снова взглянул на стакан виски. — А на небесах… к спиртному как-то не тянет. Зачем ангелу спирт? Да и программа… — он отчеканил слово. — плотная. Очень. Каждая минута расписана. Некогда расслабляться. Но иногда…- Он улыбнулся уже искренне, по-товарищески. — иногда можно элеутерококк принять. Тонизирующий такой, адаптоген. Его на «Прогрессе» много доставили. Советский элексир бодрости. Средство Макропулоса.
За этой неспешной, чуть грустной, но по-своему приятной беседой незаметно прошел отведенный нам час. Виски Берти так и остался нетронутым, зачем портить день, как он пояснил. Мой стакан я тоже не тронул, не хотелось отравлять и без того сомнительное удовольствие от обеда. Потом, по плану нашего неутомимого гида, мы успели сходить в зоопарк. Берти смотрел на вялых львов и меланхоличных слонов с тем же вежливым, но отстраненным интересом, что и на олимпийские объекты. Казалось, он видел за решетками и вольерами что-то другое — бескрайние просторы саванны или ледяные пустыни, которые лишь мелькали в иллюминаторе. Звери отвечали ему равнодушными взглядами существ, давно смирившихся со своей участью.
И вот настал долгожданный час. Гвоздь программы. Творческий вечер Владимира Семеновича Высоцкого, заслуженного артиста Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в Государственном концертном зале «Россия»! Само звучание вызывало трепет. За три квартала до концертного зала стало ясно, что сегодня — событие из ряда вон. Пробка. Милиционеры в белых перчатках, похожие на взведенные пружины, яростно размахивали жезлами, разворачивая автомобили: «Паркуйтесь на соседних улицах! Мест нет! Все занято!» Но наша «Чайка», конечно, была пропущена мгновенно. Волшебный пропуск на лобовом стекле, не пропустить такую машину — немыслимо. Мы проскользнули, как нож сквозь масло, мимо тщетно сигналящих «Жигулей» и «Москвичей».
Милиция милицией, а народу — воистину во множестве. Толпа гудела, как перегретая трансформаторная будка. У самого входа, вдоль ограды — везде стояли люди. Молодые, с горящими глазами, постарше, с лицами, изборожденными жизнью. Они ловили взгляды проходящих, шептали, почти молили: «Билетик? Лишний билетик не найдется?» Безнадежно, конечно. Но вдруг чудо?
— Граждане! — гремел металлический голос из громкоговорителей на крыше милицейской «Волги». — Творческий концерт будут показывать по Центральному телевидению! Все увидите в лучшем виде, не хуже, чем в зале! Проходите, пожалуйста, не создавайте скопления!' Голос звучал убедительно, по-отечески. Но расходились вяло, нехотя. Отходить от этих стен, от этого света, от этой возможности быть причастным — казалось предательством. Надежда упрямо не желала умирать. Она витала в воздухе, густом от весенней сырости и всеобщего нетерпения.
К творческому вечеру Владимира Семёновича я начал готовиться еще в марте. Мысль пришла внезапно: сделать из его песни о валютном магазине оперную арию. Не пародию, нет. А именно возвысить ее, облечь в классические одежды, но так, чтобы живая, колючая, узнаваемая мелодия Высоцкого осталась, как душа в новом теле. Идея казалась безумной. Но тем заманчивее. Я пропадал за роялем днями, расписывал партитуры с фанатичной тщательностью. И отослал партии в Москву дипломатической почтой. Без шуток, в самом деле дипломатической почтой — иного надежного способа быстро доставить столь ценный груз в столицу не нашлось. Эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюзного радио — это асы из асов, лучшие из лучших. Они не просто прочли ноты — они поняли замысел. Вчера на репетиции, когда зазвучали первые аккорды, когда медные духовые подхватили знакомую, но так неожиданно мощно звучащую тему, а струнные создали тот самый «возвышенный» фон… у меня по спине пробежали мурашки. Получилось. Вполне и вполне. Не шедевр, но — честно, искренне и с любовью.
И вот сегодня этой самой арией я закрыл первое отделение. Вышел на сцену после череды поздравлений. Артисты Таганки — свои, родные, с их особым, «бунтарским» шармом. Артисты Театра сатиры — с легкой иронией. Артисты Вахтанговского — с величавой театральностью. Артисты МХАТа — с подкупающей человечностью. И… я. Примазался, да. Моя физиономия, я в образе провинциала в столице, с выражением легкой озадаченности, даже пришибленности, опять будет на экранах телевизоров. Сначала на трибуне Мавзолея — символ лояльности. Теперь — здесь, на сцене рядом с Высоцким, в лучах славы. Двойная экспозиция советского человека.
Костюм я тоже загодя продумал. Тот самый, добротный, чернозёмский. Галстук подобран с претензией на столичность (хотя и выглядел невероятно старомодно), ботинки начищены до зеркального блеска. Провинциал, стремящийся выглядеть достойно столицы и события. На сцене, под ослепительными софитами, в громе аплодисментов, подхваченных оркестром, я и выложился. Я и могу, и умею, на пять минут меня хватает с блеском.
Но я пел, зная, что за кулисами, ждет своей очереди сам Высоцкий, с его хрипловатым, неподражаемым, прожигающим душу голосом. И этот контраст — между моей «академической» обработкой и его живой, необузданной стихией — казался мне вопиющим. Я пел о бунте, о сопротивлении, облаченный в парадный костюм провинциального человека, на самой официальной сцене страны, в момент высшего официального признания того, чей дух никогда не укладывался в официальные рамки.
Аплодисменты были горячими, искренними. Но были ли они адресованы мне? Или той искре подлинного чувства, той памяти о настоящем бунте, что тлела в знакомых всем словах, даже облаченных в чуждые им латы оперного звучания? Я кланялся, улыбался, чувствуя, как капли пота стекают по вискам под палящими лучами софитов, и думал лишь об одном: вот сейчас начнется антракт, и я смогу, наконец, скинуть этот душащий галстук, символ моей сегодняшней, такой неуклюжей, попытки быть своим среди этих чужих святых.
В антракте, когда в буфете звенели рюмками и стаканами, я повел Берти в ложу литер А, к Лисе и Пантере.
— Наш дорогой венгерский друг, космонавт Берталан Фаркош, для друзей Берти — представил я спутника, и девочки оживились моментально, с той особой, теплой любезностью, которая была их оружием и украшением. Пожали руки, сказали пару искренне-восхищенных слов о космосе, о подвиге, о его усах. Берти, кажется, впервые за день расслабился по-настоящему. Но долго задерживаться не стали — время антракта неумолимо.
— А теперь — к Высоцкому? — спросила Надежда, уже зная ответ. И мы, небольшой процессией — Лиса, Пантера, я и космический гость, — двинулись дальше, в святая святых, ходоки к Владимиру.
Гримуборную ему отвели особенную. Знаменитая «шаляпинская». Почему её так окрестили — загадка, покрытая пылью театральных легенд и канцелярского воображения. Сам Федор Иванович, разумеется, ногой здесь не стоял. Разошлись во времени. Может, призрак великого баса являлся здесь по ночам, напевая «Блоху»? Или гримуборная эта, просторная, с высоким потолком и добротной мебелью, считалась достойной лишь памяти Шаляпина? Но наиболее правдоподобной казалась прозаичная версия: так её назвал сам Чечулин, легендарный архитектор, в порыве ностальгии или пиетета, вспомнив о давней, мимолетной встрече с кумиром юности. Назвал — и пошло. У нас зря ничего не называют, каждое имя — как печать, как знак качества или проклятия.
Мы зашли. Народу было немного. Человек пятнадцать, не больше. Не толпа почитателей, а именно ближайшие друзья, коллеги по сцене, те, кого он впускал в это свое временное убежище без лишних слов. Казалось, сама комната дышала спокойствием посреди бурного моря вечера. Воздух, однако, был густ: висел стойкий шлейф крепкого табачного дыма, смешанный с запахом дружеского тепла, искреннего восхищения и… отчетливым, резковатым духом советского виски. Несколько скромных бутылок с узнаваемыми этикетками скромно стояли на столике в углу, рядом с гранеными стаканами. Следы официального праздника в неофициальной обстановке.
Но сам Владимир Семенович, центр этого тихого круга, выглядел поразительно свежо, трезво и собранно. Ни тени усталости или разбитости. Он сидел в глубоком кожаном кресле, чуть откинувшись, но не развалившись. Улыбался — не широко, а сдержанно, по-домашнему, коротко, но емко отвечал на летящие со всех сторон приветствия, шутки, слова поддержки. В его глазах светился ясный, сосредоточенный огонь. Он был здесь и сейчас, полностью.
При виде девочек встал и поклонился
— А я всё ждал и ждал.
Мне пожал руку.
Затем пришла очередь Берти:
— А вот и герой космоса! Как вам было там, товарищ космонавт? Рядом со звездами?
Вопрос был задан без пафоса, с искренним, почти мальчишеским любопытством.
Берти, кажется, на мгновение растерялся от такого прямого обращения, но не подкачал. Он выпрямился, по-военному, и ответил просто, но метко:
— Рядом со звездами я не там, Владимир Семенович, а здесь. И мне очень хорошо.
Высоцкий засмеялся, коротко и радостно. «О! Это ты верно подметил, брат!» — тут же перешел на «ты», как к своему. — Здесь каждый — звезда. Включая тебя. Настоящая!
Он широко улыбнулся, и в этой улыбке была такая обезоруживающая теплота и простота, что Берти аж порозовел от неподдельного смущения и удовольствия.
— Спасибо, — пробормотал он, явно тронутый.
Тут подошел кто-то из «своих», из Таганки, вечно озабоченный, с лицом злодея и заговорщика. Ткнул пальцем в кружку, которую Высоцкий держал в руке — простую, алюминиевую, потертую, явно свою, не из буфета.
— Что, Володь? — спросил он с напускной строгостью. — Теперь совсем-совсем? Ни-ни-ни? Завязал?
Высоцкий усмехнулся, поднес кружку к губам, не спеша отпил пару глотков. Поставил ее на подлокотник кресла с таким видом, будто это была драгоценная чаша. В глазах его мелькнула и тень усталости, и привычная ирония, и какая-то глубокая, внутренняя сосредоточенность.
— Да, ребята-демократы, — сказал он спокойно, но так, что слышали все в комнате. — Только чай. Крепкий, сладкий. Кружка эта… заговоренная у меня. Из нее чай веселит не хуже чего иного, знаешь ли, но… мысли не туманит. А мне есть о чем думать. — он сделал небольшую паузу, и в этой паузе повисло что-то серьезное, важное, что он не стал проговаривать. Потом взгляд его снова нашел Берти, и голос стал теплее: — Но! Но дома у меня, — он подчеркнул слово, — много чего есть для настоящих друзей. Так что жду. Особенно тебя, космонавт. Уважаю я космонавтов. Сила. Выносливость. Честь.
И это было уже не просто приглашение, а знак высшего доверия, персональный вызов. Берти кивнул, поняв.
В этот момент из колонки над дверью резко, настойчиво прозвучал сигнал — три коротких гудка. Пора. Начинать второе отделение. Магия антракта кончилась. Волшебный круг в гримуборной распался. Улыбки стали дежурными, движения — более резкими. «Удачи, Володя!», «В бой!», — послышались голоса. И мы разошлись, растворившись в потоке людей, устремившихся к своим местам.
Вторую часть мы смотрели из ложи А, добытая, несомненно, ловкостью лисы и хваткой пантеры. Помимо меня и Берти, в ложе были еще пятеро гостей. Очень известных, даже знаковых персон: два Поэта с большой буквы и три Писателя, чьи лица были знакомы каждому вдумчивому читателю. Писатели сидели чинно, держали марку. А Поэты… Поэты явно не теряли времени в антракте. От них попахивало резковатым духом «советского виски» — рубль семьдесят за рюмку. Нет денег — сиди дома, а буфет — это для кого нужно буфет, ага.
Они перешептывались, чуть покачиваясь, их глаза блестели нездоровым, лихорадочным блеском в полутьме ложи. Один из них, с копной седых волос, пытался что-то шепнуть на ухо Берти о звездах, но космонавт вежливо отстранился, его взгляд был прикован к сцене, где возникала одинокая, хрипящая правдой фигура. Контраст между казенным величием ложи, чинностью Писателей, подвыпившим вдохновением Поэтов и тем, что происходило на сцене — был разителен, почти невыносим. Берти сидел неподвижно, и лишь его пальцы чуть постукивали по бархатному подлокотнику кресла в такт знакомому, берущему за душу ритму.
По графику, утвержденному в высоких кабинетах Госконцерта, второе отделение должно было завершиться ровно в двадцать два пятнадцать. Но кто в этом зале, охваченном единым дыханием, помнил о графиках? Публика и Владимир Семенович соскучились друг по другу за долгие месяцы его отсутствия. Эта встреча была сродни долгожданному свиданию, и никому не хотелось ее прерывать. Он пел — хрипло, страстно, выворачивая душу. Останавливался, чтобы перевести дыхание или закурить прямо на сцене, под софитами. Начинал рассказывать. Простые, будничные истории обретали под его нажимом масштаб притчи. Смешил — вдруг, неожиданно, какой-нибудь абсурдной деталью, и зал хохотал, как один человек. Потом снова пел. И снова рассказывал. Время текло, как густой мед. Тот самый. Мёд Стожар.
Да, осень и зиму он провел не в шумной Москве.
— В деревне, — признался он, поправляя гитару на колене. — Да-да, представляете? Тишина. Снег по крышу. И… покой. Он сделал театральную паузу, лукаво прищурившись. — Отдыхал? И отдыхал тоже. А еще… думал. Много думал.
Зал замер, ловя каждое слово.
— И знаете, чем еще занимался? Учился. Всерьёз! — Он подчеркнул слово. — На повара. Экстерном, между прочим. В самом что ни на есть кулинарном техникуме. Он грациозно склонил голову в сторону Хазанова, сидевшего среди других поздравлявших артистов прямо на сцене. — Спасибо за наводку, Гена! Теперь я — повар четвертого разряда. Очень, — он сделал еще одну паузу, глядя в зал, — очень важная профессия!
Взрыв смеха, теплого, понимающего. Он улыбнулся в ответ, но в глазах мелькнула не только шутка, а что-то серьезное, обдуманное.
— Планы? — переспросил он, отвечая на незримый вопрос зала. — Планы — огонь! Совсем скоро, семнадцатого мая, вот здесь, в этом самом зале, — он стукнул каблуком по сцене, — состоится кинопремьера. Мой… наш… фильм. «Лунный Зверь» Я там — режиссер. И артист. Немножко. Будем его представлять. Всем скопом. Со всеми потрохами. Он обвел рукой пространство перед собой. — Некоторые из участников, между прочим, присутствуют в зале. Но из скромности просили их не упоминать. Так что… гадайте!
По залу прокатился веселый гул, люди оглядывались, пытаясь угадать — кто же из сидящих рядом причастен к таинственному «Зверю»?
— А потом… — голос его внезапно стал тише, задумчивее. — Потом планирую сменить широты. Круто сменить. Поработать. Годик. В Антарктиде.
Зал ахнул. Невероятно! Шутка?
— Кем поработать? — он развел руками, снова с лукавой искоркой. — Так поваром же! Я ж теперь спец! Вторым поваром, если точно. Буду людей борщом кормить. Рассольником тоже. Харчо. Щи удаются. Гороховый суп с копченостями умею…
Снова смех, но уже с оттенком сомнения. Я посмотрел на Ольгу и Надежду, сидевших рядом в ложе. Они едва заметно, но твердо кивнули. Так и есть. Не шутит он. Уже зачислен. Их рук дело. Комсомольская путевка на край света. Во имя… чего? Искреннего порыва? Жажды новых впечатлений? Или это был гениальный ход, способ вырваться из надоевшей клетки славы и московских интриг под благовидным, героическим предлогом? Девочки знали ответ, но не спешили делиться.
Чехов ездил на Сахалин. Высоцкий — в Антарктиду. Времена меняются, да.
Закончили без четверти двенадцать. Не в двадцать два пятнадцать. График был безнадежно растоптан энергией живого чувства. Когда смолкли последние аплодисменты, зал начал медленно, нехотя, расходиться. Народ поделился на две неравные части. «Безлошадные» — те, кому предстояло еще долго трястись в ночных трамваях и автобусах по недружелюбным московским окраинам, — торопливо, с оглядкой на часы, пробивались к выходам. «Всадники» же — обладатели машин или просто те, кому некуда было спешить, — медлили. Они стояли кучками в фойе, оживленно обсуждали только что пережитое. Некоторые, подогретые эмоциями и поздним временем, даже заворачивали в буфет, где рубль семьдесят за рюмку виски казался уже не такой безумной платой за продолжение праздника. Помогая тем самым буфету выполнить и перевыполнить план по выручке.
Мы с Берти поспешили к нашей «Чайке», припаркованной в укромном, охраняемом месте за залом. Нужно было отпустить и водителя, и неизменного гида в штатском. По идее, сделать это следовало перед началом концерта, но кто же мог знать, что он так затянется, выбив все планы из колеи? Водитель, пожилой, видавший виды мужчина с орденской планкой на пиджаке, лишь кивнул, устало потер переносицу. «Гид» же просиял неестественно широкой улыбкой облегчения. Его смена явно кончилась.
— А как же я обратно?' — спросил Берти, глядя, как «Чайка» плавно отъезжает, увозя его официальный эскорт. В его голосе прозвучала нотка тревоги. — Ночью в Москве… с такси ведь плохо? Я слышал…
Я похлопал его по плечу.
— Для хорошего человека, Берти, такси всегда найдется. Да и зачем такси, у нас хорошая машина, отвезу, если что. Но почему ночью? — улыбнулся я. — Ночь в Москве жизнь только начинается. Самые интересные разговоры разговариваются именно ночью. Поверь, тебе понравится.
Он скептически поднял бровь, но доверился.
Высоцкий, как выяснилось, сегодня был без своей машины. Для конспирации. Ольга, всегда практичная, предложила довезти: «Матушка» в глаза не бросается, не «Мерседес», но поместительная. Они — Лиса, Пантера и сам Владимир Семенович — уже ждали нас у машины, стоявшей чуть в стороне от основного потока. Высоцкий отхлебывал из кружки, видно, горло пересохло. его лицо в свете уличного фонаря казалось усталым, но спокойным. Он что-то тихо говорил девчонкам, те кивали. Рядом, в темноте, ждали своего часа еще три машины — скромная «копейка» и две «двадцать первые» Волги. Все были забиты друзьями Высоцкого, артистами, музыкантами — теми, кто был допущен в этот ближний круг. Они тоже ждали отмашки, чтобы двинуться в ночь, к продолжению вечера, к разговорам, к чаю (или не только к чаю) в московской квартире. В Ленинграде знаменитая квартира Мойка, двенадцать, в Москве — Малая Грузинская, двадцать восемь. Среди прочих знаменитых квартир.
Именно в эту минуту относительного затишья, когда основная толпа уже рассосалась, а ночная тишина только начала окутывать площадь перед залом, появились они. Дюжина, не больше. Люди, с горящими, не совсем трезвыми или просто фанатично преданными глазами. Первые разведчики, сумевшие вычислить или подслушать маршрут отхода кумира. Вот она, оборотная сторона настоящей славы — эти восторженные, порой неконтролируемые взгляды, эта готовность прорваться сквозь любую преграду. Они шли быстро, целенаправленно, еще издали выкрикивая его имя: «Володя! Володя! Спасибо!» Их энтузиазм был почти трогательным и одновременно тревожным.
И вдруг. Вдруг один из них, парень в темной ветровке, не дойдя десяти шагов до нашей «Волги», резко, как-то неестественно вырвался вперед. Его рука вскинулась. Не для приветствия. Мелькнул короткий, тусклый блеск металла в свете фонаря. Похоже на «Макаров». Стрелял он хаотично, отчаянно, не целясь толком — в Высоцкого, в Надежду, в Ольгу… Я не стал разбирать, куда именно. Некогда. Расстояние между мной и стрелком приличное, метров двадцать, «ПСМ» не самое удачное оружие для стрельбы на таком расстоянии. Зато наши и моя цель не на одной прямой. А за целью в пятидесяти метрах глухая стена.
Мой первый выстрел прозвучал одновременно с его третьим. Я расстрелял весь магазин, восемь патронов. Сначала по ногам Не из желания сохранить ему жизнь, отнюдь. Пуля, раздробив бедренную кость, лишает противника опоры. Он падает. Упав, теряет мобильность, теряет цель, может выронить оружие, потерять сознание от шока и боли. Это эффективнее, чем попадание в корпус. Впрочем, в корпус я тоже стрелял.
Попал. Он рухнул на асфальт, как подкошенный. Время, сжатое до мгновения, снова растянулось. Грохот выстрелов оглушил, в ушах стоял звон. Дымок пороха повис в сыром ночном воздухе, смешавшись с запахом бензина и страха.
Лиса и Пантера сработали мгновенно, как единый механизм. Не крик, не паника — холодная ярость женщин, чьих подопечного только что пытались убить. Они кинулись к упавшему, не обращая внимания на его стон. Молниеносные движения: залом, захват, обездвиживание. Он лежал, скрученный, дергаясь в истерике боли, его темная ветровка быстро темнела еще больше у бедра. Нейтрализован.
Но главное было не в нем. Ольга и Надежда невредимы. А Владимир Семенович Высоцкий… Он стоял секунду, опираясь о серый бок «Волги». Его лицо было странно спокойным, почти удивленным. Потом он медленно, очень медленно начал сползать вниз. Не падать, а именно сползать, его спина скользила по холодной двери, по крылу, пока он не осел на корточки, а потом — совсем тихо, беззвучно — опрокинулся на бок, уткнувшись плечом в переднее колесо автомобиля. Из-под светлой рубашки, чуть выше пояса, медленно расползалось пятно. Кровь.
В руке, сжимавшей до последнего мгновения ту самую алюминиевую кружку, не осталось сил. Кружка выпала, покатилась по асфальту, звеня пронзительно и безнадежно в московской тишине.
Пустая пачка сигарет
Воздух в Москве, как часто бывает ранней весной, был прозрачен и упруг, словно натянутая струна, но в нем уже витало обещание грядущего тепла, смешанное с гарью и пылью вечного города, с отчётливым, узнаваемым запахом выхлопа потока автомобилей.
— Таким образом, Михаил Владленович, — произнес генерал-майор Батырбаев, мой непосредственный начальник в «девятке», откинувшись в кресле, обитом потертым, но добротным зеленым плюшем. Его кабинет, высокий и просторный, с окнами на тихую, почти провинциальную улицу в центре, дышал солидностью и некой казенной уютностью. На стенах — портреты, неизбежные и строгие. Слева, конечно, товарищ Феликс, справа — Стельбов и Суслов. Переглядываются сурово, без улыбок. Тяжелые шторы, ковер, давно утративший яркость красок, но сохранивший достоинство. Хороший кабинет. Чувствуется, хозяин в нем человек не временный, поселился всерьёз и надолго.
— Действия ваши признаны правомерными, и будут отмечены благодарностью в приказе и денежной премией. — Голос его звучал ровно, по-отечески, с той теплотой, которую он, казалось, приберегал специально для меня. Батырбаев ко мне — как отец родной. Ладно, не отец, это было бы слишком патетично и не слишком правдиво. Но добрый дядя — да. Ну, почти. Почти дядя, с которым можно и о службе, и о жизни, и даже о чем-то сокровенном, не переходя, конечно, границ.
— Служу Советскому Союзу, — отчеканил я, вставая по стойке «смирно», как полагается. Форма — всё, содержание — ничто, как говаривал Павел Петрович, убиенный император. Один из. Ритуал — это скрепа, без него всё рассыпается. Генерал встал, обходя массивный дубовый стол — реликт, должно быть, еще сталинской эпохи, — и крепко пожал мне руку. Его ладонь была сухой, твердой, рука рабочего человека, прошедшего путь от желторотого птенчика до генеральских погон. В этой рукопожатии была и похвала, и одобрение, и что-то еще — может быть, тень усталости от всего этого, от необходимости раздавать награды за дела, о которых лучше не вспоминать на досуге.
— Кстати, не забудьте обновить погоны, — напомнил он, возвращаясь за стол и бросая взгляд на мои плечи, на которых погон отродясь не было. За исключением сборов после пятого курса, да. — Вы теперь капитан.
— Никак нет, не забуду, товарищ генерал-майор, — ответил я, и вновь его рука протянулась для пожатия. Капитан… Звание это свалилось на меня прошлой зимой, вне очереди, как снег на голову. Но был я в ту пору далеко — в Ливии, под жарким, нещадным солнцем, Там и получил телеграмму, сухую, как военный приказ. Батырбаев тогда же стал генерал-майором. Интересно, связаны ли эти два события — мое повышение и его генеральство? Я уверен, что нет. Батырбаев, думаю, то же самое считает. Мы оба профессионалы, оба понимаем, как крутятся шестеренки в этой машине. Но вдруг? Вдруг моя «успешная операция» на Куршской косе стала последним доводом в его представлении к званию? Мысль эта, как назойливая муха, залетела в голову и жужжала там, вызывая странное чувство — смесь благодарности и легкого отвращения. Нет, лучше не думать. Не думаю — не существую. Призрак я. Фантом «девятки».
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных электрических часов. Батырбаев перебирал бумаги на столе. Я стоял, ощущая неловкость от внезапно закончившегося разговора. Финал, финал нужен!
— Э… — начал я нерешительно, словно мальчишка, просящий совета у взрослого.
— Что, товарищ Чижик? — поднял голову генерал. В его глазах мелькнуло легкое любопытство.
— Я… Может, нужно как-то… отметить? — выдавил я из себя, чувствуя, как глупо это звучит. А и надо глупо. — Собрать коллег, в ресторане? Поздравить друг друга, так сказать, по-человечески.
Батырбаев медленно отложил бумагу. Он сделал вид, что глубоко задумался, потирая переносицу. Его лицо, обычно открытое и добродушное, стало непроницаемо-начальственным.
— В ресторане? — переспросил он, растягивая слова. — В каком же?
— В «Узбекистане», например, — предложил я. «Узбекистан» среди московских ресторанов — как «Мерседес» среди вереницы «Москвичей», «Жигулей» и «Волг». Так считают ценители и снобы. Мне тоже там нравилось. Пахнет дорогими специями, пловом, который готовили как спектакль, и легкой дымкой коньяка. Освещение там было приглушенное, золотистое, скатерти — белоснежные, официанты — почтительные и быстрые. Я, наверное, сноб. Или просто меня там тоже ценили. Как… друга Шарафа Рашидовича. Ну, не друга, конечно, кто он — первый секретарь, хозяин Узбекистана, а кто я? Но — доброго товарища. Вместе оперы писали, я музыку, он текст на узбекском языке. Соратники, а не конкуренты. Что может быть лучше?
— В «Узбекистане»… — задумчиво повторил Батырбаев. Потом покачал головой, и в его глазах появилось то самое выражение — смесь сожаления и непреклонной служебной необходимости. — Жаль, конечно, Михаил Владленович, очень жаль. Но мы не можем позволить себе собираться вместе иначе, как по делам службы. Вот представьте, — он наклонился вперед, понизив голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было, — увидят нас недруги, всякие там… наблюдатели, в таком месте. И смекнут — вот она, вся верхушка девятого управления, как на ладошке. Соберутся, сфотографируют на память. Нет, нельзя такого допустить. Невозможно. Риск неоправданный.
— И мне жаль, — тихо сказал я, чувствуя, как легкая, почти мальчишеская надежда угасла, оставив после себя пустоту и горечь. Чтобы хорошо сыграть, нужно поверить самому.
В печали, неловко кивнув, я покинул кабинет генерала. Дверь закрылась за мной с мягким, но непреклонным звуком. Спустился по широкой мраморной лестнице — холодной, протоптанной тысячами ног. Девятнадцатый век, имперский размах. Ковра давно нет — сняли, видимо, как пережиток, но остались медные шайбы, шарики, которыми он крепился. Прутья же, державшие ковер, увы, исчезли бесследно, как многое другое из прежней жизни.
На посту у тяжелых дубовых дверей показал удостоверение — с этим здесь строго, до щепетильности. Молодой лейтенант, дежуривший там, взглянул на красную книжечку, потом на меня — и в его глазах мелькнуло то самое знакомое сочетание: любопытство, настороженность и едва скрываемый страх. Да, он знал. Все знали.
Вышел на улицу. Майское солнце, еще нежаркое, но уже настойчивое, ударило в глаза. До моей «Волги» два квартала. Я нарочно оставил «Матушку» подальше, в переулке, для конспирации. Решил пройтись пешком, поразмыслить на свежем, насколько это возможно в центре Москвы, воздухе. Погода была умеренно-майская — самая что ни на есть подходящая. Легкий плащ песочного цвета, итальянский, купленный в командировке, не стеснял движений. Так же, как и шляпа с неширокими полями, и солнечные очки с поляризующими стеклами — тоже не отечественного производства. Я прекрасно понимал: этот наряд привлекает внимание. На обычного москвича я не походил. А для кадрового сотрудника девятки это был непростительный грех — выделяться, быть заметным. Как павлину в вороньей стае.
Но я не кадровый. Вот в чем загвоздка. Я — не поймешь кто. Загадка для системы. Особое распоряжение самого Андропова — зачислить и предоставить специальные полномочия. Что-то вроде того самого «вольного агента» из буржуазных шпионских боевичков в мягкой обложке, которые, говорят, Юрий Владимирович почитывал в редкие часы отдыха, пряча их под папкой с докладами. С правом ношения оружия. Скрытого ношения, разумеется. Пистолет и сейчас надежно лежал под мышкой, в кобуре, пристегнутой к плечевому ремню. Вычищенный, смазанный, с полным магазином. Будь готов! Всегда готов!
Андрей Николаевич ясности в мой статус вносить не торопился. И у всех причастных, от генералов до водителей, сложилось устойчивое мнение: обыкновенный «блатной», в смысле — родственник-мажор, пригретый могущественным покровителем. Тягот и лишений обычной оперативной службы не знает, бумажной волокиты избегает, зато получает полное довольствие, может козырять волшебным удостоверением, щеголять при оружии, и из лейтенантов за какие-то полтора года долетел до капитана. Вот он какой, Чижик-пыжик из Дома На Набережной. Снисходительные усмешки, разговоры за спиной — все это я видел и слышал. И ничего не мог поделать. Да и не хотел.
Но.
«Сколько он зарезал, сколько перерезал, сколько душ невинных загубил…» — слова из бессмертной комедии пришли на память сами собой. Резать я никого не резал, в буквальном смысле. Нож — не мой инструмент. Невинных — по крайней мере, тех, кого я считаю невинными, — не губил. Совесть моя в этом отношении чиста. Но если посчитать холодно, без сантиментов, то перебито мной людей немало. Даже много, если говорить прямо. Для мирного времени — так и вовсе непозволительно много. Именно поэтому негласная кличка у меня в недрах девятки была соответствующая: «Смерть-Чижик». И это, конечно, никак не способствовало установлению теплых, дружеских отношений с коллегами. Они видели во мне либо опасного фаворита, либо хладнокровного палача, либо и то, и другое вместе. Именно по этой причине Батырбаев, мой «добрый дядя», и отклонил мое наивное предложение «проставиться». А вовсе не из-за его мнимой боязни «засветить» сотрудников в ресторане. Это был предлог, вежливый и неуклюжий, как филатовский медведь на цирковом льду. Все полевые сотрудники давно засвечены — кто на фотографиях встреч важных людей с передовыми рабочими коллективами, кто в кинохронике о партийных съездах, кто мелькнул в программе «Время» за спиной патрона. Нет, причина была глубже и проще: никто не хотел сидеть за одним столом с «Смертью-Чижиком», чокаться с ним бокалами, есть один плов, слушать его тосты. Это было бы… неестественно. Как если бы мясник пришел на пикник к вегетарианцам.
Я шел по тротуару, стараясь ни на кого не смотреть, но ощущая на себе взгляды прохожих. Шляпа, очки, плащ… Да, я выделялся. Грешил. Но разве я мог быть другим? Этот образ — часть моей легенды, часть той самой «вольности», которую мне даровали. Идти же в неказистом плащике местного пошива, в потрепанной кепке — значило бы ломать себя, притворяться тем, кем я уже не был и не мог быть. И не хотел. Вот ни разу не хотел. Сноб, ага.
А вот интересно, — подумалось вдруг, когда «Волга» уже показалась впереди, сверкая знакомым боком, — есть ли другие такие же «вольные стрелки» в недрах девятки? Прямо сейчас? Были ли они в прошлом? При Никите Сергеевиче Хрущеве, с его непредсказуемыми порывами? И раньше? При Берии? При самом Железном Феликсе? Ведь система, эта огромная, сложная, бездушная машина, наверняка нуждалась в таких, как я — не вписывающихся в строгие штаты, не скованных уставом до последней запятой, способных на то, на что не способны или не имеют права «кадровые». Своего рода хирургический инструмент для особо деликатных операций. Где-то в архивах, под грифом «совершенно секретно», наверное, лежат папки с такими же, как я, призраками.
— Дядя, дай жвачки! — раздался ломающийся голосок.
Передо мной замер шкет лет пятнадцати, в потертых как бы джинсах, в клетчатой рубашке навыпуск. Лицо — смесь наглости и детской неуверенности. Чуть поодаль, у стены, притулились еще трое его спутников, наблюдали с видом заговорщиков, ожидая результата авантюры. В их позах читалась и надежда, и готовность в любой миг обратиться в бегство.
— Жвачки, — повторил зачинщик, повышая голос, словно перед глухим. — Гам-гам! — И, для вящей понятливости, энергично задвигал челюстями, изображая процесс жевания. Видимо, принял меня за иностранца, существо с другой планеты, на которой понятен лишь универсальный язык жвачки и жестов.
— Мы не в Чикаго, моя дорогая, — произнес я размеренно, на чистейшем русском языке, глядя ему прямо в глаза.
Эффект был мгновенным. Наглость сменилась растерянностью, затем — досадой. Шкет скорчил гримасу, показал язык, короткий и розовый, как у щенка, и, не сказав более ни слова, рванул прочь. Его ватага слиняла следом, растворившись в сумеречном переулке с быстротой теней.
Да, уличных банд в Москве, слава Партии, пока нет. Не Чикаго. И днем в центре столицы еще можно ходить без особой опаски, глядя по сторонам, а не озираясь через плечо. Но времена меняются, и ветер будущего несет дымок тревоги. Потому и принято мудрое решение — на время предстоящей Олимпиады всех столичных школьников отправить подальше, в пионерские лагеря. Под бдительное око вожатых, под сень сосновых боров. Не только школьников, разумеется. Но и школьников тоже. Во избежание нежелательных контактов, недоразумений, эксцессов. Чтобы поменьше общались они с заезжими иностранцами, да и иностранцы целее останутся. А то ведь как бывает? Ограбят какого-нибудь сонного британского туриста на Арбате, вырвут сумку с фотоаппаратом «Пентакс», а потом про этот жалкий случай раструбят на весь белый свет по Би-Би-Си, да еще и краски сгустят. Нет уж, лучше уж подальше, в лес, на Волгу, на Клязьму. Пусть купаются, загорают, играют в «Зарницу». На поля, на прополку свеклы. Всем спокойнее, всем полезнее.
Дойдя до «Матушки», я остановился. Осмотрел дверцу. Две пулевые пробоины были заделаны лишь накануне. Не такая это простая штука оказалась, как думалось поначалу. Мастера в спецгараже, люди видавшие виды, предложили заменить дверцу целиком. Вот беда: наша «Матушка» — из особой, малой серии, предназначенной для заграничных продаж. И гальваника у нее особенная, и окраска — не просто «яично-синий», а какой-то сложный, с перламутром, импортный лак. Подобрать под цвет — задача почти титаническая. А то и вовсе невозможная — той самой краски, говорят, на заводе больше нет, импортная, кончилась, как и многое другое кончается в этой жизни.
Но русский человек, к счастью, на выдумку хитер. Проблему решили, и решили с чисто русской смекалкой и простотой. Яша Шифферс, недавно ставший москвичом и возглавивший гараж издательства «Молодая Гвардия» (девочки его переманили, хватит тебе, барон, нежиться в Чернозёмске, пора покорять Москву), предложил крестьянское решение: поставить заплатки. Как на портки. У меня, сказал Яша, поглаживая щетинистый подбородок, есть один жестянщик. Мужик хоть куда. Горячее сердце, холодный ум и… — он сделал многозначительную паузу — … золотые руки. Сварганит так, что сам Генри Форд позавидует.
И вот я стою и смотрю на результат трудов этого виртуоза. Если не знать, что искать, то глазу не за что зацепиться. А если знать… если знать, то, присмотревшись, можно заметить. Но не далее, чем за пять метров. Да и то — если зрение у тебя орлиное, а не замутненное чтением докладов и отчетов в полутемных кабинетах. То есть в общем потоке машин, в этой вечной московской сутолоке, наша «Матушка» выделяться не будет. А это именно то, что мне и требуется.
Открыл машину, уселся. Повернул ключ зажигания. Мотор заурчал ровно. Нет, не заминировали пока. А шкеты, подумал я, могли ведь и с ножами напасть — но не напали. А еще, глядя на верхние этажи, подумалось: кирпич мог свалиться на голову — но не свалился. Однако на всякий случай, решил я, по Бронной улице пешком лучше не ходить. Там всегда многолюдно, сумрачно, да и смотреть надо в оба: не пролито ли где постное масло, подсолнечное, хлопковое, или, не дай бог, рыжиковое — скользко. И уж ни в коем случае не перебегать трамвайные пути перед приближающимся, звенящим и дребезжащим, как разбитое корыто, трамваем. Москва — город коварный для неосторожных.
Тронул с места и поехал неспешно, вальяжно, по широким и залитым солнечным светом московским проспектам. Очень неспешно. В нашем деле есть два способа оторваться от предполагаемой слежки. Первый: гнать как угорелый, на запредельных скоростях, выписывая невероятные виражи. Второй: ехать медленно-медленно, черепашьим шагом, заставляя и возможного преследователя ползти с той же неестественной скоростью, выдавая себя. Ну, или он начнет нервно обгонять, потом ждать впереди, снова обгонять, снова ждать — что опять же выделяет его из общего, размеренно текущего потока машин, как больную овцу из стада.
Оглядываясь в зеркало, я не заметил ничего подозрительного. Никто меня не преследовал, никто не маячила упорно за спиной. Конечно, размышлял я, крутя баранку, в двадцатом веке, веке технического прогресса, есть и куда более изощренные способы контроля — радиомаяки, подслушивающие устройства размером с пуговицу, спутники, наконец. Но все это казалось мне слишком сложным, слишком дорогим и слишком… западным для нашего родного, цирка.
Мысль о слежке сменилась другой. Стрельбу-то в тот вечер открыл старый знакомец, некогда провозглашавший себя лучшим писателем Москвы и всех её окрестностей, Андрий Слива. Человек странной и несчастливой судьбы. Мы виделись с ним в последний раз жарким летом семьдесят восьмого года, при довольно пикантных обстоятельствах. Помню, тогда девочки сдали его милиции прямо в скверике у нашего дома. За непотребное поведение, или, выражаясь научно, эксгибиоционизм. Водилось за ним и кое-что похуже, темные слухи, которые так и не подтвердились до конца, но тень бросили. Потому и получил он свои законные пять лет лишения свободы. И, по всем логическим раскладам, никак не должен был оказаться у подъезда гостиницы «Россия» в тот вечер, да еще с «Макаровым» в руке. Но — оказался. И пока мы, оглушенные нелепостью происходящего, занимались Высоцким, он вопил, надрываясь, хрипя: «Ненавижу, Чижик, ненавижу!» Сначала громко, исступленно, потом — тише, еще тише, еле слышно… Пока не умолк совсем. Навсегда.
Нет, умер он не от моих выстрелов, хотя пули раздробили бедренную и большеберцовую кости — травма страшная, мучительная, способная вызвать травматический, а по-народному болевой шок. Но почему-то не вызвала. Он сохранил и сознание, и волю к действию. Если бы девочки не поспешили, не обезвредили его окончательно, он и лежа в луже собственной крови, мог бы продолжить стрельбу. Такая уж была у него в ту минута неистовая воля.
А еще запомнился запах. Когда я, после того как все стихло, наклонился над бездыханным телом Сливы, то отчетливо почувствовал странный, резкий, «химический» запах, не похожий ни на кровь, ни на порох. И пена. Белесая, мелкопузырчатая пена на посиневших губах. Как у отравленной собаки.
Потом, когда пришлось рассказывать компетентным органам, что и как произошло, версию выработали быстро и удобно: Слива, дескать, выкрикивал мое имя, потому что я его подстрелил. А в Высоцкого стрелял из общих, так сказать, соображений. Из черной зависти. Он же был известен как человек невероятно, патологически завистливый, наш покойный Андрий Слива. С бездарностями такое случается. Зависть гложет их пуще червя, толкает на глупости, а то и на преступления. Сплетни распускают. Доносы пишут. Стреляют, правда, редко. Зачем стрелять, когда можно донести?
Оставались вопросы, неудобные, как этюд с дуалями. Как он, Андрий Слива, оказался на свободе раньше срока? Откуда взял оружие? И главное — почему умер? Не от пуль же моих, в самом деле. Компетентные товарищи, с лицами непроницаемыми, как статистика уголовных преступлений, заверили меня: этим займутся. Уже занимаются. Тон их голосов не оставлял сомнений: заниматься будут долго, тщательно и, вероятно, безрезультатно. Тайна должна остаться тайной, как подобает государственной тайне третьего разряда.
Насчет «почему умер» у меня, однако, созрела своя версия. Не медицинская, нет. Скорее — из области мрачных городских легенд и наблюдений за подпольной жизнью столицы. Я думал долго, вспоминая этот странный, «аптечный» запах и пену на губах. Я думаю, что Андрий был под воздействием какого-то вещества. Сильнодействующего. Одурманивающего. Берсеркерского. Какого именно — кто ж знает? Мир ведьм и ворожей нынче не то что в средневековье — он разросся, обогатился достижениями науки. Грибы, да не простые, а с болота за МКАДом? Травы, собранные на заброшенных пустырях под присмотром старухи с глазами, как мутные бусины? Ягоды волчьи, да не те, что в лесу, а вымоченные в чем-то нехорошем? Или экзотика: сушеные насекомые, толченые улитки, лягушачья икра, настоянная на лунном свете и ненависти? Всё идет в дело у современных колдунов. А сверху — присыпка химии, дитя двадцатого века. Век-то у нас какой? Химический! И я уверен, как в том, что завтра взойдет солнце (если, конечно, небо не затянет олимпийской дымкой), что Андрий то ли сам, в приступе отчаяния или мании величия, принял некое снадобье, то ли ему «предложили» — да так настойчиво, что отказаться было смерти подобно. И убивать-то он шёл не Владимира Семеновича, а меня. Чижика. С самого начала. Просто перепутал в наркотическом экстазе, в чаду безумия. Увидел: слева — Надежда, справа — Ольга, а посредине кто? Посредине — я, Чижик, небрежно опирающийся на капот «Матушки», заветной мечте любого гражданина. У меня есть, а лучший писатель Москвы и окрестностей сидит в коммуналке в потёмках, потому что и за свет заплатить нечем! Вот она, искра, от которой вспыхнул пожар ненависти.
И начал стрелять. А потом умер — опять же, я уверен, не от моих пуль, а от яда. От того зелья, что подстегнуло его сердце, как кнут загнанную лошадь, а потом оборвало его бег. Вызвавшего мгновенный инсульт. Представляю, какое давление было у Андрия в тот миг — под двести пятьдесят, не меньше! Одноразовый берсерк. Живая граната замедленного действия. Убивая других, умираю сам.
Пистолет… Пистолет Макарова, но без серийного номера. Нет, не спилен. Номера не было с самого начала. Так бывает? В нашем огромном, загадочном отечестве — еще как бывает! Иногда для особых случаев выпускают партии, самые малые. Без опознавательных знаков. Для невидимых рук, выполняющих невидимые приказы. А то и вовсе: не перевелись еще умельцы-самородки, что в подпольной мастерской, в гараже, заваленном стружкой и запахом машинного масла, могут собрать «на коленке» пистолет, а ля Прохор Порфирич — грубоватый, но смертоносный. На безрыбье и рак — пистолет.
Второе соображение: попасть в человека с шести шагов — дело не архисложное, но и не совсем уж простое для дилетанта. Без тренировки, без привычки к отдаче и грохоту выстрела, бывало, и в собственную ногу попадает неопытный стрелок. Судя по тому, как Слива держал оружие (хотя и дрожали руки), как целился (хоть и плохо), его готовили. Натаскивали. Но видно, торопились. Или сам ученик оказался нерадивым. Иначе он попал бы все три раза, с таких-то смешных метров! А он попал только однажды — в Высоцкого. Две другие пули, словно слепые, пробили дверцу «Волги» и застряли в кожаном сидении, откуда их потом аккуратно извлекли пинцетом, как занозы. Нет, в картотеках ствол, разумеется, не значился. Призрак стрелял из призрачного оружия.
Будут искать, будут, заверяли компетентные товарищи. Возможно, и развяжут ниточку. Возможно. Но мне, Чижику, об этом, само собой, не сообщат. За ненадобностью. Тайны Кремля, даже самые маленькие и грязные, должны оставаться в стенах Кремля. Или раствориться в архивной пыли. Так уж заведено.
О происшедшем ни одна газета не обмолвилось ни единым словом. В Советском Союзе такого просто не может быть! Ни громких убийств у гостиниц, ни взрывов, ни пожаров, ни цунами. Ничего плохого. А раз не может быть, то его и нет! Солнце светит, флаги олимпийские трепещут на ветру, народ радуется предстоящему празднику спорта. И точка.
Я остановился у киоска «Союзпечати». Очередь из трех человек. Купил свежий номер «Вечерней Москвы». Заметил любопытное: рядом с привычными «Опалами» и «Космосами» лежали, вызывающе яркие, пачки «Мальборо» и «Кэмэл». По рублю за пачку! А прежде, у спекулянтов, трёшку стоили. Порадовался за курильщиков — вот она, заграничная мечта, материализовавшаяся в картонной коробочке. Порадовался и тому, что сам не курю.
Чуть дальше, у импровизированного прилавка, шла бойкая торговля пивом «Синебрюхов». Длиннющие очереди первых дней сменились очередями средними, терпеливыми, минут на тридцать-сорок. Народ брал по-прежнему жадно, насколько хватало сил унести и денег в кошельке. Опять же рубль — но уже за жестяную банку. Напиток заграничный, праздничный. Я и к пиву равнодушен. Однако за москвичей искренне порадовался. Могут теперь, сидя перед телевизором, с банкой «Синебрюхова» и сигаретой «Мальборо», вообразить себя хоть ненадолго где-нибудь в Хельсинки или Стокгольме. Иллюзия заграницы за два рубля на всё про всё — недорого!
И тут ко мне подошел очередной шкет. Лет пятнадцати, глаза бегающие, руки в карманах ветровки. Оглянулся по сторонам и вполголоса, конспиративно, предложил: «Дядя, картонку 'Мальборо» не желаете? Всего полтинник! Заманчиво: купишь пустую пачку от «престижных» сигарет за полтинник, набьешь ее дешевыми «Ту» или «Стюардессой» — и щеголяй перед сверстниками-нищебродами, создавая видимость шика. лепота.
— Нет, — вежливо отказался я. — Не курю.
Он не сдавался:
— Ну, за сорок копеек! Почти даром!
Но и это не соблазнило. Олимпиада еще не началась, а буржуазная зараза показного потребления уже вовсю разлагает нашу замечательную молодежь! Грустно, девушки, грустно.
Я вернулся в машину, развернул купленную газету. Листал страницы: сводки с полей (все в порядке), новости культуры (театр Сатиры ставит новый спектакль), спортивные достижения (готовы к Олимпиаде!). О происшествии у гостиницы «Россия» — ни полслова. Ни намека. Как будто и не было ничего. Только следы на дверце да эхо: «ненавижу, Чижик, ненавижу!»
Посидел так минут пять. В ушах тихонько зазвенело. Недавно я сдавал кровь. Не много, но и не мало — пол-литра. Девочки, Надя и Оля, тоже сдавали — не отставать же. Потом, конечно, налегли на гранатовый сок, на привозные яблоки, на бутерброды с красной икрой, — для скорейшего восполнения потерь. Но легкая слабость, этакая приятная истома, все же осталась. Как после хорошей, но изматывающей бани. Ничего, утешали бывалые доноры, скоро пройдет. Понравится — будете каждый квартал наведываться. Во-первых, талон на усиленное питание — мясо, масло, гематоген. Во-вторых, к отпуску целый день добавится! А станете почетным донором — так и медальку дадут, блестящую, на винте. Почет и уважение.
Я посмотрел на часы. Стрелки неумолимо ползли вперед. Мы договорились встретиться с девочками у главного корпуса больницы Склифософского. Поговорить с докторами, узнать, не нужно ли чего еще для скорейшего выздоровления нашего дорогого режиссера? Лекарства заграничные? Консультации светил? Атмосфера покоя? Все будет найдено, все будет обеспечено. Нет, я знаю — сделают все, что нужно, но так положено — волноваться, спрашивать и предлагать.
«Матушка» послушно замурлыкала. Пора ехать. Москва ждала, огромная, шумная, готовящаяся к празднику, хранящая в своих каменных недрах множество невысказанных тайн и нераскрытых дел.
Роза ветров
Мы ехали вслед за грузовиками. Близко не приближались, держались в полукилометре. Пыли на этой дороге было не больше, чем на любой другой, но дорога шла в гору, «шишиги» изрядно нагружены, сизый выхлоп виден издалека. Зачем дышать невесть чем? Лучше дышать лесным воздухом.
Справа лес, высокой и глухой стеной. Слева тоже лес, чуть пореже, но такой же безмолвный и неласковый. И кроме нашей небольшой, разрозненной колонны — ни души.
Эта дорога — она словно призрак. В «Атласе автомобильных дорог» ее не сыскать, на общедоступной карте Подмосковья эти места обозначены сухо и уклончиво: «Московская Возвышенность». Ни тебе городов, ни сел, даже крохотных деревень в непосредственной близи не значится. Лишь неприступный Еремеевский заказник, с его грозным предупреждением: «Посторонним вход воспрещен». Но мы-то, кажется, посторонними не считались. Или считались? Тонкая грань.
Впереди — Пантера и Лиса. Пантера за рулем, Лиса — штурман, с картой, которой нет, но с звериным чутьем на повороты. На заднем сидении я и майор Щусев. Майор — в повседневной форме, видавшей виды, с легкой потертостью на локтях и той небрежностью ношения, что присуща кадровым военным вне парадов. Я же в форме как раз парадной. Обновка. Сшили мне ее девочки, Пантера и Лиса. В порядке трудотерапии, наука советует. Если в вас стреляют — сбрасывайте стресс приятной работой. Форма есть форма, вроде бы для фантазии места нет, но вышло замечательно. Материал благородный, с легким шелковистым отливом. Крой — подчеркивающий, но не стесняющий. Исполнение — безупречное, каждая строчка, каждая пуговица — маленькое приятное волшебство. Уверен, на нашей пятой швейной фабрике такое вряд ли кто пошьёт. Капитанские погоны окрыляют. И «Золотая Звезда» Героя жаркая и блестящая, отлитая в вечности. Плюс орденские планки. Без этого парадный мундир неполон.
До Можайска мы добирались самостоятельно. К назначенному часу, как и положено, честь по чести. Путь от Москвы в этот погожий, солнечный день мог бы быть сплошным удовольствием. Вел «Матушку» я, вел и залихватски распевал весёлые ямщицкие песни. «Ах, милый барин, добрый барин, уж скоро год, как я люблю…» Звенел голос, бился о стекла, пытался заполнить пустоту. Ладно… Не очень-то весёлые песни. С чего бы им быть весёлыми? Откуда взяться веселью? Певчий смерть-чижик, ага, ага.
Настроение мое было… не то чтобы скверным. Оно было тяжелым, как свинцовая туча перед грозой, которая вот-вот разразится, но все тянет и тянет. Сначала — всплеск адреналина, пиф-паф и всё остальное, а потом, вестимо, расплата. Накатили раздумья. Глухие, невеселые. А следом за ними подползла иная гостья — грусть-тоска, широкая, беспричинная и беспощадная. Чувствовал я себя так, словно та самая Птица Счастья Завтрашнего Дня, о которой все твердят, не выбрала меня легким крылом по плечу, а ударила тяжелым, железным клювом прямо в темя. Счастья ли это Птица?
Но девочки старались. Чувствовали мое состояние, пытались ободрить. Подхватывали песни, улыбались, мне в зеркало видно. Им ведь тоже нелегко. Совсем нелегко. Но они держатся. Молодцы. Потому и предложение отправится на объект, ознакомления ради, пришлось как нельзя кстати. Все-таки дело не без пользы. И вдруг… вдруг отвлечемся? Хоть на час, хоть на минуту.
В Можайске заехали по указанному в предписании адресу. Там уже все было готово: три грузовика стояли в ожидании, их водители курили в сторонке, перебрасываясь редкими словами. Майор вышел, представился — коротко, по-военному. Майор Щусев. Я перебрался на заднее сиденье, уступив место у руля Пантере, а Щусев устроился рядом со мной, аккуратно положив фуражку на колени. Девочки заняли свои места — штурман и пилот. «Шишиги», пыхнув чадом, тронулись с места. Мы, выждав пару минут, двинулись следом.
Пение прекратилось само собой. Не то чтобы мы стеснялись майора, нам стесняться не пристало. Просто не пелось. Виной тому то ли обступивший дорогу со всех сторон лес — всё больше ельник, тёмный, мрачный и невероятно суровый, будто выстроившийся в почётный караул, безвременно, безвременно. То ли кураж, тот самый, легкий, бесшабашный, окончательно улетучился, испарился. В лесу не поётся. В широком поле — поётся, душа летит наружу. На воде, под мерный плеск волн — поётся, легко и вольно. А в лесу… В лесу петь страшновато. Боишься разбудить дремлющее меж коряг и валежника лихо, недоброе, древнее. Оно, лихо-то, и без того, кажется, не спит. Приоткрыло единственный глаз, холодный, как объектив оптического прицела, и наблюдает. Наблюдает и ждёт. Чего? Неведомо. Но ощущение это — тягостное, неотвязное — витало в салоне «Матушки», смешиваясь с запахом моей формы и одеколона «Шипр». Одеколон — это лепта майора.
Расстояние, казалось бы, пустяковое. «Матушка», в одиночестве пронеслась бы по этому шоссе легко, словно ласточка над полем, уложившись в полчаса, а то и менее. Но судьба распорядилась иначе. Скорость нашей маленькой процессии определялась теперь не капризом водителя или мощностью двигателя, а неторопливым движением трёх грузовиков впереди. Они надсаживались на подъёмах, и их серые спины, затянутые брезентом, казались неподвижными на фоне дороги. Равенство скоростей. Но за час доберемся, заверил Щусев.
Майор… Он немножко нервничал. Чуть-чуть, самую малость. Палец его правой руки, лежащей на колене, слегка постукивал по сукну брюк, будто отбивая морзянку. Взгляд блуждал по сторонам, цепляясь то за вершину особенно мрачной ели, то за перелетевшую через дорогу сороку. Сорока не заяц, сорока не страшно. Может, и на него давил безмолвный лес? Может, наше соседство? А может, просто съел что-то наспех в Можайске — соленый огурчик не той закваски или пирожок с ливером, опрометчиво купленный с лотка? Но он терпел.
Ровно через час мы достигли цели. Сначала указатель, белыми буквами по синему полю — «Красный путь». Затем, чуть дальше, другой — «ОПХ им. Бонч-Бруевича». И почти сразу, словно вырастая из самой земли на повороте, открылось селение. Оно не поражало ни размерами, ни архитектурой. Скорее, наводило на мысли о временах давно минувших, о тридцатых годах, когда все строили быстро, функционально и без излишеств. Несколько строений барачного типа, с одинаково тусклыми окнами. Финские домики, стоявшие рядком. Машинный двор, где несколько тракторов, похожих на спящих железных жуков, стояли под навесом. Конюшня — от нее несло теплом, навозом и сеном, запахом, казалось бы, неуместным среди техники, но здесь — родным. Коровник, низкий и длинный. ещё какие-то невзрачные хозяйственные постройки, назначение которых угадывалось с трудом. И водокачка — невысокая башенка с шатром, словно сошедшая со страниц учебника по обустройству колхозов.
Но поражали не строения, а дорожки. Не асфальтовые, а выложенные бетонными плитами, не какой-нибудь тяп-ляп, а немецкая работа. Деревья вокруг — всё больше липы, уже распустившие свои липкие, сердечком листочки, стояли ровными рядами, создавая тень и тишину. Тишина здесь была особая — не лесная, дикая, а какая-то… ухоженная, подстриженная, как газон.
— Это спецхозяйство, — начал пояснения майор, его голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая установившуюся тишину. Он явно заучивал этот текст. — Небольшое, на сто двадцать работников. Овощи, фрукты-ягоды, молоко. Для спецстоловой, спецбуфета. — Он сделал паузу, подбирая слова, важные, подчеркнутые. — Минимум искусственных, синтетических удобрений. Полное отсутствие ядохимикатов. Всё исключительно натуральное. Здоровая пища — для здоровья людей.
Это был не его текст. Это был лозунг, висевший на стене небольшого домика, который, судя по вывеске «Контора» и занавескам на окнах, и был административным центром. Конторы, они везде конторы. Кто же на своей собственной избе, прибьёт лозунг о здоровой пище? И знамя — небольшое, но новенькое, алое — кто станет его вывешивать над крыльцом своего дома? Нет у нас такого обыкновения. Знамя — оно для площадей, для парадов, для контор.
— Живут и работают здесь староверы журбинского согласия, — продолжал майор, понизив голос, как бы сообщая нечто конфиденциальное, хотя кто мог его слышать, кроме нас? — Они здесь и при царе-батюшке жили, и после революции остались. В войну… — он кашлянул, — немцы сюда не совались. Можайск взяли, и по окрестностям шастали, но сюда не дошли. Да и времени у них, у фрицев, не было. Другие задачи, поважнее. Но староверы решили, что место тут особенное. Наполеон, говорят, обошел стороной. Гитлеровцы — тоже мимо прошли. Стало быть, место заветное. Святое.
— Работают кем? — спросила Лиса, Надежда, повернув голову с переднего сиденья. Ее голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас звучал ровно, с деловым интересом.
— Всеми, — отозвался майор. — В хозяйстве. И пашут, и сеют, и сажают, и урожай убирают. Таких работников поискать. Исполнительны. Трудолюбивы до крайности. А что в Бога верят… — майор махнул рукой, — так пусть верят. У нас же, как известно, свобода совести. Конституция. Работе вера не мешает. Напротив, дисциплинирует.
Людей на идеальных бетонных дорожках было поразительно мало. Совсем мало. Один-единственный человек только и попался на глаза. Мужчина под сорок, он шел не спеша, неся что-то тяжелое в берестяном коробе за спиной. И он не взглянул на нашу машину, на колонну грузовиков. Его взгляд был прикован к высокой липе у дороги. Что он там высматривал? Какой знак, какое предзнаменование в переплетении ветвей и молодой листвы? С нашего сиденья, из движущейся «Волги», ракурс был не тот. Не понять.
— Да, — вздохнул майор, словно подтверждая мои мысли, — они нелюбопытные. И наш брат им неинтересен. Совсем.
— Ваш брат? — быстро переспросила Надежда, взявшая на себя бремя общения с майором, пока Ольга сосредоточенно вела машину по незнакомому поселку, а я летал с веточки на веточки древа собственных мыслей. — А кто ваш брат?
— Наш брат… — майор замялся, — это… военные. В общем смысле. Они — как бы сами по себе. Мы — сами по себе. Ну, это… по жизни так. А по работе… ничего, есть контакт. Как положено.
Посёлок остался позади. Дорога пошла в гору, но уклон невелик, да и горой это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Пригорок. На общедоступной карте Подмосковья этот бугорок не обозначен вовсе — просто часть Возвышенности, безымянная. Но на той карте, что я привез из Берлина, купленной больше из любопытства, было четко выведено: «Навь-Гора». По-немецки, конечно. Высота — 340 метров над уровнем моря. Что ж… Триста сорок, так триста сорок. Чем богаты, тем и рады. У иных и такой горы нет.
Навь-Гора… Звучит странно, чуждо, отдавая седой древностью и чем-то потусторонним. И «Матушка» наша, взбираясь на этот склон, казалось, вздыхала чуть глубже, а майор Щусев невольно поправил фуражку на коленях, глядя вперёд, туда, где дорогу перекрывали уже не деревья, а ворота.
Майор показал рукой на строения, затерявшиеся среди высоких сосен.
— База отдыха «Вершина», — произнес он с гордостью. — Министерства обороны. Ныне пребывает на реконструкции. Официально. Ремонт, понимаете ли, требуется капитальный, а средств… — Он развел руками, и в этом жесте читалась целая эпопея ведомственных согласований, урезанных смет и вечной нехватки. — Средств пока не предвидится. Потому отдыхающих нет. Пустует.
Слова «пустует» повисли в воздухе с какой-то особенной значительностью. И действительно, обширный двор, на удивление ухоженный — ни травинки лишней, словно подметенный крупной щеткой, — казался вымершим. Если бы не грузовики. Три «Шишиги», Газ-66 то есть, цвета грязи и пыли, стояли у невзрачного ангара, похожего на раздувшуюся избу. Их разгружали. Подъезжал, негромко урча, небольшой погрузчик, его вилы ловко подхватывали контейнер — серый, безликий, на вид четверть или треть тонны — и аккуратно увозил его в зев ангара. Споро. Без лишних слов, без суеты. Работали двое: оператор погрузчика и водитель шишиги. Вот и все действующие лица на этой обширной сцене. Никаких восьми человек. Никакой толчеи. Только методичный гул мотора погрузчика, скрежет металла и тихий шелест страниц блокнота. Ладно, шелест страниц я для красоты вообразил. То есть он, конечно, был, шелест, но за шумом двигателя не очень его и слышно. Совсем не слышно.
Мы, послушные указанию майора, проехали по бетонке глубже, в сердце базы. Недалеко. Совсем недалеко. Казалось, сделали лишь десяток оборотов колес.
База отдыха «Вершина» великолепием не поражала. Она не поражала вообще ничем. Обыкновенная. Стандартная. Унылая. Таких баз на дюжину двенадцать. Даже больше! Словно штамповка с какого-то ведомственного конвейера образца шестидесятых. Двухэтажный жилой корпус, по длине и убогости фасада напоминающий хрущевку на два подъезда, но без балконов и с каким-то особенно тоскливым видом. Рядом — приземистая коробка столовой-кухни, с трубой, из которой, впрочем, вился обнадёживающий дымок. Волейбольная площадка с обвисшей сеткой. Беседка. Раковина эстрады, ряды самых простых деревянных скамеек. Без излишеств, в общем. Экономика, как известно, должна быть экономной. И база «Вершина» являла собой живой памятник незыблемой истине. Не совсем, правда, живой, памятник-то. Спящая красавица, малость постаревшая. Или её восковая копия во стеклянном во гробу.
«Матушка» остановилась у входа в жилой корпус. Мы вылезли, осторожно разминая затекшие ноги. Все-таки сто сорок восемь километров даже по хорошей дороге слегка утомляют. От порога Дома На Набережной до порога базы. И какая разница в этих порогах!
Майор, поправив фуражку, встал перед нами, приняв позу заправского экскурсовода перед важным экспонатом. Лицо его выражало сосредоточенную серьезность, смешанную с легкой долей сожаления, что люди ленивы и нелюбопытны, не оценят.
— Итак, это, собственно, и есть объект «Вершина», — начал он, делая широкий, всеохватывающий жест рукой. — С какой стороны ни посмотри — рядовое, ничем не примечательное строение. Типичное детище строительных батальонов. Функционально. Скромно.
Мы согласно, почти синхронно, кивнули. Да, рядовое. Да, непримечательное. Даже откровенно убогое. Кирпич, когда-то, видимо, желтый, ныне выцвел до грязно-серого, местами покрылся лишайником. Штукатурка, нанесенная, должно быть, второпях и с большой неохотой, давно облупилась, обнажив швы кладки. Стройбат, несомненно, потрудился на совесть. Лет пятнадцать назад. Или двадцать. Времена, когда раствор замешивали на энтузиазме и приказах сверху. Следы их трудового подвига были налицо — точнее, на стенах.
— Однако, товарищи, — вдруг улыбнулся майор, и в его улыбке промелькнуло что-то хищное, знающее, — не судите опрометчиво, как говаривал кардинал Ришелье. Внешность, знаете ли, бывает обманчива. Давайте посмотрим на внутреннее содержание сего невзрачного сосуда.
Он подошел к главному входу. Дверь, надо отдать ей должное, выглядела неожиданно солидно на фоне общего запустения — массивная, с мощной коробкой. Заперта наглухо. Майор порылся в кармане кителя и извлек ключ. Ключ оказался внушительный, тяжелый, формой и размерами напоминавший куриную лапку, отлитую в стали. Он сдвинул стальную же заслонку, ключ вошёл в скважину. Майор провернул его с видимым усилием. Замок, впрочем, открылся почти бесшумно. Хорошо смазан, должно быть. Дверь, толстая, явно слоёная (дерево-сталь-дерево, как бутерброд), без скрипа подалась внутрь.
— Никакой на свете зверь, — с плохо скрываемой гордостью сказал майор, распахивая тяжелое полотно, — не ворвётся в эту дверь! Сие творение рук человеческих!
Он не договорил. Как по мановению волшебной палочки, а точнее, по сигналу, который, видимо, разнёсся по невидимым проводам, со стороны столовой показались двое солдат. Бегом-бегом-бегом. На груди — автоматы Калашникова. Лица — не юношеские. Взрослые лица. С жесткой складкой у губ и прищуром бывалых глаз. Сверхсрочники. Сержант и старший сержант. И лица, и хорошо сидящая форма, и сама манера держаться — всё дышало выучкой, дисциплиной и той особой «душой», что вкладывается в службу годами. На положенном расстоянии, четко, как на плацу, они перешли на шаг. Старший доложил, отчеканивая каждое слово:
— Товарищ майор! Наряд по сигналу «Тревога-1» прибыл в полном составе! Старший сержант Петренко! Сержант Игнатов!
Голос был твёрдый, без тени волнения. Майор кивнул, едва заметно.
— Вольно. Проверка объекта. Можете следовать на пост.
— Есть следовать на пост! — ответил старший сержант, и оба, развернувшись с идеальной синхронностью, зашагали обратно, к столовой. Верно, на свой пост. Тишина снова сомкнулась, но теперь она была иной — настороженной.
— Объект, как вы знаете, находится в режиме консервации, бездействует, — пояснил майор, как бы извиняясь за суету. Голос его был ровен, но в глазах читалось удовлетворение от слаженности системы. — Соответственно, любое вскрытие штатного входа автоматически включает сигнал тревоги на посту охраны. Элементарные меры предосторожности. Когда объект заселен, разумеется, система деактивируется.
Мы переступили порог, оставив за спиной сосны, тишину и майский воздух. Внутри пахло старым деревом и почему-то пчелиным воском. Первое впечатление: не совсем хрущевка, но очень близко к тому. Однако, присмотревшись, понимаешь разницу. Все было поразительно чисто. Полы, старый линолеум, но вымыты до блеска. Стены в мой рост, выкрашены масляной краской в неопределенный зеленовато-голубой цвет — «госпитальный», как его иногда называют. Выше — побелены старой, уже не первой свежести, известью. Никакого запаха свежей краски или штукатурки — значит, ремонт проводился давно. Но при этом — ни облупившихся участков, ни царапин, ни надписей. Объект, несомненно, достоин звания «Дома высокой культуры быта», если бы такое звание присваивалось бункерам.
Коридор, длинный, прямой, освещен редкими тусклыми светильниками под потолком — те самые, «трамвайные», экономичные, дающие ровно столько света, чтобы не споткнуться. По обе стороны — одинаковые, покрашенные в тот же «госпитальный» цвет двери с металлическими номерками. Как в самой заурядной сельской гостиничке, где останавливаются агрономы или ветеринары. Номера двузначные: «11», «12», «13»…
Майор достал из кармана другой ключ — поменьше, обычный «личиночный» — и открыл дверь с номером «12». Дверь скрипнула. За ней — темнота. Густая, непроглядная, как в погребе. Майор нащупал выключатель. Щелчок. И загорелся свет. Не яркий, не праздничный, а именно такой, как в трамвае поздним вечером — тусклый, желтоватый, плоский. Он не столько освещал, сколько обозначал предметы, отбрасывая длинные, неясные тени.
Обстановка предстала во всей своей «гостиничной» простоте, сельского, вернее, армейского типа. Две железные кровати, покрытые серыми байковыми одеялами. Между ними — две тумбочки, простенькие-простенькие. Посредине круглый стол, на котором на стеклянном круглом подносике стеклянный же графин и три стакана. И в углу, на небольшой полке, венец цивилизации: телевизор. Маленький, транзисторный, черно-белый, экран не больше почтовой открытки. Пол — паркетный, голый, безо всяких следов ковриков или дорожек. Холодный и звонкий под каблуками.
— Но почему окна такие темные? — спросила Лиса, подходя к одному из окон. Снаружи, сквозь стекло, должен был литься свет, но здесь царил полумрак. Стекло казалось непрозрачным, закопченным.
— Ах, окна! — оживился майор. — То, что видно снаружи — это, собственно, и не окна вовсе. Фальш-окна. Имитация. — Он подошел к тому же окну. — Если изнутри… — Он взялся за ручку, вроде бы обычную, но более массивную. — То вот сначала — окно из закаленного стекла. — Он открыл первую створку. За ней открылся не вид на сосны, а… глухая стальная поверхность. — Затем — стальные противоударные ставни. — Майор потянул скобу, и с глухим стуком тяжелые стальные плиты, скрытые в стене, раздвинулись в стороны. уж затем пришла очередь «фальш-окно» из закаленного стекла. Он открыл и их, уже наружу, впустив в комнату свет и свежий воздух. Стало веселей. Хорошо снаружи, на воле. Видны были сосны, кусочек неба.
— При закрытых ставнях, — пояснил майор, любовно поглаживая массивную раму, — можно не опасаться даже пулемётного обстрела. Кирпич, который вы видели снаружи — тоже лишь декоративная оболочка. Несущие стены — армированный бетон. Толщина — шестьдесят пять сантиметров. — Он произнес эту цифру с особым, почти отцовским уважением. — Выдерживает избыточное давление до двух килограммов на квадратный сантиметр.
— Два килограмма? — переспросила Лиса, пытаясь осмыслить эту величину в бытовых категориях.
— Это много, это очень много. Выдержит волну от ядерного взрыва на расстоянии полукилометра. Но до этого, разумеется, не дойдёт! — поспешно, почти успокаивающе, добавил майор. — Убежище совершенно безопасно. Комфортабельно, как видите. Разумеется, — он кивнул в сторону коридора, — это только жилая зона. Основное же укрытие, с системами жизнеобеспечения, фильтрации, запасами воды и продовольствия, расположено этажом ниже. Надёжно. Очень надёжно. — Он замолчал, глядя на свет, лившийся в окна. Кстати, небольшие окна. Деревенские. В глазах Щусева читалась тихая уверенность человека, знающего, что он в крепости. А за окном, меж сосен, беззвучно пролетела птица. Казалось, она и есть та самая жизнь, от которой нас надежно отделяли шестьдесят пять сантиметров бетона, стальные ставни и фальш-окна «Вершины».
Мы вышли в коридор, оставив за спиной номер двенадцать с его фальш-окнами и железными кроватями.
Вернулись ко входу. Одна лестница шла наверх, на второй этаж. Другая вниз.
Включились тусклые лампочки, такие же «трамвайные», как и наверху, лишь обозначая начало лестницы, уходящей вниз.
Лестница была обыкновенной, «хрущевской». Майор пошел первым, его шаги гасли, слово на лестнице была ковровая дорожка. Но дорожки не было. Чистые ступени, бетон. Мы следовали за ним, осторожно ступая. Три марша. Я машинально считал ступени: одиннадцать, потом снова одиннадцать, и ещё одиннадцать. Четыре метра вниз, даже больше.
С каждым шагом вниз ощущение оторванности от мира, от солнца, от сосен за окнами усиливалось. Казалось, спускаемся не в подвал, а в чрево земли, где время течет иначе и мысли становятся тяжелыми, как свинец. Самовнушение, конечно. Даже самопугание. Котенок по имени Гав.
Внизу нас ждала ещё одна дверь. Массивнее предыдущих, с массивными засовами и глазком. Майор вновь задействовал свой арсенал ключей — на этот раз что-то похожее на ключ от сейфа, короткий и толстый. Замок щелкнул с таким звуком, будто открылась крышка гроба.
За дверью те же унылые светильники под потолком, отбрасывающие резкие тени на стены, выложенные голубым кафелем. Запах пчелиного воска усилился.
Перед нами открылся длинный, прямой коридор, по обе стороны которого располагались двери в отсеки. Всё было строго, функционально, лишено малейшего намека на уют. По-спартански. Никаких излишеств. Майор приоткрыл одну из дверей.
— Стандартное жилое помещение, — пояснил он. Внутри было тесно, как в купе плацкартного вагона, но рассчитано на двоих. Две узкие койки, привинченные к полу, крошечный столик, и пара полок. Никаких личных вещей, никаких следов пребывания человека. Стеллажи пустовали. Другие двери вели в такие же кубрики, но побольше — на четверых, и редко на одного. Камеры. Одиночки. Слово само вертелось на языке.
— Вместимость основного убежища, — продолжал майор, двигаясь дальше по коридору, его голос звучал глухо в этом подземелье, — рассчитана на тридцать человек при штатном заполнении. Но в случае крайней необходимости… — он сделал паузу, словно оценивая наши лица, — может разместить и пятьдесят. Временно.
Он показал на две тяжелые двери с надписями «ДГ-1» и «ДГ-2».
— Дизель-генераторы. Два агрегата. Каждый в отдельном, изолированном отсеке. Запас солярки — по пятьсот часов непрерывной работы на каждый. — Он произнес это с особым удовлетворением, как торговец, хвастающийся товаром. — Обеспечивают энергией всё: принудительную вентиляцию с фильтрацией воздуха, освещение, радиостанцию, кухонное оборудование… Ну, и прочее необходимое. Вода — из артезианской скважины. Очень глубокой. Независимый источник. Питание, снаряжение, медикаменты… — майор обвел рукой пространство, — рассчитаны на автономное существование в течение шести месяцев. Минимум.
— Питание? — переспросила Лиса, и в ее голосе прозвучала не столько надежда, сколько профессиональный интерес врача.
— Ресторан «Метрополь» здесь не откроешь, — усмехнулся майор, но усмешка была кривой, безрадостной. — Консервы. Преимущественно. Крупы, сухари, концентраты. Продукты длительного хранения. Сроки годности строго соблюдаются. Постоянно производится ротация. Как раз сегодня прибыла новая партия. А старую… увезут.
— В солдатские столовые? — не удержался я.
Майор на мгновение смутился.
— Обижаете, товарищ, — сказал он, стараясь говорить легко, но не вышло. — Старая партия… совсем не старая. Годности в полном порядке. Пойдут… — он запнулся, словно подбирая слова, — пойдут за милую душу. В пайки. Командного состава. Старших офицеров. — он быстро облизнул губы. Или показалось? Губы его действительно дернулись, как будто он мысленно пробовал на вкус этот «нестарый» паёк. Затем он повёл нас дальше, к двери с красным крестом. Медблок.
Майор открыл очередную дверь.
Два изолятора, каждый на двоих. Операционная. Зубоврачебное кресло и простенькая бормашина. Тут же кресло гинекологическое. И так далее.
— Если придется здесь работать — что ж, поработаем, — сказал я, представляя себя принимающим раненых после того, что творится наверху… — Только сначала списочек составим, чего не хватает.
Майор кивнул, не глядя на меня. Его мысли были уже в другом месте. Тогда я задал вопрос, который напрашивался с самого начала:
— А оружейная где?
Майор резко повернулся, его взгляд стал острым, колючим, как шило.
— Вы думаете, здесь есть оружейная? — спросил он тихо, но в его тоне была сталь, как в тех ставнях.
Я выдержал его взгляд. В этом подземелье, отрезанном от мира, вопрос оружия переставал быть абстрактным. Он становился вопросом власти, выживания, последней границы между порядком и хаосом.
— Без оружейной, майор, — ответил я так же тихо, глядя на кафельные стены, — всё это бессмысленно. Потайная могила. Но не убежище.
Несколько секунд тишины. Потом майор медленно кивнул. В его глазах промелькнуло что-то — уважение? Досада?
— Есть и оружейная, — произнес он сдавленно.
Он привел нас к ещё одной двери, неприметной, без опознавательных знаков. Открыл ее своим сейфовым ключом. Небольшая комната. Стойки с замками. На стойках — оружие. Не арсенал, конечно.
— Ничего особенного, — бросил майор, словно извиняясь за скромность ассортимента. — Десять АК-74. Два ручных пулемета, РПК-74. Боезапас на каждый ствол — штатный.
Я осмотрел скромный арсенал. Чистый, смазанный. Готовый к использованию. Но маловато будет для пятидесяти душ в бетонной ловушке под землей.
— Довольны? — спросил майор, и в его голосе сквозила едва уловимая ирония. Или усталость.
— Не густо, — честно ответил я. — Но, полагаю, на первое время хватит. Сколько будет способных держать оружие после… после всего? Сколько останется тех, кто захочет его держать?
Майор хмыкнул. Коротко, сухо.
— Если не хватит… — он кивнул в угол, где стояли два неприметных, но прочных ящика из крашеного зеленой краской дерева, — найдутся ещё. И в смежном хранилище два таких же. Расконсервируются по необходимости. Если таковая возникнет.
— Патроны? — уточнил я.
— В достатке, — лаконично и уже без тени сомнения ответил майор. В этом ответе была окончательность. Тема была исчерпана. Как и экскурсия.
На этом осмотр объекта «Вершина» завершился. Мы молча поднялись по тем же тридцати трем ступеням обратно, в «жилую зону», а оттуда — на воздух, который после подземелья казался пьянящим. Погрузчик работу закончил, и тишина наступила блаженная. Птички поют, бабочки летают. Майор с каменным лицом и тщательностью могильщика запер за нами все двери: убежища, подъезда, главного входа.
— Через… — он посмотрел на часы, массивные, армейские, — через двадцать минут у нас обед в столовой. Не останетесь? — спросил он, и в его голосе вдруг прозвучала какая-то человеческая нота, почти просительная. Одиночество начальника на секретном объекте.
Мы переглянулись. Остались. Во-первых, чтобы не обидеть майора, человека, показавшего нам наше возможное будущее. Во-вторых, чтобы получить представление о здешних обедах — последний кусочек реальности перед долгой дорогой. И, в-третьих, просто хотелось есть. Экскурсия пробудила животный голод.
Обед оказался неожиданно хорошим. Настоящим. Наваристый борщ со сметаной и чесночной пампушкой. Бефстроганов из неплохой говядины с рассыпчатым рисом. И в заключение — стакан прохладного компота из сухофруктов, с кислинкой, как я люблю. Всегда ли так кормят здесь, или только по случаю визита «особого контингента»? Кроме нас, за столами был старший лейтенант, лейтенант обыкновенный, и восемь нижних чинов, выражаясь языком четырнадцатого года. Солдаты, сержанты и старшины. Они сидели за своим столом, ели ту же пищу, но быстро, деловито, не поднимая глаз. Пустых щей им явно не предлагали. Здесь, на краю мира, в ожидании конца света, кормили по-человечески. Ирония судьбы или последняя привилегия? Просто служат сверхсрочники. Сверхсрочников нужно кормить. Кого ж, если не их?
Мы сели в «Волгу». Майор остался на базе, его фигура у входа казалась одинокой и навсегда привязанной к этому месту. За рулем теперь Лиса — её черёд. Машина тронулась, оставляя за собой серые корпуса «Вершины», ухоженный двор и сосны, стоящие молчаливым караулом.
— Ну, и как? — подала голос Ольга с переднего сиденья, как только мы миновали староверческое хозяйство имени Бонча-Бруевича. Голос звучал неестественно громко после тишины подземелья.
— Отрезвляюще, — ответил я. — Сразу хочется бороться за мир… ещё активнее. Перспектива «Вершины» — ну, так себе.
Три дня назад нам вручили мобилизационные предписания. Розовые листки, вшитые в военные билеты. Как объяснил референт Стельбова, товарищ Петров, человек с лицом бухгалтера и глазами следователя, порядок таков: каждый военнообязанный знает, куда являться в случае войны. Обыкновенно — в военкомат по месту жительства. Но если военкомата… ну, не станет, скажем, в результате непредвиденных обстоятельств, — он тактично кашлянул, — то являться следует в некое место «В». Нам же, в нашем особом списке, сразу указали это «некое место»: база отдыха «Вершина». Петров, поправляя очки, разъяснил сухо: база эта — одно из спецубежищ для членов семей высшего руководства страны. При определенных обстоятельствах — по сигналу — мы обязаны срочно туда перебраться. Ольга — это понятно. Мы с Надеждой — врачи, в убежище люди необходимые. Ми и Фа — без комментариев. А бабушки, — спросила Ольга. Петров замялся, перебирая бумаги. Бабушки… ну, бабушки — по ситуации. Берите и бабушек. Если успеете.
— А зачем оружие? — спросила Лиса, вписываясь на скорости в поворот. — Там же солдаты. Защитники.
Я посмотрел на её затылок. Наивный вопрос. Или проверка моих умственных способностей?
— Кто защитит от защитников? — ответил я вопросом на вопрос. — Если Москвы не будет… если привычный мир рухнет в одночасье… всяко может повернуться. Оружие — это не только против внешнего врага. Это последний аргумент порядка. Или последняя иллюзия власти. В убежище законы пишутся заново.
— Ты думаешь, это… возможно? — спросила она, и в голосе ее прозвучал страх. Настоящий, не наигранный.
— Возможно, — сказал я прямо, глядя на серую ленту дороги. — Но не будет. Для этого нам и показали убежище. Чтобы мы понимали: война — это не просто плохо. Это совсем плохо. Это жизнь в бетонной коробке с фальш-окнами, с консервами, с оружием на стене и страхом в душе. Понимание должно отрезвлять. Тридцать пять лет мира — они не сами по себе явились.
— Но если… если нападут? Америка, или… — подала голос Ольга.
— Тогда… — я вздохнул. — Тогда будем воевать, что ж ещё делать. Но для начала… для начала нужно попытаться пережить первый удар. Для этого и Вершина.
— А мы переживем? — как бы в шутку спросила Лиса. — Этот… первый удар?
Я закрыл глаза, вспоминая карты, диаграммы, сухие строчки отчетов, которые мне довелось видеть.
— Если будем в «Вершине» — несомненно. Я смотрел розу ветров для этого района. — Говорил я, как будто отвечал на семинаре по Гражданской Обороне. — Ветер обычно дует в сторону Москвы. А не наоборот. Потому здесь и расположено спецхозяйство — минимальный риск выпадения вредных осадков. Плюс гора, она прикрывает со стороны Москвы. Так что… да. Теоретически.
Дальше, до самой Москвы, мы молчали. Мелькали поля. Майские работы. Май холодный, год хлебородный. Обычная жизнь.
Мужики останутся мужиками А мы станем новой знатью. С розовыми листками в военных билетах и бронированными местами в подземном раю. Недаром же рядом с бункером показательное хозяйство. Вот мы и покажем. Винтовка рождает власть? Или страх рождает винтовку?
Дорога тянулась вперед, к дымному облачку над столицей, где жизнь кипела своим чередом, не ведая о «Вершине» и тридцати трех ступенях вниз.
Рука помощи
Тишина в кабинете заместителя председателя Шахматной федерации Адольфа Андреевича Миколчука повисла густая, тягучая, как сгущённое молоко из холодильника. Миколчук сидел за массивным столом, покрытым зеленым сукном, потертым на углах, и его пальцы нервно перебирали телеграммы, маленькие, бездушные клочки бумаги, грозившие обрушить весь его, в общем-то, нехитрый, но налаженный мирок.
«Нет», — значилось на самой верхней. От Таля. Коротко, без объяснений, как ход конем через всю доску. А вот и другие: Полугаевский сказал «нет» раньше всех, Петросян — чуть позже, но столь же недвусмысленно. Карпов прислал телеграмму пространную, слова были вежливые, обтекаемые, но суть вычитывалась ясно: «Нет». А Спасский… Спасский из своего Парижа и вовсе не удостоил ответом. Молчание — оно ведь тоже «нет», да ещё какое! Оно звенело в ушах Адольфа Андреевича громче любой телеграммы.
Надвигался скандал. В мировых масштабах — пылинка, атом, ничто. Но для отдельно взятой шахматной федерации — землетрясение вселенской силы. Грозивший не просто оргвыводами, не пометкой в личном деле. Нет, речь шла о судьбе если не шахматной федерации, то самого Миколчука. Адольф Андреевич мысленно видел уже себя — отставного, с пенсией в сто тридцать два рубля, вынужденного коротать дни в парке на скамеечке. Скучно ведь. Чертовски хочется работать!
Он поднял глаза на присутствующих. Тех, кого смог собрать здесь, в Москве. В частности, на Михаила Таля. Рижский волшебник сидел напротив, его живые глаза смотрели в никуда, будто разглядывая невидимую шахматную доску.
— Михаил Нехемьевич… — начал Адольф Андреевич, и голос его предательски дрогнул. — Это… это ваше окончательное решение? — Он знал ответ, но надеялся на чудо. На просчёт в варианте. Как в партии.
Таль медленно перевел взгляд на него. В его взгляде не было злобы, только усталая ирония и какая-то печальная твёрдость.
— Помилуйте, Адольф Андреевич, — произнес он тихо, но отчётливо. — В шахматах, как вам известно, ходы обратно не берутся. Что схожено, то схожено. Сказано — нет.
И снова эта тишина. Она заполняла комнату, давила на барабанные перепонки. Шахматы… Казалось бы, тихая, кабинетная игра. Не олимпийский вид спорта, не бег с барьерами, не метание молота. Есть, конечно, шахматные олимпиады, но это все равно что… что кабачковая икра. Олимпиады, да не те. Игра в тени больших стадионов. Но вот беда — в Спорткомитете, этой кузнице рекордов, вдруг озаботились. Решили, что и шахматы в нашей великой стране должны «себя показать самым достойным образом». Чтоб весь мир видел: спортивная жизнь у нас прекрасна во всех проявлениях. И задумали они грандиозное: превратить вообще-то рядовой традиционный турнир памяти Михаила Чигорина — в шахматное событие года! Гром среди ясного сочинского неба!
Но как? Учредить огромный призовой фонд? Соблазнить западных звезд звонким золотом? Это не наш метод. С деньгами всякий сумеет купить успех, но деньги-то у нас какие? Деньги государственные, народные, трудовые. Расходовать их нужно с умом, в интересах опять же государства, а не гроссмейстеров. Им и так хорошо живётся. И родилась гениальная в своей бюрократической изощренности идея: призовые распределить с коэффициентами! Для иностранных участников — повышающий коэффициент два. Чтоб ехали, веселились, хвалили гостеприимство. А для своих, советских гроссмейстеров — понижающий коэффициент три. Патриотизм же, сознательность! Зачем им лишние рубли? Они и так счастливы играть на благо Родины. Фигурки двигать — это не отбойным молотком уголёк рубить.
Адольф Андреевич, получая эту директиву, сначала даже не понял подвоха. Пока не сел с калькулятором. Если, допустим, первое место займет иностранец — он получит целых десять тысяч рублей! Сумма очень и очень приличная. Для чехов, поляков, восточных немцев и прочих братьев по лагерю, так и замечательная. Да и для западников хорошая. А если первым станет наш, советский гроссмейстер, он получит только полторы тысячи.
Серьезно? — спросил тогда Адольф Андреевич у начальника отдела международных связей Спорткомитета. Тот удивился:
— Вам мало полутора тысяч?
— Не мне мало, а гроссмейстеру. Ведь полторы тысячи — только за первое место! А за пятое, к примеру, выйдет и вовсе триста рублей. За девятое — пятьдесят. Хватит на хороший ужин в ресторане, и только.
— А пусть не занимают девятое место! — парировал начальник, улыбаясь своей находчивости.
Гроссмейстеры не возрадовались. Те гроссмейстеры, кого планировали пригласить. Они были людьми, воспитанными в уважении к власти, но арифметику знали. И чувство собственного достоинства у них тоже имелось. Их возмущение было тихим, сдержанным, но твёрдым, как победит. Мы не займём девятое место. Мы никакое не займём, сказали они.
— Но вы же советские люди! — взывал к главному аргументу Миколчук, уже почти отчаявшись. — Патриоты! Разве в деньгах счастье?
— Мы советские, — соглашались гроссмейстеры, глядя куда-то мимо него. — Безусловно.
— Вам что, мало славы? Чести представлять страну? Одно то, что вы будете жить три недели в гостинице «Жемчужина» на полном пансионе! Лето! Солнце! Воздух! Море! Разве это не счастье? Разве это не награда? — Адольф Андреевич развел руками, изображая щедрость морских даров.
— Море — это хорошо, — заметил кто-то из угла. Голос звучал устало.
— Значит, согласны? — оживился было Миколчук, ухватившись за соломинку.
— Значит, нет, — твердо сказал Таль. — У нас матчи претендентов на носу. Нам нужно готовиться. Это наш долг. Наша главная задача. Извините.
Вот такой разговор. Другого и ожидать было трудно. И Адольф Андреевич, по большому счету, их понимал. Пятьдесят рублей? Даже триста? Но ему скомандовали свыше. Приказы Спорткомитета не обсуждаются. Их исполняют. А не можете — ступайте на пенсию.
Конечно, в необъятном Советском Союзе шахматистов — пруд пруди. Найдутся другие. Даже и гроссмейстеры, а уж мастеров у нас море разливанное. Для них участие в таком турнире — честь неслыханная! За счастье сочтут даже пятьдесят рублей получить, тем более, в «Жемчужине». Но одно дело — блистательные, узнаваемые во всем мире Карпов, Таль, Петросян, Спасский… И совсем другое — Иванов, Петров и Сидоров. Они, возможно, и таланты, но пока без поклонников. Интерес не тот. Градус события падает, как в разбавленном пиве. Не впечатлят Иванов, Петров и Сидоров мировую шахматную общественность. Не затмят они Фишера, которого, разумеется, тоже не будет. Турнир рискует превратиться в провинциальные посиделки при полном равнодушии прессы. А это — провал. Провал директивы Спорткомитета. И тогда… тогда опять маячит пенсия.
Пора. Пора протянуть Миколчуку руку помощи.
— Товарищи… — начал я заготовленную речь — Мне… мне понятны мотивы наших многоуважаемых гроссмейстеров. Матчи претендентов — это святое! Очень и очень ответственное дело. Здесь затронуты не только ваши личные амбиции, здесь, товарищи, речь идёт о спортивной чести великой советской державы! О престиже! — Я сделал паузу для значимости. — И потому… потому как бы ни привлекали сочинские пляжи, как бы ни манил ласковый шепот Чёрного моря… сознательный человек, настоящий патриот, не только может, но и должен отказаться от этой заманчивой перспективы провести три недели на море. Увы! — повторил я с драматическим вздохом. — Общественные интересы, государственные задачи — всегда и неизмеримо выше личных удобств и… — я чуть не сказал «денег», но вовремя поправился, — … и сиюминутных радостей! Высшая сознательность требует жертв!
Я закончил. В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Таль смотрел на меня, сдерживая усмешку. Отказ от участия простят, усмешку — нет.
— Я… — сказал я уже тише, но с подчеркнутой скромностью, опуская глаза, — я, конечно, это другое дело. Совсем. Мне… мне не нужно участвовать в матчах претендентов..И потому я… — я сделал паузу, вкладывая в голос нотки трогательной наивности. — Я ведь ни разу не был в Сочи. В Ялте был, На Куршской косе тоже был, вот вместе с Тиграном Вартановичем довелось отдохнуть. А в Сочи… не был. То есть был, но в самом детском возрасте, с родителями. Помню смутно: пальмы, море… да и то не уверен, на самом деле был, или во сне. Так что для меня… Нет, и для меня это будет не отдых, а прежде всего — ответственная работа. Возможность внести свой скромный вклад в успех мероприятия государственной важности. А Сочи — это награда.
Я умолк. Мое заявление повисло в воздухе. Адольф Андреевич Миколчук медленно, очень медленно поднялся из-за стола. В его глазах, ещё недавно полных отчаяния, зажглась крошечная, дрожащая искорка надежды. Он смотрел на меня, как на неожиданного спасителя. Проблема, конечно, не решалась кардинально. Но — турнир с чемпионом мира — это как медный перстень с настоящим бриллиантом. Крупным бриллиантом! Узнав о моем участии, другие сами подтянутся: сыграть в одном турнире с чемпионом дорогого стоит. Это сильный козырь, который можно выложить в Спорткомитете: мы приняли меры! Убедили Чижика! Настоящего патриота!
Ну, что-то в этом роде.
— Да… — прошептал он хрипло. — Да, конечно… Очень сознательно, товарищ… — Он запнулся, волнуется. — Очень сознательно.
— Вот и отлично, — сумел сказать Таль серьёзно.
Остальные промолчали.
— Что ж, считаю совещание закрытым, — подвел черту Адольф Андреевич Миколчук голосом, в котором слышалась усталость долгого дня, разбавленная казенной важностью, как сметана к закрытию магазина.
И все, точно подхваченные невидимым, но неумолимым потоком, неспешно, с тихим шорохом стульев и приглушенным перешептыванием, разошлись. Все, кроме меня. И, разумеется, кроме самого хозяина кабинета, Адольфа Андреевича, который остался сидеть за своим широким, слегка потертым по краям столом, заваленным папками с надписями «Срочно», «На утверждение», «К докладу», и прочие.
Когда за последним из гроссмейстеров — а последним, с видом человека, забывшего что-то весьма важное, но не решающегося вернуться, оказался сам Полугаевский — тихо щелкнула и закрылась дверь, наступила тишина. Миколчук откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло, нарушая молчание, словно старый пес, потягивающийся у ног хозяина. Он снял очки, протёр переносицу, оставив на ней красноватый след, и взглянул на меня усталыми, слегка покрасневшими глазами.
— Я, конечно, рад, Михаил Владленович, — начал он, голос его звучал глухо, как будто доносился из-за ваты. Он взял паузу, долгую, мучительную, в течение которой его взгляд блуждал по стенам, увешанным портретами чемпионов разных лет, по книжным полкам, где томились уставы, положения и отчеты, и, конечно, обязательные синие томики. В углу стоял шахматный столик с фигурами, которыми играли Таль и Ботвинник в матче-реванше шестьдесят первого года.
— Но… — наконец выдохнул он, и это «но» повисло в воздухе, как вопрос о повышении оклада врачам и учителям. Который год всё висит и висит. Ни вверх, ни вниз.
— Но? — подал я реплику, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и непринужденно. Я знал это «но». Оно было предсказуемо, как нормальный летний дождь.
— Но у вас, вероятно, есть свои резоны, не так ли? — спросил Миколчук, вновь надевая очки. Его взгляд за стеклами стал пристальным, изучающим, как у бухгалтера, проверяющего сомнительную смету. В этом взгляде читалась вся его жизнь — жизнь человека, прошедшего долгий путь до начальника отдела шахмат Спорткомитета СССР, человека, научившегося виртуозно обходить острые углы и гасить любые искры недовольства до того, как они разгорятся в пламя.
— Не только резоны, но и условия, Адольф Андреевич, — подтвердил я его невысказанную догадку.
— Надеюсь, они не выходят за пределы возможного, — вздохнул Миколчук, и в его вздохе было столько обреченности, будто я попросил у него новый роман братьев Стругацких, изданный «Посевом». Он потянулся к коробке «Казбека», замер, вспомнив, наверное, о врачебных запретах, и лишь потер пальцами край стола.
— И я надеюсь, — с оптимизмом произнес я, разводя руками, словно обнимая невидимые горизонты светлого будущего советского шахматного спорта.
— Итак? — спросил он, сжав губы в тонкую ниточку. Его пальцы нервно перебирали край папки с грифом «ДСП».
— Итак, — начал я, вставая и делая пару шагов к окну, за которым медленно гасли огни большого города, погружаясь в сизую вечернюю мглу.
— Во-первых, следует пересмотреть положение о коэффициентах при начислении призовых. Коренным образом. Нынешняя система… — я обернулся к нему, — она, Адольф Андреевич, мягко говоря, не способствует укреплению международного авторитета. Советские и зарубежные участники должны быть в равных условиях. Без всяких там «но» и «если». Принцип спортивного равенства, товарищ Миколчук.
— Это… — он помедлил, поскреб ногтем по этикетке папки, оставляя белую царапину на темно-зеленом коленкоре, — … это, я думаю, возможно. В принципе. Надо будет посоветоваться с планово-финансовым отделом… Составить служебную записку… Голос его увяз в трясине бюрократических процедур
— Не сомневайтесь, — уверил я его, и поднял взгляд к потолку.
Миколчук посмотрел вслед за мной. Потолок как потолок. Можно бы и обновить побелку, но в целом вполне пристойно.
— Далее, — продолжил я, переведя взгляд с потолка на хозяина кабинета. — Далее, уверен, вы как человек опытный и проницательный, прекрасно понимаете, что чемпион мира, действующий чемпион мира — это особая статья.
— В каком смысле особая? — насторожился Миколчук. Его рука инстинктивно потянулась к телефонному аппарату.
— Во многих, Адольф Андреевич. Во многих смыслах. В том числе, — я сделал едва заметную паузу, давая словам набрать вес, — и статья расходов особая.
— В какой же сумме это выражается? — спросил он, и голос его слегка дрогнул, предчувствуя недоброе. Он уже мысленно листал сметы, представляя недовольные лица в бухгалтерии и вышестоящих инстанциях.
— Мое условие, — произнес я четко, глядя ему прямо в толстые стекла очков, — очень простое: «Волга, Газ-24».
— Автомобиль? — вырвалось у Миколчука. Его лицо выразило целую гамму чувств, сменявших друг друга с калейдоскопической быстротой: искреннее, почти детское изумление, затем возмущение, и, наконец, леденящий ужас. Он даже отодвинулся в кресле, словно я положил на стол гадюку. — Автомобиль⁈ Да вы… Михаил Владленович!
— Нет, пылесос, — невозмутимо парировал я, позволив себе легкую, чуть язвительную улыбку. — Конечно, автомобиль, Адольф Андреевич. И не просто автомобиль. Обязательно в экспортном исполнении. Обязательно белого цвета. Белого, как совесть истинного коммуниста. И обязательно с вручением сразу, по окончании турнира. Прямо на закрытии. Под аплодисменты.
Я представил себе этот момент: вспышки фотокамер, завистливые взгляды коллег.
— Но у меня… — Миколчук закашлялся, смахнул невидимую пылинку со стола, его пальцы барабанили нервную дробь. — Но…у нас нет такой возможности! Автомобиль… да ещё «Волгу»… да ещё экспортную… Михаил Владленович, вы же понимаете! Это же не тренировочный костюм!
— Тренировочный костюм, кстати, тоже не помешает. Олимпийский. Но на костюме не настаиваю. А насчет автомобиля обратитесь к Павлову, — спокойно предложил я, как будто советовал диету для похудания. — К Сергею Павловичу. Не откладывайте, прямо сегодня. Вот я уйду, а вы сразу позвоните.
Я сделал паузу, давая время на совету укорениться в его сознании. — Учтите, Адольф Андреевич, это не лично мне приз. Ни в коем случае. Это приз победителю турнира. По самому что ни на есть спортивному принципу. Кто победит, тот и получит ключи от машины. Честно, открыто.
— Позвонить? — переспросил Миколчук с сомнением. — Сергею Павловичу? Да он… Он же скажет…
— Обязательно позвоните, Адольф Андреевич, — повторил я, уже двигаясь к двери, чувствуя, что пора уходить, оставив зерно сомнения прорастать в этой благодатной почве бюрократического страха и надежды. — Попытка не пытка, как говорится. А в данном случае, совсем наоборот. Это же шанс! Может, и обойдётся, а?
Я остановился у двери, взялся за ручку.
— И знаете что? — добавил я, обернувшись к нему. — Всё будет хорошо. Позвоните, и жизнь ваша, Адольф Андреевич, тотчас же заиграет новыми, самыми что ни на есть яркими красками! Уверяю вас.
Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив Адольфа Андреевича Миколчука сидеть в его кабинете с высоким потолком. Сидеть перед черным, немым телефоном, который вдруг стал казаться ему невероятно тяжелым и страшным, как вход в пещеру неизвестного, но грозного будущего.
Я знал, что «Волга», именно такая, в Спорткомитете была. Точнее, не сама «Волга», а ордер на неё.
Ещё в прошлом году ее заказали для меня. Как награду за то, что я отстоял звание чемпиона мира. Но потом решили, что и гонорар, и автомобиль — это жирно будет. К тому же у меня уже есть одна «Волга». И решили машину заиграть. То есть поощрить кого-то другого. Не пропадать же ценному призу. Ценный приз — ценному человеку, да. Об этом мне рассказал Тритьяков. Павлова пока трогать не хотели, перед Олимпиадой Павлова менять не стоило. Но намекнуть можно.
Вот я и намекну. Через Миколчука. Заодно и Адольф Андреевич взбодрится. И, как возможный приз, «Волга» очень привлекательна. И для советских шахматистов, и для зарубежных.
Для меня тоже.
17 мая 1980 года, суббота
Без подписи
Бодрой песней мы и завершили вечер. Публичную его часть. Воздух в зале, только что дрожавший от напора звука, вдруг успокоился. Аплодисменты? Аплодисменты — это другое.
Началось все чинно, как и полагается. Вступительное слово — девять минут точного, выверенного текста о значении фантастики для современного зрителя, о дерзаниях молодых кинематографистов. Потом сам виновник торжества — фильм «Легенда о Лунном Звере». Девяносто две минуты лунного света, теней и неразгаданных тайн на экране. Зал смотрел напряженно, временами взрываясь аплодисментами в эффектных местах, но чаще — погруженный в то самое молчание, которое бывает красноречивее любых оваций. Затем — встреча. Восемнадцать минут вопросов к режиссеру, сценаристу, главной актрисе (та самая, с глазами, как у затравленной лани). Ответы были осторожны, как шаги по тонкому льду, полны общих фраз и светской учтивости. Итого: час пятьдесят девять минут официального действа. Ровно. Как по расписанию поездов.
Но кульминацией, той самой песней, были… мы. Я и Высоцкий. Нет, правильнее все же: Высоцкий. И я. Хотя пел, по сути, один я. Владимир Семенович стоял рядом — живой, настоящий, но… не пел, а так… подпевал. Его знаменитый, хрипловатый, рвущий душу голос сегодня жил в четверть силы. Легкое, что недавно приняло пулю, ещё не зажило. Не восстановилось. Врачи качали головами: «Ранение серьезное, Владимир Семенович. Военнослужащему — нашивка золотистая, да отпуск подлечиться. А вам… вам бы покой. Сцена — не лекарство сейчас». Но он был здесь. Гражданский человек, для которого сцена — не работа, а воздух, кровь, сама жизнь. Лучшее, а может, и единственное лекарство от боли, физической и, подозреваю, иной.
О покушении, конечно, не писали. В газетах всё больше о перевыполнении планов. Но молва, московская молва! Она ползла по телефонным проводам, шипела в очередях за дефицитом: Слышали? Высоцкого… Да нет, жив! Но говорят… Говорят, плохо. Очень плохо.
Его появление здесь, под софитами, перед двумя с половиной тысячами зрителей — было необходимо. Не для славы, нет. Чтобы вышибить слух слухом же. Чтобы показать: жив. Дышит. Поёт.
Стояли мы в двух шагах друг от друга, у своих микрофонов. Но звуковики, эти невидимые кукловоды зала, сделали фокус. Мой голос, старательно подделанный под его манеру, под хрипотцу, под эту неповторимую интонацию отчаяния и бунта, лился… со стороны Высоцкого. А с моей — похоже, но слабо. Странная, двойная игра. Я пел его песню, не слепо имитируя, а стараясь быть им. В фильме озвучивал его героя — так уж вышло Кто в зале понял подмену? Думаю, никто. Зал пришел на Высоцкого. И слышал только его. И принимал только его. Восторженно, истово, с почти религиозной страстью. Даже и без почти. Крики «Браво!», топот ног, слезы на глазах у женщин в первых рядах — все это было ему. Мне же досталась снисходительная вежливость. Мол, старается Чижик. Для общего дела. Пусть. Главное — что он здесь, с нами.
А зал… Зал был полон. Не просто полон — набит битком сливками общества, попасть стремились многие, да не все избраны. Заявок на билеты набралось под двадцать тысяч! От всех трудовых коллективов, какие только есть в столице и области: от дымящих труб гигантов индустрии до тихих кабинетов НИИ и университетских аудиторий; от будущих токарей и слесарей профтехучилищ до вдохновенных скрипачей музыкальных школ; от закаленных ветеранов, чьи ордена звенели при каждом движении, до румяных работников автопредприятий и уверенных работников московской торговли. Всех мастей и званий. А мест — всего две с половиной тысячи. И пришлось помощникам рассылать вежливые, но твердые отписки: глубоко сожалеем… объем зала… Смотрите в широком прокате…
Посмотрят. Фильму дали первую прокатную категорию, копий напечатают много. Хотя девочки уверены, что дадут и высшую. Скоро. Как продастся десять миллионов билетов. Всего-то.
Песня отзвучала. Действо завершилось. С завтрашнего дня «Лунного Зверя» начнут крутить в Красном Зале «Зарядья», а с понедельника подхватят «Ударник» и «Октябрь». А там… Цепная реакция.
Летите, рассказывайте, мысленно бросил я вслед уходящим зрителям, толпящимся у выходов, обсуждающим фильм, песню, его вид. Они — в одну сторону, в сумеречную Москву, к метро, к трамваям, к своим кухням и разговорам до утра.
А мы — в другую. В глубины и вершины «России». Здесь, на девятом этаже, в Хрустальном зале, под мерцающими люстрами, которые отражались в огромных окнах, как звезды в темной воде, должна была состояться неформальная дискуссия. «Кинофантастика — прошлое и будущее». Формулировка обтекаемая, дающая простор для любых мыслей и… для необходимых пауз. Узкий круг. Всего сорок человек. Если в зале были сливки, то здесь собралось масло. Самое что ни на есть лучшего сорта. Кашу маслом не испортишь. Хотя узкий круг — выражение странное. Разве круг бывает узким? Круг — он всегда триста шестьдесят градусов. Узким бывает луч, туннель, коридор. Западня.
Вид из окна завораживал. Вечерний Кремль. Башни, увенчанные рубиновыми звездами, стены, уходящие в сумрак, золотые купола соборов, тускло мерцающие в отблесках городских огней. Вечерний Кремль, вечерний Кремль, ты стал для нас навеки всем… Символ мощи, истории, незыблемости. Или… гигантская декорация к некой непонятной пьесе?
Совсем недавно, здесь же, прошёл творческий вечер Высоцкого. И все было хорошо. До финала. До того выстрела у «Матушки». Сейчас должно быть иначе. Должно. Но у меня нехорошее чувство, как перед грозой, а я в поле без плаща и без зонтика. Да зонтик в поле и не советуют, вдруг молния?
Хрустальный зал мы сняли для дискуссии. Удовольствие недешевое, но и не запредельное. Скинулись кинематографисты, комсомол, издательство «Молодая гвардия». Поговорим как умные люди. Островок роскоши высоко над городом.
Закуски — холодные и горячие — скромные, но симпатичные. И напитки. Водка «Столичная» — надежная, как мосинская винтовка. Коньяк «Ахтамар» — с восточной загадкой. Шампанское «Советское» — обязательно, как гимн; вино «Киндзмараули» — густое, как кровь… И «Боржоми», конечно. По заявкам телезрителей. Нет, не я один охотник до минералки: важный чиновник из Госкино наливает себе минеральной воды, бережно отставив в сторону фужер с шампанским.
Пока гости рассаживались, обживали пространство — кто-то разглядывал вид из окна, кто-то сразу потянулся к закускам, кто-то, согнувшись в три погибели, о чем-то горячо шептался с соседом, — я снова подошел к окну. Москва раскинулась внизу, в огнях и тенях. Где-то там, в этой темноте, жила молва. Где-то там вызревали новые слухи. Где-то шла своя, невидимая нам, жизнь. А здесь, в этом хрустальном аквариуме на девятом этаже, под приглушенный звон бокалов и начавшийся робкий гул разговоров, мы собирались говорить о будущем кинофантастики. О будущем… Каким оно виделось отсюда, с этой высоты? Туманным, как вид на Замоскворечье сквозь ночную дымку. Или ясным, как рубиновые звезды над кремлевскими башнями?
Тихий гул дискуссии за спиной — обрывки фраз о «космическом масштабе мысли» и «колонизации Луны и Марса» — смешивался со звоном приборов и бокалов. Мы стояли у тяжелой бархатной портьеры, смотрели на Москву. Я уже давно здесь, но всё равно — любуюсь. Красивое. Владимир Семенович тоже смотрел, вглядывался, и вдруг сказал:
— Ну, наконец!
Внизу, по мокрой от недавнего дождя мостовой, плыл, как барка по темной реке, голубой «Мерседес». Фары его резали сумерки двумя желтыми клинками. За ним, словно привязанные невидимой веревкой, увязались «Жигули» — копейка, потом сизый «Москвич-412». А чуть поодаль, отбрасывая под фонарями длинные, рваные тени, бежала — нет, не бежала, а спешила — кучка людей. Человек тридцать. Молодые, не очень, в кепках и без, с сумками через плечо. Они не кричали, не махали руками. Они просто упорно, почти молчаливо, преследовали мерцающие огни «Мерседеса», как псы — заманчивый, но недосягаемый след. Поклонники? Охотники? Толпа в ночи — всегда загадка.
— Твой? — спросил я, уже зная ответ. У Высоцкого была такая же машина. Символ успеха, доступный единицам, предмет зависти и бесконечных пересудов в очередях за колбасой.
— Был мой, — Владимир Семенович вздохнул, но неглубоко. Легкое бережет. — Продал. Славе. Хороший парень, из Питера. В ТЮЗе служит. Талант — штука редкая. Через пару лет, глядишь, режиссеры из-за него глотки друг другу перегрызут. А пока… душа у «Мерседеса» просит дороги, а у Славы просит «Мерседес». Ну, пусть. Мы с ним… придумали, — он усмехнулся коротко, сухо. — Он — мой двойник на час. Оделся… ну, примерно. Чуть подгримировался. А главное — гитара. Не моя, его. И машина. Он сейчас прокатит по Садовому, потом — прямехонько на Ленинградку. Заманивает… как болотный огонёк. Высоцкий посмотрел вниз, где толпа уже скрылась за поворотом, увлеченная голубым призраком. — А мне… я себе что-нибудь попроще возьму. Потом. Когда из Антарктиды вернусь. «Волгу»… или «Троечку». Хватит пижонить. Надоело.
Я промолчал. Что спрашивать? Почему бы одному советскому артисту не продать «Мерседес» другому советскому артисту? Дело житейское. Обыкновенная история. Кто в курсе — тот знает. А откуда у Славы из Ленинградского ТЮЗа деньги на такую покупку, пусть ломают головы поклонники у театральных подъездов, пусть судачат сплетницы на кухнях, пусть строят догадки досужие обыватели на площадке трамвая номер девять. Им же заняться нечем. Лампа-дрица-гоп-ца-ца!
Во вторник в «Комсомолке» выйдет большой «подвал» о творчестве Владимира Высоцкого. Девочки постарались на славу. На Володю. Конечно, ни слова о покушении. У нас такого не должно быть. Не было. Зато — подробно, с чувством, с толком, с расстановкой — о предстоящей поездке Владимира Семеновича осенью в Антарктиду! На научную станцию! Трудиться! Для поднятия духа полярников, чей энтузиазм, видите ли, в последнее время как-то поугас. Забыли люди, ох, забыли о романтике полярной ночи, о героизме покорения вечной мерзлоты под знаменем прогресса. Ну, теперь-то вспомнят. Увидят живого Высоцкого на Куполе — и энтузиазм восстанет вновь. Статью прочтут миллионы. Заявки от желающих «на лед» посыплются, как снег в пургу. Так и виделось: стройные колонны добровольцев с гитарами вместо ледорубов, марширующие под кремлевскими звездами прямо к Южному полюсу.
Мы вернулись к столу. Дискуссия, сдобренная «Столичной», «Ахтамаром» и «Киндзмараули», шла полным ходом. Я налил «Боржоми». Газированная вода шипела в хрустальном бокале, как раздраженная змея. Поднимались тосты. За прекрасных женщин (взгляды невольно скользнули к девочкам). За советскую фантастику (голоса зазвенели особенно громко). За тех, кто в море (почему-то именно за них — видимо, кто-то вспомнил морские байки или просто хотел выпить лишнее под благовидным предлогом). «Ура!» — гремело под хрустальными люстрами, отражаясь в огромных окнах, за которыми лежал темный, но всегда дружелюбный город.
Потом, когда бокалы опустели, а щеки порозовели, вернулись к сути. Дискуссия забуксовала на риторике. Нужна ли фантастика советскому кинематографу? Конечно нужна! Один за другим поднимались уважаемые люди: критики с седыми висками, режиссеры с честолюбивыми планами, чиновники от кино с осторожными формулировками. Все — горячо «за». Вспоминали «Аэлиту» Якова Протазанова — первый луч прожектора в космическую тьму. Восторгались «Планетой Бурь» — наш ответ Голливуду, а какая лава, а какой робот! п С придыханием говорили о «Туманности Андромеды» — и фантастика, и тайна, и ужас! Успехи! Далекие и недавние. Золотой фонд! Говорили много, красиво, общими фразами, которые витали в воздухе, как дым от сигар, ничего не уточняя и не обещая. И неизменно звучала искренняя (или казавшаяся таковой) надежда: вот комсомол, молодая, кипучая сила, он-то и придаст новый, невиданный импульс развитию жанра! Вдохнет свежие идеи! Даст дорогу молодым талантам! И так далее, и так далее… Голоса сливались в ровный, убаюкивающий гул, похожий на шум моря в раковине, поднесенной к уху. За окном, в сгущающейся ночи, давно скрылись и «Мерседес», и его верные тени. Дискуссия продолжалась, но мысли упрямо возвращались к машине, уезжающей в Ленинград, к двойнику с гитарой, к Антарктиде, к легкому Высоцкого, которое всё ещё болело. Мы с ним перешли на «ты», он считает меня спасителем, да и странно выкать, когда в нем течет моя кровь. Можно ли ему в Антарктиду? Экспедиция отправится в ноябре, тогда и решится. По опыту войны с такими ранениями возвращались в строй через три месяца — при благоприятном течении.. Блестящие слова о будущем космических эпопей звучали странно далекими, как передача из другого мира, в то время как здесь, в этом хрустальном зале на девятом этаже, настоящее было таким хрупким, таким обманчивым, как отражение кремлевских звезд в мутном стекле. Я отхлебнул «Боржоми». Он был тёплым, но вкусным. Живём!
Я не то чтобы скучал, нет. Скука — чувство праздное, а здесь, среди блестящих умов на девятом этаже, праздности места не было. Я усердно, с видом знатока, клевал вилкой салат, именуемый «Весенним». Капуста белокочанная, нашинкованная тонко, но грубовато; колечки крымского лука, розоватого и едкого, вынужденно смягченные уксусом; греческие маслины — темные, маслянистые, как застывшие слезы ночи, — странные гости в этом прозаическом союзе. Каждую вилку я сопровождал кивком или краткой репликой в адрес соседей, поддерживая видимость участия в том море слов о космических далях и грядущих триумфах советской фантастики, что лилось через стол. Но саму фантастику я тщательно обходил стороной. Нет, нет и ещё раз нет. Разве не должен был здесь, среди знатоков и пророков жанра, найтись хоть один человек, честно признающий, что познания его в сем предмете скудны? Что находятся они где-то на уровне: «Кароши люблю… плохой нет». Простое, человеческое признание невежества среди всеобщего пафоса всезнайства — свежо и оригинально.
Соседка слева, молодая киноактриса М., известная больше трепетной красотой, чем ролями (хотя в «Лунном Звере» она была прелестна, как лунный же призрак), вдруг наклонилась ко мне, заслонив рукавом бледно-голубого платья остатки салата.
— Послушайте, — прошептала она, и в ее огромных, чуть испуганных глазах читался неподдельный интерес, далекий от Андромед и туманностей, — нет ли какого-нибудь… ну, совсем необременительного способа похудеть? Совсем чуть-чуть. К съемкам через месяц. Диеты эти… знаете, голод сводит с ума.
Я отложил вилку. Вопрос был конкретен, жизнен, лишен космического пафоса. Почти родной.
— Есть, — ответил я так же тихо, будто сообщал государственную тайну. Бразильская. Два куриных яйца всмятку — строго на завтрак. Два банана — строго на обед. Литр теплой кипяченой воды, и одна чайная ложечка меда — на ужин. Две недели. И всё. Минус пять килограммов. Как скальпелем.
— До еды… или после? — уточнила актриса, уже мысленно примеряя новый изящный костюм.
— Вместо, — сказал я твёрдо. Ее красивое лицо омрачилось на миг, будто она только что услышала о смерти близкого родственника. Потом задумалась, устремив взгляд в золотистую глубину коньяка в своем бокале. Видимо, взвешивала страдания голода против перспективы нового платья для роли.
Сосед справа, народный артист П., человек с лицом монументальным и голосом, способным сдвигать горы (на сцене), прервал мои размышления о судьбах актрисы М. Он наклонился, излучая аромат дорогого табака и «Ахтамара».
— Не посоветуете ли, Михаил, — заговорил он доверительно, хотя его бас мог бы заглушить и не такой гул. — Снимаюсь сейчас в фильме из жизнь американских миллионеров. Роскошь, яхты, особняки… Хочу спросить… Вы ведь были в Америке?
— Был, — не стал отпираться я.
— И знакомы с богатыми людьми? Встречались с миллионерами?
— И знаком, и встречался.
— А вот что они пьют? Вот в чем вопрос! Не шампанское же круглые сутки?
— «Кровавую Мэри,» — ответил я, автоматически, пододвигая к себе кувшин с томатным соком, случайно оказавшийся рядом.
— О! «Кровавая Мэри»!' — артист П. оживился, как будто вспомнил старого приятеля. — Как же, знаем! Водка да томатный сок! Просто и сердито!
— Не так уж и просто, — возразил я, чувствуя, как в меня вселяется дух просветителя. — Берем ёмкость. Да вот и шейкер в кустах. Сначала соль. Немножечко, чайная ложечка, и уже хорошо. Паприка — две щепотки. Кайенский перец — тоже две, для жара. Вустерский соус — в меру. Лимонный сок, для свежести. Лед — не жалея. Потом водка. Потом томатный сок, столько же, сколько и водки. Можно больше. Взболтать. Затем смешать. — Я не только говорил. Я показывал.
Как всякий экспромт, этот показ был подготовлен заранее. Официанту был вручен вустерский соус, не болгарский, а настоящий, британский, из «Березки». Пакетик кайенского перца — тоже оттуда же, из мира изобилия. На глазах у изумленного народного артиста и постепенно заинтересовавшихся соседей началось таинство.
— А есть и другой способ, — раздался голос слева. Писатель А. Н., известный своей нелюбовью к коронам и ливреям, наблюдал за моими манипуляциями с ироничной усмешкой. — Попроще. Пролетарский.
Он взял чистый коктейльный стакан, налил томатного сока до половины. Потом взял столовый нож, под углом опустил в стакан, и стал тонкой струйкой лить водку прямо на сталь. Водка, как масло по воде, растеклась по поверхности сока, не смешиваясь, создавая четкую, кроваво-красную снизу и кристально-прозрачную сверху, картину.
— Каково? — бросил он вызов, гордо оглядывая стол.
— Польский вариант, — кивнул я, признавая житейскую находчивость.
— Почему польский? — не понял народный артист П., разрываясь взглядом между моим сложным коктейлем и простой, но эффектной конструкцией писателя.
— Цвета флага, — мгновенно пояснил писатель А. Н. И, не медля ни секунды, поднес стакан к губам и выпил залпом прозрачный верх, лишь слегка зацепив красный низ. Лицо его на миг исказила гримаса, но он тут же овладел собой.
— Экономия! — хрипло пояснил он. — Можно снова подбавить водочки.
— Американские же миллионеры, — продолжил я терпеливо консультировать народного артиста, встряхивая свой почти готовый, мутновато-красный коктейль в шейкере, — пьют иначе. «Кровавую Мэри» пьют долго, смакуя. Иногда один стакан растягивают на целый вечер, как хорошую сигару. Потому такие коктейли и называют лонгдринками. Лонг — долго, дринк — пью. Искусство растягивания удовольствия среди избытка.
— Могу я… — с внезапной робостью спросил народный артист П., указывая взглядом на мой шейкер.
— Разумеется, — великодушно позволил я, разливая густую жидкость по бокалам, которые тут же материализовались в руках у ближайших соседей.
Артист взял свой бокал, задумчиво посмотрел куда-то вдаль, за пределы хрустального зала, за пределы Москвы, представив, видимо, панораму Манхэттена. Он неспешно отпил. И в этот миг мне показалось — нет, я увидел — как за громадными окнами, вместо силуэтов кремлевских башен, выросли небоскребы Нью-Йорка, озаренные неоновым закатом.
Не мне одному показалось. Волшебная сила искусства! В зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь смущенно-одобрительным покашливанием. И дальше участники дискуссии о будущем фантастики забыли про космос. Они с азартом включились в сравнительный анализ миллионерского и польского вариантов «Кровавой Мэри». Сравнивали цвет, консистенцию, аромат, степень жжения в горле. Спорили о точности пропорций кайенского перца. Требовали повторить опыт с лезвием ножа. Создавали гибридные версии. Дискуссия стала живой, шумной, почти домашней. Фантастика отступила перед магией простого коктейля. Они сравнивали, пробовали, спорили, пока не иссяк драгоценный, привозной вустерский соус.
Именно в разгар этого неожиданного, фантасмагорического кулинарного эксперимента дверь в зал тихо приоткрылась. Вошел капитан С., дополнительная охрана девочек. Человек в сером костюме, с лицом, лишенным выражения. Он нашел Ольгу, что-то ей сказал, и протянул сложенный листок бумаги.
Ольга прочитала. Ее оживленное, чуть раскрасневшееся от споров лицо вдруг стало абсолютно бесцветным, как бумага в ее руках. Она медленно подняла глаза, обвела зал растерянным взглядом, потом поманила меня.
Я подошел. Она молча протянула листок. Бумага была обычной, клочок из блокнота. На ней было написано карандашом, неровным, торопливым почерком:
«На 42 км Ленинградского шоссе. „Мерседес“ (гос. номер…) столкнулся лоб в лоб с бензовозом. Машины загорелись мгновенно. Водитель „Мерседеса“ и водитель бензовоза погибли. Пожарные тушат».
Подписи не было. Только холодные, голые факты, впившиеся в бумагу, как когти.
Я поднял глаза. Взгляд сам нашел Высоцкого. Он стоял чуть в стороне, у того же окна, где мы разговаривали час назад. В руках у него был бокал. Не с «Кровавой Мэри». Он держал странный коктейль желтовато-белого цвета — смесь лимонного сока, льда, соли и щедрой щепотки кайенского перца. Совсем без водки. Он называл его «Антарктида». Смотрел не на бокал, а в темноту за окном, туда, где должно было быть Ленинградское шоссе. Лицо его было спокойным. Только пальцы, сжимавшие хрусталь бокала, были белыми от напряжения. Он сделал маленький глоток. Глаза его сузились от остроты перца.
— В воздухе Антарктиды, — произнес он вдруг тихо, но так, что слова прозвучали отчетливо в наступившей вдруг звенящей тишине, — мало кислорода. Там и без спирта голова кружится. Он повернулся к залу. В его глазах не было ни горя, ни страха. Была лишь бесконечная, ледяная пустота южной полярной ночи. Или понимание чего-то окончательного. Шум, смех, споры о коктейлях замерли, схлопнулись. Хрустальные люстры продолжали сверкать, но свет их стал вдруг мертвенным, как свет операционной. Вечерний Кремль за окном больше не был символом. Он был просто темной громадой на фоне ещё более темного неба. Фантастика кончилась. Началось нечто другое. Безымянное и тяжёлое.
Доклад генерала
Наша гостиная — хоть в кино показывай, вот как живет советский труженик. Шестьдесят квадратов, модельная мебель, телевизор цветной, импортный, один, радиола «Симфония» с большими колонками, рояль, и пальма. Пальма — обновка, для оживления пейзажа. И ещё часы, большие, напольные, девятнадцатый век. Тоже… и ходят, и бьют.
На столе, покрытом камчатой скатертью в тонах восходящей луны, стоял графин с боржомом, пузырьки которого лениво поднимались к поверхности, словно крошечные воздушные шарики обреченности. Генерал Тритьяков Евгений Михайлович, сидел прямо, по-военному, но в его позе чувствовалась усталость, присущая человеку, вынужденному объяснять очевидное тем, кто упорно ищет тайные пружины там, где действует лишь тупая сила случая. Стакан с минеральной водой в его крупной, привыкшей к тяжести руке, казался игрушечным. Он походил на строгого, но терпеливого педагога, вызванного к директору из-за нерадивого ученика, коим в данном случае выступал сам нелепый и трагический ход событий.
Ольга сидела напротив, у окна. Строгое черное платье подчеркивало бледность её лица, ещё не оправившегося от недавних волнений. Глаза, обычно живые и насмешливые, были печальны, полны немого укора. После звонка о происшествии на Ленинградском шоссе — страшном, огненном столкновении, она обрушилась на отца с разносом на грани истерики:
— Что это такое происходит, дорогой папа? И на нас идет охота, и на наших друзей! Нужно что-то делать! Пора принять меры, а то ведь поздно будет, и вся королевская конница не поможет, когда нас убьют. Чижик не бронированный, мы и подавно.
В её системе координат мир сузился до зловещего заговора, где каждая случайность была звеном цепи, намеренно выкованной против нас. Андрей Николаевич, человек действия, отдал распоряжение — и вот, пожалуйста: генерал Тритьяков докладывает самолично.
— Иногда авария — это просто авария, — проговорил Тритьяков, отставляя стакан с легким стуком. Голос его был ровен, как шоссе в сторону Кунцево, лишенный эмоций, деловой. Попробуй, срежь. — Почти всегда, знаете ли.
Ольга недоверчиво хмыкнула. Короткий, резкий звук, полный скепсиса. Этот хмык был красноречивее любых слов:
— Вот как? Просто?
Евгений Михайлович не смутился. Он привык к недоверию, особенно когда факты противоречили привычным страхам. С достоинством человека, опирающегося на незыблемость протокола и экспертного заключения, продолжил:
— Водитель не справился с управлением. Обыкновенное дело. До этого он, Вячеслав Христофоров, три года управлял «Москвичом» 408-й модели — машинкой скромной, легкой, послушной, как старая болонка. А тут вдруг — «Мерседес». Совсем-совсем другая порода. Мощь, скорость, статус… И он, вероятно, решил проверить, каков он, этот зверь немецкий, на скорости. Понять его можно, молодость, азарт… — в голосе генерала мелькнуло что-то вроде снисходительного сожаления, тут же погасшее. — Находившиеся в ту пору на шоссе свидетели утверждают единогласно: он обгонял их, как стоячих. А они сами, надо сказать, двигались на самой грани дозволенного — под девяносто километров в час. По заключению же наших экспертов, основанному на всех данных, включая деформацию кузова, «Мерседес» несся со скоростью не менее ста шестидесяти километров в час. Представьте себе: сто шестьдесят! Летящий металл, рев мотора, ветер…
Он сделал паузу, дав цифрам осесть в сознании слушателей. Надежда внимательно слушала. Ольга стиснула руки на коленях, костяшки пальцев побелели. Я? Я пил боржом, изредка поглядывая в окно на башни Кремля.
— Второе, — продолжил Тритьяков, уже без тени сожаления, сухо, по пунктам. — По свидетельству очевидцев, работавших в тот вечер в буфете, непосредственно перед отъездом Вячеслав Христофоров заказал пятьдесят граммов виски «Советское». Заказал и выпил. Причем, как отмечают свидетели, похвалялся: «Меня никто проверять не станет!» Пятьдесят граммов — доза невелика для крепкого мужчины. Но! На скорости в сто шестьдесят километров, на непривычной, мощной машине, в ночной темноте… Он просто не справился. Вынесло на встречку… — генерал заглянул в лежащую перед ним строгую папку с гербом, будто сверяясь с неумолимой правдой бумаги. — И допустил лобовое столкновение с бензовозом, двигавшимся навстречу со скоростью пятьдесят километров в час. Сила удара…- он махнул рукой, не желая вдаваться в жуткие физические подробности, и так всем ясные.
— Как видите, о какой-либо злонамеренности со стороны водителя бензовоза, гражданина Сидорова, речи нет и быть не может. Он шел строго по своей полосе, с разрешенной скоростью. Уклониться от машины, внезапно, как привидение из ночи, возникшей перед ним — физически невозможно. Да и мысли такой — атаковать «Мерседес» — у него, разумеется, быть не могло. Обычный водитель, характеристика с места работы положительная.
Молчание повисло в комнате, тяжелое, как наша мебель. Часы невозмутимо шли себе и шли. Три секунды. Пять. Десять. Тритьяков медленно, с каким-то даже ритуальным спокойствием, поднес стакан к губам и отпил боржома. Пузырьки шипели тихо, как шепот.
Надежда посмотрела на генерала прямым, цепким взглядом ревизора, привыкшего видеть неочевидные связи в хозяйственных делах.
— Евгений Михайлович, — начала она ровно, но в голосе её чувствовалась сталь. — А что, собственно, ночью делал бензовоз на трассе? Ночь — это же сверхурочные, ночные коэффициенты, дополнительные расходы. Странно. Не по-хозяйски. Объяснимо ли это спецификой работы организации, которой принадлежит бензовоз? «Топливоснаб № 14», кажется? Или… что-то иное?
Тритьяков с нескрываемым уважением, даже с легким удивлением, посмотрел на нее. Вот оно, молодое поколение. Никакой романтики, зрит в корень, в материальную основу. Он достал из внутреннего кармана кителя небольшой блокнот в кожаном переплете и что-то записал.
— Верное замечание, Надежда Алексеевна. Очень верное. ОБХСС, — он произнес аббревиатуру органов по борьбе с хищениями социалистической собственности с особым весом, — уже получил задание проверить графики, наряды, экономическую целесообразность ночного рейса. Будет установлено, санкционирован ли он был, или это самовольство водителя, или… иные схемы. Но, — генерал поднял палец, подчеркивая главное, — в любом случае, даже если там будет выявлена халатность или злоупотребление, это не может иметь прямого и непосредственного отношения к факту самой аварии. Водитель Сидоров ехал по правилам, в своей полосе. Его вины нет.
— Всё взаимосвязано, Евгений Михайлович, — возразила Надежда с неожиданной твердостью. Голос её не повышался, но каждое слово било точно в цель. — Если бы этот бензовоз не находился в
Тритьяков вздохнул, чуть сдвинул папку на столе. Вопросы Надежды, острые и неудобные, как разбитое стекло, не только его приводили в смущение. Киношников тоже. Реквизиторов, бутафоров, всех, материально ответственных. А что она делала при ревизии бюджета комсомольских организаций…
— Проверяем, Надежда Алексеевна, — ответил он сдержанно, но уже без прежней безупречной уверенности. — Родители пострадавшего… владеют небольшим домиком. В пределах Большого Сочи. Круглый год принимают там отпускников, «дикарей», как говорят, приезжающих к морю или на воды лечиться. Место популярное. Цены… соответственные. Хорошие деньги, надо полагать, получаются. Возможно, помогали сыну. И опять же, — он поспешно вернулся к своей главной линии обороны, — это никак не влияет ни на сам факт столкновения, ни на его механику, ни на исход. Разве что в каком-то общефилософском, отвлеченном смысле: мол, не будь у него этих денег, не купил бы «Мерседес», не поехал бы в ту ночь в Ленинград… и не погиб бы. Но так мы не работаем. Нам не дано предугадать, что было бы, если бы да кабы, если бы в кузнице не было гвоздя, как говорится. Мы обязаны исходить исключительно из конкретных, проверяемых, задокументированных фактов. А они, увы, таковы: авария произошла исключительно в результате потери управления автомобилем его водителем, Вячеславом Христофоровым, вследствие превышения скорости и легкой степени алкогольного опьянения. Точка. — Он постучал пальцем по папке. — Умысла, направленного против кого-либо, тем более против вас, не было. Ещё одна точка. И никакой связи между вами, всеми вами, и тем, что случилось на сорок втором километре Ленинградского шоссе в ночь на восемнадцатое, — нет. И быть не может. Третья точка.
Он замолчал, закончив. Сказано всё, что можно и нужно было сказать. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — тяжелой, насыщенной неразрешенными сомнениями и горечью. Ольга отвернулась к окну, её плечи слегка вздрагивали. Надежда достала уже свой блокнот, и тоже что-то в нём записала. «Паркером», да. Я подарил.
Тритьяков допил боржом до дна. Вода уже почти не шипела.
Тягостное молчание после рассказа о бензовозе и «Мерседесе» ещё не успело рассеяться, как генерал Тритьяков, откашлявшись в кулак, словно перешагивая через невидимый порог, продолжил. Его голос, немного усталый, но по-прежнему методичный, снова заполнил прохладную гостиную, где воздух казался спертым от невысказанных вопросов и сомнений. А он не спертый, воздух, совсем не спертый. Объём гостиной под двести пятьдесят кубов, с чего ему быть спертым? Плюс вентиляция.
— Продолжим, — произнес он, делая едва заметную паузу, будто перелистывая мысленную папку. — Теперь об инциденте с Андреем Сливой. Андрием, — поправился он с педантичной точностью чиновника, сверяющегося с документами. — Дело известное, но требует пояснения в контексте ваших… опасений.
Я пододвинул графин к нему. Девочки за ним не ухаживают, нет. Девочки сердятся.
Он наполнил стакан наново, вода опять стала живой.
— Во время пребывания Сливы в местах лишения свободы, — продолжил Тритьяков, тщательно выговаривая каждое слово, — у него было диагносци… диагно… ему поставили диагноз «шизофрения». Форма параноидная, с бредовыми идеями величия и преследования. В связи с этим, как и полагается по закону, дело его было пересмотрено. Он был переведён для принудительного лечения в одно из… специальных заведений.
Спустя полгода состояние его было признано… стабилизировавшимся настолько, что его выписали для продолжения лечения в амбулаторных условиях. Установленный медицинский факт. Вел он себя… пристойно. Наблюдался. Принимал лекарства. Ходил на приём. Только вот… — Генерал поморщился, как бы затрудняясь подобрать точное определение, — только осаждал редакции журналов. Писал и писал, настойчиво, на грани мании. Требовал напечатать его великий роман. Но сам роман — вот парадокс! — никуда не посылал. Настаивал, чтобы заплатили аванс. Вперёд. Очень крупный аванс. Иначе, по его убеждению, непременно украдут и присвоят гениальное творение. Кругом, видите ли, — генерал слегка передразнил голос невидимого Сливы, — одни бездарности, ни на что не способные. И самое обидное — почему их печатают, им платят гонорары, им дают путёвки в дома отдыха, где кормят три раза в день? А ему, лучшему писателю столетия, не на что даже сигареты купить приличные. Курит «Памир», — Тритьяков произнес название дешевых папирос с легким презрением, — но он ведь не на помойке себя нашел!
— Мы это знаем, Евгений Михайлович, — холодно сказала Ольга, наконец повернувшись от окна. Глаза её горели. — Да, возможно, он не вполне трезво оценивает собственное место в литературе. У него в литературе, по сути, нет никакого места, это факт. Но это же среди графоманов сплошь и рядом! Полно таких непризнанных гениев, обивающих пороги редакций. И ничего, никто за пистолет не хватается! — Она резко встала, сделала несколько шагов по комнате. — И пистолет он где взял? Вот что главное! Откуда у него, человека с диагнозом, под наблюдением, только что из спецучреждения, оружие, откуда? Пошел в парк по грибы, и под кустом нашёл?
Тритьяков поднял ладонь, жестом прося терпения. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — усталое понимание или предвкушение сложного разъяснения.
— Дойдем и до пистолета, Ольга Андреевна, непременно дойдем. Вы ведь интересовались, — он кивнул в сторону Надежды, — откуда у артиста ТЮЗа деньги на «Мерседес». Резонный вопрос. Теперь позвольте задать встречный: а откуда они у Владимира Семёновича?
Он выдержал паузу, огляделся. Комната замерла. Даже часы, казалось, перестали тикать.
— Нет, нет, не отвечайте, — продолжил генерал, хотя никто и не собирался отвечать. — Источники доходов Владимира Высоцкого… мы знаем. Хороши бы мы были, если бы не знали. Гастроли. Вот его главный, самый мощный источник доходов. Неофициальные, полулегальные, с концертами в ДК, на заводах, в клубах… Колоссальная популярность, аншлаги, полные залы…
Он отложил стакан, сложил руки на коленях, приняв позу рассказчика, излагающего неприятную, но необходимую правду.
— Так вот. Год назад у Владимира Семёновича… возникли разногласия. Серьезные. С организаторами его… этих самых гастролей, скажем так. Концертмахерами. По мнению организаторов — а это люди непростые, очень непростые, с весом и связями в определенных кругах — Высоцкий им задолжал. Крупную сумму. И… отказывался платить. Игнорировал напоминания. Словом, ситуация накалилась.
Надежда опять что-то черкнула в блокноте. Ольга остановилась посреди гостиной, застыв как петергофская статуя. Я просто пил боржом. Мелкими глотками. С перерывами.
— После ряда… неприятных инцидентов, угроз, убеждений, к нему и послали Андрия Сливу. За время пребывания в местах… не столь отдаленных, — Тритьяков чуть иронично подчеркнул это расхожее выражение, — он обзавелся некоторыми знакомствами. В специфических кругах. Среди тех, кто решает вопросы не через суд. Ему дали пистолет. И убедили… точнее, вложили в его больное воображение мысль, что, совершив это… требование, он станет знаменитым. Войдет в историю. Дуэль Пушкина и Дантеса, что-то в этом духе. Точнее мы не узнаем, вы, Михаил Владленович, лишили нас этой возможности. Но факт: его использовали. Как слепое орудие. И случилось то, что случилось.
Генерал тяжело вздохнул. В его голосе впервые прозвучала не просто констатация фактов, а что-то вроде укора или сожаления о нелепости ситуации.
— То есть, — подчеркнул он, глядя прямо на Ольгу, — это
Ольга медленно опустилась на стул. Лицо её было пепельно-серым. Казалось, почва ушла у нее из-под ног. Её уверенность в заговоре против нас получила пробоину. Все выходило банальнее.
— И… всё? — едва слышно прошептала она.
— Почти, — кивнул Тритьяков. — Слива мёртв. Михаил Владленович в очередной раз продемонстрировал здоровые инстинкты и реакцию. Владимир Семёнович, слава богу, жив. Вы не пострадали физически. Последствия… психологические — это отдельно. Высоцкий, — генерал чуть усмехнулся, — проявил оперативность. Срочно продал свой знаменитый «Мерседес», и расплатился. С теми самыми организаторами.
— А организатор? Тот, кто послал Сливу? — резко спросила Ольга.
Тритьяков встретил её взгляд спокойно.
— Непосредственный организатор покушения… наказан. Кем? — Он слегка развел руками. — Наказан самими же концертмахерами. По их… внутренним законам. Поскольку он поставил в смертельную опасность ваши жизни. А
Он встал, поправил китель. Его фигура в дверном проеме казалась монолитной и окончательной, как приговор.
— Просто… — добавил он на прощание, уже в дверях, обернувшись. В его голосе вдруг прозвучала нехарактерная, почти отеческая нота предостережения. — Будьте впредь осторожнее в выборе знакомств. Держите дистанцию. Даже здесь, в Москве, под боком у Кремля, — он чуть усмехнулся сухим уголком губ, — могут водиться тигры и драконы, знаете ли… Спокойной ночи.
Дверь тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал громче выстрела в тишине гостиной. Тиканье часов снова зазвучало отчетливо. Но теперь оно отбивало не просто секунды, а отсчет новой, тревожной эпохи в нашей жизни, где доверие стало роскошью, а соседство с гением — смертельным риском. Тень несчастного случая, о котором говорил Тритьяков, сменилась другой тенью — более широкой, бесформенной и куда более зловещей. Тенью города, где драконы были не сказкой, а повседневностью, прячущейся за фасадами благополучия. Мы сидели втроем, слушая эту тишину, и каждый понимал: что-то безвозвратно сломалось. Простота и ясность «просто аварии» казались теперь потерянным раем.
Опытный и матёрый
Сочи — город большой. Даже огромный. Нет, сам по себе, как скопление домов, улиц и человеческих гнёзд, он, быть может, не так чтобы колоссален, но по велению краснодарского административно-территориального управления он легко поспорит и с Лондоном, и с Парижем. Площадью. Так, во всяком случае, утверждает брошюрка для гостей города-курорта, что лежит у меня на столике, рядом с недопитым стаканом боржома. На обложке — пастораль: белые домики, карабкающиеся по склонам, синева гор, увенчанных шапками не то облаков, не то снега, и лазурное море, лениво лижущее галечный берег. Надпись же гласит: «Добро пожаловать, гости дорогие!» Радушие казенное, но оттого и понятное, родное.
В брошюрке же и план Сочи. Замысловато начертанный, пестрящий названиями санаториев, пансионатов, курортных поселков, будто рассыпанных пьяной рукой вдоль побережья. Как рисунок-головоломка «попробуй, отыщи тигра в кустах». Но местоположение нашего пристанища на нём не отыскать. Как не сыскать иголку в куче металлолома. Тщетно водил я пальцем по тонким линиям, выискивая знакомые ориентиры — ничего. И на большом, подробном плане, что за сорок копеек я приобрел в киоске «Союзпечати» аэровокзала — тоже нет. Будто растворился наш санаторий в субтропическом воздухе, как мираж. Зато есть музей Николая Островского. Выделен жирным шрифтом. Выдастся время, непременно схожу. Сходим. Всей честной компанией. Хотя кто из нашей честной компании захочет идти в музей — большой вопрос. Ми и Фа предпочтут море, бабушки — процедуры, Лиса и Пантера — тишину. Но намерение благое, и это уже что-то.
Прибыли мы сюда вчера, заполдень. Самолётом. Лиса и Пантера, Ми и Фа, опять же бабушки, конечно. Ну, и я, куда ж без меня.
Встречали нас… как бы это сказать… согласно табели о рангах. Ласково, но с оттенком казенной подобострастности, которая здесь, на юге, особенно прижилась. Встретили и повезли. Колонной. Четыре автомобиля. Впереди — «Волга» ГАИ, синяя, с мигалкой, пока безмолвной, но готовой завыть в любой миг. Затем — ещё одна «Волга», где восседали я и обе бабушки, ахая и восхищаясь видами. Следом — третья «Волга», с Лисой, Пантерой и мелкими, то бишь Ми и Фа, прилипшими носами к стеклам. Замыкала шествие «Волга» санитарная. Белая, с красным крестом. Внутри — врач с озабоченным лицом, носилочное место вместе с самими носилками, и санитар в белом халате, но почему-то с автоматом Калашникова на коленях. На всякий пожарный случай. Мало ли что. Так нынче встречают в Сочи гостей. Не просто дорогих, а очень-очень дорогих. По особому распоряжению, спущенному сверху. Велено — встречать, вот и встречают, со всем тщанием и предосторожностями. Санитары с автоматами — это, знаете ли, такой специфический курортный колорит.
Андрей Николаевич, человек проницательный и заботливый (о других, разумеется), решил, что нам всем требуется отдых. Основательный. Работа работой, изрек он, а отдых должен следовать по расписанию, как поезд Москва — Чернозёмск. Место выбрали соответствующее — санаторий «Сочи». Название простое, без затей, как вывеска сельмага. Жить будем здесь, вдали от городского гомона, суеты курортной толчеи и любопытных глаз, окруженные — как гласит все та же брошюрка — «вниманием и заботой». Добавлю от себя: вниманием искренним, как улыбка стоматолога перед началом сверления, и заботой неустанной, как комариное жужжание над ухом ночью.
Санаторий, признаться, оказался на редкость тихим местом. Теперь понятно, почему его не найти на карте. Для постороннего человека отыскать эту обитель — задача почти невыполнимая. До ближайшего населенного пункта, поселка с экзотическим, будто из романа Стивенсона или Джека Лондона, названием Лоо, — семь вёрст. И все это пространство — густой, почти непроходимый лес. Горный лес, с запахом хвои, прелой листвы и чего-то ещё, влажного и древнего. Нет, по прямой, конечно, рукой подать. Но прямая здесь — понятие условное. Дорога вьется змеей, петляет, взбирается на увалы и ныряет в ложбины, извиваясь прихотливо, как путь шахматного коня. Смотришь в окно — казалось, только что проезжали этот поворот, а вот он снова возникает, но уже с другой стороны. Голова кружится.
Роскоши, о которой так любят трубить западные газеты и перешептываться отечественные знатоки, описывая жизнь наших вождей, здесь не наблюдается. Скромно живут руководители, в трудах праведных. Разместились мы в отдельном домике. Уютном, деревянном, пахнущим сосновой живицей и сандалом. Веранда увита каким-то цветущим плющом. Но сравнивать домик с ливийской виллой не стоит. Иное измерение. Впрочем, зачем сравнивать? Не в стенах суть, не в метрах и не в бассейнах. Зато телефонов — целых три штуки. Выстроились в ряд на полированном столе в кабинете, будто волшебные слуги из сказки — что, новый хозяин, надо? Один — обычный сочинский. Жёлтый. Другой — прямой московский, для важных разговоров без помех. Зелёный. Третий… третий — кремлёвский. Красный. Такой особенный аппарат, с лаконичным номером и, должно быть, особым тембром звонка. Ну, понятное дело — место предназначено для людей серьёзных, занятых непрерывными государственными заботами даже в моменты поправки здоровья и набора сил. Им без связи — как без воздуха. Как без пульса. Ну, у нас тоже найдётся кому звонить и куда звонить.
Первым делом, едва расположившись, бабушка Ка, особа бдительная и обладающая солидным медицинским стажем, отправилась с инспекцией на детскую площадку. Цель — удостовериться, нет ли среди присутствующих отпрысков знатных семейств лиц с подозрительным кашлем, насморком или, не дай бог, ветрянкой. Вердикт был вынесен быстро и категорично: «Чисто! Инфекций нет!». Только после этого Ми и Фа получили долгожданную свободу и помчались заводить новых друзей. Под присмотром. Они у нас общительные до невозможности, Ми и Фа. Любят быть в центре, верховодить, устанавливать свои, зачастую весьма странные, правила игры. И что удивительно — друзей у них повсюду заводится видимо-невидимо. Будто флюиды особые излучают. Дети чуют властную породу. И многие любят подчиняться. Это же так удобно — подчиняться.
Но все это было вчера, в день заезда, суетливый и утомительный. Сегодня же началась та самая, размеренная и предсказуемая, жизнь курортника. Утро открылось визитом курортологов. Явились врач Смирнова — женщина средних лет, с умными, чуть усталыми глазами и безупречно белым халатом. И две медсестры с ней: Анюта, румяная, пышущая здоровьем, и Верочка, хрупкая, тихая, большеглазая. Обследовали нас очень мило, с той профессиональной ласковостью, за которой скрывается привычка и лёгкая скука. Измерили давление, послушали стук наших молодых и не очень сердец, постучали молоточками по коленкам, заставили глубоко дышать и не дышать вовсе. Взяли всякое разное на анализы — кровь, прочее. Назначили режим: подъём в семь, отбой в десять. Мелким в девять. Диеты: стол номер пять для бабушки Ка, номер восемь для бабушки Ни, а остальным — пятнадцатый, как завещал великий Певзнер. И, конечно, процедуры. Море их. Ванны хвойные и жемчужные, душ Шарко и циркулярный, ингаляции, грязи, массаж. Целый ритуал. И непременное предупреждение, произнесенное с серьезностью пророчества: «Помните о вреде длительного пребывания на открытом солнце! Особенно с одиннадцати до четырёх!»
Бабушкам все это безумно понравилось. И вежливое, почтительное обращение врача Смирновой, и список назначенных процедур, длинный, как сказка про белого бычка, и сам факт заботы о их драгоценном здоровье. Они обожают лечиться, наши бабушки. Для них санаторий — не отдых, а священнодействие, возможность с новой силой ухватиться за бразды правления домашним хозяйством по возвращении. Каждая процедура — кирпичик в фундамент их неувядаемого долголетия и бодрости духа.
Утром же Лиса и Пантера взяли мелких и отправились гулять по пляжу. Пляж здесь особенный. Для чужих — категорически закрытый. Огорожен, охраняется. Да и неоткуда, в сущности, взяться этим самым чужим. Санаторий «Сочи» — место на отшибе, глубоко запрятанное. Приезжие обычные о его существовании и не ведают. А местные… местные знают. Знают очень даже хорошо. И потому — не суются. Никогда. Здесь с нарушителями спокойствия, границ или режима не церемонятся. Реагируют быстро, решительно и — по всей строгости закона. Так мне сегодня утром, в порядке ознакомления с правилами внутреннего распорядка, обстоятельно разъяснил начальник охраны. Мужественный мужчина с непроницаемым лицом и цепким взглядом. Ознакомился, да. Принял к сведению. Ощущение, будто отдыхаешь не на берегу ласкового моря, а на острове, окруженном невидимыми, но очень острыми скалами. И солнце, такое ярко, кажется чуть холоднее от этого знания. Здесь вообще не сказать, чтобы жарко.
Вчера вечером я просто сидел на веранде. В кресле-качалке. Сидел, но не качался. Потом, когда сил наберу. Воздух густой, сладкий от цветов, названия которых не знаю. Где-то недалеко, за лесом, шумит море. Слышен смех Ми и Фа с площадки — нашли-таки себе компанию. В домике бабушки мирно беседуют о достоинствах нарзана перед ессентуками. Лиса и Пантера читают. Тишина. Казалось бы, идиллия. Но эта тишина — особого свойства. Она не расслабляет, а скорее настораживает. Она — как пауза между актами в хорошо отрежиссированном спектакле. Спектакле под названием «Отдых по расписанию». Опытный зритель чувствует: за кулисами кипит своя, невидимая жизнь. И санитары с автоматами — лишь самые очевидные знаки в этой постановке. Если в первом акте у санитара автомат, то в третьем…
А погодим. Придёт время третьего акта, тогда и увидим.
Ночь прошла соответственно ожиданиям.
Ближе к полудню собрались в город. Автобусы, разумеется, не ходят. Сюда, в это заповедное место, общественный транспорт не допускают. Да и зачем? За нами закрепили «Чайку». Вместе с водителем, Петровичем. Петрович — мужчина лет сорока, рыжий, коренастый украинец с заспанными, но необычайно зоркими глазами и руками, которые, кажется, срослись с баранкой. Мы было скромно запротестовали: зачем нам «Чайка»? Слишком заметно! Нам бы и «Волги» хватило, или даже «Жигулей», да без водителя — сами управимся! Но получили в ответ разъяснение, мягкое, но авторитетное: Сочи, видите ли, это некоторым образом Кавказ. Здесь свои обычаи, свои представления о рангах и почестях. Отказываться от положенного «Чайки» — значит, нанести урон не только себе, но и самой системе распределения благ и уважения. Это как отказаться от ордена — неприлично, да и обидно тем, кто его дарит. Здесь все просто: если человек едет на «Чайке» — значит, он очень, очень достойный человек. Ему — почёт, уважение и зелёная улица на всех перекрестках жизни. Конечно, у нас все равны, это аксиома. Но те, кто на «Чайке»… они как бы равнее других. Народная мудрость, проверенная годами и километрами кавказских серпантинов. Что ж, против народной мудрости, да ещё подкрепленной инструкцией, не попрёшь. Зачем?
И вот мы уселись в салон «Чайки». Кожа мягкая, чуть пахнет дорогим табаком. Петрович плавно тронул. Едем неспешно. Торопиться? Куда? Да и дорога не позволяет — горная, извилистая, то взмывающая вверх, откуда открывается вдруг безбрежная синева моря, то ныряющая в тенистые ущелья, где пахнет сыростью и цветущим гранатом. Впереди нас, как и вчера, едет милицейская «Волга». Без мигалки, но само её присутствие — уже маяк, расчищающий путь. Андрей Николаевич приказал — всё должно быть по высшему разряду. Ну, не по самому-самому высшему, который полагается лишь единицам, но уж точно — впечатляюще. Петрович, между прочим, обронил:
— Вот генерал, немецкий, из нашей Германии, непростой генерал, недавно здесь отдыхал. Так ему тоже «Чайку» полагалась. И сопровождение. Как положено.
В его голосе звучало тихое удовлетворение от сопричастности к этому строгому ранжиру, к этому вечному круговороту почестей и автомобилей.
К «Жемчужине» — гостинице, что сверкала белизной на самом берегу, как оправленная в бетон вафля, — мы прикатили в назначенное время. За полтора часа до начала мероприятия. Я взял этот запас сознательно, памятуя берлинские злоключения с вечно опаздывающими машинами и чекпойнтом «Чарли». Здесь, слава Всевышнему, чекпойнта не было, но привычка — вторая натура, особенно у человека, вынужденного постоянно сверять часы с расписанием жизни.
Нас встретили. Встретили дружно, тепло, с той подчеркнутой, чуть суетливой радушностью, которая бывает у людей, знающих, кого они встречают, и слегка побаивающихся ответственности. Встретили организаторы фестиваля — люди с озабоченными, но сияющими лицами. Встретил комсомол — пара стройных юношей и девушек в белых рубашках, с искренними, чуть восторженными улыбками. Встретил горисполком — солидные мужчины в добротных костюмах, с крепкими рукопожатиями. Да что там горисполком! Нас встретил, почтительно расчищая путь в вестибюле, сияющем мрамором и хрусталем люстр, сам товарищ Карбышев! Директор «Жемчужины»! Человек-легенда местного масштаба, обладатель множества почетных грамот и, как поговаривают, личного расположения высоких чинов из Москвы. И не просто встретил, а почтительно проводил — или, вернее, сопроводил — к лифту, затем сам поднялся с нами на двенадцатый этаж и лично распахнул дверь моего номера. Суперлюкс! Слово какое-то заграничное, вычурное, но в устах Карбышева оно звучало естественно и гордо.
Номер… Номер оказался замечательным. Просторным, светлым, с огромными окнами, залитыми морским солнцем. Лучший в гостинице, сообщил с достоинством Карбышев, мягко ступая по толстому ковру. Да и во всем Сочи, пожалуй, не сыщете лучше! И я ему поверил. Не потому, что он льстил мне — чемпионство мое, конечно, почётно, но «Жемчужину» чемпионами не удивишь, они здесь не редкость. Нет, я поверил потому, что понимал: номер этот дали не столько мне, сколько Ольге. Ольге Андреевне. Карбышев обращался к ней исключительно по имени-отчеству, с почтительным наклоном головы. И в этом обращении сквозило не столько уважение к её персоне, сколько здоровый административный страх. Ольга Андреевна запросто могла наслать на «Жемчужину» проверку. Да не простую, а такую — с пристрастием, с комиссией из недремлющих столичных глаз, после которой директору оставалось бы только сухари сушить. И лучше начать сушить их перед проверкой, а то можно и не успеть. Такой вот незримый каркас власти, на котором держится весь этот блеск суперлюксов и вежливых улыбок.
Но девочкам — Лисе и Пантере — всё понравилось. Они мило поблагодарили Карбышева за проявленную заботу, сказали что-то любезное про уют и вид. Директор, сияя, удалился, и вот мы остались одни. Тишина. Только едва слышный гул города где-то внизу, и шум прибоя, доносящийся с пляжа. Вид из окна и впрямь прекрасен: бескрайнее море, сливающееся на горизонте с небом, белые паруса яхт, как чайки на воде, и зеленая кайма набережной. На столе — огромный букет цветов, пахнущих чуть пряно, чуть горьковато. Гвоздики, красные и белые. Три к одному, по Менделю. В холодильнике — «боржоми» в достатке, сверкающие зеленые бутылки. И, о чудо! — даже виски. И даже не советский «Столичный», а настоящий, ирландский, правда, купажированный. Карбышев, между прочим, с гордостью упомянул, что «Жемчужина» заслуженно из года в год завоевывает переходящее знамя «За высокие показатели в социалистическом соревновании предприятий курортно-гостиничного хозяйства». Видимо, виски и цветы входили в понятие этих самых высоких показателей. Или были их следствием.
Виски я вынул из холодильника, и поставил на стол. Для возможных гостей. Пусть греется.
Только мы собрались осмотреть ванную комнату (горячая вода! холодная тоже! — это ли не верх блаженства?), как раздался стук в дверь. Тук-тук-тук. Вежливо, но настойчиво. Как стучит судьба, знающая, что ей откроют.
— Войдите, — сказала Надежда, но прежде посмотрела на меня. Взгляд её был спокоен, но вопрошающ. Я кивнул. Мол, все в порядке, мой пистолет быстр, и не только кивнул, а и мысленно рука потянулась к кобуре, где лежал плоский стальной друг, верный спутник в любой поездке. Нет, я был абсолютно уверен в полной нашей безопасности здесь, в этом оплоте советского гостеприимства. Но привычка, въевшаяся глубже, чем знание таблицы умножения, твердила: лучше тренировка без стрельбы, чем стрельба без тренировки. Бдительность — мать спокойствия, как говаривал один мой знакомый из «девятки».
Вошел официант, лет сорока, в безупречно белой куртке, с подносом в руках. За ним — горничная, скромная, опустившая глаза. С букетом цветов сей раз белые розы, нежные и дорогие), а на подносе бутылка шампанского, торжественно укутанная в белоснежную салфетку и помещенная в серебристое ведерко со льдом, и… две коробки конфет. Одна — «Птичье молоко», шоколадно-белоснежное чудо. Другая — «Чернослив в шоколаде», скромная, но надежная классика.
— От ваших поклонников, — почтительно произнес официант, но смотрел при этом не на меня, чемпиона, а на Ольгу. На Ольгу Андреевну. Горничная поставила розы в вазу. Дело сделано. Официант поклонился, легкий, почти незаметный кивок головы, и так же быстро и бесшумно удалился. Горничная последовала за ним, успев, однако, ловко принять и спрятать три рубля, которые я машинально протянул ей вслед. Профессионалы.
И вот мы снова одни. На столе — конфеты, шампанское, цветы. Благоухание роз смешивается с терпким ароматом гвоздик. Солнце золотит этикетку шампанского. Всё дышит роскошью, вниманием, праздником. Мы люди обыкновенные. И нам, конечно же, хочется. Хочется открыть коробку с «Птичьим молоком», хочется хрустнуть изысканной сладостью. Хочется откупорить шампанское, услышать его веселый, жизнеутверждающий хлопок, наполнить бокалы игристыми пузырьками. Хочется любоваться цветами. Да много чего хочется.
Но… опасаемся. Мысли ползут в голову, как муравьи на сахар. Вдруг конфеты отравлены? Ведь могли подослать… Кто? Да кто угодно! Враги не дремлют. Шампанское? В игристую влагу легко добавить чего-нибудь нехорошего, безвкусного и смертельного. Цветы? Понюхал нежный лепесток розы — и к утру скончался в страшных муках. Как в тех самых дешевых шпионских романах, что тайком читают в курилках и на задних партах. Чушь? Конечно, чушь! Патологическая мнительность уставшего от напряжения человека. Но… но именно в таких романах всегда есть доля правды, преувеличенной, искаженной, но правды. И эта доля, как червяк, точит уверенность. Веселье гаснет. Роскошь номера вдруг кажется подозрительной. Безопасность — иллюзией. Мы сидим среди подарков, как на островке, окруженном невидимыми, но вполне реальными опасностями. И шампанское в ведерке перестает искриться. Оно просто охлаждается. Ждёт. А букет роз цветёт и пахнет. Как в театре абсурда. Или в жизни, которая порой так на этот театр похожа. Особенно здесь, на этом теплом, благоуханном, но таком непростом юге.
Пока я пребывал в сладковато-тревожном плену размышлений о коварстве мира, Ольга проявила ту практическую сметку и решительность, что всегда меня и восхищала, и слегка пугала. Она деловито осмотрела обе коробки, повертела их в руках, словно оценивая вес и качество печати, потом, к моему легкому ужасу, принюхалась к швам целлофана. Судя по отсутствию гримасы отвращения или подозрительного мимического движения, запах был в норме — запах сахара, ванили и типографской краски. И затем, без тени сомнения, решительным жестом сорвала целлофановую упаковку с «Птичьего молока» и открыла коробку. Конфеты лежали в строгом порядке, безмятежные и аппетитные.
А Надежда тем временем, словно соревнуясь в бесстрашии, взяла в руки бутылку «Абрау Дюрсо». Не тусклый советский ширпотреб, а настоящее, с характером. И с настоящей пробкой — не пластмассовой заглушкой, а корковой, утопленной глубоко в горлышко. Она с сомнением посмотрела на меня — открывать шампанское традиционно положено мужчинам. Но эмансипация, но сто тысяч подруг на тракторах, но героини авиации требовали: давай! И она ловко, сильными пальцами, провернула пробку. Звук был приятный, жизнеутверждающий, как хлопок паруса на ветру. И вот уже три бокала, тяжелые, хрустальные, наполнились игристой, золотистой влагой, пузырьки которой спешили вверх, словно радуясь освобождению.
— За победу! — провозгласила Ольга, поднимая свой бокал. Глаза её сверкнули тем самым огоньком, который я знал и любил — смесь азарта, вызова и легкой бравады. Она всегда была первой. Всегда.
— За нашу победу! — подхватила Надежда, с ударением на «нашей». её тост прозвучал чуть мягче, но с не меньшей твердостью. В нём была вера. В нас. В него. В этот вечер.
Ничего не оставалось, как поддержать их. Нельзя же вечно жить премудрым пискарем, как у Салтыкова-Щедрина, дрожать за свою шкуру, прятаться в нору и бояться собственной тени. Тем более, что разум, наконец, взял верх над навязчивыми шпионскими фантазиями. Я знал наверняка. Персонал «Жемчужины» не просто предупредили — его просеяли сквозь мелкое сито, проверили под микроскопом, и внедрили надежных людей. Вот тот самый официант, что принес шампанское и конфеты, смотревший на Ольгу с немым вопросом в глазах. Он — наш. Сотрудник Девятого управления. Я его знаю в лицо, он меня. Но вида не подаём. Здесь, в этой глянцевой роскоши, мы — просто отдыхающие гости, а он — вежливый официант. Таковы правила этой странной, вечной игры. Играть в нее надо умеючи.
— Чижик, тебе же сегодня за доску! — вдруг воскликнула Ольга, уже после того, как я отхлебнул из бокала. Ага, вот как. Сначала налили, потом дождались, пока я сделаю глоток, а уж затем озаботились моей предстоящей игрой. Женская логика. Неисповедимая и непререкаемая. В её тоне сквозила не столько тревога, сколько легкая ирония. Мол, не увлекайся.
— Наденька, а приготовь-ка нам чайку! — сказал я, отставляя бокал и нарочито подражая голосу и манерам великого Штрауха. Слегка картавя, задушевно и с той театральной величавостью, которую он умел вкладывать даже в бытовые фразы. Получилось, думаю, узнаваемо. Девочки улыбнулись.
До открытия турнира времени достаточно. В бокале шампанского спирта — чуть. Капля. Практически гомеопатическая доза. И потом — это же Чигоринский мемориал! Сам Михаил Иванович Чигорин, говорят, себе позволял перед игрой. Не чарку водки, конечно, но рюмочку коньяку или стаканчик вина — запросто. Может, именно поэтому он и не стал чемпионом мира? А может, и не поэтому вовсе. Жизнь — штука сложнее шахматной партии, и причины неудач в ней редко лежат на поверхности, как ферзь на открытой вертикали.
Девочки приехали не с пустыми руками, не полагаясь на анонимных поклонников. Как заправские снабженцы, они выгрузили из объемистой сумки кое-что существенное. Прежде всего — стальную кружку-термос «Стэнли», неубиваемую, привезённую из Лас-Вегаса когда? Давненько. Потом — маленькую, но увесистую баночку осетровой икры, черной, зернистой. Рядом — булочку. Не абы какую, а свежую, румяную, испеченную утром в маленькой, но гордой пекарне санатория «Сочи». Два яйца, сваренные вкрутую, — белые, гладкие, надежные, как два стражника, Шалтай и Болтай. И пачечку зеленого чая. Не россыпью, не в жестяной банке, а в заварочных пакетиках. Знаменитый «Советский Краснодар», цена — восемьдесят шесть копеек за двадцать пять пакетиков, пятьдесят граммов нетто. И то, говорят, не укупишь. Он от всех болезней помогает, всё ЦеКа на нём держится. Вот этакий легендарный чай Надежда и приготовила. Но только мне. Тебе играть, тебе и пить, заявила она. Девочки же с легкомысленной беззаботностью продолжили потягивать «Абрау Дюрсо», словно предстоящее открытие турнира было делом десятым. Для них — да.
Пью. Как и положено в таких случаях — мелкими, осторожными глотками. Чай горячий, в меру крепкий, в меру терпкий. Свой. Надёжный. Не подаренный анонимными врагами или подобострастными администраторами.
Пью и читаю газеты. Они лежали тут же, на журнальном столике, аккуратной стопкой — сегодняшние. Доставляют первым московским рейсом. В газетах наша сила! «Правда», «Известия», «Комсомолка», «Советский спорт» — всего восемь наименований. Одно из моих многочисленных условий организаторам турнира. Пусть привыкают, что чемпион должен быть в курсе всего. Или хотя бы создавать такое впечатление. Чтение газет — ритуал, такой же обязательный, как утренняя зарядка.
Начинаю всегда с последней страницы. Так уж повелось. И во всех газетах — на последних, самых читаемых страницах — пишут о Мемориале Чигорина. Конечно, не само собой так получилось. Не снизошло на журналистов внезапное вдохновение. Партия скомандовала: «Подробно освещать турнир!», и пресса, как хорошо обученный взвод, дружно ответила: «Есть подробно освещать турнир!». В каждой приличной газете, разумеется, есть свой постоянный шахматный обозреватель. А где вдруг такого постоянного обозревателя нет — пригласят временного. Знающего человека. А там, глядишь, из временного, если повезет и если будет угодно начальству, станет постоянным. Шахматисты, если это не самые популярные гроссмейстеры, чьи лица мелькают на экранах и в журналах, в деньгах не купаются, отнюдь. Заработки скромные. А вести в газете шахматный раздел — какое-никакое, но подспорье. Постоянная копейка. Вспомнить хоть самого Чигорина: в «Новом времени» он зарабатывал публикациями недурно. Говорят, как директор гимназии. Ну, так то Чигорин… И ну, так то «Новое время»… Другие времена, другие газеты.
В «Комсомолке» нашел: «Опытный и матёрый Михаил Чижик будет экзаменовать новое поколение шахматных талантов». Матёрый Чижик. Вот так. Дожил. Был юным талантом, а стал матерым экзаменатором. Время — лучший, и самый беспощадный, тренер. Оно поставит мат каждому. Но хотелось бы попозже.
Пробегаю глазами состав турнира. Умеренно-представительный. Шестнадцать участников. Тринадцать гроссмейстеров, три международных мастера — крепкие середняки, но с амбициями. Восемь наших, советских. Восемь иностранцев. Из иноземцев пятеро — братья по лагерю социализма (югослав — брат двоюродной, но все же не капиталист), и трое представляют «капитал». Трое — моложе меня. Голландец — спокойный, методичный. Исландец — нордический, опасный. Бакинец — горячий, талантливый. Ещё трое — ровесники. А вот девятеро — старше. Седые, или лысые, или с животами. Но «матёрый», конечно, я. Потому что чемпион. Потому что имя. Потому что на мне фокус. Ладно, правильно написали в «Комсомолке». Кто чемпион, тот и матёрый! На то он и чемпион, чтобы быть мишенью для всех.
Тихонько, но настойчиво зазвонил телефон. Не тот кремлевский, что в санатории, а обычный, сочинский. Трубку подняла Надежда. Послушала секунду, просто сказала: «Хорошо», вернула трубку на место и повернулась ко мне. В её глазах — смесь привычной заботы и легкого волнения перед началом действия.
— Пора, Чижик, — сказала она просто. — Тебя ждут. Открытие турнира через пятнадцать минут. Торжественное открытие!
Последние слова она произнесла с легкой, едва уловимой иронией. Это «торжественное» висело в воздухе, как декорация. Но декорация обязательная. Как зеленое сукно столов, как фигуры Стаунтона, как микрофоны и фотографы. Игра начиналась. Не та, что на шахматной доске — та была позже. А та, что всегда: игра в значительность, в важность момента, в торжественность бытия. И моя роль в ней была предписана: Матёрый Чижик. Опытный. Экзаменатор. Я вздохнул, допил последний глоток уже остывшего зеленого чая, «Советского Краснодара», ощутив его травянистую горечь на языке. Пора выходить на сцену.
Необыкновенный концерт
Если для обыкновенного человека понедельник — начало трудовой страды, окрашенное для одних радостной надеждой, а для других — привычной горечью, то для нас, участников шахматного турнира, это день отдыха. Правда, не для всех: есть те, кому придётся доигрывать отложенные партии. Но я не из таковских. В первых двух турах всё решилось в основное время. Оба мои противника сдались в основное время, хотя и по-разному. Один — стремительно, на двадцать первом ходу, словно споткнулся о собственную тень. Второй же, напротив, бился до последнего, аж до тридцать седьмого хода, и получил мат. Упорный человек. Таких уважаешь. Не за результат, разумеется, а за эту упрямую волю к сопротивлению, когда всё уже предрешено.
И тут же, словно салют такому упорству, Яков Дамский — голос турнира в эфире «Маяка» — выдвинул занятную идею: учредить «Клуб заматованных». Только для гроссмейстеров, подчеркнул он. Любители, разрядники — те получают мат сплошь и рядом, это их обыденность. Но мастера, а уж тем паче гроссмейстеры — существа иного порядка. Они редко позволяют довести себя до позорного финала. Оценив положение как безнадежное, сдаются. И мучиться не хотят, и время берегут — своё, соперника, зрителей, которым, впрочем, подчас именно мат и хочется увидеть. Но если уж гроссмейстер решил стоять насмерть… Что ж, остается только восхищаться его стоицизмом и стараться поскорее завершить начатое. Чтобы не пришлось тратить драгоценный день на доигрывание.
А свободный день в Сочи, в самом конце мая, когда весна уже переходит в лето, но ещё не утратила своей свежести, — вещь поистине бесценная. Особенно для тех, кто приехал сюда из Валдайской возвышенности, васюганских болот, азиатских пустынь. О Крайнем Севере и говорить не приходится — для тамошних жителей это, должно быть, подобно перенесению в райские кущи. Но при жизни, что важно.
С утра мы отправились к морю. Пляж уже жил своей размеренной курортной жизнью. Бабушки, нет, не просто бабушки — почтенные дамы солидного возраста и положения — степенно принимали процедуры: кто солнечные ванны, кто просто неспешно прохаживался у кромки воды, вслушиваясь в шёпот волн. Что может быть лучше для души и тела, чем упражнения из комплекса школы Антонио Иллюстрисимо, выполненные на берегу этого ласкового моря? Воздух, напоенный йодом и бромом, чистый, живительный, вымытый ночным бризом. Свежесть его опьяняет. Мы красуемся в старых костюмах — тех самых, что привезли ещё с Филиппин, из Багио. Выглядят они, должно быть, весьма экзотично на фоне местных купальных мод. Для мелких Лиса с Пантерой шили сами, постарались.
Зрителей нашей утренней гимнастики немного — человек восемь. Отдыхающие. А всего нас, отдыхающих в санатории «Сочи», наберется с полсотни. Не числом, а качеством — гласит лозунг, висящий над входом в клубную библиотеку. О чем это? Понимай, как знаешь. И каждый понимает по-своему, в меру своего служебного положения и жизненного опыта.
Вода — семнадцать градусов. Холодновато. Но находятся смельчаки, которые уже купаются, плавают короткими, энергичными заплывами. Мы — нет. Мы избалованы теплом Средиземного моря. Ничего, говорят старожилы — те, что приезжают сюда из года в год, знают друг друга как соседи по даче, — через пару недель прогреется до двадцати. Ждать осталось недолго. И мы ждём, присматриваемся друг к другу. К нам, новичкам, присматриваются с особым любопытством: кто вы такие, откуда взялись? Ольга Андреевна Стельбова — это понятно. Это бесспорно. Её имя, её статус — всё здесь соответствует. Она своя. А остальные?
Что ж, и мы присматриваемся. Люди в целом приятные. Очень приятные. Не ниже заместителя министра. И члены их семей… А вот здесь уже пестрота. Малолетние дети и внуки, носившиеся по пляжу с визгом, вызывающим у одних умиление, а у других — легкое раздражение. Есть постарше — студенты, старающиеся выглядеть независимыми, но всё же неотрывно следующие за родительской группой. Есть и совсем взрослые — управленцы среднего звена, с корректными улыбками и осторожными речами. Доярок? Слесарей? Почтальонов или дворников? Увы, таковых не наблюдается. Странно, да. Плохо кое-где у нас порой работают с молодежью, не прививают любви к рабочим профессиям. Зато пенсионеры есть. Седые, степенные, с орденами на пиджаках, небрежно наброшенных на плечи. Золотой фонд страны. Они здесь — как живые монументы, излучающие спокойствие и уверенность в завтрашнем дне: все там будем, ага.
Иной раз положение человека в обществе можно определить не по качеству речи, не по костюму, а по тому, каким транспортом он здесь перемещается. За двумя отдыхающими — самыми, что ни на есть, вершинами местного Олимпа — закреплены персональные «Волги». Старые, добротные, ещё с теми самыми оленями на капоте, символами ушедшей, но все ещё ощутимой эпохи. Одна — у министра с супругой, вторая — у первого секретаря обкома. Остальных же возит в город единственный «Рафик». Отвозит после завтрака, забирает к ужину. Служба исправная. Хотя, судя по первым дням, надобности ездить в город у большинства не возникает. Зачем? Здесь есть всё: солнце, море, тишина, столовая с обильными завтраками, обедами и ужинами, клуб с библиотекой и бильярдом. И люди своего круга. Зачем куда-то вырываться из этого уютного, предсказуемого мирка? Потому одного скромного «Рафика» вполне хватает. Он стоит у крыльца, пустой и терпеливый, как верный гнедой, ожидающий редкого выезда своего хозяина. А мы гуляем по набережной, вдыхаем целебный воздух, слушаем крики чаек и наблюдаем эту тихую, размеренную жизнь особого мира, где мат гроссмейстеру — событие куда более интересное, чем любые новости из большого мира за стенами санатория. Понедельник… День отдыха. И как же он длинен и прекрасен, когда не нужно думать о шахматной партии, а можно просто быть, растворяясь в этом южном мареве, под шум вечного моря.
Что любопытно в этой колонии отдыхающих: никто, решительно никто, не подходит к «Волгам», стоящим в тени платанов, и не осмеливается попросить: «А нельзя ли прихватить, подвезти до Сочи?». Первый секретарь обкома едет барином — он, да его шофер, двое в просторном салоне машины, чье мурлыкание изредка нарушает утреннюю тишину санатория. Для остальных существует «Рафик». Словно установленный природой порядок вещей, не требующий ни объяснений, ни возражений. Овцы — в стадо, тигры — поодиночке.
А что будет, спросил я как-то у одного из управленцев, человека с корректной улыбкой и осторожным взглядом, если на «Рафик» опоздают? В ресторане засидятся, в гостях, на киносеансе? Он посмотрел на меня с легким недоумением, будто я спросил, что будет, если солнце взойдет на западе. Ничего страшного, позвонят. За ним пришлют разъездную машину. Из гаража. Но, добавил он, такое случается редко, почти никогда. Люди здесь пунктуальны, как часы на Спасской башне. Сама атмосфера предписанного отдыха диктует неукоснительное соблюдение распорядка, даже в мелочах. Опоздать — значит выбиться из ритма этого слаженного, тихо жужжащего механизма.
И вот, когда после завтрака подъезжает «Чайка» — машина ещё более внушительная, чем «Волга», и мы с детьми усаживаемся в её чрево, я ловлю на себе взгляды. Они не злые, не завистливые даже — скорее недоуменные. Люди, стоящие у крыльца в ожидании «Рафика», смотрят молча. Их лица выражают немой вопрос: «Кто же это такие? Почему им — 'Чайка»?«. Но роптать, высказывать недовольство — об этом и мысли нет. Здесь действует негласный закон: если 'Чайка» — значит, так положено. Значит, есть на то причины, известные тем, кому знать положено. Простым смертным же остается лишь созерцать и принимать как данность, как смену времен года или приливы и отливы. В их глазах читается смиренное. Видно, так надо.
На самом же деле, вся эта забота — лишь отеческое попечение Андрея Николаевича. Не обо мне, разумеется, он печется. Но, как это часто бывает, забота о ближних неизбежно распространяется и на их окружение, как тень от большого дерева. Поначалу Андрей Николаевич, человек обстоятельный и привыкший к порядку, хотел разместить нас в совсем уж особенном месте — высоко в горах, в уединенной госдаче, где, кроме нас да обслуги, не было бы ни души. Там воздух! — убеждал он. — И тишина! Совсем дикие места! Чужих быть не может!
Но мы воспротивились. Чай, не узники замка Иф, отрезанные от мира серпантином горной дороги с тремя пропускными пунктами! Нам нужна компания, всем, а уж мелким — особенно. Им нужны детские крики на пляже, игры, пусть даже мимолетное общение со сверстниками из этого странного «золотого фонда». Да и добираться оттуда до города — целая итальянская экскурсия, час с лишним по извилистой дороге, где на каждом повороте кажется, что вот-вот сорвешься в пропасть. Нет, нам и поближе, и попроще.
Вот так мы и столковались на санатории «Сочи». Столковались — и вот теперь столуемся. Завтраки, обеды и ужины, а для детей ещё и обязательные полдники, проходят в просторной, светлой столовой, где пахнет борщом, цветами, что стоят в вазочках на столах, и крепкими духами. Но существует и альтернатива: можно заказать еду в домик. Ну, как домик… Скорее, дом с мезонином, просторный, метра на двести. Принесут, сервируют на веранде с видом на море, а потом так же бесшумно унесут пустую посуду. Всё очень культурно, очень приветливо, с той чуть натянутой любезностью, которая отличает обслуживание особого контингента. Но, как ни странно, принято ходить в общую столовую. Там можно на других посмотреть, себя показать, обменяться новостями вполголоса. Да и курортологи уверяют, что совместный, публичный прием пищи благотворно влияет на пищеварение: у лиц с пониженным аппетитом он повышается (глядя на соседние тарелки), а с повышенным — понижается (под взглядами тех же соседей). Лекарство социальное, бесплатное и эффективное.
После завтрака мы с мелкими и отправились в город на той самой «Чайке» — познакомиться с достопримечательностями. Не всеми сразу, не-не-не! Это же утомительно. Решили ограничиться малым. Подъехали к Зимнему театру — монументальному, с колоннами. Осмотрели его снаружи, внутрь не попали, всё заперто, выходной день. Да и что смотреть внутри? Пустое здание, скорлупа без ореха. Своей труппы нет. Сейчас гастролирует новая звезда эстрады, Анна Ванна с ансамблем «Очаг», но опять же — понедельник. Выходной. Ну, и ладно. Не велика потеря. Отправились в парк «Ривьера». Там хорошо. Много-много цветов — розы, петунии, что-то алое и пышное, названия чего я не знаю. Воздух густой от ароматов. И шахматный павильон, где блицоры рубятся по рублику за партию. Азартно, с криками, стуком часов. По законам литературного жанра я должен был подсесть к ним, неузнанный, и выиграть рублей десять, вызвав изумление и восторг местных любителей. Но, во-первых, не хотелось. Совсем. Мысль о необходимости играть в свой выходной вызывала легкую тошноту. А во-вторых, — и это главное — шахматисты-то меня точно узнают. И вместо дешёвого триумфа получится неловкий спектакль узнавания, ненужных расшаркиваний. Нет уж. Мы просто погуляли по аллеям, посидели в тишине читальни парковой библиотеки, полистали журналы «Огонек» и «Смена» («Поиска» не было, заиграли), а затем наша верная «Чайка» отвезла нас обратно. Пора обедать.
После обеда в санатории наступает священный час отдыха. Или даже два часа. Царство тишины, нарушаемое лишь шепотом моря да пением птичек. Всё затихает, всё замирает. Сиесту придумали мудрые народы, сон — бальзам для курортной души. Днем выспаться, вечером колобродить.
Но я не обедал. Вернее, почти не обедал. У меня свой, выработанный годами режим. В четыре часа во мне просыпается игрок. Шахматы не терпят сытого брюха. Тяжесть в желудке отвлекает кровь от мозга, туманит мысль, делает её неповоротливой. Да, сегодня выходной, партии нет. Но биологические часы настроены на бой. Ломать годами выработанную привычку ради миски ароматного супа-харчо или сочного венского шницеля с картофельным пюре я не стал, обошёлся тарелочкой капустно-морковного салата, хрустящего, полезного и почти безвкусного, как сама добродетель. Запил минералкой. И почувствовал себя легким, почти прозрачным, готовым к умственному труду, которого, впрочем, не предвиделось.
Чтобы заполнить послеобеденную пустоту, решил почитать. В небольшой, но пристойной библиотеке санатория (не количеством, а качеством!), пахнущей старыми переплетами и, почему-то, канифолью, нашёл книгу с интригующим названием: «Михаил Иванович Чигорин, его друзья, соперники и враги». Автор — Василий Николаевич Панов, международный мастер. Знакомы мы не были, да и не могли быть — он умер ещё в семьдесят третьем, но его «Курс дебютов» я знал почти наизусть. Толстенный том, подаренный мне маменькой в далеком пятом классе, был моей шахматной азбукой, зачитанной до дыр. Родной Речью — «Моя система».
Чтение увлекло. Девятнадцатый век… Царствование Александра Третьего, Миротворца… Молодой полицейский чиновник, Михаил Чигорин, вдруг ощущает в себе неодолимую шахматную силу. Забросив рутинную службу (о, дерзость!), он вступает в борьбу за шахматный трон, бросая вызов сначала российским, а потом и мировым знаменитостям… Страницы пожелтели, шрифт был мелковат, но сюжет — захватывающий. Я устроился поудобнее в плетеном кресле на балконе нашего домика. Солнце грело умеренно, море лениво переливалось синевой за деревьями, воздух густ и сладок. Строки начали плыть перед глазами. Девятнадцатый век смешался с двадцатым, образ Чигорина — с моими собственным. И я сдался. Сознание пошатнулось, как пешка под ударом ферзя, и я погрузился в сон, забыв о режиме дня. Ведь, в конце концов, режим существует для человека, а не человек для режима.
Привиделось мне, будто я и есть Михаил Иванович Чигорин. Не шахматист, а молодой, честолюбивый полицейский чиновник в мундире, жмущем под мышками. Мне поручено расследовать мрачное дело в гостинице «Бель-Вью» на Невском проспекте. Где некий господин, офицер гвардейского полка, застрелил свою любовницу, а потом пустил пулю и в себя. Женщина — жена самого Суворина, владельца «Нового времени», влиятельнейшей газеты Империи! Скандал! Все спешат списать случившееся на банальную любовную драму: ревность, страсть, роковая развязка.
Любовная трагедия, господин Чигорин! — говорит мне начальник, похлопывая по плечу. — Закрывайте дело.
Но мой цепкий шахматный ум отказывается верить в простоту. Я роюсь в бумагах, допрашиваю прислугу, изучаю детали. И вот оно! Я выясняю, что подоплека случившегося — не любовная, а политическая! Глубже, страшнее! Обнаруживаю нити заговора, ведущие в самые высокие кабинеты! Готовится ни много ни мало — цареубийство! Я чувствую холодный пот на спине, сердце бьется как галка в дымоходе. Нужно предупредить… Нужно действовать…
И здесь я проснулся. Солнце уже проделало полпути от зенита до заката. Я вздрогнул, озираясь. Где Невский? Где «Бель-Вью»? Где кровавый заговор? Передо мной была лишь мирный двор санатория «Сочи», пение птиц в кронах платанов и неизменное расписание дня. Цареубийство подождёт. Сейчас — прогулка перед ужином. Таков порядок. Так положено.
На песчаной отмели, где заканчивался аккуратный ряд шезлонгов и начиналось царство мелких камешков и детских криков, разворачивалась любопытная сцена. Ми и Фа, с видом заправских наставников демонстрировали окружающим упражнения школы Антонио Иллюстрисимо. Учениками была поросль разного калибра — и четырехлетки, и пятилетки, и даже восьмилетние великаны, уже терявшие детскую пухлость щек. Но странное дело — верховодили самые младшие. Ми, с серьезным личиком, выводила ручками замысловатые фигуры в воздухе, а Фа бегала между ученикам, крича и поправляя неумех. Старшие же, хоть и превосходили их ростом и силой, послушно копировали движения, словно зачарованные не столько экзотической гимнастикой, сколько непререкаемым авторитетом командиров. Бабушки, настоящие или исполнявшие их роль почтенные дамы, восседали на складных стульчиках чуть поодаль, присматривая за этой идиллией с видом благостной усталости, попивая минералку из граненых стаканов. Их взгляды, скользящие между детьми и морем, говорили о полном доверии к установленному здесь, на этом пятачке песка, порядку. Главное, чтобы в воду без спросу не лезли.
А мы, пользуясь свободой от родительских обязанностей, решили сходить в лес. Недалеко, конечно. Границы дозволенного в таких местах всегда очерчены невидимыми линиями, за которые заступать не принято. Лес начинался сразу за клубом — густой, зеленый, дышащий влажным теплом и запахом прелой листвы, перемешанным с терпким ароматом хвои. Тропинка, вытоптанная многочисленными курортными ногами, вилась между могучими стволами. Лиса, знаток природы, показывала:
— Смотрите, это дуб. Старый, видите, морщины на коре? А вон тот — граб. Листики у него резные, нежные, не то что у дуба. А это… — она остановилась у дерева с пальчатыми листьями, — каштан. Но не конский, а благородный. Его плоды можно есть.
Пантера, всегда практичная, тут же спросила:
— Сейчас?
— Нет, — Лиса улыбнулась. — Позже. Осенью. В октябре.
Я мысленно представил жареные каштаны на парижских бульварах, и вздохнул:
— Ладно, не так уж мы и голодны. Обойдемся без октябрьских деликатесов в мае. Хватит и капустки с морковкой.
Мы шли неспешно, наслаждаясь прохладой под полумраком крон, слушая пересвист птиц и далекий гул моря. И вдруг Пантера, шедшая впереди, резко остановилась, замерла.
— Змея! — предупредила она тихо, но отчетливо, указывая чуть в сторону от тропы.
И в самом деле, змея. Она лежала, точнее, скорее вилась, на толстой, покрытой мхом ветке невысокого бука, почти на уровне наших глаз. Довольно крупная, серовато-оливковая, с тёмным узором вдоль спины. Она казалась частью дерева, его продолжением, и лишь медленное движение плоской головы выдавало в ней существо живое и настороженное.
— Они здесь неядовитые, — спокойно, словно констатируя погоду, произнесла Надежда. — И шакалы тоже, кстати. Бояться нечего.
Надежда третий день с упоением штудировала познавательную книгу «Флора и фауна Большого Сочи», купленную в курортном киоске, и теперь чувствовала себя полноправным гидом по местной дикой природе. Ее уверенность была подкреплена глянцевыми страницами и четкими подписями под картинками.
— Совсем-совсем неядовитые? — уточнил я, инстинктивно делая шаг назад. Книга книгой, а змея перед глазами — реальность куда более убедительная.
— Совсем, — подтвердила Надежда. — Те, которые внизу, у моря. А повыше, от километра и дальше в горы, там гадюки водятся. Те ядовитые. А это… — она прищурилась, вглядываясь, — это, кажется, полоз. Да, Эскулапов полоз, — добавила она чуть менее решительно, вспоминая картинку. — Он же на эмблеме медицины, знаешь? Чаша и змея. Вот эта самая.
Эскулапов полоз, словно услышав свое имя, замер, устремив на нас немигающий взгляд. Его тёмные, круглые зрачки казались бездонными, гипнотизирующими.
— Видите? — торжествующе шепнула Надежда. — Зрачки круглые! Это верный признак неядовитой змеи. Полозы, они же ужикам, в общем-то, родня.
Логика была безупречна. Но древний страх, сидящий где-то в подкорке, шептал другое. Кто её знает, родню? Может, у неё сегодня плохое настроение? Или книга что-то упустила? Мы дружно предпочли не испытывать судьбу и змеиное терпение. Наблюдать за диковинным гадом решили с почтительного расстояния. Так было спокойнее. И нам, и самому полозу, который, почувствовав отсутствие угрозы, медленно пополз дальше по ветке, растворяясь в узорах света и листвы.
Аккурат к началу ужина, под мерный звон колокольчика, созывающего к столу, мы втроём вышли из зеленого сумрака леса на освещенную вечерним солнцем дорожку санатория. Я оглянулся на таинственную чащу. Никаких оборотней, никаких следов неведомых опасностей. Всё тихо, всё спокойно, всё по-курортному благопристойно. Даже змея оказалась эскулаповой, почти что домашней, с медицинской эмблемы сбежавшей. И главное — никто никого не съел. Ни шакалы нас, ни мы шакалов. Мирное сосуществование в действии. Обыкновенная сочинская идиллия, где дикая природа вежливо сторонится санаторного распорядка, а страхи растворяются в морском воздухе, словно сахар в тёплой воде. И лишь лёгкий холодок от встречи с взглядом полоза напоминал, что не всё в этом мире так уж предсказуемо и безопасно, как о том пишут в познавательных книжках.
У клуба припарковался автобус. Не роскошный «Икарус», а плебейский «ПАЗ», видавший виды, с потертыми боками и мутными стеклами. Из его распахнутых дверей, словно горох из перевернутого мешка, посыпались люди. Судя по виду — непростые. Кто ж из простых смертных, обремененных прозой жизни, осмелится щеголять в розовых штанах, расшитых золотистыми галунами, да ещё в столь ранний вечерний час? Кто наденет бархатную куртку, отливающую пурпуром, в тёплом сочинском мае? Лица — не местные, не санаторные. Лица с легкой усталой гримасой гастролёров, привыкших к интересу публики. Артисты, вестимо. Бродячие труженики лиры и сцены.
Так оно и оказалось. Бабушка Ни, наш негласный информатор и знаток местных порядков, сообщила за ужином с видом посвященной:
— После ужина, в семь тридцать пополудни, будет концерт. Анна Ванна и ансамбль «Очаг». Прямо здесь, в клубе.
— Здесь? — недоверчиво переспросил я, представив размеры зала и масштабы ансамбля, чьи афиши красовались на столбах у Зимнего театра. — В этом клубе?
— Именно здесь, — подтвердила бабушка Ни с достоинством. — Выступать в здешнем клубе, дорогие мои, — не просто гастроль. Это — великая честь. Признание уровня.
Что ж. Ровно в назначенный час, подчиняясь невидимому распорядку, обитатели санатория потянулись к клубу. Тянулись неспешно, группами, обмениваясь тихими репликами, как на обязательном, но не слишком обременительном мероприятии. Зал клуба встретил их привычной картиной: тяжелый, пыльно-красный занавес, на заднике — неизменный профиль Ильича, по верху сцены — золотом выведено традиционное «Слава КПСС». Всё, как в любом уважающем себя райцентровском Доме Культуры. Разве что просторнее: расстояния между рядами кресел и самими креслами были увеличены, словно рассчитаны на людей в шубах или с развесистыми крыльями. Разница чувствовалась сразу — как между тесным туристским салоном и салоном первого класса на «Боинге», летали, знаем. Из ста с лишним мест в партере занятыми оказалось едва ли половина. Собрались, по сути, все отдыхающие, включая детей, которых привели ради культурного развития.
Работники санатория — горничные, официантки, истопник — тоже собрались, но скромно, на балконе. В клубе был балкон — узкий, как полка для ангелов. Не все служащие, конечно, только свободные от смены. Эгалите, так эгалите. Пусть тоже приобщаются к культуре.
Расселись по ранжиру: самые почтенные и значительные — в первых рядах. Наша же разношерстная компания устроилась в правой ложе. Выбор был продиктован практичностью: если Ми и Фа, не выдержав высокого искусства, начнут капризничать или, не дай Бог, требовать немедленного продолжения упражнений Иллюстрисимо, можно будет увести их незаметно, не нарушая порядка, не вызывая укоризненных взглядов. Ну, и удобства ради: в ложе можно деликатно потягивать «Боржоми» из высоких стаканов, шуршать обертками «Мишек на Севере», или даже листать свежий номер «Правды» — единственной газеты, вышедшей в этот понедельник. Тихий шелест газетных страниц казался нам менее грешным занятием, чем возможное ворчание или храп.
Впрочем, газету мы читать не успели. Едва тяжелый занавес с легким скрипом раздвинулся, открыв музыкантов «Очага», взявших в руки инструменты с видом жрецов, готовых к священнодействию, как на нас обрушилась стена звука. Грохот! Рёв! Словно в зал въехал груженый БелАЗ на полном газу, да ещё и с включенной сиреной! Могучий ураган, рожденный акустическими колонками, привезенными артистами и установленными на сцене с явным расчетом на Зимний театр или открытую площадку, в этом небольшом, камерном, по сути, зале, обернулся пыткой. Звук бил по барабанным перепонкам, гудел в груди, вытесняя саму мысль. Слышать это без физического страдания и явного ущерба для слуха было решительно невозможно.
Мы и не стали терпеть. Поднялись с кресел, и поспешно ретировались, прикрывая уши. Вслед за нами, а кое-кто и раньше, опомнившись от звукового шока, потянулись к выходам и остальные. Лица у всех были одинаково страдальческие. Невыносимо же!
Музыканты на сцене, заметив Исход, засуетились. Кто-то махнул рукой звуковику. Громкость убавили. Достигли некоторого, весьма относительного прогресса — рёв сменился оглушительным грохотом. Через минут десять, когда основная волна беженцев успокоилась на свежем воздуха, до нас долетела вежливая просьба, сказанная в микрофон (ещё одна ошибка!):
— Уважаемые зрители, просим вас вернуться на места! Звук отрегулирован!
Вернулись не все. Мы, например, детей оставили дома, на попечение бабушки Ка. Пусть уж лучше смотрят «Спокойной ночи, малыши» — там и звук тише, и Хрюша с Филей милее розовых штанов. Вернулись в зал лишь взрослые, с опаской.
Музыка, надо отдать должное, стала чуть тише. Немного. К микрофону подошла сама Анна Ванна. Певица. Особа с пышной прической и в платье, усыпанном блестками, как новогодняя ёлка. Она открыла рот, и из колонок понеслось что-то мощное, вибрирующее, искусственно усиленное до неестественности. И тут… случилось нечто. Из первого ряда, словно пружина, вскочила сухопарая, но бодрая дама лет семидесяти. Серебряные седины, прямой стан, взгляд острый, колючий. Несмотря на возраст, она бойко взбежала по боковой лесенке на сцену, решительно оттеснила опешившую Анну Ванну от микрофона и, взяв его в руки (как трофей!), обратилась сначала к певице, а потом и к залу. Голос у нее был звонкий, без тени старческой дрожи, режущий воздух, как нож:
— Знаете, милочка, — начала она, обращаясь к Анне Ванне, но так, что слышно было до самого балкона, — патефоны и магнитофоны у нас, слава Богу, и у самих в достатке имеются. Смотреть же, как вы открываете рот под запись, нам, простите, неинтересно. Это — обман. Если можете петь сами — пойте. Живым голосом. Для аккомпанемента, — она кивнула в сторону стоявшего в углу рояля, — инструмент есть. Гитары берите нормальные, акустические. И без этого вашего железа! — она презрительно ткнула пальцем в сторону микрофона и колонок. — Зал здесь камерный, скромных размеров. Даже среднего голоса хватит, чтобы слышно было в последнем ряду! — И, выключив микрофон, бросила в зал, как вызов: — Слышно ли меня, сынку⁈
— Слышно!!! — грянул дружный, почти радостный ответ и из партера, и с балкона. Работники санатория аплодировали особенно рьяно.
Анна Ванна, надо отдать ей должное, не заробела. Краска залила ее щеки, грим не скрыл.
— У нас, гражданка, — ответила она с холодной вежливостью, — не сельская самодеятельность! У нас — выверенная электроакустическая гармония всех участников! Исключать кого-либо из ансамбля или отказываться от аппаратуры мы не намерены! Это — наш стиль! Наша концепция! Приглашайте себе баяниста, — добавила она с едва уловимой язвительностью, — если вам современная музыка непонятна!
Сухопарая дама даже не вздрогнула. Она лишь перешла на «ты» с убийственной нечувствительностью, словно ставя точку в споре:
— Мы-то пригласим, за нас, милочка, не волнуйся. Баянист найдётся. А вот вы решайте. Либо продолжаете концерт, но петь и играть должны сами, живыми голосами, на живых инструментах, без этой вашей… аппаратуры. Либо — нет. Третьего не дано.
Анна Ванна выпрямилась во весь невеликий рост. Ее лицо выражало оскорбленное достоинство артистки, привыкшей к иным аудиториям.
— Я, — заявила она твердо, — выступать без ансамбля и без звукового оформления не буду. Это невозможно.
— Ты сказала, — констатировала дама. Она повернулась к залу, взяла микрофон (уже в последний раз) и объявила громко, четко, без тени сожаления: — Концерт отменяется, товарищи! Артисты к выступлению не готовы. Завтра пригласим других. Честных.
Шум в зале был самый незначительный — легкое разочарованное шуршание, вздохи облегчения, сдержанные смешки. Люди без лишних слов, быстро и деловито, стали расходиться. Видно, здесь так принято. Никаких бурных протестов, никаких требований вернуть деньги (представление-то бесплатное). Просто — не сложилось. Как будто отменили рядовую лекцию о вреде табака.
А глаз у той дамы, несмотря на возраст, зоркий. Она сразу заметила несоответствие между аппликатурой гитариста, его пальцами, лихо бегавшими по грифу, и звучанием ритм-партии, доносившимся из колонок. Снебрежничал гитарист, схалтурил, думал — в суматохе звука никто не заметит. Не вышло. Не прошло. В этом маленьком, строгом мирке людям в розовых штанах не доверяют.
И мы пошли прочь, в наступающие сочинские сумерки. При заходящем солнце, окрасившем небо в пастельные тона, я устроился на веранде с номером «Правды». Читал без особого интереса. В Сочи открылось новое агентство Аэрофлота — двадцать с лишним билетных касс, а также международный сектор, обслуживающий новый прямой рейс Берлин — Сочи — Берлин.
Но мне-то в Берлин не нужно. Не тянет.
Вся последняя полоса была отдана спорту. Половина — приближающейся Московской Олимпиаде, треть — отчёту о Чигоринском мемориале, а остаток — всему прочему. Наши велосипедисты опять выиграли Велогонку Мира! Честь им и хвала. Но мысли мои были далеко от велосипедов. Они возвращались к вечернему фиаско в клубе, к розовым штанам и круглым глазам Эскулапова полоза.
Солнце скрылось за горами, потянуло вечерней прохладой. Я вернулся в дом. «Спокойной ночи, малыши» уже кончились. Мы уложили Ми и Фа в их кроватки. И в тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад за окном, исполнили традиционную колыбельную — «Summertime». Негромкий перебор струн моей испанки. И наше трио. Никаких колонок, никаких микрофонов. При открытых окнах звук плыл в теплый южный воздух, чистый и нежный. Вышло очень мило. Искренне. И как-то по-настоящему. Вопреки всем галунам и электроакустическим гармониям странного, предолимпийского лета.
Чижик идёт по следу
В номере было умеренно тихо, умеренно светло, умеренно прохладно. За окном — последний день весны. Отдыхающие окончательно перешли на летнюю форму одежды: всё лёгкое, всё нарядное. Местные — нет. Сочинца легко отличить от приезжего и по хмурому виду, и по неважной одежде. Нет, не нарочно плохой, но обыденной. Рабочей. Для завода, для огорода. Приезжему здесь праздник, а местному человеку что? Будни, вот что. Трудовые будни. И ничто не раздражает рабочего человека так, как вид счастливого бездельника. То, что этот бездельник одиннадцать месяцев вкалывал не меньше его, да ещё где-нибудь в Воркуте — это не считается. Ходят толпами, бока на пляжах греют, в столовых из-за них не протолкнуться, на базаре цены конские, а дети твёрдо говорят, что хотят быть курортниками — разве это может радовать сочинца? Не может это радовать сочинца. Вот и не радует.
Время чая. «Советский Краснодар» — чай хороший. Не скажу, что волшебный, чудес не обещает, в отличие от снадобий таинственного состава, которые мы встречали на филиппинском рынке. Нет. Он просто хороший. Бодрит исправно, настроение поднимает без лишнего шума в голове, и после чашки чая любое, даже самое кропотливое дело — ну, скажем, разбор партий минувшего тура — спорится как-то легче. Так гласит реклама. И кто бы что ни говорил о нашей советской действительности, но реклама у нас — кристально честная штука. Не то что капиталистическая трескотня, цель которой — всучить доверчивому обывателю залежалый хлам по цене золота. У нас такого просто нет, залежалого-то. Взять хотя бы «Советский Краснодар» — расходится со скоростью мысли. Вот только что доставили в гастроном пятьсот упаковок, не успел моргнуть — и нет ничего. Пустота. И молва, эта вечная спутница дефицита, уже приписывает чаю свойства небывалые. Шепчутся, будто сам Леонид Ильич Брежнев пил «Советский Краснодар» исключительно ради долголетия, и вслед за ним, естественно, потянулось всё руководство. Заговор чайный, что ли?
То, что Леонид Ильич, при всем почтении, прожил не так уж и долго, да и сменивший его Юрий Владимирович Андропов образцом богатырского здоровья не блистал — народную веру не поколебало. Отравили! Ясное дело, отравили! И Брежнева, и Андропова! Враги! Кругом враги! Кто же они? Американцы? Китайцы, с их вечными претензиями? Или, прости Господи, евреи? Отомстили за то, что мало выпускают из Союза? Или, напротив, за то, что вообще выпускают? Ведь в Израиле, как известно любому читателю «Правды», хорошо живётся только кучке богачей, а простому человеку, хоть он трижды еврей, по матери, по фамилии, и по внешности, грозят нищета, голод и смерть под палящим солнцем. Такой вот парадокс. Но вера в чудодейственный чай — непоколебима.
Подарить доктору пачку «Советского Краснодара» — это сейчас всё равно что преподнести бутылку «Двина», коньяка отменного, дорогого, и тоже редкостного. Об этом коллеги в Москве рассказывали. Со знанием дела. Мне? Ха! Кто ж станет дарить мне? Я ведь не практикую на родных просторах. Я несу знамя советской медицины в Ливии. Высоко и далеко несу, под знойным ливийским солнцем. В Ливии чай не дарят, там у них другие нравы. Но случается всякое. Отказываться — нельзя это оскорбительно. Восток дело тонкое. Очень тонкое.
«Советский Краснодар» я добываю разными путями. Иногда выдают в столе заказов — в Москве, на улице Грановского, кто знает, тот знает, а кто не знает, тому и не надо. Но чаще — просто покупаю в «Берёзке». Заходишь, если чеки есть, и покупаешь. У меня пока есть. Рубли? Рубль — не деньги, рубль бумажка, как метко зафиксировал Владимир Семёнович, и дал благой совет не экономить. Чеки, конечно, тоже бумажка, и экономить их тоже не стоит. Но не будем о грустном.
Чай я начинаю пить за четверть часа до пуска часов. Ритуал. Неторопливо, вдумчиво, смакуя каждый глоток. На чашку уходит ровно семь минут — проверено. Затем ещё пять минут неспешной прогулки по коридорам, лестницам и опять коридорам, к игровому залу. И ровно без трех минут до начала игры я сажусь за доску. Всё рассчитано. Всё как часы. Особенно здесь, в Сочи, в этом отеле, который стал символом гордости и предубеждения советского ненавязчивого сервиса, где каждый шаг можно рассчитать, как ход на шахматной доске. Предсказуемость — она успокаивает нервы перед битвой.
Но сегодня… Сегодня моя выверенная до секунды схема дала сбой. Трещину. Большую и неприятную.
Надежда, которая обыкновенно чай и заваривает, не обнаружила заветной коробочки с пакетиками «Советского Краснодара» — и да, линию по упаковке чая в заварочные пакетики купили и установили по распоряжению Брежнева, было дело.
— А это что такое? — она протянула мне невзрачный цыбик, обернутый в простую, чуть шершавую бумагу цвета пыли.
Я принял. Легкий, почти невесомый.
— Это? — переспросил я, хотя прекрасно знал ответ. — Это, Лиса, чай. Грузинский. Второй сорт. Рязанская чаеразвесочная фабрика. Пятьдесят граммов нетто. Цена — тридцать копеек. Аромат… — я судорожно втянул носом воздух — аромат сена, слегка подмоченного дождем. Или воблы. Бодрит, конечно. Особенно если заварить покрепче. Но настроение… настроение поднимает своеобразно. Скорее, наводит на философские размышления о бренности бытия.
Надежда вздохнула, словно прочитала мои мысли о бренности, и решительно направилась к холодильнику. Холодильник был импортный, чешский, «Mora», предмет гордости «Жемчужины». Она распахнула дверцу, заглянула внутрь.
— Ещё одна подмена!
— Ещё?
В холодильнике у нас хранилась осетровая икра. Вчера оставалась баночка, трехунциевая, синяя, жестяная. А сегодня — крибле-крабле-бумс! — она превратилась в стеклянную банку икры баклажанной, Астраханского консервного завода, 670 граммов нетто, ценой пятьдесят семь копеек без стоимости посуды. А сколько стоит стеклянная банка?, Пятачок, гривенник? Не знаю, сдавать не приходилось. В Ливии свои обычаи.
— Что ж, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, философски, — проиграли в качестве, но выиграли в количестве. В массе. И в калориях, надо полагать. Баклажаны — дело сытное.
Но внутри все сжалось от досады. Острой, едкой. Дело вовсе не в деньгах. Убыток — десять рублей, или около того. Для меня пустяк. Дело в осадочке. Ну, что такое таракан, скажите на милость? Насекомое. Одно из многих. Сам по себе — ничего особенного. Но стоит обнаружить его, этого самого таракана, плавающего в тарелке с борщом — и весь аппетит, всё удовольствие от еды пропадает. Тошно становится. Так и воровство. Противно и гадко. Как пыльный цыбик грузинского второго сорта вместо ароматного «Краснодара».
Исчезла предсказуемость. Растворилась в чувстве всеобщей подмены. Кто? Горничная? Или просто невидимая рука советского быта, где одно всегда незаметно подменяется другим, чуть хуже, чуть дешевле, чуть… противнее?
Часы сбились.
— Нам ли печалится? За неимением гербовой напишем и на простой. Выпью и грузинский, хоть и второй сорт. Второй сорт — не брак!
Бодрости от грузинского чая я не ждал. Лишь бы не уснуть за доской от его унылого, сенного аромата. И чтобы это гадкое чувство — чувство таракана в борще — не мешало сосредоточиться. Хотя… как сосредоточишься, когда знаешь, что где-то здесь, совсем рядом, кто-то смакует твой «Советский Краснодар», причмокивая губами? Или, быть может, меняет его на что-то ещё более эфемерное в этом причудливом мире вечного дефицита и вечных подмен? Мир съежился до размеров гостиничного номера, где даже чай и икра не принадлежат тебе по-настоящему. Противно. Ага. Ощущение всепроникающей фальши, подмены, этой вечной игры в «испорченный телефон», где твой «Советский Краснодар» на полпути к твоему же рту незаметно превращается в рязано-грузинскую труху второго сорта.
Нет. Нельзя уступать обстоятельсвам.
— Пожалуй, я не буду сегодня играть, — сказал я, — я лучше пойду домой. Поеду. Полечу.
— Куда полетишь? — спросила Ольга без тени удивления, будто обсуждали прогноз погоды. Голос был ровный, холодный, как лезвие ножа.
— В Чернозёмск, вестимо, — ответил я, чувствуя, как абсурдность собственных слов придает мне странную смелость. — К тётке. В глушь. Или… или прямо в Берлин, что ли! — выпалил я, размахивая рукой в сторону невидимой Европы. — А оттуда, глядишь, в Дортмунд! Меня туда зовут! Приглашают! Призовые — золотые горы! И знаете что самое главное? — Я сделал паузу для драматического эффекта, подражая старым провинциальным трагикам, которых видел когда-то в юности. — Ни разу в отелях не обворовывали! Представляете? В Германии — ни разу! В Польше — ни-ни! Даже в Соединенных Штатах Америки, этом оплоте загнивающего капитализма, — голос мой зазвенел форсированным надрывом, — не воровали! И только однажды меня обокрали! Один раз! Украли чемодан! Но кто украл⁈ Кто⁈ — Я воздел руки к потолку. — Свои же! Свои, советские люди! Наш брат! Горько мне! Горько! Горько! — Я даже приложил руку к сердцу, изображая непередаваемую скорбь.
— Ты бы ещё рубаху стал на себе рвать, — произнесла Ольга хладнокровно, с убийственной точностью попав в самую суть моего дешёвого представления.
Эффект был мгновенным. Пафос сдулся, как проколотый шарик. Я опустил руки, смущенно поправил воротник той самой рубашки.
— Рубаха денег стоит, — пробормотал я уже обычным, усталым голосом, гладя рукав. — Италия. Натуральный шёлк. Двести рубликов, кажется. Рубаху жалко. — Я вздохнул. Театр кончился. Осталась только усталость и то самое, непреодолимое нежелание. — Но играть… играть мне не хочется. Совершенно. Считайте, что я взбрыкнул. Каприз артиста. Или шахматиста. Всё едино.
— Чижик не может взбрыкнуть — это Надежда. Трава зеленая. Небо голубое. Чижики не брыкаются. Логика неопровержимая.
— Тогда вспорхнул, — сдался я, ощущая себя маленькой, жалкой пташкой, севшей не на свою ветку.
Лиса и Пантера переглянулись. Мгновение. Ни слова. Ни звука. Но в этом молчаливом взгляде, в едва уловимом движении бровей, в легком наклоне головы Ольги прочитывался целый диалог, понятный только им двоим. Они существовали в своем поле, в своей системе координат, где мои эмоции были лишь помехой, которую надлежало устранить с привычной, отработанной эффективностью.
Ольга кивнула, едва заметно. Надежда, словно получив приказ по телеграфу, тут же перешла к действию и подсела к телефону. Связь тут через гостиничный коммутатор. Во избежание лишних звонков и связанных с ними «недоразумений». Например, если отдыхающий вернется в свою Тюмень, а потом окажется, что оплачивать трехсотрублевый счет за межгород некому.
Но Надежда начала не с межгорода. Она сняла трубку, подождала сигнала коммутатора и произнесла с ледяной вежливостью, граничащей с угрозой:
— Алло? Коммутатор? Соедините, пожалуйста, с директором. Гражданином Карбышевым. Срочно. Ревизионная комиссия ЦеКа спрашивает. — Пауза. — Да-да. Именно так. Благодарю. — Она положила трубку аккуратно, без стука.
Всё верно. Ревизионная комиссия ЦеКа. Надежда в неё входит, в комиссию. Только комиссия эта — ЦеКа комсомола,. Контроль за гостиницами, за чаем и икрой в холодильниках постояльцев, ну никак не её забота. Но, с другой стороны… Разве не всё взаимосвязано? Это как посмотреть. Если под нужным углом… И Надежда посмотрела именно так.
— Десять, — тихо, но отчетливо сказала Надежда.
— Пять, — так же тихо ответила Пантера.
Я не понял, о чем они. О рублях? О чем-то своем, девичьем? Но результат был ошеломляющим.
Гражданин Карбышев, директор «Жемчужины», явился в номер ровно через три с половиной минуты. Он вошел, слегка запыхавшись, с лицом, на котором улыбка радостного служения боролась с тенью неподдельного страха. На нем был слегка мятый костюм, галстук съехал набок. Призыв «ЦеКа» придал ему скорость, с какой пожарная команда выезжает на вызов пятой категории.
— Ольга Андреевна! Чем могу служить? — произнес он тоном, в котором старая угодливость смешалась с новой, липкой ноткой паники. Весь его вид кричал: 'Какое счастье быть полезным! Только скажите, чем!
Но Пантера молчала. Она даже не повернула головы, продолжая изучать из окна набережную. Это была моя партия. Мой выход.
Я подошел к столу и с достоинством, на которое только был способен, указал пальцем на злополучные предметы
— Как прикажете это понимать, гражданин директор? — спросил я, вкладывая в голос всю накопившуюся горечь.
Карбышев недоуменно посмотрел на стол, потом на меня, потом снова на стол. Его взгляд скользнул по цыбику грузинского чая, по банке с баклажанной икрой.
— Что именно? Простите великодушно, не совсем понимаю… — Он развел руками в извиняющем жесте.
— Вот это! — Я ткнул пальцем в цыбик. — Чай грузинский, второй сорт, рязанской чаеразвесочной фабрики! И вот это! — Палец переместился к банке. — Икра кабачковая, Астраханского завода! Как они очутились в моем холодильнике? И куда делся мой чай, «Советский Краснодар»? И куда подевалась банка осетровой икры, которую я оставил здесь же, в номере, полагая, что в советской гостинице «Жемчужина» хотя бы холодильник — священное место⁈ — Голос мой крепчал, я входил в образ прусского барона, оскорбленного в лучших чувствах. Ещё немного — и я лопну от спеси и презрения.
Карбышев побледнел. Он инстинктивно бросил взгляд на Ольгу, ища спасения, объяснения, подсказки. То, что он увидел — профиль, обращенный к морю, — его явно не обрадовало. Страх в его глазах сменился паникой. Он сглотнул.
— Что⁈ Чай? Икра? Пропали⁈ — Он изобразил шок, но это было плохо сыграно. — Не могу в это поверить! У нас же… у нас порядок!
— По-вашему, — я выпрямился во весь рост, расправил плечи, стараясь выглядеть максимально внушительно, — по вашему я лгу? Я, Михаил Чижик, Герой Советского Союза, намеренно оклеветал ваше безупречное заведение из-за пачки чая и банки икры⁈ — голос зазвенел металлом. Медью.
— Нет! Разумеется, нет! Ни в коем случае! — залепетал Карбышев, переводя испуганный взгляд с меня на неподвижную Ольгу и обратно. — Но… но вы могли… могли ошибиться? Перепутать? Может, горничная убирала… почистила холодильник? — Он выдвигал версии с отчаянной надеждой.
— Я? Ошибиться? — Я фыркнул с таким презрением, что директор физически отшатнулся. — Я считаю ходы на двадцать вперед, гражданин директор! Ошибка для меня — понятие из области фантастики! А тут… тут целая подмена! Кража!
Слово «кража» прозвучало как выстрел. Карбышев вздрогнул. Он понял, что отговорка не пройдут. Ольга Андреевна молчит, а это — самый страшный знак. Он вытер ладонью внезапно выступивший на лбу пот.
— Мы… мы немедленно! Немедленно во всём разберемся! — заверил он, кивая с неестественной быстротой. — Я лично! Сейчас же! Проведу расследование! Допрошу персонал! Загляну во все углы! — Он говорил так, словно собирался штурмовать вражескую крепость, а не искать украденную баночку икры. — А ущерб… ущерб мы, безусловно, возместим! Никаких сомнений! Только… только прошу, успокойтесь, Михаил Владленович! — он почти взмолился, бросая умоляющий взгляд в сторону Ольги. Его судьба, карьера, висели на волоске, и он знал, что спасение — только в прощении. Чижик, будь он хоть дважды Героем — птичка для директора «Жемчужины» не страшная, но дочь товарища Стельбова…
Я вздохнул. Где-то, возможно, в соседнем номере, кто-то заваривал мой «Советский Краснодар», намазывал на белый хлеб мою чёрную икру. В глазах директора Карбышева я увидел такой животный страх, такую абсолютную, почти комическую беспомощность перед незримой, но всесильной волей Ольги, что гнев начал понемногу сменяться усталой брезгливостью. Играть не хотелось. Но и смотреть на этого жалкого человека, трепещущего перед Пантерой, стало ещё противнее. Здесь не было победителей. Ни я с моим украденным чаем, ни он, дрожащий директор, ни даже молчаливая Ольга. Была только всепоглощающая тоска. Тоска по миру, где не воруют чай. По простой человеческой предсказуемости. По тому, чтобы вещи оставались на своих местах, а люди — на своих, без этих вечных, противных подмен.
Тишина после моих слов повисла не просто густая, а губительная. Карбышев стоял, словно пригвожденный к паласу, его лицо приобрело цвет несвежего творога. Девочки тоже молчали. Только холодильник «Mora» тихо гудел на своей чешский манер, напоминая о предательски пустых недрах. Абсурдность ситуации требовала абсурдного же ответа.
— Боюсь, вы не вполне точно оцениваете ситуацию, Herr Direktor, — продолжил я, и голос мой звучал теперь не просто противно, а как скальпель по стеклу. Я нарочно ввернул немецкое обращение, для загадочности. — Речь здесь идёт отнюдь не о банальной краже, с которой ваша администрация, несомненно, справилась бы… в меру своих скромных возможностей. Речь идет о событии иного порядка. О политической акции. — Я сделал паузу, дав словам осесть в сознании директора.
Карбышев попытался открыть рот, но я продолжил, методично наращивая давление:
— Осетровая икра — наша, каспийская, дар нашей Родины. Чай «Советский Краснодар» — не прихоть избалованного мажора, как вы, возможно, подумали, глядя на мою итальянскую рубашку. Отнюдь нет. Эти продукты я употребляю строго по предписанию профессора Петровой, ведущего специалиста страны в области спортивного питания. Это — моя боевая диета, Herr Direktor! Здесь, в Сочи, на глазах у всего мира, я участвую в международном турнире, защищая спортивную честь нашей великой страны! — Я выпятил грудь, вкладывая в позу всю значимость момента. — И лишить меня в этот ответственный час назначенного питания… Это равносильно тому, чтобы перед велогонкой проколоть колесо советскому гонщику! Саботаж! Целенаправленное действие! А именно сегодня, в эти самые минуты, — я с драматизмом указал на часы, пятнадцать минут пятого, — должна играться моя ключевая партия с исландским мастером, Йоном Арнасоном! Исландия, как вам, надеюсь, известно из программы «Время», является членом агрессивного военного блока НАТО! И любое мое ослабление, любой личный неуспех наши геополитические противники немедленно используют во вред престижу Советского Союза! Вы понимаете масштаб, вы понимаете ответственность, лежащую на вашем учреждении? Это — первое.
Директор Карбышев начал покрываться испариной, хотя термометр в номере показывал комфортные двадцать два градуса.
— Товарищ гроссмейстер… Михаил Владленович! Я прямо сейчас… сию секунду… — он замахал руками, словно пытаясь отогнать обвинения.
Но я не дал ему договорить. Лязгая металлом, я продолжил:
— Кроме того, следует учесть, что я не просто играю в шахматы. Я представляю и продвигаю продукцию советских предприятий на международной арене. Своего рода живая реклама, да. Весь шахматный мир знает: перед решающей партией чемпион мира, гроссмейстер Михаил Чижик выпивает чашку «Советского Краснодара»! Выпивает — и побеждает! Именно поэтому спрос на него за границей столь велик! Он приносит нашей стране необходимую валюту! Миллионы и миллионы! То же самое касается осетровой икры — это же визитная карточка нашей гастрономии! Поэтому, Herr Direktor, — я снизил голос до конспиративного шепота, но каждое слово било точно в цель, — нельзя исключать и такую версию. Диверсия экономическая. Вам, как руководителю, должно быть понятно: борьба империалистов против СССР давно перетекла из области чисто военной в область экономическую и идеологическую. Я вам, как кандидат в члены Центрального Комитета, — тут я позволил себе легкую паузу, опуская из гордости уточнение про комсомол, но интонацией давая понять всю весомость этого статуса, — я вам это со всей ответственностью заявляю.
Слово «Центральный Комитет» подействовало на директора, как удар кувалды в грудь. Он побледнел ещё больше, крупные капли пота выступили на лбу и висках, несмотря на прохладу. Он вытащил платок, но руки его дрожали так, что он не мог им воспользоваться. Его взгляд вновь метнулся к Ольге, ища защиты, но наткнулся на полную безучастность. Тогда он посмотрел на Надежду, но Лиса лишь пожала плечами: «Ну я же думала, что десять».
— Ольга, дорогая, — обратился я к Пантере — думаю, стоит позвонить Андрею Николаевичу. Скажи, что Чижик свою… оплошность признал. Что он согласен переехать на Белую Дачу. В «Жемчужине» его, увы, обокрали. Крайне некстати. Андрея Николаевича это огорчит.
— Сейчас позвонить? — уточнила Ольга, уже протягивая руку к телефону.
— Закончим разговор с гражданином директором, тогда решим.
«Белая дача» и имя Андрея Николаевича подействовало на Карбышева сильнее любого упоминания ЦеКа или НАТО. Он помертвел по-настоящему. Белая Дача — это на голову выше санатория «Сочи». На две головы. Выше некуда. На этой даче отдыхал сам Сталин, а теперь… Жалоба самому Андрею Николаевичу означала не просто выговор. Это означало комиссию из Москвы. Людей, которые не знали его лично, не пили с ним коньяк в местном ресторане, не получали презентов. Людей, нацеленных на результат. Они начнут рыть. И в пыльных архивах «Жемчужины», в отчетах, они найдут такое… А что не найдут, подскажут завистники и недоброжелатели. Судьба директора Елисеевского гастронома, мрачный пример для всех директоров определенного сектора советской экономики, предстала перед ним во всех жутких подробностях. Его колени чуть подогнулись.
Я видел его панику И в этот момент, когда паника достигла апогея, я смягчил тон. Не из жалости. Просто из понимания, что от перемены мест сумма не изменится. Ну, будет директором не Карбышев, а Погосян или Квитко, поезд с рельс не сойдёт, а сойдёт — то катастрофа.
— Однако, — сказал я, словно делая великодушное отступление, — есть ещё одна, менее зловещая версия. — Я указал на банку с баклажанной икрой, стоявшей на столе как вещественное доказательство подмены. — Вот это. Зачем? Зачем воришке заменять чай краснодарский — чаем грузинским второго сорта? А икру осетровую — икрой… кабачковой? Не логичнее было бы просто украсть? Зачем оставлять это?
— Зачем? — выдохнул Карбышев с робкой, безумной надеждой, ухватившись за соломинку.
— Зачем? — эхом повторила Надежда, но уже с неподдельным любопытством. Даже Пантера слегка повернула голову.
— Зачем? — Я усмехнулся коротко и сухо. — Ищите, Herr Direktor, среди имеющих доступ к номеру не просто вора. Ищите среди них молодых душой и сердцем. Ищите тех, кто… скажем так, испытывает романтический порыв социальной справедливости. Кто хочет указать мне, Михаилу Чижику, что я, дескать, оторвался от советского народа и, говоря попросту, зажрался. Вот, мол, пей, чемпион, чаёк второго сорта, как все, и закусывай кабачковой икрой, как все. Чтоб не зазнавался! — Я опять показал на стеклянную банку. — Ну, и руки шаловливые, конечно, не без этого. Сентиментальный вор с классовым чутьем. Ищите такого. Найдите. И проведите… воспитательную работу. Если человек искренне раскается, осознает всю нелепость и вредность своего поступка… — Я сделал многозначительную паузу.
— То?.. — прошептал Карбышев, и надежда в его голосе окрепла, засверкала, как первый луч солнца после грозы.
— То решать, конечно, вам. Выговор по месту работы. Лишение квартальной премии. Перенос отпуска на зимнее время… Что-то в этом роде. Сугубо воспитательные меры. С возмещением материального ущерба, разумеется. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — И запомните, Herr Direktor: доверяй, но проверяй. Как говаривал один очень большой человек. Бдительность — наше все.
Карбышев стоял несколько секунд, переваривая свалившееся на него спасение. Потом его лицо расплылось в гримасе, напоминавшей одновременно плач и смех облегчения. Он шагнул ко мне и схватил мою руку своими влажными, холодными ладонями, начал трясти её с неистовой благодарностью.
— Михаил Владленович! Товарищ гроссмейстер! Я… Мы… Обещаю! Клянусь!.. — Он задыхался, не в силах вымолвить связную фразу.
— Чижик, время! — резко напомнила Надежда, глядя на часы. — Партия давно началась! Арнасон сидит, ждет! С полчаса уже!
— Ничего, — махнул я рукой с видом человека, вышедшего за пределы суеты. — Форс-мажор. Обстоятельства непреодолимой силы. Признаны международным правом.
Я налил в стакан минеральной воды. Чай грузинский, да ещё второй сорт — нет, не то. А «Боржом» — это то.
Я выпил полстакана медленными, размеренными глотками, выходя из образа прусского аристократа.
Вместе с девочками я спустился в игровой зал. Партер полон, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь редким стуком шахматных часов.
Мое место, ясно, пустовало. Соперник, исландец Арнасон, сидел, скучал, его лицо выражало скорее недоумение, чем гнев. Главный судья, пожилой мастер с вечно усталыми глазами, при моем появлении взглянул на часы и тяжело вздохнул.
Мои часы были пущены давно. Опоздание на час влечет за собой техническое поражение. Но я опоздал ровно на пятьдесят семь минут. Три минуты запаса.
Я подошел к столу. Сначала — к исландцу, вежливо поклонился:
— Прошу прощения за задержку, сэр. Форс-мажор. Обстоятельства. Вы понимаете.
Арнасон что-то промычал, кивнул, не глядя. Он явно был сбит с толку.
Затем я подошел к главному судье:
— Товарищ судья, форс-мажор. Приношу свои извинения.
Судья лишь махнул рукой, устало показывая на доску, садитесь уже, играйте.
Я повернулся к зрителям, сидевшим в полутьме. Сделал небольшой, но отчетливый поклон. Не знаю, что они видели: героя, преодолевшего козни врагов, или капризную звезду, опоздавшую на собственный спектакль. Аплодисментов не последовало. Лишь сдержанный шорох.
Я сел. Белые фигуры стояли, выстроившись в начальной позиции, как новобранцы на параде. Черные — ждали. Часы мои неумолимо отсчитывали последние секунды трехминутной отсрочки. Я взял королевскую пешку. Чувствовал на себе взгляды: судьи, Арнасона, Ольги и Надежды, возможно, даже запаниковавшего директора Карбышева, выглядывающего из-за двери. В горле все ещё стоял привкус «Боржоми».
Я передвинул пешку с е2 на е4. Самый стандартный, самый предсказуемый первый ход. Ход, за которым не стояло ни мысли, ни вдохновения, лишь автоматическое движение руки и легкая печаль о настоящем, не подмененном «Советском Краснодаре».
Игра началась.
Назовите вашу цену
Наблюдать шахматную партию — занятие, требующее специфического устройства души. Занятие для изощрённого, очень большого любителя. Сродни наблюдению за метеорами. Метеоры, «падающие звезды» — суть не более чем агония космической пыли, микроскопических осколков комет или астероидов, врывающихся в земную атмосферу с космической скоростью и сгорающих в краткой вспышке трения. «Ах, звезда упала, загадай желание!» — восклицает профан, не ведая, что в этот миг он аплодирует гибели межпланетного камешка размером с горошину. Но истинное, научное наблюдение метеоров — это процедура, лишённая всякой романтики, доведённая до механического аскетизма. Представьте: двое людей, закутанных в одеяла, или прямо в спальниках, лежат на сырой земле где-нибудь за городом, их взоры прикованы к участку неба, искусственно ограниченному проволочной окружностью, закреплённой на жердях — своеобразный прицел для ловли мимолётных смертей. Один монотонно бубнит: «Единица… Двойка, двойка… Тройка…» — классифицируя яркость очередного сгоревшего пришельца. Другой репетует, в смысле — повторяет. А третий, самый умный, сидит поодаль и заносит эти цифры в журнал в свете потайного тусклого фонарика с темно-красным светом, как в фотолаборатории. Процесс бесконечен, монотонен, холоден. Занятие для студентов, отрабатывающих пропущенные занятия, или энтузиастов, чья страсть к небу превозмогает скуку. Так было в начале века — то был передовой фронт исследования межпланетной среды! Пока не явились Чувствительные Фотопластинки, вооружённые Светосильными Объективами, а затем и Автоматические Фотоаппараты. Эти бездушные, не знающие усталости стражи приняли ночную вахту. Они с холодной эффективностью регистрируют каждый акт космического крематория, не требуя ни спальников, ни термоса с чаем, ни оплаты сверхурочных. Наука прогрессирует, вытесняя человека из ниш, где требуется лишь тупое, неуклонное внимание.
Но представьте иную картину! Когда небо расчерчено не единичными росчерками, а прошито целыми залпами — метеорный дождь, перерастающий в настоящий ливень. Когда падающие звёзды не капризничают, являясь два-три раза в час, а сыплются дюжинами, беспрерывным серебристым градом! Тогда ахает и поднимет очи к небу всякий прохожий, самый что ни на есть невежественный в астрономии обыватель. «Красота! Красота-то какая!» — вот единственный лексикон, доступный для описания этого фейерверка самоуничтожения космического мусора. Массовость, частота, яркость — вот что превращает научную рутину в доступное зрелище.
Вот и шахматная партия — для внешнего наблюдателя, для этого самого «прохожего» от шахмат, ценна лишь подобными «ливневыми» моментами. Чем их больше — тем «зрелищнее». Мат! Двойной удар! Мельница, эта карусель пленных фигур! Жертва ферзя — акт интеллектуального самосожжения во имя высшей цели! Но увы… В партиях современных мастеров, этих холодных тактиков и эндшпильных стратегов, такие катаклизмы — редкость, почти аномалия. Они избегают их, как чумы, предпочитая медленное удушение, позиционную возню, где победа достигается не ярким взрывом, а микроскопическим перевесом в пол-пешки, добытым на шестидесятом ходу. Это астрономы, считающие единичные метеоры в своем узком секторе неба.
Поэтому собирают мастеров в турниры, в надежде, что уж сейчас-то, когда их, игроков, много, когда они, игроки — молодые, стремящиеся к славе тигры, когда и турнир-то в память о шахматном забияке — звезды-то и посыпятся.
А сыпятся всё-таки редко.
Вот пример: мне удалось поставить эффектный мат сопернику. Здесь, в Сочи, на этом турнире. Об этом рассказал в эфире «Маяка» Яков Дамский, возник даже анекдотический «Клуб Заматованных». И что же? Каков был эффект? Эффект был обратный! Мои последующие оппоненты стали сдаваться загодя, не дожидаясь красивого конца. Рекорд — на восемнадцатом ходу! Абсурд? С формальной точки зрения — нет. Соперник сдался абсолютно правильно: он потерял «всего лишь» пешку, но позиция была безнадёжна. Через три хода он терял вторую пешку, еще через ход — коня, либо получал мат в несколько ходов. Играть без шансов, получать мат на глазах у публики? Нет уж, лучше капитулировать тихо и с достоинством, мол, высоко сижу, далеко гляжу. Но вот беда: рядовой зритель, любитель уровня третьего разряда (а таких в залах большинство), этого микроскопического позиционного преимущества, этой предсмертной агонии позиции — не видит! Он видит лишь то, что один игрок вдруг протягивает руку, опрокидывает короля и говорит «Сдаюсь». На доске — почти полный комплект фигур! Со страху сдался, шепчутся на галерке. Или того хуже — сговор!
И никакие доводы о тонкостях позиционного цугцванга, о связанности фигур, о контроле над ключевыми полями — не убедят их. Им нужен ливень, а им подсунули регистрацию единичного, почти невидимого метеора.
Возникает идея, почти техническая утопия: а что если комментировать партию прямо во время игры? По радио, транслируя анализ в наушники зрителей! Чтобы каждый, сидящий в зале, мог слышать анализ мастера, разъясняющего: «Вот видите, белые только что сделали скромный ход пешкой. Кажется, ничего особенного. Но только кажется. Это — начало конца. Черный слон теперь заперт, конь на b8 лишен перспектив, а ферзь… о, ферзь черных теперь похож на балерину, запертую в телефонной будке. Через пять ходов он либо погибнет, либо будет вынужден отступить, отдав инициативу…» Это превратило бы наблюдение за единичными метеорами в увлекательное сафари по дебрям позиционной борьбы! Но увы, пока это лишь мечта. Технически сложно, организационно хлопотно, да и мастера не горят желанием раскрывать свои мысли в реальном времени перед соперником, пусть и через наушники зрителей. Кибернетический комментатор? Пока фантастика. Так и сидит зритель в полутьме зала, наблюдая за немыми фигурами, как астроном прошлого века за немым небом, ожидая чуда, которое обычно не приходит.
Сегодня — последний тур. Решили начать пораньше, в десять утра. Для «торжественности». Обещали почтить своим присутствием Первые Лица Краснодарского Края. На закрытие — придут «железно», это не обсуждается. Их присутствие — такой же неотъемлемый атрибут финала, как раздача призов и аплодисменты. Они явятся, займут первые ряды, будут стараться выглядеть заинтересованными (или, по крайней мере, не спящими), произнесут несколько правильных слов о значении шахмат для воспитания молодежи и развития логического мышления в эпоху НТР. Их лица будут отражать сосредоточенное непонимание, как у человека, впервые увидевшего дифференциальное уравнение. Но присутствовать — будут. Таков ритуал.
И по этому случаю играем не в «Жемчужине», это не по статусу. Играем в Зимнем театре. Монументальное, слегка пыльное здание с колоннами и бархатными креслами. «Все равно простаивает,» — резонно заметил кто-то из оргкомитета. Да, простаивает. Анна Ванна и её ансамбль «Очаг» внезапно прервали гастроли. Вернее, гастроли были прерваны за них. Решение пришло свыше, быстро и неотвратимо. Теперь в ближайшие года три, а то и больше, Анна Ванна, если и будет петь, то исключительно под баян в сельских клубах где-нибудь на задворках великой страны. Причина? В «Литературной газете» появилась обличающая статья под убийственным заголовком: «Халтурщики на эстраде». Статья была образцом идеологического разгрома: детально, со знанием дела (или его видимостью) разбирался «случай Анны Ванны и её ансамбля», уличенных в том, что доверчивым слушателям они «скармливали магнитофонные записи, созданные неизвестно где и неизвестно кем». Фраза «скармливали» — шедевр обличительного пафоса, приравнивающий артистов к фальсификаторам пищевых продуктов. Убытки? Колоссальные! Билеты на десятки тысяч рублей были распроданы, деньги пришлось возвращать, касса театра опустела. Но это — мелочи. Когда говорит Государева Справедливость, деньгам надлежит безмолвствовать. Они — лишь прах у ног Истины. А Истина в данном случае имела вполне конкретное обличье и родственные связи. Источником «справедливости» выступила двоюродная сестра товарища Суслова. Да-да, того самого. Она мирно отдыхала в санатории «Сочи», посетила концерт Анны Ванны и заметила обман. Её ухо уловило фальшь. Несовпадение движений губ с фонограммой? Легкую задержку звука? Или просто каприз? Неважно. Сигнал был подан, механизм проверки запущен, статья в «Литературке» стала лишь финальным актом этой мелодрамы. Конечно, о «двоюродной сестре» газета скромно умолчала. В статье фигурировали «бдительные зрители», «трудящиеся», «общественность». Сестра товарища Суслова растворилась в этой анонимной массе бдительности, как капля воды в океане народного гнева. Таковы неписанные законы функционирования системы: истинные пружины событий часто скрыты за ширмой коллективных абстракций. «Халтура» была лишь удобным ярлыком, наклеенным на сложный клубок обстоятельств, где переплелись эстрадная лень, техническая возможность, жажда легкого успеха и… случайное присутствие особы, чья родственная связь придала ее эстетическому недовольству вес идеологического приговора.
Так и стоят теперь шахматные доски на сцене Зимнего театра, где недавно звучала фанерная музыка «Очага». Фигуры выстроены в начальной позиции — последний акт интеллектуального турнира, последняя регистрация «метеоров» мысли перед лицом ожидаемых Первых Лиц. Игра начнется в десять. Воздух пропитан ожиданием: кто-то ждет спортивной борьбы, кто-то — редкого «ливня» тактических красот, кто-то — просто отрапортовать о «проведенном мероприятии». А где-то в «Сочи» двоюродная сестра товарища Суслова пьет минеральную воду, даже не подозревая, что ее бдительность косвенно освободила зал для безмолвной битвы деревянных армий. Абсурд? Да. Но именно из такого абсурда, замешанного на бюрократии, человеческих слабостях и вечном поиске красоты в недрах рутины, и соткана ткань этого дня — 21 июня 1980 года, субботы.
Обыкновенно в зале «Жемчужины», собиралось человек шестьдесят, от силы семьдесят. Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном, с пляжа, доносится смех да плеск волн. Шахматы — дело важное, но смотреть на игру лучше осенью, в дождливую, промозглую погоду, когда заняться совершенно нечем. Но летом, в Сочи, когда манит пляж, море переливается бирюзой, а по набережной гуляют нарядные девушки? Нет в этих партиях интриги, нет жаркого противостояния, нет конфликта, способного заставить сердце биться чаще. Все давно решено, как бухгалтерский отчет. Победит Чижик. Если быть совсем точным, я уже победил. Отрыв от ближайшего преследователя перед последней партией — два с половиной очка. Отрыв как у сегодняшней страны по сравнению с Россией одна тысяча девятьсот тринадцатого года. А кто там займет второе место или, скажем, восьмое — это волнует лишь самих участников, да и то не всех. Своего, сочинского гроссмейстера среди них нет, а болеть за какого-нибудь москвича или ленинградца… Ну, болеют, конечно, особенно отдыхающие, от нечего делать, от избытка курортной энергии. Но не настолько же, чтобы просиживать драгоценные отпускные часы в душноватом зале, глядя на демонстрационные доски или на самих шахматистов. Что шахматисты — сидят, и сидят. Не ругаются, не плюются, руками не машут, ногами не дрыгают. Скучно. В отпуске есть занятия куда как более увлекательные — мимолетные знакомства у бара, солнце на пляже, вечерние посиделки в ресторане под шум прибоя, наконец, музей Островского…
Кстати, о музее.
Наши Лиса и Пантера, Ми и Фа, и бабушки, куда ж без них, — отправились именно туда. Приобщаться к истории, к высокому, как положено культурным людям на отдыхе. Главное, по их словам, уложиться в пятнадцать минут, иначе мелким станет смертельно скучно, и место робкого интереса моментально займет тяжелое, сонное равнодушие, а то и откровенное отвращение к музеям. Впрочем, там сейчас, к счастью, открыта временная экспозиция картин Ватагина — слоны, мартышки, бегемоты… Вот это, считают, должно сработать. Бегемотик уж точно каждому понравится. А там, глядишь, на фоне этого звериного рая, и образ самого Островского, этого железного человека, хоть чуть-чуть да запомнится. Хорошая мысль. Практичная.
Но вот парадокс — вестибюль Зимнего театра сегодня, вопреки всякой логике и здравому смыслу, был полон. Не просто полон, а набит битком. И виной тому — комсомол. Вечная ему слава за энтузиазм и исполнительность! Из местных оазисов образования, медучилища, музучилища и Политехникума, позвали самых активных, самых сознательных комсомольцев. По разнарядке, разумеется. А то ведь не уместятся. Райком дал команду, а юноши и девушки потянулись, как муравьи, выполняя долг. И школьный актив — комсомольцы и даже пионеры. Но молодежь — народ непоседливый, ветреный. Чтобы удержать их на месте, не дать разбежаться при первых же ходах, придумали хитрость: объявили лотерею. По входным билетам! Пятьдесят счастливчиков получат «Поиск». Нет, не сам журнал, а право подписаться на второе полугодие! А самые-самые удачливые, пятеро избранных, обретут заветное право выписать «Библиотеку мировой фантастики». Гениально, не правда ли?
Идея, как нетрудно догадаться, принадлежала Ольге и Надежде. Популяризация современной литературы среди молодежи. Слово «реклама» мы старательно избегали — оно имеет отчетливо неприятный, буржуазный привкус. Популяризация звучит куда возвышеннее, с идеологическим подтекстом.
Да, всяким американцам, с их примитивными розыгрышами автомобилей, не понять тонкой советской механики счастья: выигрывается не сам товар, а лишь драгоценная возможность его приобрести, священное право отдать свои кровные деньги! Кстати, о деньгах. Цена входного билета на шахматное мероприятие — пятьдесят копеек. Администрация театра рыдает от счастья — все ж таки доход, пусть и небольшой, а не убыток.
Доход, впрочем, ожидался не только от билетов. Есть ведь еще буфет. Святая святых любого учреждения культуры. В буфете пахнет ванилью, копчёной колбасой и надеждой. На стойке красовались пирожные «картошка», чуть подсохшие по краям, бутылки «Пепси-колы», и — о чудо! — тарелки с аккуратными ломтиками буженины, украшенной скромным венчиком зеленого горошка из баночки. Комсомольцы, как известно, очень любят буженину с зеленым горошком. Если, конечно, у них есть деньги. И если, что не менее важно, в буфете водится сама буженина и тот самый горошек. Сегодня они были. По буфетным ценам, естественно, то есть слегка кусачим. Но ведь разок-то можно? В честь шахматного события! В честь лотереи! В честь себя, любимого, наконец! Можно?
Нужно, читалось в глазах многих, кто, сжимая в кулаке рубль или трешку, поглядывал на заветную стойку. Жизнь-то одна, а буженина в Сочи — явление временное. Как беззаконная комета, наблюдаемая лишь в телескоп. То бишь в буфете Зимнего театра.
Перед игрой я уединился в гримуборной. Мне, как Чемпиону Мира, персоне особой важности, выделили отдельную. Не общую, где готовятся к выходу участники поменьше рангом, а на одного. Словно примадонне оперной, или народному артисту, приехавшему на гастроли. Инициатива, опять же, Ольги и Надежды.
Вопрос престижа! Не моего личного, а престижа советских шахмат! Чтобы все, и особенно молодежь, понимали: гроссмейстер — это звучит гордо!
Ничего особенного гримерная из себя не представляла. Маленькая, квадратная комната. Стены, выкрашенные блеклой зеленой краской. Тусклое зеркало. Стол, покрытый когда-то белой, а теперь серой клеенкой. Три креслица прежних времён. Диванчик. Шкаф. Театральная романтика, ага. Но можно включить воображение.
Я сел на диван, и представил себя Леонидом Утесовым. Вчера прилетел из Москвы, провел ночь в… ну, допустим, в номере люкс той же «Жемчужины», и вот сейчас, в этой самой гримуборной, готовлюсь к первому, ответственнейшему выступлению, открывающему двухнедельные гастроли. Если понравлюсь Первым Людям Краснодарского Края. В ушах уже звучал джаз, чувствовалось легкое волнение перед выходом на сцену, слышались аплодисменты… Сижу, значит, сижу, и вдруг — шаги. Кто-то подходил к двери гримерной. Твердые, отчетливые шаги по паркету коридора. Стук каблуков. Женщина. Несомненно. Администратор? Или поклонница? С огромным букетом роз (красных, конечно) и бутылкой шампанского?
Кто может прийти к Утесову.
Но вдруг сон превратился в явь. Шаги. Да, женские. Да, на каблуках, скорее, высоких. Дверь открылась. Без стука. Почти без звука. Вошла. Цветов не было. Но бутылка — была. Завернутая в газету «Труд».
— Вот! — сказала она резко, коротко, как отрубила, и поставила бутылку на клеенчатый стол с таким видом, будто заключала выгодную сделку.
Поставила, и развернула газету.
Я пригляделся. Коньяк «Москва». Бакинский винный завод номер один. Двенадцатилетней выдержки, если верить этикетке. Почему, собственно, не верить? Мы в Советской Стране!
— Что это означает? — спросил я, стараясь сохранить гроссмейстерскую бесстрастность, хотя внутри все перевернулось от нелепости ситуации.
— Сделайте сегодня ничью! — произнесла она твердо, властно, глядя мне прямо в глаза. Женщина лет сорока, сорока двух, в строгом костюме, с лицом, на котором читалась привычка командовать. Не красавица, но с характером.
— Сделать ничью? — переспросил я, давая себе время осмыслить абсурдность требования.
— Ничья ведь вас устраивает, не так ли? — парировала она, не отводя взгляда. — Два с половиной очка отрыва. Даже поражение не страшно, по сути. А ничья — и вовсе золотая.
— Скорее, да, чем нет, — признал я. — Формально устраивает.
— Вот и предложите ничью. На двадцатом ходу. Или на двадцать первом. Чтобы уж наверняка. — Говорила она, как отдает не подлежащее обсуждению распоряжение подчиненным.
Я перевел взгляд на бутылку. «Москва». Двенадцать лет. Здесь вам не там.
— За бутылку коньяка? — спросил я, подпустив иронию.
Она нахмурилась, приняв мой тон за попытку торга.
— Вам мало? — выпалила она, и в глазах мелькнуло раздражение. — Назовите вашу цену! Говорите!
Мне стало вдруг смешно. И грустно. И любопытно.
— А если не смогу? — спросил я тихо, испытывая ее.
— Что не сможете? Назвать цену? — не поняла она.
— Если не смогу сделать ничью? — уточнил я, глядя куда-то поверх ее головы, на трещину в зеленой краске стены. — Предложу, а он не примет. Или… вдруг я проиграю? Шахматы — игра непредсказуемая. Особенно когда играешь с отрывом в два с половиной очка и мыслями где-то далеко.
К такому повороту она явно готова не была. Ее уверенность дрогнула. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но ненадолго. Она быстро взяла себя в руки. Партийная закалка.
— В этом случае… — она сделала паузу, подбирая слова, — … бутылка все равно ваша! — выдохнула она с видом человека, совершающего великодушный, но дорогостоящий жест.
Сказала, развернулась, и вышла.
А коньяк остался. «Москва». Двенадцатилетней выдержки. Баквинзавод номер один. Дефицит. Цена — ничья. Или поражение. Во столько оценили Чемпиона Мира перед последней, ничего не решающей партией. Идиотски нелепая, смешная и в то же время бесконечно грустная бутылка, ставшая вдруг символом чего-то очень знакомого, очень нашего, родного. Жизнь за царя, Иван Сусанин.
И тишина.
Пятнадцать минут до начала. Пятнадцать минут, чтобы задать себе сакраментальный вопрос: зачем?
Зачем я здесь, в этом тесном и душном городе, где тысячи и тысячи сограждан теснятся на галечных пятачках, чтобы окунуться в грязноватое море, где воздух пропитан запахом морской соли, выхлопных газов и сладковатым душком нереализованных амбиций? Что я, собственно, надеюсь отыскать? Бутылку коньяку, завернутую в газету «Труд»? Не смешите мои старые шахматные башмаки. Автомобиль «Волга»? Уже лучше, но у меня уже есть «Волга». А в Дортмунде, куда меня зазывают организаторы, дополнительный приз — «Мерседес» последней модели. Но зачем мне «Мерседес»? Владимир Семенович как-то рассказал, что своего коня он продал потому, что надоело. Надоело, что постоянно прокалывают колёса, и кто прокалывает, свой же брат артист и прокалывает!
Хочу победить, потешить самолюбие? Но турнир этот, нужно признаться, не моего уровня. Откровенно второго сорта. Я здесь — как Меньшиков в Березове. Только генералиссимуса сослали по указу, а я приехал сюда добровольно. Но славы здесь не добудешь. Нет славы в победе над слабыми.
Нет. Я здесь для иного. Я здесь, чтобы не забывать. Не забывать о Пряниках. С большой, жирной, заглавной буквы «П». О тех самых Пряниках, что припасены Родиной — тоже с заглавной «Р», той самой, единственной и неповторимой — для своих любимых сыновей. О тех Пряниках, которыми грезят по ночам сыновья обыкновенные, те, что толкутся в очередях за колбасой «Докторская», пишут встречные планы и выезжают на подшефные картофельные поля. Грезят о теплом море, о пальмах, которые шуршат на ветру загадочными, иноземными листьями. О ресторанах, где на столе — не селедка «под шубой», а что-то невообразимое, покрытое соусами с французскими названиями. И вершина всего, апофеоз Пряничного Бытия — Гримуборная. Кабинет для переодевания. Святая Святых. С драгоценным, янтарным коньяком на столе, который не выдают по талонам, а просто… ставят. Как символ. Как награду. Как знак причастности к избранным.
Маловато будет? Ну что ж, извини, дорогой товарищ Внутренний Голос. Другой Родины у меня нет. И других Пряников — тоже. Эта — как родная мать: и накормит чем придется, и приголубит по-своему, и по голове треснет, если что не так. Принимай, как есть.
Ладно. Хватит копаться в подполье собственной души. Давай о другом. О деле. О последнем туре.
Мой соперник — бакинский волшебник. Так окрестила его молодежная пресса. Паренек из другого южного города, не из этого показного Сочи. Лицо — как у вундеркинда из журнала «Юный техник», только без очков. Формально он еще и школу не закончил — экзамены ему великодушно перенесли. За участие в турнире. У него уже есть на счету один гроссмейстерский балл, завоеванный в прошлом году в Баня-Луке. Второй — и он полноправный международный гроссмейстер. И он его уже заработал, этот балл, выполнил норму на этом самом турнире. Математика проста: у меня — первое место, у него — второе. И при любом исходе нашей личной дуэли итоговые места не изменятся. Я останусь первым, он — вторым. Турнирная таблица — вещь упрямая, как ослик.
И вот вопрос, который гложет меня, как шашель старую мебель: почему же меня попросили сделать ничью? Почти приказали, смягчив, правда, приказ бутылкой двенадцатилетнего коньяка?
Хотят, чтобы он сохранил кураж? Чтобы, дескать, с самим Чижиком сыграл на равных? Чтобы унес с собой в Баку не поражение, а почетную ничью? Возможно. Хотя любой трезвомыслящий человек, хоть немного понимающий в шахматах, скажет: игра с Чемпионом Мира, пусть даже закончившаяся поражением, — это ценнейший урок. Урок, который не заменит никакая расписная ничья. Это как замена настоящей хирургической операции тренировкой на манекене. Но человек, как известно из курса общей патологии человеческого поведения, редко поступает разумно. И вот мама просит дядю.
И очень может быть. Вполне в духе нашего времени. Благие намерения часто важнее спортивного принципа.
А дядя? Дядя будет обижать?
Дяде… дяде лень. Искренне лень. Дядя не ест худосочных поросят. Пусть подрастут. Пусть нагуляют мяса, опыта, злости здоровой. Пусть окрепнут. Тогда и поговорим. Тогда и сыграем всерьез. А пока… пока дядя устал. Дядя хочет получить свой Пряник и уехать домой. Дядя сыт по горло этим карнавалом.
Раз, два, три, четыре, пять… Я пошёл играть. Без чая, даже без «боржома» Обойдусь. Настроение — странное. Как в последний день перед каникулами. Ощущение близкого конца. И легкой, непонятной тоски. Что-то заканчивается. Что-то безвозвратно уходит. Может, молодость? Или иллюзии?
Столик наш — на самом видном месте. И нас, меня и юного бакинского волшебника, уже несколько раз щелкнули фотографы. Ловят моменты: как мы церемонно пожимаем руки, как обмениваемся вымпелами — я ему «Динамо», он мне «Спартак». Лицо у него серьезное, сосредоточенное. Глаза горят. Он верит. Он еще верит в сказку, в волшебство, в чистоту борьбы. Мне его почти жаль. Почти.
Дебютная заготовка — шахматные очки. Фирменные, чемпионские. В серебряном футляре, особая серия. Вынул из кармана пиджака.
— Сувенир. Пусть приносят удачу.
Он смущенно улыбнулся, пробормотал спасибо. А отдариваться ему нечем, что для южного человека непорядок. Ничего, переморгает.
Игра началась. Юный волшебник (я не волшебник, я только учусь, скромно заявил он в интервью «Комсомолке», но тут же добавил, что учится он быстро) резко, почти выпадом, поставил пешку на е4. Классика. Вызов. Я, не торопясь, с видом человека, перебирающего старые письма, двинул свою пешку на с6. Защита Каро-Канн. Просто. Надежно. Не блещет оригинальностью, зато не подведёт. Играю неспешно, но и без затяжных пауз — теория этих дебютных джунглей мне знакома, как маршрут из спальни до ванной комнаты. Чёрные аккуратной игрой получают возможность уравнять позицию. Если вам нужна ничья черными — играйте Каро-Канн. Так учат в Школе «Ч». Так учат выживать. Так учат получать свои Пряники без лишнего риска.
Позиция к двадцатому ходу напоминала аккуратненькую клумбу перед зданием сельского райкома. Всё на своих местах. Ни тебе прорыва, ни явного преимущества. Равновесие. Идеальный момент для предложения ничьей. Как старший младшему. Согласно неписаному этикету этого странного мира, где спорт граничит с искусством, а искусство — с политикой и кулуарными договоренностями.
— Ничья? — предлагаю я, глядя не на доску, а куда-то поверх его головы.
Он вздрогнул. Не ожидал так скоро. Минуту сидит, не шелохнувшись. И делает ход. Решительный, неожиданный. Не хочет ничьей! Со мной! С Чижиком! Ничью! Отказывается!
В зале — шум. Негромкий, но ощутимый. Как ропот прибоя перед штормом. Зал битком набит. В основном — молодежь. Школьники, студенты, они хотят перемен. Хотят крови. Хотят, чтобы старых идолов свергали. И болеют они, конечно же, за бакинского волшебника. Ему семнадцать. Мне — двадцать пять. Для них он — свой. Парень. Ровесник. А я? Я почти старпёр. Не совсем, но близко. Зажравшийся, бессовестный, рассекаю на «Чайке», лопаю чёрную икру ложками, коротко пострижен, ношу костюмы… С точки зрения школьника, сидящего на галерке и жующего бутерброд с докторской, — точно старик. И нехороший старик, который не хочет уступить дорогу молодости.
Теперь думаю я. В голове — холодная ярость и… усталость. Два варианта, как два пути на развилке. Один — благородно-меркантильный: продолжать игру строго на ничью. Измотать. Выжать воду из камня. И ничью эту получить. Как планировалось. Как… договорились? Второй вариант — дикий, первобытный, нерациональный: наказать строптивца за дерзость. За неверие в авторитеты. За то, что посмел отказаться! Вступить на тропу мщения. Перейти в контратаку. Бросить все резервы вперед! Тем более, что своим последним ходом, этим выпадом юного максималиста, он дал мне формальную возможность перехватить инициативу.
Но.
Но инициатива эта — как тот самый журавль в небе. Обманчива. Мираж. Я побегу по минному полю позиции, зачарованно глядя на этого журавля, и рухну в пропасть. Может, и успею затормозить на самом краю, отыгравшись с потерей качества, но риск для турнирного лидера, для человека, уже мысленно попивающего боржом на высоте девять тысяч метров, слишком велик. Непозволительно велик. Это не рационально. Это не по-гроссмейстерски. Это по-человечески. А я уже отучился быть просто человеком за шахматной доской.
Ну, нет. Сказал — ничья, значит, и будет ничья. Я за это бутылку получил. Или получу. Шахматы — дело тонкое. Иногда побеждает тот, кто лучше понимает правила игры не только на доске.
Полчаса я продумывал варианты. Не эмоции, а холодный расчет. И нашел. Нашел форсированный путь к повторению ходов. Машинальный, бездушный путь к ничьей. Если мой юный оппонент, ослепленный амбициями, решит от повторения отказаться — он проиграет. Элементарно.
Он не отказался. Сделал вынужденный ход. Повторение состоялось. Ничья. Но лицо его… Лицо было как у человека, у которого только что вырвали только что найденный золотой слиток и сунули в руку железный жетон. Явное разочарование. Горечь. Непонимание. Почему этот старик не дал ему сразиться? Не дал шанса? Неужели боится?
Вот и гадай теперь: эта задумка с коньяком за ничью — была ли она домашней заготовкой? Частью негласной программы?
А что гадать, в самом деле. В этой жизни, в этой системе, в этом мире шахмат с его Пряниками и гримуборными, почти всегда ответ один. Прямой, как ход ладьи.
Конечно, да.
На торжественном закрытии руку мне пожал сам товарищ Медунов.
Пожал, сказал, что шахматы делают мир лучше, и вручил награду — портрет Михаила Чигорина работы Глазунова. В ответном слове я поблагодарил всех тех, кто сделал возможным этот великий спортивный праздник, и лично Сергея Фёдоровича Медунова за внимание к развитию шахмат в славном Краснодарском крае.
На последующем банкете я был тих и задумчив.
Что, так дальше и жить? Играть в одном-двух турнирах в Союзе, в одном-двух турнирах за рубежом, пропагандировать трезвость и шахматы, и радоваться, что сижу за одним столом с сильными мира сего?
— Устал, Чижик? — участливо спросила Лиса.
— Ешь, пей, веселись! — добавила Пантера.
И обе обрадовали:
— Тебе поручили нести Олимпийский Огонь! На стадионе! Примешь эстафетный факел у Санеева, и передашь Белову! Это, конечно, предварительно. Но твоя кандидатура утверждена, так что готовься, с завтрашнего дня начнутся тренировки!
Сундук и Царь Крыс
Пахло. Пахло вызывающе, ликующе, победно. Пахло свежей краской, лаком, ещё не высохшим до конца, обивкой кресел, едва уловимым электрическим запахом только что распакованного оборудования, и чем-то неуловимо иным — запахом новизны, граничащей с революцией. Ничего удивительного, впрочем. «Москва» родилась заново. Не город, разумеется — город как стоял, так и стоит, дыша тысячелетней пылью и полувековой бензиновой гарью. Нет, возродилась Гостиница. С большой буквы, как подобает монументу, возведенному на фундаменте мифа и государственной необходимости. И, само собой, рестораны при ней. Их теперь три. Целая триада храмов вкуса и изобилия! Ибо народу — а особенно народу иностранному, который вот-вот хлынет валом на Олимпийские Игры — нужна не просто пища, а пища вкусная, здоровая, презентабельная. Пища, достойная Страны Победившего Социализма, устремленной в Светлое Будущее.
Новая «Москва» не была слепком прежней, разрушенной проснувшимся прошлым. Похожа? Да, внешне — та же торжественность фасада, та же претензия на имперскую солидность. Но внутри… Внутри новая «Москва» против старой — это как стремительная, холодная, зато технологичная «Волга-ГАЗ-24» супротив трогательно старомодного, пусть и уютного «ЗИМа». Так, по крайней мере, считают девочки, Лиса и Пантера. Эта метафора, отлично понятная любому советскому гражданину, висела в воздухе ресторанного зала, пахнущего ещё и свежеприготовленным кофе по особому, «олимпийскому» рецепту. С советским бренди, ага.
Возрождать, а по сути, строить наново эту твердыню гостеприимства взялся, как водится, Комсомол. Ударная стройка номер один! Социалистическое соревнование достигло здесь накала плавильной печи. Рекордные темпы! Переходящие знамена вручали еженедельно, лозунги на растяжках гласили о «подарке Родине» и «торжестве идей Октября». Дело было не просто важное, а политическое, стратегическое. Весь мир должен был узреть: всё у нас в полном ажуре. Мы можем! Наша «Москва» не просто стоит — она краше прежнего, современнее, комфортнее и готова принять гостей Олимпиады-80 по самому высшему, «интуристовскому» разряду. Ну, для нас самому высшему.
Девочки оказались в центре строительства Нового Мира. Не на лесах с мастерком, нет. Их фронт был тоньше, но куда как ответственнее: закупка оборудования. Обыкновенно, по раз и навсегда заведенному порядку, всё и вся в нашей стране закупает Министерство. Снизу стекаются заявки — горы бумаги, испещренные цифрами и названиями агрегатов, необходимых для функционирования гостинично-ресторанного Левиафана. Министерство, скрипя перьями и мозгами, по мере возможности (а возможности эти, как известно, строго лимитированы бюджетом, планом и невидимыми директивами Сверхсистемы) эти заявки удовлетворяет. Или, что случается гораздо чаще, с непроницаемым выражением лица государственной необходимости, не удовлетворяет. Ибо потребности у всех безграничны, а селёдка, то бишь ресурсы, конечны.
Но «Москва» была не просто объектом. Она была Знаком, Символом. По случаю Олимпиады стройке дали зеленый свет особой яркости. Министерство, привычно потирая руки, обратилось к проверенным, десятилетиями кормившимся его милостью зарубежным контрагентам — солидным, дорогим, предсказуемым в своей капиталистической надежности. И вот тут-то Надежда с Ольгой, эти две юные Парки новой эпохи, сунули в отлаженные, тяжело скрипящие шестерни Министерской Машины не просто палки — целые железные ломы прогресса. Они, с видом невинных голубок, предложили провести львиную долю закупок через хорошую фирму. Фирму господина товарища Андерсона.
Как⁈ Почему⁈ Нельзя!!! — завопило Министерство голосами своих начальников отделов и замминистра, чьи кабинеты внезапно наполнились запахом не денег, но паники и старого пергамента распадающихся планов. Фирма Андерсона была им, конечно, известна. Не всем, но некоторым. Известна по деликатным операциям с грампластинками. С поставками медицинского оборудования для ливийского «Космоса». И вообще.
Но у девочек, этих дилетанток в мире государственных закупок, оказались козыри. Не просто козыри — настоящие тузы. Андрей Николаевич (имя произносилось с придыханием, как имя небожителя) и, что было совсем уж неожиданно для оппонентов, сам Алексей Николаевич! Товарищ Косыгин, Председатель Совета Министров СССР. Человек с репутацией прагматика и трезвого хозяйственника. Его, как выяснилось, убедил один простой, как гвоздь, аргумент: стоимость поставок через фирму Андерсона была на тридцать, а по некоторым позициям и на все сорок процентов дешевле, чем «оптимальное» предложение от проверенных партнеров Министерства.
И как ни упиралось Министерство, как ни апеллировало к священным понятиям «постоянства», «надежности партнеров», «выстраданных десятилетиями связей» и даже к туманным «интересам государственной безопасности» (мол, кто его знает, что за Андерсон такой, и какие могут быть мины в этих импортных кофеварках!), сорок процентов экономии — аргумент железный. Как ледокол «Арктика» для льдов Ледовитого океана. Финансовый лом разорвал бюрократическую паутину.
Конечно, если бы не Стельбов… Он, вообще-то, особо и не вмешивался, а просто подсказал девушкам: идите прямо к Алексею Николаевичу. Аргумент — цена. Только цена. Остальное — лирика. И обеспечил проход. Без этого девочек к закупкам и близко бы не подпустили, отмахнувшись как от назойливых мух. Но Стельбов знал, где искать точку опоры. И Косыгин, усталый архитектор советской экономики, дал добро. Короткий разговор, резолюция на документе — и колеса завертелись с невиданной скоростью.
И теперь… Теперь в «Москве» всё дышало импортной технологичностью. Кофемашины, похожие на реторты алхимиков, булькали и шипели, рождая эспрессо невиданной крепости и аромата. Посудомоечные агрегаты гудели, как мирные кибернетические звери, переваривая горы фаянса. Лифты бегали бесшумно и точно. В номерах стояли телевизоры с дистанционным управлением — диковинка! — и кондиционеры, способные создать микроклимат по желанию постояльца. Нет, конечно, первоначальный план был железобетонным: использовать только свое, родное, советское! План — это святое. Но…
Но не нашлось.
В самом деле, честно, не нашлось. Оказалось, что в необъятном Советском Союзе, покорившем атом и космос, просто не выпускают оборудования для гостиниц высокого класса. Для гостиниц второго разряда, для общежитий, для ведомственных домов отдыха — пожалуйста! Выпускают. Громоздкое, капризное, вечно ломающееся, но выпускают. А для «Интуриста» одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, для витрины мирового уровня, для мест, где должны останавливаться буржуазные гости, чьи впечатления станут достоянием простого западного народа… Для этого — нет. Советское оборудование для таких задач откровенно не годилось. Оно было функциональным, как лопата, и эстетически близким к станку токарному. Представьте: приезжает иностранец, делегат или журналист, заходит в свой «люкс», видит телевизор, размером с комод, показывающий оранжевое небо, холодильник, гудящий как трактор, и норовящий пуститься в пляс, пытается принять душ из крана, где вода то ледяная, то обжигающе горячая… Оглядывается и вопрошает с искренним, неподдельным удивлением: и это… всё? Это и есть вершина ваших достижений после шестидесяти трех лет строительства коммунизма? Серьёзно?
Такой вопрос хуже диверсии.
Но теперь-то… Теперь всё хорошо! Всё просто отлично! Не громче кота урчит холодильник, телевизор показывает нашу действительность во всей полноте палитры, бесшумно скользят лифты, а унитазы работают, как часы. В коридорах «Москвы», в её ресторанах и административных недрах, на Надежду и Ольгу смотрят не иначе, как на сошедших с Олимпа богов. Точнее, богинь снабжения. Юных, дерзких, обаятельных и непостижимо эффективных. Они прошли сквозь броню Министерства и вышли победительницами, добыв для «Москвы» невиданные сокровища Запада. Ну, и меня, завсегдатая этих мест, теперь холят и лелеют по-особому. Не просто как клиента с историей, а как человека, причастного. Причастного к великой Тайне Снабжения, к тому, как железные ломы девочек разбили бюрократический лед. Официанты особенно предупредительны, а порции стали щедрее. Я — свидетель и немножко соучастник.
Ну, и щедр на чаевые. Это тоже помогает.
И вот мы снова здесь. В новой «Москве». За столиком у окна, за которым бурлит вечерняя столица. Запахи… Да, все те же: краска, лак, новизна. Но теперь к ним примешивается аромат идеально приготовленного стейка (поставки мяса, кстати, тоже прошли через фильтр девочек), свежего хлеба из новой печи и «олимпийского» кофе. Мы обедаем. Вкусно. Здорово. Как у себя дома. Дома в этом странном, перекраиваемом на ходу мире, где сталкиваются планы и козни, Министерство и Андерсон, социалистическая реальность и импортная мечта о комфорте. Мир, где девочки с железными ломами становятся богинями, а гостиница превращается в символ победы комсомола и прогресса. Пахнет будущим. Слегка синтетическим, но очень привлекательным.
Дома мы не едим. Мы — это я, Надежда, Ольга — существа, втянутые в водоворот этой странной, бурлящей Москвы. Дома мы перекусываем. Как космонавты на орбите, поглощая функциональные калории из холодильника, больше похожего на шкаф с реактивами. Быстро, без церемоний, между делом. Энергия для следующего броска в мир, где решают вопросы снабжения гостиниц мирового класса и литературных судеб.
Ми и Фа — другое дело Для них бабушки — бабушка Ка и бабушка Ни — творят кулинарное волшебство. Строго по науке. Науке диетологии, детям — всё лучшее. И едят они, бабушки, тоже строго по науке. Но уже по науке экономии.
Сколько ни убеждали их, сколько ни втолковывали простые истины о том, что средства у нас сейчас — не то чтобы безграничны, но вполне достаточны, что деньги — условность, бумажки, назначенные решением партии и правительства, а не сокровища, отчеканенные из звонкого золота в подземных кузницах гномов, что копить их тяжкий, почти метафизический грех против логики прогресса… Всё напрасно. Инстинкт, вшитый на уровне генов, сильнее любых разумных доводов. Они норовили купить что-нибудь подешевле. Особенно для себя. Нам-то и так сойдет, мы привычные, говорили они, а в глазах светилась та самая неприхотливость, что пережила и голод, и войну, и очереди за всем подряд. Особенно бабушка Ка.
Отчасти выручали заказы — та самая магия «достать», которой владели Надя с Олей. Раз уплачено, значит, нужно использовать. Но и здесь бабушки включали свою загадочную логику сохранения. Продукты «долгоиграющие» — тушёнка, сгущёнка, банки с болгарским лечо или венгерским горошком — немедленно подвергались процедуре сокрытия. Их прятали. Тщательно, с любовью, как драгоценности. В глубины кладовок, а кладовки в нашей квартире знатные, слона спрятать можно. Или в дальний угол холодильника, подальше от глаз, подальше от соблазна немедленного потребления. Это на праздник!
Вы не знаете. Не знаете, что такое Нужда. Что такое настоящий Голод. Вам кажется, что это персонаж из страшной сказки, вроде Лиха Одноглазого или Бабы-Яги, которая детей в печи запекает. Сказка, да. Но помните: сказки порой становятся былью. И гораздо, о-го-го как гораздо чаще былью становятся именно сказки страшные. Вот так-то.
Надежда попыталась приглушить этот вековой страх, нависающий над кладовкой, как грозовое облако. Она купила тушёнку. Не просто банку-другую. Целых пять ящиков. Настоящей, армейской, с пятилетним сроком годности, в жестяных банках с суровым, лаконичным дизайном. Где? Как? Это оставалось ее профессиональным секретом. Теперь эти ящики выстроились в кладовке, накрытые весёленькой клеёнкой с цветочками. И они, эти ящики, явно согревали бабушек. Физически, конечно, нет. Но ментально — да. Они были материальным воплощением запаса, щитом против призрака Голода. Бабушка Ка, глядя на них, вздыхала, и в ее вздохе была странная смесь тревоги и удовлетворения.
История, как водится, имела корни. Глубокие, уходящие в прошлое. У бабушки Ка была своя бабушка, женщина из породы тех, кто читает газеты не только про передовиков производства, но и между строк. И вот эта прабабка, прочитав осенью 1939-го в «Правде» памятные статьи про конец «уродливого детища Версальского договора», поняла что-то такое, что не укладывалось в оптимистичные сводки. Начала она тихо, по-мышиному. Ежемесячно покупала по десять-пятнадцать банок консервов — на сколько хватало денег после обязательных трат. Сардины, шпроты, тушёнка. Квартира была небольшая, но, слава богу, отдельная, не коммунальная — меньше глаз. Приносила она эту добычу украдкой, по две, редко три банки за раз, и аккуратно укладывала в старый дедушкин сундук, обитый жестью. Старый, но вместительный. И строго-настрого запретила юной пионерке Ка болтать о запасах. Иначе придёт Царь Крыс. Придёт и всех сожрет подчистую, и нас, и запасы.
Юная Ка, конечно, не особо вникала. Ленинград 39-го, 40-го, даже первой половины 41-го — это светлая пора после суровых тридцатых. Жизнь налаживалась! Пионерские слёты, кино, чай с пирожными в 'Норде… Газеты клеймили паникеров в августе 41-го, уверяя, что продуктов в городе вполне достаточно, и даже более того. А врагу до Колыбели Революции — как до Луны! О тех, кто думает иначе, звонить по телефону…
А потом… Потом сундук стал сокровищницей. На этих консервах держались. Долго. Пока юная Ка, движимая порывом доброты, не отнесла банку драгоценных сардинок в масле своей подружке, у которой дома совсем туго стало. Прабабка узнала. И… не было скандала. Был взгляд, полный такого безысходного ужаса и предрешенности, что Ка запомнила его на всю жизнь.
И Царь Крыс учуял. Пришёл. И всё забрал себе.
Прабабка не пережила зимы.
Ладно. То было давно. Почти сорок лет назад. Сейчас жизнь — совсем хорошая! Не то что тогда. Превращать дом в продовольственный склад — бессмыслица, пережиток тёмных времен. Ладно уж тушёнка, с ней просто: следующим летом передадим тушёнку нашим бурденковцам-стройотрядовцам, в Чернозёмске с тушёнкой не очень, чтобы уж очень, бойцам науки лишние белки с жирами очень пригодятся. А бабушкам купим новые. Чтобы срок годности продлить. Стратегическим резервам — советскую гарантию!
Пока я предавался этим невесёлым, но каким-то уютно-тягучим размышлениям о генетической памяти и кладовых времени, подъехали девочки Сегодня с ними был гость. Не простой. Сергей Александрович. Писатель. Из Калининграда — не подмосковного, а самого что ни на есть балтийского, бывшего Кёнигсберга. Так они работают с авторами, девочки: заманивают в Москву, селят в хорошую гостиницу, развлекают — театры, выставки, рестораны, всё за счёт фирмы. Создают атмосферу внимания и заботы, а на пике гостеприимства предлагают контракт. На взаимовыгодных условиях. Как любит говорит другой их подопечный, острый на язык фантаст: выгодно мне, а государству — втройне, ибо я отрабатываю аванс как проклятый.
Сергей Александрович — писатель возрастной. Скоро восьмой десяток разменяет. Человек с лицом, изборожденным не столько морщинами, сколько тропинками тяжелых мыслей. И к такому вот обращению — внимание, комфорт, рестораны — он был явно не привычен. Он привык к другому обращению. Хотя давно и полностью оправдан, реабилитирован, даже печатается. Но привычка, как и у бабушек, оказалась крепче бумаг.
— Знаете, — сказал он после третьей рюмки «Столичной», глядя куда-то сквозь нашу накрытую снедью скатерть, — я до сих пор, ложась спать, не уверен. Не уверен, что проснусь… сам. Своей волей. Без постороннего вмешательства. Всё порой кажется, что в двери стучат. — Он сделал паузу, вглядываясь в нас, ища понимания или опровержения. — Стучат властно. Требовательно. Знаете, как это бывает? Лучше бы не знать.
Тишина повисла густая, как туман в Беловежской Пуще. Даже вечно оживленные Надя с Олей притихли. Страх Сергея Александровича был осязаем. Он был из другого измерения, из той эпохи, где стук в дверь действительно мог быть последним звуком на свободе.
— Нет, — проговорил я после паузы, стараясь, чтобы голос звучал убедительно и чуть отстраненно, по-научному. — Вряд ли. Математика, Сергей Александрович, наука точная. Общество… страна… они движутся по исчисленной орбите. Как планета. Периодически то приближаясь к центру притяжения — и тогда в обществе потепление, оттепель, воздух свободы. То удаляясь от него — и тогда наступает ледниковый период, мороз по коже и по умам. Сейчас… — Я оглядел уютный зал ресторана, — сейчас мы где-то посреди. Уже не зима, но и не летняя вольница. Травка зеленеет, солнышко блестит. Весна человечества, рождённая в бою.
— А если это осень? — спросил он тихо, но с какой-то леденящей надеждой. Как будто осень была ему понятнее, роднее. Осень — пора подведения итогов, пора, когда опадают листья и обнажаются сучья. И сучья бывают остры.
— Осень бывает после лета, — возразил я. — А лета, Сергей Александрович, настоящего лета в общественных отношениях… пока не наступало. Только робкие проблески. Так что впереди — именно лето. Тёплое. Возможно, даже горячее.
Он задумался, медленно вращая пустую рюмку в пальцах. Казалось, математическая модель общества-планеты его немного смутила. Логика — вещь сильная, даже если она призвана утешить.
— Тогда… тогда я спокоен, — выдохнул он наконец, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой улыбки. Потом взгляд упал на мой стакан с минералкой. — А почему вы не пьете?
— Я вообще не очень по этому делу, — честно признался я. — А сегодня у меня ещё и тренировка.
— Тренировка? — удивился писатель. — Спортивная?
— Чижик будет с факелом бежать! — весело и с гордостью разъяснила Надежда, словно речь шла о полете на Марс. — По стадиону! На открытии! С Олимпийским огнем!
— Быстро бежать? Далеко? — спросил Сергей Александрович, явно пытаясь представить меня в роли скорохода.
— Нет-нет, — улыбнулся я. — Не слишком быстро, и не слишком медленно. Четырнадцать километров в час. Тут ведь не на скорость забег. А на красоту. На достоинство. На символ. Ведь будет же трансляция, Сергей Александрович! На весь мир! Миллионы глаз!
— Именно, — подхватила Ольга, её глаза блестели от предвкушения грандиозного шоу. — Тут важна выправка, осанка, как несёшь факел. Чтобы пламя ровно горело, чтобы шаг был уверенный, но не суетливый. Это же лицо страны! Минуты славы!
Сергей Александрович посмотрел на меня с новым интересом, словно увидел впервые. Человек, который боится ночного стука, и человек, который будет нести огонь перед всем миром. Две ипостаси одной эпохи. Он кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то древнее, почти языческое — уважение к огню, к тому, кто его несёт.
— Красота… — пробормотал он задумчиво. — Достоинство… На весь мир… Да, это важно. Очень. Удачи вам, Чижик. Пусть ваш огонь… греет.
И в его словах не было иронии. Было лишь странное переплетение надежды и той самой, бабушкиной, осторожности. Как будто он говорил и мне, и тому пламени, что мне предстояло нести: грей, но не обожги. Свети, но не привлекай внимания Царя Крыс. Огонь в его мире мог быть и спасением, и угрозой. Мы сидели в ресторане, стол ломился от яств, а призраки прошлого тихо шелестели в углах, напоминая о кладовках и сундуках, о стуке в дверь и о вечном страхе — перед пустотой тарелки и перед неумолимостью истории. И где-то между этими полюсами — бабушкиной кладовкой с тушёнкой и олимпийским факелом — качался маятник нашей жизни.
Тик-так.
В обсуждении поднят вопрос — делали ли ленинградцы продуктовые запасы «на всякий случай»
Конечно, делали. Конечно, не все.
Массы были уверены, что Красная Армия разобьет врага в три дня. Тому немало способствовала пропаганда: фильмы («Если завтра война») худлит («Первый удар»), песни, что ежедневно лились из репродукторов ('и летели наземь самураи), а более всего ежедневные бравурные сообщения в прессе.
Но люди проницательные знали, что не всё так радостно. И запасались, кто чем мог. Да, начиная с польского похода. Потому что с 1 сентября 1941 года продукты свободно не продавались. Кто опоздал, тот не успел. Конечно, в условиях коммунального быта это было непросто. Но некоторые жили и в отдельных квартирах.
И второе. Выжить на продуктовую норму было невозможно. Физически. Законы природы неумолимы. И те, кто выжил, имели помимо блокадного хлеба, и другие источники пропитания. А кто не имел — умерли.
Из этого следует что?
Из этого следует, что наша уверенность в завтрашнем дне иллюзорна. Что и Голод, и Царь Крыс — рядом. Мы просто не верим в них. Не хотим верить, мол, не те нынче времена.
Нет. Времена всегда те.
Новый Закон Архимеда
Я бегу. Бегу, бегу, бегу…
Нет, не долго. И не далеко. Двести метров. По меркам настоящих бегунов — пустяк, каприз судьбы, счастливый билет, вытащенный из кармана затрапезного халата матери-Истории, причем вытащенный в последний момент. Ну, почти в последний.
Потому что моего этапа изначально не было. Сценарий, утвержденный на самом верху, предполагал величественную простоту: олимпийский чемпион, титан легкой атлетики, бог тройного прыжка, врывается на стадион, пробегает перед трибунами. И передает священный огонь другому олимпийскому чемпиону, колоссу баскетбола, человеку, способному забросить мяч в корзину с высоты, на которой у простых смертных кружится голова. И уже этот исполин, символ коллективной мощи и прыгучести, и зажжёт огонь нашей Олимпиады.
Всё правильно. Всё логично. Всё по ранжиру. Легкая атлетика — королева спорта. Командная игра — символ единства. Сила и коллективизм. Идеальная метафора.
Но тут… Тут в высоких кабинетах, где воздух пропитан запахом лавровых венков и махорочного дыма размышлений, кто-то озарился мыслью. Гениальной? Абсурдной? Хитроумной? Между Атлетом с грузинским акцентом и Гигантом с акцентом деревенским можно втиснуть… шахматиста. Как представителя советской интеллигенции. Промежуточное звено. Культур-прокладку между чистой физикой и командным духом.
Я даже догадываюсь, чей острый ум породил эту комбинацию. Догадаться нетрудно. Аргумент почти неотразимый: Чижик — самый узнаваемый из советских спортсменов последних лет. Особенно в Соединенных Штатах Америки! Советских легкоатлетов знают только истинные ценители спорта. Футболистов наших… ну, про футбол лучше промолчать, не буду о грустном. А Чижика? Чижика назовёт любой американец, тыча пальцем в телеэкран: А! Это тот русский! Соперник великого Фишера! Знаем, слышали! А в Европе добавят: Чижик? Да это же тот, что с «Аббой» выступал. Как же, помним, мелодия классная была! Тирьям-пам-пам!
И это ещё не всё. На самом-самом верху, где принимаются решения, меняющие ход планетарных процессов (или, по крайней мере, телевизионных трансляций), созрел замысел. Стратегический, на годы вперёд. Чижик — не просто шахматист. Он — комсомолец, спортсмен мозгового сорта, и музыкант, чью оперу ставят на Бродвее. А ещё врач! Врачей за рубежом уважают, почти везде. Гуманизм, понимаешь. Плюс языки — английский, немецкий, арабский, немного французский и испанский, и даже в польском и в чешском маленько маракует. Манерам обучен. Политесу заграничному не чужд. Костюмы носит, как лорд из кино. Пусть он будет визитной карточкой нашей страны. Привлекательной. Интеллектуальной. Красиво оформленной. Послом Доброй Воли с советским паспортом. У нас уже и поручения для него есть. Отработает нашу заботу, не сомневаемся.
В общем, нашли местечко в эстафете олимпийского Огня. Тесноватое, но в самом центре событий. У великого прыгуна отрезали двести метров звёздного пути. Мне — пришили. Легкоатлет на соревновании эти жалкие двести метров пронесётся за двадцать секунд, как метеор, оставляя за собой лишь завихрения воздуха и восторженный рев. Мне же отпущена целая минута! Целая вечность на беговой дорожке под взглядами миллиардов! И я разучивал эту минутную роль, этот спринтерский этюд для гроссмейстера, две с половиной недели. Две с половиной недели упорной работы под присмотром тренеров, смотревших на меня, как на безногого инвалида, которому подарили протезы и велели бежать марафон. Расслабься, Миша! Не бронзовей! Дыши глубже, ты взволнован! Ноги выше! Свободная рука работает! Ты факел несёшь, но представь, что это кубок ромейского вина, а ты официант. Передаешь от стола царя, Ивана Васильевича, его верному псу Малюте Скуратову. Нет, это уже не тренер, это я сам придумал.
Бегу. Твёрдо помня наставления. По сторонам особо не смотрю — само лезет в глаза, обрушивается каскадом звуков, красок, даже мыслей. Море, нет — океан голов, глаз, ртов, раскрытых в едином крике восторга. Они ждут. Ждут чего-то запредельного, трансцендентного. Словно в моей руке не просто факел, а сама Прометеева искра, волшебная палочка вселенского масштаба. Взмахну ею — и счастье обрушится на всех присутствующих и отсутствующих. Даром. И в неограниченном количестве. Каждому — по потребностям. Никто не увернётся, не уйдёт обиженным. Идеал, отлитый в пламени олимпийского огня. Глупо? Конечно. Но в этом массовом ожидании есть что-то гипнотически мощное, почти религиозное. Коллективное бессознательное, бурлящее над трибунами.
Бегу легко. Ну, что там бежать-то? Усечённый этап, как раз для интеллигенции — мы ж не из стали, мы хрупкие. Мы любим поболтать, но слабосильные в физическом плане. Дистанция аккурат для кабинетного мыслителя, выброшенного на арену истории. Бегу, и автоматически, как во время анализа сложной позиции, представляю себя со стороны. Это легко, нам ведь тренировали не только ноги, но и образ. Снимали на киноплёнку — старым добрым «Конвасом», щелкающим, как костяшки на доске. Потом показывали нам же, как учебное пособие: смотри, Миша, на пятнадцатой секунде ты чуть споткнулся, видишь? Неуверенность подвела, ведь дорожка гладкая, это не переулок в Гадюкино, это рекортан. И улыбка натянута, как нерв. Почему? Ты ж не по канату идёшь. Надо торжественней! Осознавать величие момента! Не на колхозном празднике урожая бежим, товарищи! Это ж на весь мир, на миллиарды глаз, включая глаза тех самых американцев, которым ты — тот самый русский, соперник Фишера.
Так вот, глядя на себя со стороны, констатирую: вид мой ничуть не хуже, чем вид настоящих олимпийских чемпионов, что бежали до меня и побегут после. Пламенеющий факел в поднятой руке — тот же, белая форма сидит идеально, девочки малость подправили. Улыбка… стараюсь, чтоб в ней было видно осмысленное счастье, не идиотское гы-гы. Конечно, по физическим кондициям мне с партнерами по эстафете не равняться. Я, хоть и заслуженный мастер спорта, но моя стихия — шестьдесят четыре клетки. Серебряный значок ГТО — вот моя объективная оценка по части физической формы. Беру другим. Артистизмом. Внутренним наполнением. По Станиславскому.
Это не просто факел. Это — символ. Символ мира, дружбы, торжества человеческого духа над… над чем? Над политическими разногласиями? Над гонкой вооружений? Да, наверное. Так и отношусь к нему — как к сакральному предмету. И к себе — как к временному носителю сакрального. В эту минуту миллионы… нет, миллиарды людей по всей планете видят меня, Михаила Чижика, бегущего с олимпийским огнем в Москве! И проникнутся: вот как, оказывается, у них там! Ценят интеллигенцию! Шахматисту факел доверили! Не только стальным мускулам и шустрым ногам! Я в эту секунду — не просто Чижик. Я — это держава. Держава — это я. Первая в мире по части балета, космоса и шахмат. Или вторая. Но это — пока, ещё посмотрим, кто кого. Впереди — решающая партия. С Фишером. Битва не на жизнь, а на смерть на шестидесяти четырех клетках. Идеологическая схватка в эфире и на газетных полосах всего мира. Но в исторической перспективе… в исторической перспективе, как учили, победа коммунизма неизбежна. Так же неизбежно, как мат при грамотно проведенной атаке. Бессмысленный и беспощадный, ага.
Я как раз и бегу туда. Навстречу этой самой исторической перспективе. Добегу с факелом, полным огня, к подножию башни, где ждет баскетбольный колосс. Мы зажжем сегодня такую свечу, которую, я верю, никому никогда не погасить. Нет, не свечу. Костер! Костер нашей воли, нашего разума, нашей несгибаемости!
Мы на горе всем буржуям мировой костер раздуем. Из Искры. Костер, который будет светить и греть всем людям доброй воле. Главное — не споткнуться на последних метрах. И улыбаться. По Станиславскому. Для миллиардов. Для Истории. Для самого себя.
Бегу, бегу, бегу…
Интересная это штука — многопоточное мышление. Парадокс в том, что владеет им, нечувствительно и непринужденно, буквально каждая кухарка. Вот она на кухне готовит обед, руки её, заскорузлые от воды и картофельного сока, счищают бурую кожуру, превращая клубни в гладкие милые овоиды. В то же время и слушает по радио концерт по заявкам, и не только слушает, но и подпевает. И параллельно, словно на отдельной, невидимой конвейерной ленте ума, движутся тревожные расчеты: как дотянуть до зарплаты, отделенной от настоящего семью днями безденежья? Картошка, слёзы счастья из радиоприемника, арифметика выживания — три потока, сливающиеся в один мутный ручей будней. И ведь течёт, прокладывает русло!
Юлий Цезарь, говорят, тоже был малый не промах. Сидел, наверное, в своем императорском кресле, облаченный в тогу, пахнущую ладаном и властью, и одновременно: взгляд скользил по папирусу с донесением из далекой Британии (поток первый), мозг формулировал эдикт о налогах для галлов (поток второй), рука подносила ко рту листик салата, выращенного в садах какого-нибудь вольноотпущенника (поток третий), а периферийным зрением он отслеживал агонию гладиатора на арене цирка (поток четвертый, кроваво-развлекательный). Управлял империей, пищеварением и зрелищами — одним махом. Политика, гастрономия, законодательство, смерть — всё сплеталось в единый узор мгновения. Или возьмите Пильсбери — легенду шахматного истеблишмента. Давал сеанс вслепую на двадцати досках, мозг держал в памяти двадцать сложных позиций, просчитывая ветвящиеся варианты (поток основополагающий, шахматный). А язык в это время мерно, нараспев, выводил ритмичные строки «Песни о Гайавате» Лонгфелло (поток литературно-ритмический), и где-то на задворках сознания извлекались кубические корни из пятизначных чисел (поток математический, почти бессмысленный, чисто для демонстрации избыточной мощности). Человек-оркестр, дирижирующий собственной нейронной бурей.
Да любой таксист московский, замученный, вечно невыспавшийся — живой пример! Вечер, потоки фар на Садовом кольце. Он сидит в автомобиле, пропитанном запахом бензина, дешевого табака и чужого пота. Руки на баранке, ноги на педалях — тело управляет машиной, вписываясь в безумный танец столичного трафика (поток моторно-рефлекторный). Глаза сканируют тротуары, выхватывая фигуру торопливого пешехода, готового броситься под колеса ради экономии тридцати секунд — стоп, тормоз, ругань сквозь зубы (поток визуально-адаптационный, стрессовый). Одновременно он пересказывает пассажиру, последние московские известия — сплетни из гаража, обрывки новостей из «Говорит Москва», анекдот про чукчу (поток коммуникативный, фольклорный). И фоном, вечным саундтреком этой какофонии, бубнит радио — то песня, то сводка погоды, то что-то про перевыполнение плана (поток фоново-информационный, часто игнорируемый, но всё же присутствующий). И ведь едет! Довозит. Не разбивается (чаще всего). Управляет хаосом.
Весь фокус — научиться потоком управлять. Не просто плыть по течению нейронных рек, а направлять их, как гидротехник, строящий каналы. Возьмём шахматиста за доской. Он не просто смотрит на позицию. Он одновременно анализирует два, три, а то и четыре возможных продолжения. В одном потоке — вариант с жертвой качества, острый, как бритва, требующий точнейшего расчета. В другом — солидное позиционное давление, медленное удушение. В третьем — хитроумная ловушка на фланге. И все эти виртуальные доски живут в его голове параллельно, ветвятся, порождают подварианты, оцениваются по скрытым алгоритмам полезности. И из этого кипящего котла возможностей он, как алхимик, извлекает оптимальный ход — единственную жемчужину в навозном море вероятностей.
А во время эстафеты олимпийского огня… Бегу я с факелом по стадиону, толпа ревёт, камеры щелкают, ноги работают (поток физический, церемониальный). Идеальное время, чтобы размышлять о жизни. О ее абсурдности, о вечном беге по кругу, о том, куда, чёрт возьми, подевались все те пионерские мечты, что горели ярче факела? Поток философский, меланхолический. Когда ещё о ней размышлять, как не сейчас? В суете будней на это времени не находится. А тут — беги и думай. Многопоточность как спасительная лазейка для рефлексии в самом центре событий.
Почти два года назад довелось мне встретиться с одним писателем, встретиться по делам «Поиска». Он был в возрасте преклонном, ресторанные посиделки его не прельщали — слишком шумно, слишком суетно. И я поехал к нему на дачу, в самое сердце литературного заповедника — в Переделкино. Дорога знакомая, но в тот день она вилась под низким, свинцовым небом. Шёл дождь, не ливень, а тот самый, нудный, пронизывающий до костей дождь, что превращает мир в серую акварель. Я вёз Пражский торт, бутылку шампанского, настоящего, французского, бутылку коньяка, опять же подлинного, из одноименной провинции, и упаковку краснодарского зеленого чая — для представительства, для ритуала. В гости к писателям с пустыми руками ходить неприлично. Это не просто подарки, это ключи, отмыкающие двери доверия.
Сидели мы в его столовой, окна которой, несмотря на погоду, наполняли комнату рассеянным, влажным светом. Стол старинный, деревянный, пахнущий воском и временем. С видом на сирень за окном — кусты, отяжелевшие от дождя, гнулись, роняя пожухлые листья. Капли стекали по стеклу, рисуя причудливые, мимолетные карты. Пили чай из тонких фарфоровых чашек — тот самый краснодарский, исцеляющий. И говорили о том, о сём. О погоде, о новостях в Союзе Писателей, о том, как жить становится интереснее и интереснее. Об издательской политике. О современных журналах.
Я спросил, нет ли у него чего-нибудь новенького, для «Поиска». Старик помолчал, потер переносицу, взгляд его ушел куда-то в пространство над моим левым ухом, будто там висел невидимый экран с текстом. Он отвечал, что есть, но вряд ли подойдет. Голос его, тихий и чуть хрипловатый, звучал с осторожностью человека, привыкшего к непониманию.
Продолжение его романа «Голубой человек». Того самого, что прогремел в свое время — история про комсомольца конца пятидесятых, яростного, идейного, чистого, как слеза бегемота. И вот этот парень волею автора (а какая ещё воля может быть в литературе?) был перенесён в царскую Россию конца прошлого века. Столкновение эпох, мировоззрений, религий. Роман издан, и переиздан, и опять переиздан, и в четвертый раз переиздан — знак читательской любви и, возможно, некой вневременной правды. А вот продолжение…
Он замолчал, потягивая чай. У него у самого вызывает сомнение. Сомнение не в качестве текста, а в… уместности. В том, что сейчас это нужно.
— Вряд ли подойдет вам.
— А почему «вряд ли»? — не удержался я.
Старик вздохнул, поставил чашку. Звон фарфора о блюдце прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты, нарушаемой только шорохом дождя.
— Во второй части тот же парень, — начал он, и голос его приобрел ту самую интонацию уходящей эпохи — уже взрослый человек. Не мальчик, не юнец. Годы прошли. На дворе семьдесят шестой год. Жизнь, в общем, удалась. Он начальник цеха провинциального завода, человек с положением. Женат, сын подрастает. Есть квартира, есть «Москвич — 412». Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет. Попадает опять в царскую Россию, но уже тринадцатого года. В эпоху, когда, согласно учебникам, всё трещит по швам.
Попадает и видит: за двадцать лет Россия здорово изменилась. Его прежний, из девятнадцатого века, знакомый, рабочий, с которым он когда-то в первой части делил тяготы и лишения, стал мастером. Не просто выбился в люди — преуспел! У него тоже квартира, втрое больше против квартиры героя в семьдесят шестом! Просторная, светлая, с мебелью, может, и не новой, но добротной, не из опилок. У него четверо детей, все учатся в гимназиях! Жена занята домом, да ещё прислуга помогает. Простая женщина, а живет почти барыней. Обуржуазился совсем, в общем. И не стыдится. Напротив. ещё и героя соблазняет: Ты, мол, человек серьезный, техническую голову имеешь, руки золотые. Давай к нам на завод, мы расширяемся! Заработки, если голова и руки на месте, хорошие. Очень хорошие! И говорит это искренне.
Гуляет герой по городу тринадцатого года, и удивляется: в витринах лавок еды всякой полно! Колбасы висят гирляндами, сыры горками, масло бочками. И никаких очередей — ни за колбасой краковской, ни за убоиной какой-нибудь. Зашёл — купил. А на базарах люди кур живыми берут, чтобы дома зарезать, ощипать — свежатинкой на воскресенье побаловаться. Изобилие. Невиданное! В книжный зашёл — тут тебе и Ульянов, «Развитие капитализма в России», продается открыто, и Карл Маркс — пусть и в дорогих изданиях, но лежат! А уж всяких Уэллсов, Жюль Вернов или Конан-Дойлей — просто завались. Фантастика, приключения — на любой вкус. Газеты всякие и разные: от черносотенных до почти революционных. Даже «Правду» можно купить. Мир, в котором, казалось бы, есть все. И свобода слова — больше, чем у него дома. И сытость — несравнимо больше.
И вот он стоит посреди этого сытого, шумного, дурманящего запахом свежего хлеба и копчёной селёдки мира, стоит и думает: если за двадцать лет все так изменилось — от нищеты и бесправия к этому… буржуазному благополучию и относительной вольнице, то, может, ещё через двадцать лет, в тридцать третьем, совсем неплохо станет? Без революций, без крови, естественным путём? Такие вот несвоевременные мысли, — вздохнул писатель, и взгляд его стал остекленевшим, уставшим. — Не ко двору. Не ко времени.
— То есть герой сам стал мещанином? — уточнил я, пытаясь понять суть сомнений старика.
— Нет, — покачал головой писатель, — он же наш, он же советский человек. В нём горит искра. Он видит и грязь — нищету в переулках, пьяных оборванцев, спесь чиновников, тупую упёртость городовых. Сытость — не для всех. И он начинает действовать. Пишет Ленину в редакцию «Правды». Предсказывает выстрел в Сараево и катастрофу в Восточной Пруссии. Пытается сеять разумное, доброе, вечное.
Но вот что я понял, работая над этим, — продолжил он, и в голосе его зазвучали нотки чего-то вроде научного азарта, смешанного с суеверным страхом. — На человека, погруженное в иную реальность, действует выталкивающая сила. Как в физике. Пропорциональная изменениям, привнесённым в эту реальность. Ты — инородное тело. Чуждый элемент. Пока ты живешь тихо-мирно, как премудрый пискарь, не лезешь со своими идеями, не пытаешься сдвинуть даже пылинку с места, то и ничего. Мир тебя терпит. Как терпит миллионы таких же, незаметных. А если меняешь реальность — жди неприятностей. И дело не только в сознательном противодействии системы. Само собой, от жандармов — куда ж без них. Но и сама действительность, кажется, на тебя ополчилась. Мир начинает сопротивляться на уровне стихий, случайностей, абсурда. То вдруг кирпич с крыши падает — аккурат тебе на голову. То масло на трамвайные рельсы проливают — и ты поскальзываешься прямо перед трамваем. А масло, хоть и постное, денег стоит, его ценят, его берегут. Значит, пролили нарочно? Или само пролилось? И вообще всяческие злоключения — лошадь понесёт именно под тобой, бандит вдруг нападёт в самом глухом углу, хотя ты там первый раз, собака собственная сбесится и укусит. Противится реальность. Выталкивает чужеродный элемент. Закон сохранения исторической инерции. Или… закон самозащиты системы.
— И что дальше? — спросил я, завороженный этой мрачноватой концепцией.
— И ничего. — Писатель развел руками. — Не дописал я вторую часть. Застрял. Не смог найти выхода для героя. Не смог примирить его советскую суть с этой… выталкивающей силой истории. Нет, не сжёг, — добавил он с горьковатой усмешкой, — я не Гоголь. Рукописи лежат. Ждут. Могу дописать, если заключим договор, — взгляд его стал вдруг острым, практичным. — Впустую, не работаю. Нехорошо писать даром. Это не я сказал, это Салтыков-Щедрин. Он умный был. Знавший цену и слову, и хлебу насущному.
Договор мы заключили. Старик оживился, засуетился, пообещал прислать полностью отделанную рукопись через два месяца. Но через неделю писатель скоропостижно скончался. Инфаркт. На даче. Такие вот дела. Закон, им открытый, сработал и здесь, в нашей реальности? Или просто старость и усталость? Но его закон о выталкивающей силе, своего рода закон Архимеда применительно к истории, я запомнил. Эта формула — «сила выталкивания пропорциональна изменениям, привнесенным в реальность» — врезалась в память, как острый осколок. И постоянно мне кажется, что так оно и есть. Выталкивает. Всех, кто пытается изменить установленный ход вещей, даже с самыми благими намерениями. Не обязательно кирпичом на голову. Иногда — равнодушием, бюрократией, внезапным закрытием проекта, сердечным приступом. Система защищается. История сопротивляется.
Об этом я и думал на бегу. Во время эстафеты. Ноги мерно отсчитывали шаги, факел плясал в руке, не польку, а гавот, толпа гудела где-то сбоку, превратившись в цветной шумовой фон. Двадцать секунд — целая вечность в потоке многозадачности. Мысль о писателе, о его герое, застрявшем между двумя мирами, о неумолимом законе выталкивания — все это пронеслось вихрем. Многопоточное мышление — великая сила. Она позволяет не просто жить, а осознавать жизнь, ее парадоксы, ее несправедливость и красоту, даже когда тело выполняет ритуал бега с огнем. Если им правильно пользоваться. Не для того, чтобы чистить картошку и слушать радио одновременно, а чтобы видеть связи, закономерности, скрытые пружины бытия.
Вот Ниагарский водопад — низвергался тысячи лет безо всякой пользы, лишь поражая воображение индейцев, а потом и белых пришельцев. Мощь, растрачиваемая впустую. Гул, превращающийся в белый шум. А пришёл человек, вооруженный знанием, инженерной мыслью, той самой способностью командовать силами природы и направлять потоки. И теперь водопад даёт электричество! Его дикая энергия укрощена, преобразована, поставлена на службу. И светит, и греет, и двигает машины! Вот он, триумф разума, умеющего не просто плыть в многопоточности мира, но и направлять эти потоки, извлекать из хаоса порядок и пользу. Так, может, и с той самой «выталкивающей силой» истории когда-нибудь справятся? Научатся обходить ее, как пороги на реке, или использовать, как турбины используют напор воды? Пока же… пока я бегу с факелом, думая о жареной картошке, Цезарях, таксистах и несвоевременных мыслях старых писателей, которых вытолкнуло слишком рано.
Картошка на ум мне не просто пришла. Со значением. Я голоден. Не смертельно, даже не сильно, но голоден. Бежать нужно натощак, чтобы кишечник на волю не давил. Поди, не марафон бегу, а двести метров. Нет, утром я съел пятьдесят граммов шоколада «Гвардейский», выпил маленькую чашку чая, но это всё. За час до времени «Икс» нам раздали особый напиток, энергетический. Белки, жиры, углеводы и что-то там ещё. Специально для спортсменов. Но я отказался. Я последнее время не беру еды из чужих рук. То есть в ресторанах, конечно, ем, но в проверенных. А даров данайцев страшусь. Ту бутылку выдержанного коньяка я так и оставил в гримуборной Зимнего театра, на радость тому, кто найдёт. Нет, не думаю, что в коньяке был яд, но лишний риск — это как рокировка в длинную сторону. Всегда чревато. Куплю в магазине, в той же «Березке», если приспичит. Там никто не знает, когда я приду, и приду ли вообще, и потому шанс быть отравленным — как у всех. Не из-за злого умысла, а из-за несоблюдения регламента приготовления и хранения пищевых продуктов.
Ничего, вечером устроим пир.
И вот я в десяти шагах от баскетболиста. Он выглядит… Странно он выглядит. Тоже, поди, голоден? Он то ли в шутку, то ли всерьез говорил, что мечтает о телячьей отбивной. Я ему свой напиток предлагать не стал — помнил инцидент в самолете. Но он сам его взял, увидев оставшийся стакан на подносе. Впрочем, все было культурно — стакан пластиковый, запечатанный крышечной из фольги, и стояли они, стаканы, рандомно, на нашу последнюю группу эстафетчиков, пятерых человек.
Четыре шага. Три.
Да, бледный он, баскетболист. Волнуется. Оно и конечно — его роль много важнее моей. Я что, я «кушать подано», а у него — «быть или не быть?». Но не тот он человек, чтобы волнение сказалось на его действии.
Два шага. Один.
Я передаю факел. Он его берет. Совсем не нравится мне его состояние. Зрачки, цвет лица, движение… На морально-волевых держится. Морально-волевые у него на высоте. Во всех смыслах. Он принял факел, развернулся, сделал три шага, и только затем опустился на колено. Но факел удержал. Оглянулся, поймал меня взглядом, протянул факел и прошептал:
— Давай, пошёл!
И только когда я перехватил факел, он стал заваливаться на бок. Похоже, коллапс. Резкое падение артериального давление. Сейчас кое-где у нас порой травят клофелином. Человек теряет сознание, а когда приходит в себя, то видит, что потерял вдобавок и кошелек, и ценные вещи. Не пейте с незнакомыми людьми незнакомые напитки.
Я уже бежал дальше, к чаше. О баскетболисте позаботятся. Сейчас на стадионе триста медиков, из них сто — в первых рядах стадиона. Опытных скоропомощников. Сделают всё, что нужно. Мне же нужно не дать довести замысел провокаторов до конца. Кем бы эти провокаторы не были.
Что делать — я знал. Недаром провел часы на тренировках. Нет, сам я к Чаше не поднимался. Но видел, как это делает баскетболист, и мысленно повторял за ним.
Зрители на трибуне, на самом деле солдаты, изобразили «черепаху» римских легионеров. Подняли над собой щиты, создав дорогу. По этой дороге я взбирался выше и выше, держа факел над головой. Телекамеры нацелены на меня, а тем временем баскетболисту оказывают помощь. Унесут в медпункт под трибунами. Их несколько там, медпунктов, хорошо оборудованных медпунктов.
Выше, выше и выше — и вот я у цели. Поднимаю факел повыше, оглядываюсь. Всем видно? Все убедились, что огонь не погас? И я поднёс факел к запальнику на стволе Олимпийской Чаши. Огоньки побежали вверх, и вот уже Чаша наполнилась огнём.
Конец одиннадцатой книги
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: