Говорят, наш город старинный — какого-то века. Все новостройки находятся за железной дорогой, а у нас двух- и трехэтажные дома. Раньше только они и были, за железной дорогой начинался лес и болото, а затем построили завод, и к нему новые дома, для жизни рабочих. Завод пластмассовых изделий. У вас наверняка есть старое синее ведро или игрушечная желтая уточка, плавающая в ванне. Не исключено, что они сделаны у нас.

Зачем вообще приводить детские воспоминания? Это простой и естественный способ начать повествование, а также посеять причины, которые позже взрастут, в наивных ностальгических образах зашифровать основания будущих проблем. Детские воспоминания плавают в памяти как в мутной воде, их можно подсвечивать и подстраивать, или наоборот, затемнять. Когда кто-то говорит о своем первом воспоминании, он достает из дремлющей тины некий понятный фрагмент и оформляет его в четкое ощущение прошлого.

Хотя этого ощущения может и не быть. Это все делается для достраивания или выстраивания прошлого. Его не было, и оно стало. Теперь это не менее полноценное прошлое, чем то, которое «было».

Итак, первое мое воспоминание. Празднование Нового года, мне два с половиной года.

Мама бегала из комнаты на кухню и обратно, собирала на стол, отец общался с друзьями, смеялся. Отец смотрел на меня, подмигивал и что-то говорил. Это воспоминание окрашено в определенный цвет. Там почти все темно-бордовое, кроме лучей — они светлые. Может быть, на елке висела такая гирлянда, свет от которой проходил через всю комнату, или так мерцал телевизор. У нас стоял цветной телевизор «Рубин», от него исходил мягкий звон. Что за друзья отца — не могу вспомнить, явно больше ни разу их не видел. Помню лишь одну фразу оттуда, мама зашла в комнату и сказала, что у нее сегодня прическа как у Аллочки.

Конечно, это не первое воспоминание, а одно из. Дальше провал в памяти. Хотя это совсем не провал, а ощущение ночи, будто мы все спим и видим бессюжетные сны. Следующие четкие воспоминания — мне четыре года, даже ближе к пяти.

Мы жили с мамой вдвоем. Где-то раз в месяц к нам приходил хмурый человек и, стоя в дверях, протягивал маме конверт. Мама ему кивала, он уходил. Никак не получалось разглядеть его лицо, каждый раз видел лишь силуэт, а еще после его прихода около двери собирался резкий запах. Как будто за ним ходило пахучее облако. Денег нам точно хватало, мама не работала. Дни и месяцы проходили одинаково, мы никуда не ездили, кроме деревни, жили в той же квартире, гуляли по городу, смотрели телевизор. Да и в деревне мы долго гостить не могли, мама почему-то почти сразу по приезду ссорилась со своими родителями, моими бабушкой и дедушкой, мы собирали вещи и уезжали. В чем смысл ехать целый день и ночь на поезде, чтобы побыть пару часов и отправиться обратно. Когда спрашивал, почему мы так быстро уезжаем, мама объясняла, что не любит, когда учат жить.

У нас было много книг, я постоянно их листал, вглядывался в картинки. Кстати, не помню, как мама учила меня читать. Кажется, что сам научился, и как-то сразу, хотя как такое может быть. В шесть лет мама купила проигрыватель с кучей пластинок. Это оказалось еще интереснее, чем фильмы, пластинки можно было повторно слушать столько раз, сколько захочешь. Изредка к нам приезжала бабушка, отпускала маму на пару дней, сидела со мной. Она ничего толком не говорила, сидела и смотрела, как я слушаю пластинки и листаю книги, готовила еду, выпускала во двор гулять и звала из окна, чтобы шел обратно.

Прошел еще год, и у нас появился видеомагнитофон с зарубежными фильмами. Правда, кассет было не так много: несколько боевиков и комедий. Я пошел в школу, мама попросила никому там не рассказывать, что есть у нас дома, и вообще ничего не говорить про нашу семью. Хотя что я мог рассказать? Мне было почему-то неудобно спрашивать, где отец, чувствовал, что это запретный вопрос, как и вопрос о том хмуром человеке, который постоянно приходит и протягивает конверты. Все эти воспоминания окрашены в пепельный цвет, иногда переходящий в серебристый. У них запах старой мебели, пыли и гул нагревающегося экрана.

В школе мне было скучно, каждый день ходил и не понимал, зачем, вставал и начинал мысленно отсчитывать часы, когда все это закончится, когда смогу вернуться домой и заняться чем-нибудь интересным. Ни с кем толком не общался. Там почти все — дети заводских. У всех кучи одинаковых пластмассовых игрушек. Все эти воспоминания о школе похожи на монотонную поездку в деревню. Ничего не происходит, мысли крутятся, сидишь и качаешься на полумертвых качелях, едешь в бессмысленное место, откуда придется завтра же уехать.

Один раз был классный час. Все рассказывали о своих родителях, кто кем работает, рассказывали про то, как сами ходят на завод и смотрят, как производятся изделия. Я сидел и боялся, что до меня дойдет очередь и нужно будет рассказать что-то похожее. Про пластмассу, цеха, установки. Когда дошла очередь, я смело сказал, что отец работает инженером, а мама бухгалтером. Это я повторил за кем-то из одноклассников. Спокойно, с нужной интонацией. И лишних вопросов не возникло.

Все изменилось в один солнечный день. Он был необычайно солнечным, лучи проходили сквозь все видимое, проникали в комнату, просачиваясь сквозь шторы, даже звенели. В дверь постучали. Я подошел, открыл, не спрашивая, кто там. А там стоял отец. Его глаза в мгновение намокли, он опустился на колени и обнял меня. Я его сразу узнал, не испугался, не отбежал. Мама подошла, увидела нас, тоже заплакала, встала на колени и обняла нас с ним. Так мы простояли несколько минут, ничего не говоря. Затем отец рассмеялся, подмигнул мне и сказал, что теперь все пойдет по-другому.

Это самый светлый день из детских воспоминаний. У него яркая, но не едкая, а нежная окраска. И музыка — легкие колокольчики.

Через несколько дней пришли друзья отца со своими женами, мама приготовила большой стол, все расселись. Я сел не за стол, а на ковер рядом, стал перебирать пластинки около проигрывателя. Тот хмурый человек, что часто приходил, был с гитарой. Впервые смог его рассмотреть. Он поднял рюмку, сказал: «За свободу», выпил, а затем запел незнакомую мне песню — ее не было ни на пластинках, ни на экране. Отец поглядывал на меня и улыбался. Вообще сколько вспоминаю то время, он всегда видится веселым. Он постоянно шутит, смеется, радуется непонятно чему. У него худое и выразительное лицо, наверное красивое. И тогда. Отец рассмеялся, сказал, что по горло сыт всем этим блатняком, давайте послушаем что-нибудь актуальное. Я молча поставил пластинку «Зодиак», с инопланетянами на обложке. Отец одобрительно посмотрел, демонстративно подошел ко мне и сказал: «Вот он понимает, а вы нет, теперь все по-другому». И действительно, все стало иным, мама преобразилась, мы начали жить не как раньше, не тягуче и мрачно, а так, будто все время играл «Зодиак».

Отец сказал, что мы поедем по санаториям. Отдохнем, посмотрим на море. Все случилось быстрее, чем ожидалось, мама позвонила в школу, сказала, что я заболел, мы собрали вещи, заскочили сначала в электричку, затем в поезд, и на следующий день уже были в первом санатории.

Весеннее море меня впечатлило. Показалось, что оно нашептывает непонятные слова и напевает мелодию. И лучше не вслушиваться, а то захочется в него войти. Скорее всего оно бесконечное, нигде не заканчивается, сливается с небом.

Вечером мы оказались в компании таких же отдыхающих, в просторной столовой. Наши новые знакомые рассказывали о своей жизни и впечатлениях от отдыха. Отец — о себе. И что он рассказал? Я даже слегка дернулся, показалось, что он подслушал за моим рассказом на том классном часе. Он работает на заводе инженером, а мама бухгалтером, мы получили путевку и сразу же сюда приехали, чтобы поправить здоровье.

А ночью мама меня растолкала. Отца в номере не было. Она взяла меня за руки, прижала к себе и попросила сохранять спокойствие, что бы ни произошло. Я испугался. Она, видя мой испуг, рассмеялась, сказала, что ничего не будет страшного, но она не хочет заранее мне ничего говорить, просто мне нужно вести себя естественно и молчать. Мы спустились по лестнице, пошли в сторону столовой, дальше свернули за угол, спустились еще на один этаж. Там сидел отец вместе с людьми, с теми самыми, с которыми мы обедали вместе. Они играли в карты. Мама уверенно направилась к ним, а когда приблизилась, закричала на отца. Все растерялись. Мама заплакала и сказала, что он обещал больше не играть, что мы уже в больших долгах и что он мог бы подумать хотя бы о ребенке. Я стоял и смотрел на происходящее, не зная, как реагировать. Затем мама схватила меня за руку, развернулась и резко пошла обратно. Мы вернулись в наш номер. Мама сказала, что я молодец. Вскоре появился отец, торопливо собрал вещи, мы вызвали такси, сели в машину и поехали. Меня укачало, затошнило, все эти ночные события слились с видом из окна и покачиванием, мама попросила остановить, мы вышли на обочине посреди пустой дороги, я отдышался, мы поехали дальше.

Я ничего не понял. Отец проиграл большие деньги в карты? Куда мы едем? Что вообще произошло? На следующий день мы были в другом санатории, с похожим видом на шепчущее море. Море настолько огромно, что можно ехать много часов, и приедешь к нему же. Через несколько дней та сцена почти в точности повторилась, только не ночью, а днем. Мама взяла меня за руку, пришла к отцу, играющему в карты, и устроила скандал. Я снова стоял и грустно наблюдал за происходящим. Мы снова сели в такси, снова проехали несколько часов, снова меня укачало. Приехали в следующий санаторий.

В третьем санатории нашим соседом оказался солидный человек с молодой женой. Мне сразу показалось, что я его где-то видел, а где именно, не получалось вспомнить. Мы посидели вместе за обедом, он рассказал о прелестях местного отдыха, о том, как хорошо приезжать сюда именно весной. Да, его жена на вид годилась ему в дочери, она внимательно слушала каждое его слово, смеялась над всеми шутками. Уже вечером меня осенило, я вспомнил, где его видел — на задней стороне обложки одной из пластинок. Он был то ли композитором, то ли поэтом-песенником, сочинившим стихи к сказке, которую я постоянно слушал. Сказал маме об этом, она ответила, что скорее всего я обознался. А ночью произошло все то же самое. Мама пришла к отцу, игравшему с этим человеком в карты и устроила скандал. Правда, тот человек был не похож на себя во время обеда, он был бледен, вытирал пот со лба. Мы собрали вещи и быстро уехали. Уже в поезде, глядя на проступающий в окне рассвет, отец сказал, что надо бы слезать с этого заработка. А еще добавил:

— Творческая интеллигенция — самая мерзкая прослойка из всего, что есть внутри нашей классовой борьбы, самая гниль. Они толком и не работают, и не рискуют. Никто к тебе не придет, не предъявит за растраты, никто не закроет. Если вписался, плывешь, пока не сдохнешь. Таких вообще не стоит жалеть. Они, суки, по курортам с девочками отдыхают, суки. Устали. Надо отдохнуть.

Как только вернулись домой, я сразу же достал пластинку, показал родителям. Отец улыбнулся.

— Точно, он. Композитор. А поставь, давай послушаем.

Я поставил. Началась приятная мелодия, а вскоре появился знакомый голос. В давние времена, когда рыцари блуждали по миру в поисках подвигов, когда люди не могли жить без приключений… Отец повторил последнюю фразу о приключениях и задорно рассмеялся.

— Хапнул приключений, композитор. Ничего страшного, у него денег немерено. Пусть отдохнет на море, может новую прелюдию для фортепьяно с оркестром напишет. На, держи.

Он протянут мне колоду карт и сказал, что теперь она моя. А у нас дома были и до этого карты, я прекрасно знал, как они устроены, умел играть. Отец взял пять карт, разложил на полу, сказал запомнить. Запомнил. Он размешал колоду и попросил их оттуда достать. Я без проблем достал. Тогда он увеличил количество карт на одну. Тоже без проблем. Я ошибся, когда мы дошли до пятнадцати карт. Перепутал червового валета с бубновым. Но отец все равно порадовался и сказал, что не ожидал.

Мы стали играть в карты каждый день, но не в какие-то игры, а в «память». Отец медленно выбрасывал из колоды карты, показывая их, оставлял себе пять штук, я должен был назвать, какие у него остались, он раскладывал карточные цепочки, затем их рушил, а я их восстанавливал. Еще он учит тасовать колоду разными способами, крутить карты пальцами. У меня сначала совсем не получалось, все рассыпалось, а затем привык, карты словно стали притягиваться к ладоням. Еще он показал, как метятся карты. Как только они не метятся. Ногтем, чернилами, слюной. Не говоря уже про то, что изначально у всех карт разные рубашки, нужно лишь внимательно на них посмотреть. Если взять новую чистую колоду, не крапленую, или чужую, можно довольно быстро пометить тузы, слегка коснувшись их ногтем, сделав еле заметные насечки, даже такие, что будут не видны, их можно почувствовать подушечкой пальца, если провести по карте правильным образом.

Карты могут быть зеркалами, мерцающими фонарями, рассказчиками. Россыпи красно-черных деталей, гирлянды смыслов, буквы и симфонии. Из карт строятся маленькие вселенные, рассыпающиеся и собирающиеся снова. Карты втягивают в себя каким-то внесмысловым образом. Ведь человеческого смысла в них нет, это пустые картонки. Никакого глубокого существования за раскладами этих картонок быть не может. К ним просто привыкаешь, как умственно, так и физически. Хочется крутить в руках, тасовать, нервы сами требуют. Но не может такого быть, что за ними стоит нечто большее, нечто, въедающееся в человеческую природу. Это же какое-то безумное безумие, я не хочу думать в том направлении. Расклады картонок, случайные картинки и числа — не более чем пустая игра, не касающаяся существования моего «я». Мое «я» живое и подвижное, оно не шифруется цепочками знаков. Нет, нет и нет. Раз и навсегда: нет.

Сколько мы ни играли в дурака, буру или секу на спички, мне не удавалось выиграть. Редко-редко получалось в двадцать одно, и то только когда я сам тасовал колоду. Отец никогда не поддавался. Он говорил, что есть вещь поважнее ловкости — это внимание. Если ты внимательно живешь, ты можешь ходить и собирать лежащие на земле деньги, как ягоды.

Я не очень красочно и детально все это описываю. Можно было бы расписать гораздо изящнее. Через всякие шорохи, предчувствия, ожидания. На самом деле, я тороплюсь. Не хочу рассказывать про то лето, там не было ничего интересного, доехали до деревни, поругались, вернулись обратно, затем снова началась школа, третий класс. Да и вообще все это я мог не рассказывать, оно не такое уж важное, разве что кроме солнечного мгновения, когда мы стояли у двери и обнимали друг друга. Надо было сразу начинать с 17 сентября.

До этого я сны вообще не запоминал, а тот запомнил. В ту ночь я увидел озеро, поглощающее звуки. Не было слышно вообще ничего, абсолютная глухота, и все из-за озера. Стоял на берегу и чувствовал, как это озеро втягивает в себя напряжение, как бы лечит. Если ты нервничаешь и хочешь избавиться от этого, можешь просто сказать озеру, оно все заберет. Ты расслабишься, станешь спокойным. Проснулся. Так наступило 17 сентября, суббота.

Утро казалось летним, теплым, не было еще никакой осени ни в настроении, ни в погоде. Поставил пластинку «Зодиак», умылся, пришел на кухню. Мама сказала, чтобы я хорошо позавтракал, мы сегодня едем на свадьбу, сейчас папа вернется, мы вызовем такси, сядем и поедем. У друга отца сын женится. Мама пошла в комнату, принялась доставать из шкафа разные наряды, прикладывать к себе перед зеркалом. Я сказал, что мне приснилось озеро, поглощающее звуки. Мама ответила, что хорошо, озеро так озеро, надо быстро собраться. Вскоре пришел отец, сказал «карета подана», мы вышли, сели и поехали. Сразу же попросил открыть окно, чтобы можно было высунуться головой, когда начнет укачивать.

Мы проехали пару часов по нормальной дороге, затем свернули на лесную. Всю дорогу у меня в голове крутилась утренняя электронная музыка. Минут через двадцать тряски и ожидания подъехали к большим воротам. Строгие люди подошли к машине, посмотрели сквозь стекла на нас, кивнули отцу. Ворота открылись. Какой-то пансионат или санаторий, много маленьких аккуратных домиков. Мы вышли из машины.

Это был удивительный воздух, не похожий ни на городской, ни на деревенский, мягкий и душистый. У меня сразу закружилась голова, наверное, из-за хвойного леса или ароматного дождя. Не может же такого быть, чтобы там специально распылили дымовой нектар. Можно уснуть или потерять сознание.

Нам открыли один из домиков. Мы забросили вещи и сразу же вышли.

Не только запах, но и звук был необычным. Природа слегка звенела. Уютные постройки — как в волшебном городе. Показалось, что я уже представлял себе эти места, когда слушал пластинки.

Около двухэтажного дома стояли люди. Седой и сутулый человек, увидев отца, перестал разговаривать, раскинул руки, вразвалку подошел, обнял отца, а меня погладил по голове.

— Хорошая здесь природа, правда? Погостите, может? Оставайтесь на сколько захотите.

Говорил он хриплым вкрадчивым голосом.

— Да на одну ночь останемся и обратно. Вот ему в школу надо.

— Хорошо учишься?

Он слегка рассмеялся. Я пожал плечами, не зная что ответить. В каком смысле «хорошо»? Просто учусь как-то.

— Хороший у тебя отец, заботливый.

Он сел на корточки и взглянул мне прямо в глаза. От его взгляда стало жутко, показалось, что он через глаза вглядывается куда-то глубоко, в мысли или в память. Никогда раньше не возникало такого чувства от взгляда.

— Не всем везет с отцами. Вот моего отца застрелили, когда я меньше тебя был. Прямо у меня на глазах. Понимаешь? И рос как мог. Жил и за себя, и за него. И для себя, и для матери зарабатывал. Понял, не?

Я покивал. Отец немного напрягся от этого разговора. А когда мы отошли, я его спросил, кто это был.

— Важный человек. Он помогает многим.

— Как начальник на работе?

— Да, типа того. Как старший брат.

Мы отправились смотреть места. Родители шли чуть сзади, а я впереди. Они думали, наверное, что я ничего не слышу. Мама спросила, это ли тот известный законник, папа ответил, что он самый. Не опасно, что с ребенком приехали? А что тут может быть опасного, все же свои. Ну мало ли, мусора или враги заедут. Никто не заедет. А когда напьются, буза не начнется? Да посмотри, какие люди собираются, какая буза.

Там, где заканчивались постройки, начиналась лесная тропинка, а дальше — озеро. Как только мы его увидели, а оно раскрылось издалека, у меня голова закружилась еще больше — вспомнил свой сон. Конечно, это было именно то озеро, поглощающее звуки. Действительно, чем ближе мы к нему подходили, тем больше заглушался общий звон, а рядом с водой начало закладывать уши. Даже показалось, что продолжаю спать и видеть тот самый сон, а все это: утро, наша поездка, человек со странным взглядом — это все снилось. Наверное, я сейчас проснусь, будет 17 сентября, суббота, начнется обычный день, не особо отличающийся от вчера или завтра.

Мы вернулись к домикам, там было уже больше людей. Отец сказал: «О, какие люди в Голливуде», подошел к стоявшему около дверей человеку и стукнул кулаком ему в плечо. Тот недоуменно посмотрел на отца. Не узнал? Да ты что… Вскоре они обнялись. Отец подвел его к нам с мамой.

— Моя семья, знакомься. Пошли, посидим хотя бы.

Человек явно тоже обрадовался. Вообще, он чем-то был похож на отца — не лицом, а общим движением и тем, как смотрел по сторонам. Мы прошли в наш домик, мама занялась приготовлением чая, отец сел, обхватил голову и, улыбаясь, сказал мне:

— Знаешь, сколько лет? Знаешь, сколько дел? Человек тоже улыбнулся, посмотрел на меня.

— Карты любишь? Отец ответил за меня. Да.

— Смотри, жил на свете король.

Человек в мгновение достал из кармана колоду, вытащил оттуда крестового короля и положил на стол.

— Была у него дочь.

На столе появилась бубновая дама. Дальше начали появляться еще карты. Разыгрывалось целое представление. Только я не мог никак понять, как это возможно. Карты показывались, клались рубашкой вверх, а когда переворачивались обратно, становились совсем другими. Ничего подобного я никогда не видел, да и не думал, что это возможно. Дама вышла замуж за валета, они поехали в свадебное путешествие, там ей понравился другой валет, она решила с ним сбежать. Их преследовали стражники короля — десятки, и находили, где бы они ни прятались в колоде. Человек разложил колоду веером, рубашками вверх, и велел выбрать любую карту. Я выбрал. Это была та же бубновая дама.

— Нигде не получалось скрыться. Казалось, что стражники знают все дороги. Как только они останавливались в трактире, стражники тут же появлялись. Стражники были везде.

В этот момент человек тряхнул колодой, а затем ее пролистал. Во всей колоде оказались одни десятки. А больше никаких карт. У меня перехватило дыхание от удивления, я замер. Человек пролистал колоду еще раз, и там не было видно ни одной десятки, но не было также и дамы.

— Они их убили?

Я спросил нерешительно, еле слышно. Он даже не услышал, что я спросил, и закончил историю тем, что все пропали, и стражники, и сбежавшая дочь короля, а где и как пропали, никто так и не понял. Действительно, в колоде их больше не было. Могу точно сказать, это было самое удивительное, что я к тому моменту видел в жизни.

— Как это?

Человек засмеялся, и отец вместе с ним. Мама принесла чай, они сели втроем за стол, стали беседовать о своем. Я вышел из дома, пообещав, что далеко не пойду, буду рядом. Меня даже немного трясло от увиденного, я сел на ступеньки и замер. Жил на свете король. Была у него дочь. Я попытался вспомнить все, что только что увидел. Сколько это длилось? Наверное, две с половиной минуты. Первый странный момент. Откуда возник валет? Когда карты переворачивались, его там не было. Как десятки заполнили всю колоду? Как они могли исчезнуть? Он вряд ли мог подменить колоду, я бы заметил. Почему я выбрал именно даму? Снова показалось, что это сон. Сейчас проснусь, будет обычное субботнее утро. Жил на свете король. Каком свете? Может дело в освещении?

Вскоре родители вышли из дома вместе с тем человеком, сказали, что не прощаются. Он подмигнул мне и ушел. Я сразу же подскочил к отцу. Отец, увидев мое выражение лица, ответил, даже не дождавшись вопроса:

— Это просто специальная колода. Таких сейчас много.

— А ты так можешь?

— Да любой может. Это колода такая. Чисто с понтом под зонтом. Ну и еще он пару раз двойной подъем сделал, ты не заметил. А ты не заметил, потому что он хорошо это делает и отвлекает рассказом, когда надо. Ты никогда такими колодами не увлекайся, надо работать с любой. Вот дали тебе незнакомую колоду, с ней и работай.

— А куда дама делась в конце?

— Никуда. Осталась там же, где была, просто ты ее не заметил.

Жил на свете король. 17 сентября. Ближе к вечеру народу собралось немало. Приехали крепкие и солидные люди. Женщины в красивых нарядах. Все стали сходиться в банкетный зал, занимать столики. Там был один огромный стол и много маленьких вокруг. Мы сели вместе с тем человеком, что показывал фокус за столом на четырех человек. По залу ходили официанты, разносили еду и выпивку. Отец огляделся и сказал «кого тут только нет». Тот седой человек сидел за большим столом, почти в центре, рядом с похожим на него. Из разговоров родителей я понял, что этот похожий человек — отец жениха. Но жениха и невесты не было, хотя ясно, что именно для них оставалось место в самом центре стола. Я поглядывал на карманы Фокусника, пытаясь разглядеть его колоду, но он ее куда-то упрятал. Затем я набрался наглости и сказал ему:

— А можно еще фокус?

Он не расслышал, переспросил. Я повторил. Он ответил: конечно. И именно в этот момент двери в зал распахнулись. Мне даже показалось, что это фокусник организовал. Именно после его слова «конечно», секунда в секунду. И в зал зашли жених с невестой.

Это то самое мгновение. То самое. Сколько раз я его восстанавливал в памяти во всех деталях. Показалось, что зазвучала музыка, хотя вряд ли это было, подул ветер, и этот ветер принес кружащихся ангелов. Или начался дождь, или мы все ослепли. Неужели кто-то думал, что я не понимаю, где пропадал отец столько лет. Сидел в тюрьме. Неужели кто-то думал, что я не понимаю, кто эти люди вокруг. Да, не особо понимаю, но они как-то связаны с преступным миром. Но это неважно. Потому что теперь пошел дождь, закружились ангелы, и это не фокус как с картами, это удивительное благословение. И это никакой не сон, я не проснусь сейчас, не пойду жить обычной жизнью, теперь все будет по-другому. Никогда я не видел такой красоты и нежности. Время действительно замедлилось, она зашла в зал. Как же мне описать то впечатление. Я задержал дыхание и даже задрожал. На ней была белая фата, слегка прикрывавшая прекрасное лицо. Я не видел ничего подобного ни в фильмах, ни в журналах, и не думал, что женщины могут быть так красивы. Кажется, у меня даже выступили слезы — от волнения.

— Красавица, какая красавица.

Это прохрипел тот седой человек. Что я сейчас сделаю? Подойду к ней, возьму за руку, уведу отсюда, мы уедем, как в том фокусе про короля и его дочь. Мне девять лет. Мне девять лет. Не девятнадцать.

Если я подойду к ней, она спросит, тебе чего, малыш, я протяну ей руку, она даст мне конфетку со стола. Это беспомощное и унизительное состояние.

— Смотри, какая красивая невеста.

Мама повторила то же самое. Я сделал вид, что не смотрю на нее, а жду, когда мне покажут фокус. Фокусник достал колоду и начал что-то показывать. Не помню, что именно. Я думал совсем о другом. Я хотел заснуть, чтобы проснуться, когда мне будет хотя бы лет пятнадцать и не останется этой детской беспомощности. Ей будет, наверное, года двадцать три или двадцать четыре.

Встал человек внушительного вида, с тостом. И начал:

— Ах, какая красавица.

Они будто сговорились, чтобы устроить передо мной это представление. И так ясно, что красавица, зачем всем это повторять по сто раз. Вообще показалось, что все это устроено, чтобы посмотреть, что я буду делать. Они до этого здесь сидели и разрабатывали план. Вот, заходят в зал, мы делаем вид, что все нормально, а сами подглядываем за пацаном, смотрим, как он смущается, а затем ржем над ним.

Люди поздравляли, произносили сладкие речи. Там был и ведущий с микрофоном. В один момент он сказал, что теперь сюрприз для всех нас. Дверь в зал снова торжественно распахнулась и резко возник, вбежал, впрыгнул известный певец с растрепанными волосами. Я его много раз видел по телевизору. Он стал дергаться в ритм и петь одновременно. Жених с невестой, а также другие пары, даже мои родители, вышли танцевать, обниматься и медленно прокручиваться на месте. Тоже подозрительный момент. Слишком похоже на фрагмент какого-то фильма. Мы остались сидеть с Фокусником и смотреть на происходящее.

По общей окраске это походило на то первое воспоминание о Новом годе. Темно-бордовое, пронизанное светлыми лучами. Мы находились не в банкетном зале, а в задымленном ангаре, и внутри повисшего дыма были надписи: все обо всем. В этом воздухе — уплотнения, сгущения, похожие на куски чего-то, облепленного мхом. Как погасшие солнца, разбросанные по воздуху. Если подобное увидеть в лесу на земле, или на дне реки, ничего удивительного не будет. А здесь весь этот пылающий амбар заполнен тростником или бамбуковыми шторами, они стоят сплошным забором, как ограждение. Все говорят как шепчут, и говорят об одном: о ней и обо мне. Такого не могло быть, этот шепот чудился. Отчего же все тянулось и замедленно плыло — может быть, реально снимали фильм, а Фокусник сидел и управлял моим вниманием, чтобы я не заметил камеру.

Мы подошли к нашему дому, я попросил разрешить остаться на улице, чтобы подышать воздухом. Мама была против, уже темно, надо ложиться спать, а утром ехать обратно. Но я сказал, что такого воздуха нигде нет, у нас заводской, а в деревне он пахнет животными. Мама разрешила немного побыть рядом с домом, но чтобы никуда не уходил.

Вечером появился новый аромат. Ванильный крем с пирожных растекся по всему воздуху. Я сидел на ступеньках и вспоминал ее: каждый взгляд, каждый фрагмент. Отец был прав, когда говорил про память и внимание, они сцеплены. Внимание помогает памяти не заглушиться в себе, а остаться доступной. Ты можешь возвращаться в свое прошлое и вглядываться в детали.

Вдалеке, там, где вход в банкетный зал, показалась фигура в белом. Мое тело словно ударило жгучее солнце, я дернулся и замер. Не верилось, что это может быть она. Да и общее звонкое звучание усилилось. Может быть, это какие-то внутренние процессы, мое желание и стремление появляется перед глазами как мираж, и все это сопровождается слегка тревожным пением — природа намекает, что ничего этого нет, это как раз работа внимания и памяти, а не реальность как таковая.

Она свернула на ту дорожку, что вела к озеру. Я пошел за ней, держась на приличном расстоянии. Казалось, что я не дышу — дыхание исчезло из-за волнения. Еще звучала музыка — те самые песни, что были внутри зала, только в других интонациях, — и я помнил все слова. Как так получилось, что я сходу запомнил слова всех песен? Или нет, это ведь происходило не в памяти, никаких слов я не запомнил. Дальше было уже темно. Луна разрывалась дорожкой по воде, а так ничего не разглядеть. Она подошла к берегу, скинула с себя белую фату, сняла всю остальную одежду и медленно погрузилась в воду. В этот момент звуки исчезли, как будто она забрала их с собой. Все как в том сне. Да, точно, этой ночью я уже был здесь и все это видел. Неужели это просто повторяющийся сон? Здесь и не холод, и не тепло, воздух слишком плотный, все слишком оторвано от привычной жизни. Может быть, там, за деревьями, все за мной наблюдают. Подглядывают за тем, как подглядываю я.

Она вышла из воды, и в тот момент я смог разглядеть ее отчетливее. Луна касалась поверхности озера так, что выстраивалась подсветка. Она резко дернулась и взглянула в мою сторону. Заметила меня. Сердце заколотилось так, будто его внутри задергали нервной рукой. От страха и неловкости я испугался, что задохнусь. Она набросила на себя одежду, посмотрела на меня, сделала несколько шагов. Я боялся пошевелиться.

— Ну что, все видел?

Я покивал. Она подошла, улыбнулась, взяла меня за руку и повела обратно. Ее ладонь оказалась мягкой и нежной, как и все вообще, как и вся природа, как этот день, как воздух, мысли, и даже память.

Послышалась густая музыка, как из мультфильма. Наверное, мы идем, а про нас снимают мультфильм. За всеми деревьями сидят художники и рисуют наши шаги, наши взгляды. Мы идем в другое царство, в котором будем жить в вечной любви, здесь было тоже неплохо, но там будет еще лучше. Я так и знал, что сегодня что-то случится, и это случилось, я встретил свою возлюбленную, и мы с ней теперь никогда не расстанемся. Даже не будет никакой погони, лишних приключений, десяток в колоде, с понтом под зонтом, мы уже достигли всего, что было предписано.

Внезапно послышался голос мамы. Нет, это было не «вставай, уже утро». Я не спал. Родители бегали по соседним домам и искали меня. Мама плакала, звала, спрашивала у всех подряд, не видели ли меня. Когда увидела нас, сразу же подбежала.

— Вот ты где! Спасибо, Оленька, где ты его нашла?

Она улыбнулась, ничего не ответила и ушла в сторону банкетного зала. Мама меня долго ругала, объясняла, что больше никуда не отпустит, и вообще что я буду наказан за то, что не сдержал обещание и ушел далеко от дома. А я понял, что знаю, как ее зовут. И да, я не сказал пока что, как зовут меня, маму, отца. Раскрыл только одно имя. 17 сентября что-то произошло.

На заводе осталось несколько работающих помещений, они находились в отдалении от остальных, уже разбитых, и спокойно дымили. Дым и небо одного цвета и поглощают друг друга. Если рисовать картину, можно смешать серую, черную и желтую краски, случайно их вылить на лист бумаги, начертить пару коробок, к ним пририсовать трубы — получится то, что видится. Внутри этих коробок огонь, все тлеет и плавится, а внешне они кажутся застывшими.

Мне исполнилось пятнадцать. Наша жизнь сильно изменилась за последние шесть лет. Отца снова посадили, причем надолго. В этот раз никто никакие деньги не приносил, мама пошла работать, сначала продавщицей в магазин, а после на рынок. Первое время она плакала по ночам и в чем-то постоянно себя винила. А затем привыкла. Человек привыкает ко всему — я это уже давно понял.

Кстати, меня зовут Руслан.

Что произошло за эти годы? Не знаю, с чего начать. Например. Я пару лет занимался боксом. У нас был тренер — маленький, хриплый, с вдавленным носом. Звали его Гномом, он всегда недовольно ругался. Собирались в подвале, били по мешкам, затем бегали по природе. Он так и говорил: «Давайте теперь на природу». Мы, разогретые и ровные как солдаты, пробегали по лесу за новыми домами, рядом с болотом. Так три раза в неделю. Гном был реально повернутым на боксе, объяснял, что ничего больше в жизни не надо, только четко чувствовать дистанцию и быстро реагировать.

Еще дискотеки.

Дискотеки устраивалась почти каждую неделю в Доме культуры уже закрывшегося завода. Снаружи это выглядело так. Отброшенное здание на краю города, рядом с закрытыми заводскими воротами. Иногда оно начинало трястись, звучала громкая музыка, в окнах все пестрело, сверкало. Ближе к темноте люди стайками сходились, заползали и распределялись внутри. Накрашенные, откровенно одетые девочки лет от тринадцати, а то и меньше, смелые подростки, а еще хмурые люди с кастетами, спрятанными в карманах.

Когда все происходит в полутьме или мерцании, кастет — самая удобная вещь. Можно не бросать соль в глаза, и без того ничего не видно.

В один момент что-то случалось, тебя скидывало волной, как при взрыве, и внутри месива уже непонятно, кто против кого, все выплескивали из себя гнев, затем расходились по сторонам, находили своих и с умом объединялись в боевые группы, выходили на воздух, во двор за здание, и разбирались со всей жестокостью. Химоз ходил и приговаривал «какие жестокие люди». Его никто не бил, если только случайно, у него бы тело не выдержало первого же замеса. Обычно он в стороне ходил и глючил, а затем помогал добраться до дома. Мне тоже. Когда глаза не видят, харкается кровь, вся куртка вымазана — нужен кто-то, кто доведет до дома. Хоть Химоз. Иначе можно лечь под кустом и превратиться под утро в ледышку.

Часто я приходил в ночи избитым, мама кричала, качалась на стуле до утра, обхватив голову руками. Пила таблетки и выплывала на работу. Я ее пытался утешить, объяснял, что ничего страшного не происходит, мы просто так танцуем.

Химоз обычно сидел у подъезда в кирзовых сапогах. У него на голове был кусок седых волос, а остальные волосы вокруг толком не росли, он всегда был одинаково пострижен, хотя и не стригся. Вся голова в комках и проплешинах. Лицо жесткое, покрытое легкой коркой, загорелое. Один раз подошел к нему, он сказал, что сейчас происходит «существование воздуха». Такое случалось часто: когда смотрел на него, казалось, что он в ответ меня не видит, у него перед глазами пленки — целая череда, по этим пленкам что-то перемещается, как зажатые мошки, и он за ними наблюдает. А то, что перед ним — это то, что за пленками, мутное и неважное. Поэтому когда подходил к нему, он меня часто не замечал, продолжал сидеть и вглядываться в свои внутренние экраны. И в этот раз так же, только он еще и объяснил. Существование воздуха — это те самые перемещения в глазах.

У Химоза в руках привычно был целлофановый кулек с омерзительной на вид желтой субстанцией, смесью клея с чем-то, о чем неприятно думать. Как-то он протянул мне этот кулек и сказал «кайф». Ответил ему, что мне даже смотреть на это тяжело, не то что прикладывать к лицу. Не сказать, что я сильно брезгливый, но это уже перебор.

У Химоза полностью отсутствовала агрессия. Если кто-то ему говорил обидные слова, называл его Химозом и Дихлофосом, он никак не реагировал, а иногда хрипло посмеивался. Жил он с бабкой-алкоголичкой в маленькой захламленной комнате.

Еще персонажи из моей жизни. Митя и Алик — самые черти. Кальмар. Ласло. Про всех сейчас расскажу.

С Митей и Аликом мы ходили вместе на бокс, но они быстро оттуда ушли, сказали, что Гном — ушлепок, лучше просто самим заниматься в гараже, чем держаться этого ненора. А я ушел чуть позже, реально стало напрягать, что Гном впадает в крайняки. Обычно это Митя и Алик провоцировали махачи на дискотеках, затем разыскивали по району тех, с кем дрались, и разбирались. У них был какой-то переизбыток жизненности и агрессии. Иногда я радовался, что дружу с ними, а не против них, иначе жизни бы не было. Митя вообще вытворял дичь. Он мог идти и, завидев какого-то пацана, прогуливающегося с подружкой, подойти к ним, перегородить дорогу, достать свой шланг и помочиться, а затем закричать на всю улицу «что вы тут нассали». Никто не хотел с ним связываться, считали психопатом. А Алик был более четким. Он объяснял, что надо делать дела, искать выходы на людей. Подозреваю, что он со мной сдружился из-за того, что слышал про моего отца и его биографию.

Приснилось, что поселился на высоком этаже. Смотрел в окно. Там росли красивые высокие вьющиеся деревья. Решил взять одно из них, схватил за ветку и потащил к себе. Дом стал из-за этого содрогаться.

Если вы живете в многоэтажном доме, то привыкли смотреть сверху на землю. А этот вид не для всех привычен. Вообще я только в тринадцать лет поднялся выше третьего этажа. Один раз зашел в ближайшую новостройку, поднялся на лифте на последний этаж, вылез на крышу и посмотрел вниз. Голова резко закружилась, я лег и ползком подобрался к краю. Увиделись все десять наших домов и сараи. Дома расположены неизвестным иероглифом, воткнуты в землю как штрихи нечитаемой надписи. Конечно, высота напугала. Даже появился внезапный холод, но не от ветра, а от взгляда с неожиданной точки.

Сверху видны не только постройки, но и наши перемещения. Столько лет я ходил между этими домами, а кто-то мог наблюдать и отмечать. Когда приходят такие мысли, сразу успокаивает, что никому ты не нужен. Никто о тебе не станет столько думать, как ты сам. Или станет? Это может быть не человек. Или он может не отмечать, но просто наблюдать, без выводов.

Тогда я решил спуститься по лестнице, а не на лифте, и только пошел, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Никого не было. Спускался и наполнялся ужасом все больше, казалось, за мной идут, почти дотрагиваются, этаж за этажом. Это прошло, когда выскочил на улицу.

Аладдин часто упоминал в разговорах «дядю Сережу», обещал познакомить при случае. Насколько я понял, дядя Сережа — человек, который выкупил по дешевке закрывшийся завод. И те части, что остались дымить и что-то производить, — его собственность.

Даже не знаю, надо ли описывать все эти процессы последних лет, кто что захватывал, что закрывалось-открывалось. Так всегда и везде — когда перестраиваются порядки, появляются активные люди, захватывающие ресурсы. На самом деле выбор происходит постоянно: ты либо совершаешь усилие, либо деградируешь. Никакого среднего варианта нет. Есть природные удовольствия, без них тяжело, типа отдохнуть после тренировки или понежиться с телкой, а остальное — типа наркоты — не туда. Если постоянно совершаешь усилия и укрепляешься, ресурсы сами к тебе приходят. Есть нормальные пацаны, которые это понимают и держатся друг друга. Вот и все. И не надо вешать всякие ярлыки типа «братва». Да, братство, сообщество тех, кто не хочет пахать за копейки на унизительных работах, кто не дает себя иметь во все щели. Примерно это объяснял Аладдин про дядю Сережу и всех остальных.

Все это было понятно. Я постоянно кивал, когда слушал все эти размышления о жизни как цепочке волевых захватов ресурсов. Аладдин не сводил эти ресурсы к чему-то примитивному, нет, он убедительно увязывал внутренний рост и внешний, говорил о «становлении» и волевых практиках. Если у тебя есть сила и воля, проблемы сами решатся. Поэтому. Поэтому «поехали в лес постреляем».

Пару раз съездил с ними пострелять. Они выставляли консервные банки и бутылки рядком, отходили на приличное расстояние и расстреливали их. Такой полигон. Собиралось человек по десять-пятнадцать, из них все так или иначе имели отношение к спорту, в основном боксеры и борцы.

Еще Аладдин не любил разговоры о блатной романтике, шансоне, рассуждения о понятиях, говорил, что все это шлак, рассказывал истории, как разбирался с «блатняком» — вставлял ствол в рот без лишнего трепета, и проблемы всегда растворялись. Ну и в плане музыки. Не так много было точек, где слушали трип-хоп, а в машине Аладдина постоянно что-то такое играло. Мы покатались пару раз под эту музыку по городу, и в моем восприятии весь этот грузный и слегка депрессивный, но уверенный ритм связался с Аладдином, когда я видел его, музыка начинала играть сама по себе. На тренировках, в тишине — где угодно. Давящий трип-хоп.

Ну да, я кивал, когда он все это объяснял. Хотя понимал, что все устроено не совсем так. Моего малого опыта было достаточно, чтобы понять: человек — не набор волевых импульсов и не «преодоления» или «становления». Реальная жизнь куда ближе к трипу с вылезающими из тайников змеями, «иными интонациями», которые никак с твоей волей не связаны, с новыми домами, а Аладдин так рассуждает до поры до времени, пока не потер лампу. Хотя нет, я же отрицал все эти надчеловеческие влияния карт, раскладов, предсказаний. Или не отрицал? А чему я говорил «нет»? То было другое, власть пустых карточек над человеком. Не знаю… Если бы не все эти картинки в книгах, не все эти совпадения, я бы может и принял его объяснения. А так. Мне казалось, что у Ласло больше силы, чем у Аладдина. Просто Аладдин еще не сталкивался с настоящими проблемами, которые не решаются смелыми движениями типа «вставить ствол в рот». А Ласло сталкивался. С тем «ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж» на больничной стене, с лесным духом, например.

Нет, снова я что-то не то описал. Есть многослойный пирог, в разных слоях которого — разные присутствия. В одном из них преодоления, становления и захват ресурсов. В другом — распознавания. В третьем — просто красота.

Отец как-то увидел меня на улице с Аладдином и его друзьями, вечером побеседовал. Спросил, знаю ли я, что такое тэтэ. Ответил ему, что знаю, стрелял по банкам. Нет, тэтэ — это тупые торпеды. А тупые торпеды оказываются рано или поздно в грядке. Все оказываются, конечно, но тэтэ — раньше остальных. И перспектив никаких там нет и быть не может. Конечно, я взрослый человек и сам должен понимать. Он посоветовал просто присмотреться.

Как все устроено «на самом деле»? Меня этот вопрос уводил в головокружение. Казалось, что оказываюсь в мягком автобусе, плавно и бесшумно заворачивающем за угол. А там — зеленый деревянный дом, из-за которого тошнит. Это повторяется снова и снова. Каждый поворот — «на самом деле». Сейчас мы повернем, и на самом деле откроется зеленый дом. И ведь это происходит со всеми. При встрече они объясняют, как все устроено «на самом деле», а когда остаются в себе — закрывают глаза, чтобы не видеть, как все принятые суждения ввинчиваются в воронку.

А еще надо как-то зарабатывать — это такой нюанс взрослой жизни, сильно усложняющий существование. И ясно, что лучше не на рынке грузить коробки.

В один день Аладдин сказал, что дядя Сережа попросил съездить пообщаться кое с кем. Сейчас все заняты, поедем вдвоем. Ничего особенного. Там какие-то видеосалоны давно не платят, а им услуги оказываются. Мы зашли в видеопрокат. Нас явно уже ждали, трое крепких. Скорее всего владельцы позвали своих друзей. Дальше все произошло быстро, и я даже не понял, почему так отреагировал. Аладдин перекинулся несколькими словами с ними, после чего зарядил одному из них хуком, от чего тот громко шлепнулся на пол.

В то же мгновение я выхватил незаряженный ствол, направил в сторону остальных двух, попеременно целясь то в одного, то в другого, и сказал, что сейчас разложу их мозги по витрине. Эта фраза, как и действие, случились сами, без продумывания и замедления. Даже Аладдин не ожидал, с ухмылкой оглянулся. В общем, они вернули долг, мы сели и поехали. Аладдин отсчитал несколько купюр и протянул мне «на чипсы». Примерно мою недельную зарплату на рынке.

Дома подошел к зеркалу и покрасовался в спортивных штанах и дермантиновой куртке, приставляя невидимый ствол к своему отражению.

Дядя Сережа. У него была такая выправка, будто он полжизни служил в армии и ходил строем с ровной спиной или спал на жестком полу. Так он и двигался по жизни, кроме моментов, когда ради прикола собирался в комок, поднимал руки к лицу типа в защите и высыпал связку ударов как юркий паучок: левый боковой, правый, левый в корпус, и еще раз то же самое. На вид лет сорок, но четкий по движениям, если с ним попасть в спарринг, можно нахаваться. Разговаривал он так же, как и ходил — метко и прямолинейно, иногда связываясь в клубок и высыпая одни и те же фразы. У него было несколько слов, из которых он лепил длинные темы и характеристики людей и ситуаций: гондон, параша, залупень, контора. Моча по трубам — значит, дела не очень. Как параша напомажен — на дешевых понтах. Дядя Сережа — скорее всего, бывший мент, так мне показалось сразу, как его увидел.

Когда мы зашли впервые в его кабинет вместе с Аладдином и еще одним, дядя Сережа сидел на стуле, смотрел в окно на заводские развалины. Звучал тоже трип-хоп, поэтому дядя Сережа у меня сразу соединился с Аладдином в единый поток, мы вышли из машины, зашли в кабинет, а музыка почти не сменилась. Он даже не спросил, как меня зовут, кто такой и вообще, сказал, что сейчас проводит вниз, там у них что-то вроде бара, можем посидеть. Я — просто подопечный Аладдина, на его ответственности. Когда спускались по лестнице, дядя Сережа пнул ногой по двери и сказал, что в прошлом году какие-то малолетки вскрыли и там все разворотили, злоба до сих пор кипит, если узнает, кто, их жопы на эти перила натянет. Мы заходили в бар, а я вспоминал в деталях, как где-то год назад с Митей и Химозом ночью пролезли на завод, вскрыли первую попавшуюся дверь и устроили там ревизию. Ходили, светили фонариком и поражались, сколько всего ненужного. Там оказался склад, куда сбрасывали все подряд. Груды жуткого барахла. Одежда, горшки с растениями, папки с бумагами, посуда, перегоревшие телевизоры, сундуки, конечно же, в больших количествах пластмассовые ведра, желтые утки, лейки. Кстати, мы ничего тогда не взяли, просто посмотрели.

Когда зашли в бар, немного удивила музыка. Примерно тот же трип-хоп, что был и в машине, и в кабинете, только с легким женским вокалом. Все это пространство: наша поездка сюда, подъем по лестнице в кабинет, а затем спуск в бар, сшивалось одним ритмом. В красноватой полутьме стояли низкие столики, окруженные пышными креслами. Мы сели. Даже не сели, а провалились в мягкую субстанцию как в пуховики. Дядя Сережа начал рассказывать, но уже не резко, а слегка шепотом. Аладдин и остальные кивали. Я тоже покивал. Хотя поймал себя на ощущении, что ничего не понимаю. Он же щебечет. Это не человеческая речь, а заволакивающий щебет, идущий под монотонную музыку. Дядя Сережа — шуршащий черный ворон, все его звуки рисуются прямо сейчас, как вязаный свитер, окутывающий нас, сидящих и слушающих. Поэтому трип-хоп с вокалом.

Аладдин сказал, что надо поехать всем, чтоб не было лишних сюрпризов. Мы отправились на четырех машинах, по пять человек в каждой. Мне впервые выдали калаш и сказали все то же, что это чисто для вида, будут переговоры, нужно соответствовать правилам — стоять и смотреть. Сел на заднее сиденье справа, у окна. Вообще почувствовалась сила и направленность. Нас много, и мы делаем одно дело — едем и ждем. Как быстрые и жуткие животные.

Дорога звенела как залипшая в дрожании струна, натянутая на моменты. От момента когда мы расселись и до конца. Я открыл окно. Один раз Ласло пришел с замотанной головой, как араб. Тряпка на голове. Сказал, что это от ветра и песка. Когда едешь с открытым окном, лицо соприкасается с пробегающей местностью. И тогда было так — неважно, куда мы ехали.

Вся эта напряженная нечисть.

В области много дорог, на которых не видно ничего, и слева, и справа провалы в землю. Кажется, что проносишься сквозь куски небытия. Дальше обрывки леса, мосты, связывающие зудящие бездны.

Ближе к центру начинаются богатые дома, огороженные владения работающих людей. Кем и как они работают, что отстраивают себе такие поместья, — непонятно. Даже если прикинуть, что барыжат чем-то. Бензином, смолой.

Мы остановились рядом с покрытым туманной пенкой полем. Когда вышли, увидели, что это не туман, а белые цветы. Дядя Сережа пошел вглубь, в самую густоту, нырнул. За ним вошли остальные.

Ветер раскачивал травы, мы в них плескались как в волнах. Захватывая под себя охапки стеблей, вдыхая рябой простор. Над нами перетекали пышные облака, похожие на наше цветочное море — такие же мягкие и бескорыстные. Что наверху, то и внизу.

Мы едем на свадьбу, все они — друзья жениха, мы наберем цветов, приедем, окажется, что все время ехали на переговоры с тем манекеном без лица. А дальше найдется она, просто выйдет невзначай из дома или из тачки, мы с ней возьмемся за руки, и все-все-все начнут осыпать нас лепестками.

На небе появилось зарево, а раз на небе, то и на земле, белые цветы окрасились в красный цвет. В таком плескаться не по себе, похоже на кровь. Даже если и не кровь, все равно тревожно.

Да, мы сидели в баре. Щебет дяди Сережи перешел в нормальную речь. Они собирались куда-то ехать, Аладдин поглядывал на меня, не особо понимая, стоит ли брать с собой. Никто никуда не взял, мы не поехали на четырех машинах и не остановились около цветочного поля.

Утром раздался женский крик во дворе. Высунулся из окна с головой посмотреть, что там происходит. Была пустая улица, никого, крик из ниоткуда. Смотришь, кто вопит, а никто, это общее звучание. Несколько раз посмотрел в окно, пытаясь разглядеть хоть что-то необычное. А необычное если и было, то в тяжести, а не в людях. Уже днем стало ясно, отчего. Ночью нашли Митю на заводской свалке. Ко мне пришли менты, расспросили, с кем Митя общался последнее время. А я не знал, что ответить. Не рассказывать же как есть, как он жил последний год, как он появлялся и исчезал с затекшими людьми. Позже выяснилось, что он лег головой в грязевую пену и уснул. А я провел весь вечер дергаясь и плача. Даже не из-за Мити. В памяти сами по себе всплывали моменты, как мы с ним и с Аликом ходили по рельсам и делились сокровенными ощущениями. Я им тогда рассказал про тоннели между событиями. Встречаешь какого-то человека, случайно, заходишь в магазин, например. И у тебя внезапно вспыхивает фрагмент из фильма или другая встреча, или не встреча даже, а незначительный и неприметный эпизод. И если смотреть на разумную связь, ее не найдешь. События связываются какой-то нитью, незаметной для ума. Этот человек в магазине совсем не похож на людей из фильма. Тогда Митя лег на рельсы, прижался головой, сказал, что дорога дрожит, можно не успеть соскочить. И в тот вечер. Алик и Митя, нарисованные солдаты, теперь не здесь. Каждый по-своему. В других обстоятельствах они бы реально сидели в окопах, шли на танки с громкими возгласами. У них были и тайны, и мечты. Теперь они вылетели и стали общим ожиданием мест, по которым ходили. Кто-то может пройти по тем же рельсам и уловить странное и чистое, о чем лишь мечталось и что никогда не было озвучено.

За последний год у Мити почернели ноги. Один раз на квартире увидел, как он вводит себе тонкую иголку. Все затертое, это не укусы комаров, а некая обыденность. Когда сидели с ним и Химозом, смотрел на их тела и малость сжимался в брезгливости. Лучше же быть бессмысленным спортсменом — ходить и бить по мешку день за днем. Почему тело так расплачивается за потоки тепла по венам, сохнет и гниет? Скорее всего, Митю привели на завод те затекшие демоны. Он не мог полноценно идти, шел и останавливался, залипая в ночном воздухе. Его положили головой в пену, как тогда на рельсы, все темное пространство задрожало и разорвалось. Когда Света обо всем узнает — начнет метаться и кричать или тихо сядет и застынет? Мы не пошли на похороны, ни Химоз, ни Света, ни я. Он сам бы не пошел. Может и сказал бы, что придет. Вместо этого сходили к свалке, на то место, где его нашли.

Смотрел на места и думал о последнем его впечатлении. Изогнутая бетонная стена, гора отброшенных и сгнивших вещей. Чем это хуже больничного потолка?

Что еще произошло летом? Отец сказал, что нам на рынке не нужно работать, уж на жизнь он заработать сможет. Где и как он зарабатывал — непонятно, но какие-то деньги появились. Одним вечером он пришел домой и позвал на кухню, посидеть. Достал колоду карт. Вытащил крестового короля. Жил на свете король. Дальше появилась бубновая дама, а за ней и вся история. Со стражниками, погонями. Как много лет назад. Отец протянул мне колоду. Это был первый раз за семь лет, когда я взял в руки карты. И как взял, так чуть сразу не выронил, не ожидал такое увидеть. Никогда не представлял, что карты могут быть такими. Разные половинные картинки — полудамы, полудесятки, пустые карты, карты с двойной рубашкой. Не подклеенные, а напечатанные. Отец засмеялся и сказал, что может достать много подобных колод. Можно на этом заработать. Найти тех, кто хочет показывать фокусы, продать им.

На следующий день показал этот фокус Химозу, он ничего не понял. Тогда нашел Ласло, показал ему. Ласло сказал, что десяток может быть еще больше.

Удивительно то, что эти карты напечатаны на фабрике. Этот обман готовился заранее, в другой стране, просчитывался в деталях, продавался как нечто, способное произвести впечатление.

Еще пообещал отцу, что в ближайшие дни съезжу в центр, в техникум, и узнаю насчет подачи документов.

У нас было три игральных автомата.

Первый автомат. Три барабана. Изображения: семерка, вишенка, лимон, колокольчик и стопки с надписью BAR — от одного до трех. Второй почти такой же. Но вместо лимонов арбузы. Третий — покер.

Снизу металлические корытца. Они выгнуты так, что если падает хотя бы одна монета, раздается звон как от чего-то увесистого, а если падает десять, звон усиливается и кажется, что их бесконечно много и это звенящий водопад монет.

Опускание ручки происходит как серьезное движение, сопровождаемое механическим звуком. Барабаны встают на место тяжело и последовательно, карты выкладываются с шелестом. Когда выбрасываются монеты, автомат ревет, ликует и мигает.

Наверное, внешне так же устроена работа за заводскими аппаратами, а по ожиданию — блуждание по рудникам.

На экранах есть центральная линия, по ней и считываются комбинации. Если выпадает хоть одна вишенка, ставка как минимум возвращается. Если придут три колокольчика, машина в оргазмическом порыве выплюнет кучу звенящих монеток. Есть еще несколько сочетаний: бары, тройки лимонов и на них похожие. А три семерки не придут.

Азарт появляется от повторений и чередований. Как искры от трущейся материи или плотское удовольствие от однообразного движения тел. Если бы карты выкладывались сразу, без шуршаний, не было бы затягивающего ритма, провоцирующего ожидание. Самое приятное в игре — секунды ожидания, пока еще результат не раскрыт и он может оказаться каким угодно. Могут быть лимоны, колокольчики, семерки или ничто. Потоки комбинаций сливаются в шепот, в послание, звучащее на непонятном языке. Каждый следующий ход — высказывание мерцающей машины. Ты сидишь и слушаешь весь этот торжественный бред, надеясь расслышать хоть что-то знакомое.

Работа оказалась ненапряжной. Проблем ни с кем из посетителей не было, за редким исключением. Изредка кто-то напивался и буянил, приходилось выставлять на улицу. А так приходили одни и те же, и они прекрасно знали, что это место принадлежит дяде Сереже, а я работаю на него.

Работали мы вчетвером. Сменщик — тоже когда-то тренировался у Гнома, крепкий, коренастый. И две барменши, тоже сменяющие друг друга. Моя смена почти всегда приходилась на смену Иры.

Что про нее рассказать? Секс с Ирой случился в третью смену. Удивительно, насколько все было спокойно и бесстрастно. Уже после я стоял, смотрел в окно и понимал, что если выйду на улицу и меня собьет машина, Ира не обратит на это внимания. Или таки посмотрит в окно и закроет руками лицо? Я ей полностью безразличен, как впрочем и она мне. Просто так вышло. Затем это повторилось еще несколько раз. И напоминало не любовную игру, а посещение тренировки, привычную физическую работу, которую совершаешь с непонятной целью. В отличии от того случая со Светой. Тогда было все по-другому: мы сплелись как укуренные змеи на убитой хате, в хохоте и страсти, и после я вспоминал детали снова и снова, ее холодные стройные ноги с комариными укусами и запах ее волос, перемешанный с запахом анаши. И Света иногда поглядывала с легкой ухмылкой, напоминая о том случае. Да, Ира и Света — две служанки царевны. После знакомства с Ирой подумал, что теперь у меня будут отношения со всеми служанками из той книги, перелистывал страницы, пытаясь разобрать, сколько их всего. А это непонятно. Две точно, а на остальных страницах — в таких позах, что лиц не разобрать, это могли быть они же.

У нас все время играло радио. Каждый час они повторяли одни и те же песни. И так до ночи. Ночью ставили что-то необычное. Интересно было ловить ощущение, что час назад, два часа назад, было то же самое. И по свету, и по звучанию, и по людям. Час назад те же люди сидели за автоматами, Ира так же стояла за барной стойкой, я находился в том же месте.

Теперь о наших постоянных посетителях. Прежде всего, Коля-таксист. Он заезжал почти каждую ночь, скидывал одну и ту же сумму. Говорил, что ожидание падающих монеток заменяет ему бухло. Баба Валя — сухая обезумевшая старушка. Она сплавляла пенсию за пару дней, а остальные дни месяца ходила и побиралась у вокзала, при этом почти каждый день подходила к нашему окну посмотреть на огоньки. Паша-комерс — самый дерганый, по поведению напоминающий Леонида, только более агрессивный. Мог орать на автомат, ходить вокруг и недовольно зыркать. Остальные — не такие постоянные.

Казалось, что заработать хотел только Паша-комерс, а для Коли и бабы Вали это были нервные ритуалы, без которых они не могли обходиться. На второй месяц я попробовал раз не пустить бабу Валю, чисто из жалости, чтобы она сохранила деньги. Она села у окна и начала жутко скулить. Лучше пустить. Зашла, выбросила треть пенсии, ушла.

Один раз бабе Вале выпали три колокольчика. Монеты со звоном падали, автомат ликовал, а баба Валя подпевала. Сгребла монетки, положила в стаканчики, демонстративно и важно. Получила деньги и ушла. Пришла на следующий день.

Повторения и чередования выстраиваются так, что можно просидеть несколько часов, сплавляя средства совсем понемногу, но в итоге все равно ничего не останется — это дело времени, а не везения.

Когда под утро возвращался домой, в голове продолжали звучать сыплющиеся монеты и вой автоматов. Они же переходили в сны и становились постоянным навязчивым звучанием. Днем мне часто снилось то же, что происходило ночью. Мельтешения колокольчиков, лимонов, семерок и шелест раскладывающихся карт. Те же люди, те же звуки.

За эти месяцы я сам не бросил ни одной монеты в автоматы. Что-то запрещало. Как с книгами на хате. Когда вернулись туда с Ласло, я потянулся к ним, но что-то одернуло. Показалось, что это линия раздела, жизнь сильно изменится, если посмотрю. Так и здесь, если сыграю хоть раз, во мне поселится другая личность, и никаких шагов обратно не останется. Уже была понятна жизнь этих автоматов, казалось, что чувствую все их ритмические конвульсии и моменты, когда они должны разразиться звенящими водопадами. Дело даже не в том, что я что-то выиграю или проиграю, а в том, что войду с ними в тесное соприкосновение.

Ведь я ни разу не играл в автоматы, но казалось, что играл очень много. И этот запрет касается встречи со старым знакомым. Если сыграю хоть раз, вспомню ненужное, дремлющее прошлое.

Отец сказал, что я устроился на работу для идиотов. Быть охранником где-либо — самая тупая работа. В общем-то да.

Москва нас встретила дождем и движением. Я ее представлял как дремлющий Кремль, а не как бурлящий механизм. В ней не показалось никакой торжественности.

Поселились мы у старого отцовского приятеля. Звали его Толик Карьера. Он был депутатом Московской городской Думы, с шофером и флажком в машине. Отец не мог сначала поверить, думал, что его разыгрывают, но вроде нет. Подошел, спросил, а что, с судимостями берут в депутаты? А не было никаких судимостей, ты меня с кем-то спутал.

Толик дал нам комнату, сказал, что можем оставаться, сколько хотим, хоть навсегда. Там было всего четыре комнаты. В одной жили помощники Толика по политической борьбе, во второй тетя Марина, в третьей мы, в четвертой сам Толик. Он напивался каждый вечер, собирал всех и излагал актуальную повестку, затем его уволакивали и клали на диван. Наутро все было четко и строго, никаких следов.

Вечерние спектакли Толика напоминали приходы Эдуарда Петровича. Регулярностью и неожиданностью. Мы сидели и слушали. Час, два. Он рассказывал про политические разборки, кто кого заказывает, кто как захватывает ресурсы. Начинал он всегда одинаково. Только не как Эдуард Петрович, «тук-тук, можно к вам», а с фразы «где я находил живое, там я находил и волю к власти». Она служила для Толика заводным ключом, он ее произносил и закручивался в словах как в вихре. Когда он говорил, был похож на шамана с закатившимися глазами, через которого вещают духи. Смыслы и истории. И так пока не уткнется головой в стол или в ковер.

Тетя Марина — самый загадочный персонаж квартиры. Они с Толиком иногда закрывались на кухне, и сквозь двери и даже стены доходил вопль тети Марины. Она орала на Толика, он покорно слушал и что-то нашептывал.

Толик пообещал сделать отцу новые документы, с новым именем, чтобы не возникало лишних проблем. Только это займет немного времени. Неделю-две. Но вообще сколько можно играть, надо двигаться дальше, в политику, сейчас самое время. Скоро выборы,

людям нужны подписи. Типа каждый кандидат должен представить для регистрации кучу подписей, никто не хочет париться, ходить, собирать по квартирам. Надо просто взять базу жителей и за них расписаться разными почерками и ручками. Но так просто это не сделать, подписей нужен миллион, а времени нет. Поэтому давай — это Толик сказал мне — езжай по общагам, организуй студентов, пусть по ночам пишут. А люди деньги платят.

Когда он назвал сумму, мы с отцом переглянулись. Работы ведь не так много, надо лишь правильно все устроить.

Следующие дней десять прошли в дурмане и постоянных перемещениях. Мы носились по общагам, организовывали бригадиров, а уже бригадиры собирали у себя пишущих студентов. Работа так себе, но совершенно безопасная. Вскоре у кандидатов оказались необходимые подписи, а у нас — деньги.

Толик сказал, что может устроить меня учиться, куда захочу, в любой универ. Отец очень обрадовался, надо браться за что-то перспективное, осваивать компьютеры, лет через десять все игры там будут, а обычные казино опустеют. Если даже не в универ, то все равно надо оставаться в Москве, нигде больше нет таких возможностей. Здесь деньги проступают из воздуха как влага, можно ходить с плотной корзинкой и собирать.

Вскоре подоспел новый паспорт отца. По внешности он тоже слегка изменился — отрастил нелепые усы и смешно постригся. Стал похож на персонажа советских фильмов, строителя сибирской магистрали. Такого можно встретить в поезде и, не сомневаясь, спросить, на стройку ли едет. Да, на стройку. Впереди много работы, прорабы, подъемные краны, обеденные перерывы.

Мы прошлись по хорошим казино. Отец так и обозначал их — «хорошие». Где можно спокойно считать и уносить малозаметные суммы. Никаких особых отличий от провинции, кроме разве что роскоши. А по игре — все то же самое, сиди и считай.

Рано или поздно это должно было случиться. Мы играли как обычно, за разными столами, только иногда пересекаясь и подбрасывая друг другу информацию. Ко мне подошел крепкий человек в строгом костюме и сообщил, что казино просит меня удалиться. На вопрос почему, он ответил, что это частное заведение и причины можно не объяснять. В тот день я выиграл совсем немного, недоуменно встал из-за стола и вышел. Подождал отца на улице. Он сказал, что по Москве уже давно начали выявлять счетчиков и, возможно, не были уверены, что я считаю, но подстраховались. Вряд ли они сразу перешлют мои данные по всем казино. Но если такое повторится раз пять-десять, могут и внести в общие списки. А что повторится? Слишком явно считал карты, видимо. Надо аккуратнее.

На следующее утро. Весь город лежал в тихом тумане. То ли это опустилось с неба, то ли поднялось с земли — от заводов и фабрик. Во сне было так же — никаких сюжетов, только перетекание по распыленному пространству. Открыл глаза — ничего не изменилось. В воздухе то же, что было во сне. И в окне.

Решил никуда не ходить. Голова не болела, но почему-то заставляла думать о себе как о болезненной. Будто боль где-то рядом. Сидишь, прислушиваешься к телу, ничего не болит. Но боль застыла рядом как пыль и при малейшем движении накроет. Поэтому лучше не двигаться.

На кухне суетилась тетя Марина. Сказала, что я слишком бледный, это, наверное, от «погоды». Нужно заняться медитацией, сейчас есть продвинутые методики.

Тетя Марина привела меня в комнату и посадила на диван. Сказала, что нужно положить руки на колени и расслабиться, а спину выпрямить. Она положила ладонь на мою голову и спросила, чувствую ли что-нибудь. Ничего, все как раньше, как во сне или в туманном дне. Только тонкий звон от посуды в серванте. Наверное, это тоже от погоды, посуда дрожит и производит этот звук. Мягкий и непрекращающийся. Как общий фон.

Из звона проявился шелест, распустился как цветок. Звон был ровным стеблем, а шелест — лепестками. Я начал считать карты.

Пусть и лепестки. Они идут в своем ритме, и их тоже можно считать, прикидывать, нагревается или остывает комната. Или даже не только комната. Это формирование погоды. Здесь все и происходит. Захотел спросить тетю Марину, колдунья ли она. Хотя можно не спрашивать, понятно, что да. Лучше задать более подходящие вопросы. Например, о книгах. Как так вышло? А иначе и быть не могло.

Когда произошло первое узнавание? Да вскоре после той свадьбы. Мы вернулись домой, я не мог отойти от впечатления, раскрыл одну из книг и увидел царевну. Я мог увидеть ее нарисованной на обоях или в каком-нибудь фильме. Возможно ли, что она на самом деле была ничуть не похожа?

Никто не знает, что такое схожесть, сказала тетя Марина. То, что сейчас за окном, и то, что сейчас внутри, — это все похоже или нет? Или одно и то же? Не надо задерживаться на этих вопросах, лучше пойти дальше. Алик и Митя. Здесь вопросов быть не должно. Это реально они. Алхимические ключи, с которыми непонятно что делать. Их нужно собирать, видимо. Найдутся двери, к которым они подходят, как в компьютерных играх. А сейчас нет смысла об этом думать.

Из большой комнаты донеслось: «Где я находил живое, там я находил и волю к власти». Так быстро наступил вечер. Толик начал свое представление. Мы перешли в комнату, сели слушать.

— Ты думаешь, политическая борьба — о распределении ресурсов? Толик уже покачивался и крутил глазами. Реальный шаман.

— Нет, это о согласии с жизненностью.

Он проговорил множество слов как заведенный механизм. О гордости, радости и здоровье. Где мораль, где радость, где тяжесть? Через политическую борьбу проявляется особая жизненность.

А дальше Толик начал рассказывать про области. Главы областных администраций. Кто и где. Каждая область как простор, и за этим простором надо смотреть. Смотрящие контролируют движение воздуха.

Сейчас поставили Васю Винограда, и хорошо. Он придержит область и поделится, с кем надо. Вася Виноград. Сколько хорошего сделал. Всем. Нам, вам. Помню, сколько лет назад… Свадьба его сына была. Мы все съехались. Сколько уважаемых людей. Сидим с Васей и остальными. Тут дверь распахивается, входит невеста. Я аж задергался, какая сладкая девчушка, говорю Васе, где вы такую отыскали. Прикиньте, там весь зал сидел и слюни со стола вытирал, такая красоточка. Есть такие бабы, от них сок исходит и разливается, смотришь и не можешь ни о чем другом думать. Я тогда Васе сказал, что и завидую, и не завидую, с такими бабами жди проблем. Точно, так и вышло.

Что вышло? Кажется, это я спросил.

Ну как что? Нарисовался какой-то штрих, она с ним укатила. Вася все связи поднял, искал их, сын его лютовал, с братвой по городам катался.

Это же про меня. Я не мог понять, произносится ли это сейчас, было ли произнесено раньше, или сам договариваю это вслух. Это я приехал и ее забрал, мы скрывались, нас искали, как в том фокусе со специальной колодой.

А они будто растворились. И менты, и братки искали. И что за штрих, никто не понимал, как так четко к замужней телке подкатил и увез. И она не стреманулась, знала, что если найдут, кишки выпустят и съесть заставят. Не, покатила на легкости, на бабской надежде, невесть куда. Жалко даже ее, по глупости ведь. Все равно найдут и накажут. Дело времени. После такого лучше самим закопаться или внешность навсегда сменить, иначе никак. Да даже если внешность сменишь, все равно не поможет. Ведь целиком раствориться нельзя, какие-то следы да останутся, а со следами и все остальное. Ты не можешь исчезнуть — в этом проблема существования. Спрятаться полностью нельзя, все равно останется нечто, наблюдающее за тобой. Бытийность рядом. Она будет смотреть и тебя выдавать. Отражение в зеркале. Сидишь, скрываешься, как будто умнее остальных, а нет, все как в картах, все твои действия на самом деле понятны и просты.

Человек прячется от наблюдающего за ним мира. Мечется, ищет место, откуда его не будет видно. Где бы он ни спрятался, на него смотрят. Кто смотрит? Неважно. Кто бы ни смотрел, это оказывается обнаружением. Даже если не смотрит, но осознает. Такие спектакли занимают много часов. В конце концов кажется, что актер нашел место, где его не видно. Но все зрители смотрят только на него и осмысляют его уверенность. Никто не смотрит. А весь зрительный зал не в счет. Несколько часов наблюдали, как человек пытался укрыться на малом клочке пространства. Такой спектакль.

Эдуард Петрович улыбнулся, встал, посмотрел по сторонам. Завтра меня выписывают. Завтра вечером он не придет и не расскажет про спектакли. Или придет и расскажет, но уже кому-то другому, а я буду дома. Можно пойти попрощаться с любимыми местами, с лесом, рекой, секси-медсестрой, колдуном, рабочими железной дороги, связными, предсказателями. Дома меня ждет новая жизнь. Как много я узнал за последнее время.

10 декабря. Вроде и зима, а в воздухе тепло. А на земле разлито так, что невозможно сухо ходить — ходишь по улице как по озеру, в любой обуви намокнут ноги, даже в высоких сапогах. Вся улица как вытянутая грязевая ванна. Слышал, что раньше были санатории с грязевыми лечениями, люди садились и обмазывались черной густотой — так сидели и исцелялись. У нас зимняя погода такая, можно бродить и лечиться. Если бы писал красивый роман, начал бы с фразы «зима была целебная».

Когда выстраивают новый район, наверняка сначала чертят план и располагают дома на листе как черточки или коробки. И вот, интересно, зашифровывают ли они послание в этом иероглифе? Они наверняка продумывают, как эти дома будет огибать ветер, откуда появится и где исчезнет солнце. А может такое случиться, что дома расположатся по схеме какого-нибудь древнего храма, с входами-выходами, жертвенниками, комнатами для дыма. Архитекторы могут прятать свои намерения, делать вид, что случайно рисуют карты. А там все будет совсем неслучайно.

Так и с нашими многоэтажками. Мне всегда казалось, что в них что-то зашифровано.

В этот день многоэтажки торчали из воды как гигантский тростник. Ласло сказал, что покажет что-то важное, надо забраться на последний этаж. Дом — из середины, рядом несколько таких же. Спросил его, почему именно этот, он ответил, что сейчас все объяснит, надо сначала подняться. Лестница пустая, серая, стены с идущей по изломам полоской, отделяющей краску от штукатурки. И нигде никаких звуков, будто в квартирах все спят. Никто не ходит и не разговаривает по телефону.

Поднялись. Квартиры закончились, а наверху осталось одно окно, выходящее на двор. Ласло подошел к нему и замер.

Мы так простояли минут пятнадцать, потом мне надоело и я прервал молчание. Спросил, что мы здесь делаем. Мы смотрим. Хорошо. И что мы видим? В окне дом напротив — такой же, внизу непримечательный двор, заполненный грязной жидкостью.

Ласло сказал, что семь лет назад пришел сюда. Это был самый страшный день его жизни и он хотел выброситься из этого окна. Почему именно сюда? А не было никакой дороги, и слово «пришел» не совсем уместно. Был у себя, а затем сразу оказался здесь, а как шел — непонятно. Мог бы оказаться на последнем этаже любой новостройки, но почему-то оказался именно здесь. И простоял так долго у окна, представляя, как сейчас прыгнет из него и полетит по дождю. Там рядом со стеной мусоропровод. У него лежала растерзанная мягкая игрушка — серая лошадь, она практически сливалась со стеной. Есть же такие животные, смешивающиеся с общим фоном ради защиты. И в один момент она заговорила. Сначала шепотом, а затем во весь голос. И более того, весь подъезд поддержал этот голос эхом. Она не просто говорила, а звучала как общий гул. Первое, что она сообщила, это жуткие перспективы. Если ты сейчас прыгнешь из окна, то сольешься с грязным снегом, будешь так же как сейчас все понимать, но не сможешь больше перемещаться, придется так лежать, растекшись по земле, и мыслить весь ужас существования. И сколько непонятно. Потом всосет вместе с остальной жижей невесть куда. Поэтому не стоит прыгать в окно. А дальше она сказала, что научит всему, объяснит, как устроено то самое существование.

Вспомнил, что на подоконнике в кабинете Эдуарда Петровича, рядом с экзотическим растением, сидел серый конь. Как будто отдыхал под пальмой после тяжелого дня. Можно даже не спрашивать, он ли это. И еще рисунок в книге — Ласло шел по темной дороге и увидел сливающуюся с дальними деревьями неподвижную лошадь.

Сколько суток тогда Ласло просидел на лестнице, слушая объяснения лошадки, он не помнит. После этого его забрали, отвезли. Кто-то заметил его и вызвал службы. Но того времени хватило, чтобы понять, как возникают и исчезают процессы, как рассыпаются причины, что такое «проявление», где хранится память. Как желания и воля проступают на стенах.

Ласло сказал, что здесь я могу хоть гадать, хоть загадывать, больше нет никакого безумия, а есть настоящая свобода. Не надо бояться, как выгляжу и о чем думаю. Некого бояться. Если есть что-то сокровенное, можно его приблизить. Почему именно здесь? Так вышло. Тогда я ответил, что есть одно желание, и оно касается той царевны из книги. Где она сейчас? Здесь. В смысле «здесь»? В этом доме. Она здесь живет. А в какой квартире? В любой. Можно сейчас позвонить в любую квартиру, и там окажется она.

Меня словно выбросило из потока мыслей. Показалось, что это не бред, а скорее остановленные «иные интонации». Сейчас я могу выбрать этаж, квартиру на этом этаже, позвонить в дверь, и откроет она. Как это возможно? Примерно так же, как в многочисленных карточных фокусах, какую бы карту не вытащил, это будет нужная карта. Есть только видимость выбора, ты почему-то думаешь, что выбор совершается случайно, а все не так. И здесь так же. Выбор уже давно сделан: среди множества городов, домов, этажей и квартир.

Как там я говорил… Зачем вообще приводят детские воспоминания? Как распознать самое первое свое воспоминание? Нет, мое первое воспоминание — не празднование Нового года, а с месяц до этого. А может быть и 10 декабря. Я сижу и смотрю в окно. Там стройка, в воздухе плавают гигантские конструкции, строительные краны. Мама подходит и говорит, что это строят новый район, там будут многоэтажки, уже несколько домов готовы. Я машу строителям рукой. Кто-то высовывается из кабины строительного крана и машет мне в ответ. Вот этого явно не могло быть. Потому что эта стройка располагалась далеко, они даже если бы захотели, не увидели меня. Мама говорит, что мы можем забраться на уже построенный дом и посмотреть на наш район сверху. Мы идем, долго поднимаемся по лестнице, и оказываемся именно здесь.

Снова не могу понять, существовало ли то воспоминание до того, как мы поднялись на последний этаж. Кажется, что да. Воспоминания покрыты засохшей коркой, а когда эта корка срывается, они начинают ярко сиять. Да, мне два с половиной года, мама меня берет на руки, подносит к окну и показывает, как выглядит наш район сверху. Мне интересно и страшно. Так. Я же только в тринадцать лет впервые поднялся выше третьего этажа. По-крайней мере так казалось раньше. В общем, трудно понять, где находилось это «воспоминание»: в настоящей памяти или же оно создалось и подселилось.

Никакого воспоминания не было, это резкий выброс невесть куда. Эта лестница, вид из окна, общая неподвижность — часть запутанной истории, внутри которой блуждают «иные интонации». И те триповые провокации про «новый дом». Как и прогноз погоды. Как и жидкий снег.

Ласло повторил еще раз, что могу выбрать любой этаж и любую квартиру. Могу позвонить в дверь, она откроет.

Когда и что я выбирал? Вообще по жизни. Может быть, ничего и не выбирал. Может быть, здесь в доме есть всего одна квартира, снаружи много дверей, а внутри все соединено, нет никаких стен, только лестницы между уровнями. Она сейчас ходит по этой бесконечной квартире и прислушивается, куда я иду. Она подойдет к двери, откроет, и сложится впечатление, что я выбрал нужную квартиру. А квартира всего одна — огромная, извилистая.

Я спустился на пару этажей вниз, подошел к дальней квартире и позвонил. И в подъезде, и внутри квартир звучала музыка, или ветер, соединяющий все места. Послышались шаги. А дальше — звук ключа в замке. Никто не спросил, кто это, и зачем. Дверь распахнулась.

Если делать спектакль, в этом моменте можно поставить мерцающий свет, и создать застывшие в воздухе капли дождя. Чтобы возникло чувство остановившегося времени. Мысли связываются с дыханием, и есть попробовать ни о чем не думать, дыхание задержится, так и здесь. Нужно остановить то, что должно упасть, может это и не капля дождя, а кружащаяся пыль. Из музыки надо выбрать нежный хор, как будто поют не люди, и даже не ангелы, а само это состояние.

Дверь распахнулась. Она сделала еще один шаг навстречу и тихо спросила. Не кто я такой, нет, а где я был все это время, почему так долго не приходил. А потом мы слились в страстном поцелуе, прямо там, рядом с серыми стенами. Надо все это детально описать — каждое движение, прикосновение, и то, как весь подъезд превратился в мягкие заботливые ладони, бережно держащие нас в себе. Хотя можно ничего не описывать, сохранить эти ощущения как нечто скрытое и даже запретное. Когда ловишь мотылька, зажимаешь в ладонях, оставляя ему пустоту, чтобы нормально дышалось, подносишь к уху, послушать, как шелестит крыльями — кто-то сделал это с нами, поймал и закрыл в полутьме, и спросил «вам хорошо?», конечно, хорошо. Даже если нас раздавят в это мгновение, мы не пожалеем о произошедшем.

Конечно, вы почувствовали, что. И наверное, подумали, что сейчас я окажусь в ординаторской, и это будет не Оля, а та секси медсестра, и все это предчувствие конца — не просто так. Мы займемся любовью, за нами сквозь решетки на окнах будут наблюдать больничные птицы, а после она мне откусит голову, как полагается. Да, что-то не то, конечно, все было не так. А где «было»? В памяти. Если бы нас расстреляли из калашей в то мгновение. Мы целуемся в подъезде, нас обступают четкие люди в черных одеждах и размазывают под звуки падающих гильз и грохот, разлетающийся эхом по этажам. Нормальный был бы конец. Многие мечтали бы так закончить существовать. Но этого не будет, существование останется, как и тот мокрый снег. Лошадка все верно растолковала Ласло в тот раз. Мы останемся и будем ждать.

Через пару дней надо вернуться в Москву. Не успел рассказать, как стал студентом. Толик действительно все организовал. Меня зачислили. Правда, я появился там всего пару раз. Огромное, даже бесконечное, здание, с лестницами, окнами и потоками людей. Сложно представить, что все они заботятся о знаниях. Скорее как закрытый город, в котором выживают как могут. Что они изучают? На двух лекциях я ничего не понял, решил не ходить. Там быстро нарисовался студент со связями с преподавателями. Он четко обозначил нужную сумму, сколько стоит сдать сессию. Не так уж дорого. Зачем ее сдавать только непонятно. Но мама и отец почему-то восприняли известие о моем студенчестве с необычной гордостью, чуть ли не со слезами радости. Особенно удивил отец, прекрасно понимавший, как все это устроено. Бывший сокамерник Толик позвонил куда надо, меня зачислили. Но все равно он смотрел с гордостью на сына-студента. Учись, родной. Как это мило и нелепо. Если посмотреть на гигантский универ и людей, перемещающихся по коридорам и лестницам. Взять любого, у него найдутся родители, с трепетом хранящие чувство, что их ребенок учится на кого-то в Москве, сможет в будущем прикрепиться к какой-нибудь конторе и выжить. Даже неловко.

Но в пребывании в Москве было и интересное. Толик поселил меня на большой квартире в Черемушках, вместе с… невесть кем. Кого там только не было. Помощники депутатов, бандиты, менеджеры, спортсмены, просто молчаливые непонятные люди. Всего пять комнат, в каждой по несколько коек. Как дневной и ночной штаб околополитической деятельности. Люди все время менялись. Можно было прийти утром на кухню, сесть и познакомиться за завтраком с новым человеком. Меня Толик представлял всем просто как «студента». А что этот студент здесь делает, как он сюда попал, никого не интересовало. А выполнял я простые поручения: привезти-увезти бумаги или сумки, передать, забрать, и не спрашивать ни о чем лишнем. Главное — честность.

Отец суетился в комнате, даже не заметил, как я вошел, затем обернулся, подошел и молча обнял. Спросил, сдал ли я сессию. Сдал. Красава. Ну да, несложно. На столе стоял большой компьютер с кучей всяких приспособлений, с подключенным к нему телефоном. Отец гордо показал все это барахло с торчащими проводами и заявил, что наступает эпоха интернета. В Америке уже открылись покерные комнаты, скоро и до нас дойдет, надо оказаться первыми, кто эту тему просечет. Да и помимо покера в интернете будет много чего интересного, люди будут о себе все рассказывать, станут как на ладони. Спросил его, зачем. Он ответил, что пока не знает, но так будет. Это массовая психология типа.

Рассказал ему, что встретил Мазая. Отец, услышав его имя, вздрогнул и предложил переехать в общагу и вообще от Толика лучше держаться подальше. А что Мазай? Да ничего, с ним хорошо дружить, а если что не так, то может и бритвой по горлу, человек сложный и опытный. Все перспективы в образовании и интернете, а Толика и Мазая рано или поздно исполосуют из калаша, где-нибудь на трассе, стопнет тачка, вылезет чел в маске и тра-та-та. Вообще время старого криминала уходит. Сейчас кто успеет легализоваться, хапнуть заводы, акции, тот устроится, а кто не просечет, его смоет как в водосточную трубу. Время — как вода с волнами, надо его чувствовать, все эти тенденции, что и где, иначе жизнь пройдется катком, будешь лежать закатанным в асфальт и глазеть на двигающиеся облака. Толик это просек, конечно, но его уже не переделать, все равно полезет и отхватит. Надо тихо и четко. В интернете можно действовать так, что никто не будет знать ни имени, ни где ты живешь.

Отец оживленно, с горящими глазами, рассказывал о перспективах нового мира.

Предчувствие нового времени разливалось по всем ощущениям.

Разговор с Витей на кухне всплывал в памяти снова и снова, проговаривался внутри. Я говорил, Витя слушал. Рассказывал ему о том, как мы познакомились, про синий свет, ее силуэт, про наши планы. Мы с ней хотели жить так, будто это мгновение нашего знакомства растянуто по времени, происходит каждую секунду.

Нет, это не я говорил. И чем больше вспоминал тот разговор, тем больше казалось, что Витя тоже ничего не говорил. Мы сидели и молча смотрели друг на друга, а в воздухе все это звучало.

Зимой иногда становится тихо и спокойно, снег поглощает все звуки и тревоги. Только вышел на улицу, увидел вдалеке Химоза с худым, как трава, человеком. Химоз заметил меня, помахал, чтобы шел к ним, представил чела. Это Буша.

Сколько времени-то прошло с Нового года, а Химоз еще больше засох. Лицо и руки в какой-то корке. Буша — не лучше, даже непонятно, как ходит и сопротивляется ветру. Как его не сдувает и не переворачивает. По телу он такой, что любой может подойти и разломать пополам.

Буша визжал как зверек — нелепо и смешно. Химоз хрипло хохотал над этим. Получался нечеловеческий язык, мы могли идти долго молча, затем Буша издавал эти звуки, Химоз начинал ржать, и я тоже его поддерживал. Говорить друг другу слова нам не хотелось.

Сейчас что-то случится, на небе появится сияние, и мы плюхнемся на колени с чувством благодати. Будем стоять так. А сияние нас погладит по головам.

Они привели на квартиру с ободранными стенами и закопченной кухней. В углу лежал человек, завернувшийся в одеяло как в запутанный кокон. Химоз сказал, что здесь база секретной армии, отсюда направляют на спецзадания. Могут послать на солнце. Там все горячее. Он добавил, что у меня сейчас зрачок тоже как солнце, только черное. В него можно попасть, если соединиться нашими зрачками.

Я смотрел на Химоза, понимал, что он скоро умрет, и не знал, что ему сказать. Сам я живу ничуть не лучше, и хоть не вкалываю в себя всякую мочу, но по большому счету ничем не отличаюсь, и проживу подольше благодаря силе тела, а не души. Я не мог ему сказать «давай жить по-другому», потому не знал ничего о том, как жить по-другому. Все живут, как живется. Нарисовался типа на успехе, из столицы, ты это не коли себе в ногу, не вреди здоровью. Сказал ему на все, что точно Продиджи приедет осенью, что надо всем вместе поехать. Он вздулся и ответил, что поедет по-любому. И Бушу надо взять, чтобы подпевал.

На всех героиновых хатах, на которые по случаю заходил, одинаковый ритм. Как будто время затемнено, и вместо воздуха жидкость, а которую вот-вот вколют чернила. Я отказался ширяться, и признался, что мы ссыкотно. Влезет внутрь какая-то змея, будет сначала тепло, а затем она заерзает и зачешется. Лучше найду Аладдина и мы поедем постреляем. Вылепим снеговика и зарядим по нему. Представим, что этот снеговик забрал у нас прошлое.

Я не смог там находиться, выбежал, посмотрел на темные окна с улицы. Коричневые плотные шторы, а внутри все уже спят.

Мы встретились с Аладдином в том же баре, что раньше, и он рассказал про экономику. Скоро начнется большая починка дорог, труб, перекрытий, туда вольют лавэ, надо захватывать эту деятельность. Плотный капитализм. Все серьезные люди перейдут в строительство. Уже переходят. Дядя Сережа тоже пойдет по строительству, в области будут расчищают землю для новых кварталов, а там, где жилье, там коммуникации, нужны нормальные дороги. Но самое ценное — скоро все завозятся с пластиковыми окнами, надо первыми освоить эту тему по области.

Я все это слушал и не мог поверить, что он говорит всерьез. Казалось, что это настолько пустая и неинтересная жизнь, что лучше уж петь песни с Бушей на хате и вкалывать в себя всякую блевоту, чем это. Неужели пройдет несколько лет и Аладдин станет директором какой-нибудь строительной фирмы, будет ездить на своем джипаке, подписывать договора. Конечно, так и будет. Химоза и Бушу пошлют на спецзадание, на солнце. А что будет со мной — даже не могу представить, настолько все ветвится в воображении.

Новое время, о котором все рассуждали, представлялось белым шумом.

Рассказал Ласло о том, что говорил отец и Аладдин про новое время и спросил, что он думает об этом. Ласло ответил, что они правы, только не понимают причин. Идет изменение влияния стихий. Например, стихия песка входит в силу, поэтому люди будут заниматься строительством. Ветер, песок, дождь, все они между собой постоянно что-то делят, а люди это объясняют тенденциями в экономике.

Сколько лет прошло, а Ласло остался единственным, к кому возможно доверие. Он мог полчаса грустно смотреть в окно электрички, затем увидеть за окном какой-нибудь столб, такой же на вид, каких только что промелькнула сотня, и зажечься глазами.

Небо не тяжело-свинцовое, а извилистое и роскошное. Мы приехали.

Ласло постучал в белую дверь, мы зашли. Эдуард Петрович вскинул руки, подошел и обнял нас по очереди, усадил у себя в кабинете, а сам побежал на кухню. Вернулся со стаканами с компотом, спросил, как вообще жизнь. Да очень непонятно. Ну так рассказывай. Конечно, расскажу, за тем и приехал.

И я начал рассказывать. Обо всем, подробно. Про Толика, Мазая, Картографа. Ласло все это слушал без особого удивления, не меняясь в лице, как будто уже все знает, а по Эдуарду Петровичу порой пробегал нервный тик, дергался глаз и щека. Особенно его заинтересовал Картограф, он попросил рассказать как можно подробнее. Какие у него карты, цветными карандашами или фломастерами нарисованы стрелки, где он их хранит.

Эдуард Петрович подошел к шкафу, покопался в нем, достал альбом с рисунками. На одном из них были изображены прищепки, повисшие в воздухе. Как будто там везде натянуты веревки и висит невидимое белье. Прищепки, чтобы это белье не сдувалось ветром, и больше ничего. И подпись «Война».

Дошел до 24 января, до поворачивающегося ключа в замке, предчувствия, что сейчас что-то произойдет. Эдуард Петрович перебил вопросом, не дослушав. Это был тот самый человек без лица? Да. Эдуард Петрович довольно захохотал.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, а за ней оказался щуплый старик с испуганными глазами. Эдуард Петрович подскочил к нему, поцеловал в макушку и отправил обратно по коридору.

Зимой в больнице больше сна и тишины, а в феврале особенно тихо. Снег окутывает и оглушает. Этот дед как будто замерз в зиме, пришел, согрелся и ушел домой.

На рассказе про списки и адреса, Ласло тоже оживился, начал заинтересованно смотреть и кивать. А когда я дошел до поездки на первую квартиру, они оба замерли.

Рассказал, как поехал с Витей, как Мазай не верил, что такое может быть, как сходил по оставшимся адресам. Везде были пустые квартиры. Никого. Никаких шорохов и шагов. И нет света в комнатах.

Эдуард Петрович и Ласло вопросительно посмотрели, как будто я что-то не досказал. В общем, все. Везде пустые квартиры. Я тоже посмотрел на них вопросительно. Мы так промолчали какое-то время, после чего я не выдержал и спросил их, что все это значит. Как эти квартиры могли оказаться пустыми?

Ласло ответил, что они не пустые. Эдуард Петрович покивал. Мне стало неловко, показалось, что сейчас разговор перейдет на другой язык, они будут его понимать, а я нет. Квартиры не пустые в каком-то алхимическом смысле, понятном Ласло, но объективно ведь там никого нет. Про квартиру можно сказать, что она пустая, если в ней никто не живет, а не если она не является вместилищем какой-то стихии, набора знаков, предчувствий, точкой пересечения взглядов, ветров и тому подобного.

Нет, мне стало даже не неловко, я почувствовал легкое головокружение и тошноту. Что-то не то с моим мышлением. Закрыл глаза и увидел сетку, плавающую туда-сюда как в испорченном телевизоре. Все разбито на дрожащие куски. И внутри этих кусков мои мысли. Рядом существовал огромный слой причин, эта сетка лишь слегка его касалась. Я вздрогнул, открыл глаза, увидел большое вглядывающееся лицо Эдуарда Петровича. Он сказал «ничего-ничего, сейчас все пройдет». И действительно, я снова стал думать четко и без лишних сомнений.

— А что это было?

— Ты куда-то запрыгнул. Где не привык находиться.

— А в каком смысле квартиры не пустые?

— Вот этот вопрос тебя и выбросил туда. У тебя было что-то подобное раньше.

Сначала ответил, что не было, а затем вспомнил про «иные интонации», новый дом и триповый бред. Эдуард Петрович посмеялся и спросил, запомнил ли я адрес той второй квартиры, около которой почувствовал чье-то присутствие. Да, запомнил. Как и все двадцать шесть адресов. Это из-за практик с памятью, запоминания номеров машин, случайных объектов. А запомнил дорогу, как туда добирался, на метро, пешком? Да, запомнил. Хорошо. Пригодится.

— А в каком смысле квартиры не пустые?

Я переспросил. Хотелось уточнить. Действительно ведь непонятно. Ничего не понятно. Эдуард Петрович вместо ответа встал, направился к двери и махнул рукой, чтобы мы шли за ним.

Коридор как дорога. Грунтовая, покрытая асфальтом или линолеумом. Неважно. Здесь мы хочется сказать «мы шли по дороге несколько часов». Эдуард Петрович приветствовал жителей окрестных мест, они кивали ему в ответ. Вышли из отделения, поднялись по лестнице на верхний этаж, зашли в зал. На стенках висели портреты строгих и наверняка легендарных врачей. Четко расставленные стулья рядком, и небольшая сцена. Похоже на актовый зал в школе. Даже по цвету и запаху. Пол и сцена покрашены в коричневый. Сразу нахлынули воспоминания, как нас водили всем классом на филармонию. Приезжали культурные деятели со скрипками, нас загоняли, мы недоуменно сидели и впитывали высокую музыку. Еще пару раз то же самое было с учительницей пения. Она садилась за пианино, опускала пальцы на клавиши, закатывала глаза, играла музыку из мультфильмов, и пела. Пела она как опере по телевизору — громко и непонятно, эти представления вызывали чувство грусти и легкой жалости к ней. И здесь все похоже. Наверное, сейчас Эдуард Петрович сядет за синтезатор, со знанием и напряжением в лице ударит пальцами по черно-белым выступам, и запоет песню из мультфильма. «Жить в своем доме нельзя одному, скучно и мне, и тебе, и ему, сколько на свете веселых затей». Будет уже не тревожно, а жутко.

Зашли еще три человека, расселись в зале, Эдуард Петрович сказал, что свои люди, подозвал одного из них и попросил рассказать, как он сюда попал. Тот застеснялся. А кого стесняться? Короче, пару недель назад он сел на землю, прямо на снег и сказал себе, что не встанет, пока не наступит весна. Так и просидел, пока не забрали. Почему он не вставал? Не видел смысла. Сейчас все нормально.

Эдуард Петрович сказал, что здесь не просто больничный театр, а настоящая лаборатория, в которой изучается мир. Есть вопросы, кажущиеся сложными, а приходишь сюда и получаешь ответы.

Эдуард Петрович протянул мне пустой лист бумаги, попросил записать адреса по памяти. Это заняло минут пятнадцать. Все молча смотрели, как я вспоминаю и записываю. Конечно, я предполагал, что однажды практики запоминания где-то пригодятся. Представлял себе сложную длинную карточную игру, в которой надо помнить все вышедшие карты. Но не это же.

После составления списка, Эдуард Петрович попросил зачеркнуть первый адрес. И когда я это сделал, он заметил, что адрес был не первым в списке, а находился в середине. Он заинтересовался, почему я сначала поехал именно туда. И здесь. Возник какой-то внутренний запрет, показалось, что нельзя рассказывать ему о том, что тянул карты и что они задали очередность адресов. Ответил, что показалось так.

— Хорошо. Сейчас поезжай во второму адресу, внимательно повторяя все движения.

В зале стало темнее. Появились дополнительные тусклые огоньки. Люди встали со своих мест и пошли по улицам, создавая ощущение живущего в себе города. Это день, а не вечер, но все в тяжелой зимней дымке, поэтому порой не разглядеть даже тех, кто рядом.

Посмотрел на список. Ехать минут сорок. Пару станций на метро, а дальше уже совсем рядом. Там будут дворы, поедающие друг друга, спрятанные дома, одни из них — тот самый. В метро напротив дремлющий человек. Нервный свет, шатающийся туда-сюда.

Я думал о том, как доставляю еду. Как люди приходят с работы, устало звонят по телефону, просят принести поесть, я нагружаю сумку продуктами, еду к ним. Даже если это утро или день, они все равно усталые, а я нет, могу привезти, что надо.

Вышел из метро, нырнул во дворы. Прошел по лабиринту и оказался у нужного дома. Вошел в подъезд, зашел в лифт. Верхний этаж. Действительно, похоже на наши многоэтажки. Такая же лестничная клетка, стены, окна.

Внизу послышались шаги, кто-то зашел в свою квартиру, закрыл дверь ключом. Подошел к двери, позвонил. Никого. Никаких звуков.

— Заходи.

Наверняка это сказал Эдуард Петрович, но его голос не расслышался, скорее это прозвучало как послание всего окружающего пространства. Я толкнул дверь, она была не заперта. Зашел.

Коридор. Темная комната, кровать. Окна занавешены, иначе не было бы так темно. Нет, не занавешены, их нет. В комнате нет окон. Дернулся, оглянулся, никакой двери нет, непонятно, как я только что зашел.

Почувствовался легкий ароматный ветер. Тот самый дымовой нектар, хвойный, мягкий. Сегодня 17 сентября. Мы приехали с мамой и папой в волшебное место у озера. Это озеро поглощает звуки. Солнце растянуто по всему небу как золотистое покрывало, на нем вышиты красные звезды.

Появилась музыка, тоже сначала вдалеке, а затем рядом. Нежный женский голос. Ин зе хет оф зе найт. Бат ай кэн стэнд ит энимор. На мгновение я пришел в себя, с сомнением покрутился по сторонам. Неужели это реально Эдуард Петрович играет на синтезаторе. Распылил кислоту по залу, задернул шторы, устроил очередной волшебный праздник. Да какая разница. Никого не видно. Голос-то прекрасный, можно сесть на кровать и слушать. Неважно, где я нахожусь: на берегу озера 17 сентября, в квартире без окон или актовом зале психиатрической больницы.

Ю кол фор ми эгэйн ай си. Это лучшая музыка, из всего, что можно услышать. Песня разливалась по всей комнате, проступала как звучащий сладкий воздух. Сколько она могла длиться? Песни ведь заканчиваются быстро, но в ней протягивались часы и дни, не было никакого конца.

Я буду сидеть здесь, пока она не придет. Нет смысла уходить. Как тот человек, который ждал весну. Просто нет смысла.

Понятно, почему квартиры не пустые? Да, конечно.

А что за «иные интонации»? Звуки воздуха, кружащаяся пыльца, движения прошлого-будущего.

А что за новый дом? Возможность, допустимость, доступность. Все понятно.

А картинки в книгах? Понятно, конечно. Они повсюду, только их не видно, они как растения или деревья, на них не обращаешь внимания. Все это из-за невнимательности.

А в чем были твои проблемы? В памяти. Я неправильно к ней относился.

Ты немного понимаешь английский, о чем поют сейчас? Да, понимаю. Поговори со мной, пожелай моей любви, в сердце ночи.

В этот момент я почувствовал, как мои глаза прикрыли руками, сзади кто-то подошел. Это женские руки, пахнущие как приятная вода.

— Это ты?

Я спросил, хотя сам себя не услышал. Может даже произнес про себя. Но услышал ответ. Да. Нежный голос, ни с чем не сравнимый, тот самый. Значит, я правильно почувствовал, что именно в этой квартире она находится, надо было лишь сделать следующий шаг, открыть дверь и пройти в темный коридор. А где окна? Они не нужны. Мы останемся здесь, а солнце с красными звездами станет нашим покрывалом.

В момент ветер наполнился влагой, показалось, что это море, я стою у берега и вдыхаю безграничные послания волн, шелест поверхности, касаюсь руками колышущихся лунных дорожек.

Я резко сбросил ее руки со своего лица и повернулся. Это была та секси-медсестра. Она сделала шаг назад и удивленно посмотрела, как бы спрашивая «что не так». Да все так. Или все не так. Эдуард Петрович — хуев колдун, психотерапевт ебаный.

Ласло догнал меня уже на улице и спросил, чего это я так напрягся. Да не хочу, чтобы в меня залезали и там копались как сантехники в трубах. Нехорошо как-то вышло. А хорошо лезть во внутреннюю жизнь человека? Вообще-то это ты сам рассказал, и он хотел лишь помочь. Ну да. Интересно, если бы я не остановился, мы бы там с секси-медсестрой трахнулись, а потом бы она мне откусила голову?

Я слегка стукнул Ласло в плечо и ответил, что бандиты хоть тупые, но честные, а здесь происходит какая-то неведомая хуйня, и я не хочу с этим иметь дело. Раньше я думал, насколько же лучше копаться в серых лунах, алхимических ключах, чем ходить в качалку и мечтать о захвате строительных фирм, а теперь не уверен.

Пожалуй, впервые в жизни почувствовал, что не имею никакой опоры. Что в любой момент асфальт может потрескаться и меня втянет вниз. Захотелось вернуться домой, достать все книги и сжечь их, чтобы больше не касаться всего этого бреда. Как мама тогда сказала про карты. Она была права. Только дело не в картах, а вообще. Так взять и посмотреть со стороны на все происходящее. Отец готовится кого-то стричь по интернету, проводит провода, разбирается в технологиях будущего. Химоз гниет на наркопритоне. Синий Толик ползает по полу и мяукает. Аладдин мечтает о производстве пластиковых окон. А Эдуард Петрович в зале психбольницы устраивает спектакли, не уступающие кислотным трипам. Двигайся с кем хочешь, делай, что хочешь, закончится одинаково.

Я пошел к вокзалу. Ласло тоже. Мы молчали. О чем говорить? Сам я не мог объяснить, что так задело. Действительно, что не так? Погрузились во время спектакля в какие-то мои глубины, достали оттуда детали, ощущения, все это выставилось наружу, а Эдуард Петрович, медсестра и пациенты помогли этому случиться. Зря я так. Реально неловко вышло, я даже не понял, чего загнался, они все ко мне хорошо отнеслись. Мне стало стыдно, я остановился, обнял Ласло и извинился.

Ласло спросил, почему во время спектакля на вопрос о проблемах я ответил, что это из-за памяти и отношения к ней. Действительно, так ответил, а почему — непонятно.

Перед вокзалом мост через речку. Зимой она покрывается коркой, как лицо Химоза, только белой. Трещит и звенит. Утки мерзнут, ходят по этой корке, переглядываются между собой.

Как только мы вступили на мост, со зрением что-то случилось, как будто с глаз слетела пленка, или протерли запотевшее окно мокрой тряпкой. Все стало ярким и четким. Память лежала по всему видимому пространству белой пенкой. Это не снег, и не лед, скорее хлопья или легкий пластилин, из которого можно лепить что-угодно.

Можно вылепить любую причудливую форму, и она встроется в общую жизненность.

Мост находился чуть выше дорожек, ведущих на вокзал. Эти дорожки открывались как детальные и прописанные полотна. Говорить «в один момент» здесь не стоит. Все люди поменялись. Мужчины стали собаками, а женщины лисицами. И это не вызвало никакого удивления, показалось, что так было всегда.

Они ныряли в память, выныривали обратно.

У собак и лисиц разное устройство движения. И еще выстроено напряжение между собой. Они соединены нитями, похожими на линии электропередач. На эти нити нанизываются взаимоотношения.

Вообще, это идеальная точка для обзора. Отсюда видно все.

Квартиры стали пустыми из-за карт, из-за того, что я тогда связал адреса с картами. Все их содержание притаилось, чтобы я его не углядел. Карты — это пустоты, и раскладывая их ничего кроме перемещения пустот нельзя уловить.

А я ничего не умею, и ничего из себя не представляю. Занимался только развитием памяти и крутил в руках карточки. И еще думал о происходящем. Иные интонации появлялись вместе с песнями на английском языке. Надо было учить языки, раз есть хорошая память.

Не заметил, как стал проговаривать все это вслух. Про собак и лисиц было про себя или уже вслух? Ласло стоял и внимательно слушал. Такое уже было. Что-то про причины. Как они собираются на ложке из пузырьков.

Извилистое и роскошное небо собралось и сжалось. Я ощутил страх. А дальше случилось совсем дикое. Лисицы остановились и спросили меня видом, хочу ли я секса. Вскоре стало понятно, что сейчас появится воронка, в которую всех нас засосет. И в ней не будет никакого дна, просто кружение и тошнота.

Спросил Ласло, неужели ему не страшно, ведь нас сейчас не станет.

Это была моя первая паническая атака. В первый раз это особенно неприятно. Ласло все понял и предложил вернуться в больницу, объяснил, что нужно уснуть как можно скорее, а когда проснусь, ничего этого не останется, никаких воронок и тревог. Это делается жесткими транками. Но как иначе? Мы не можем уснуть по желанию. Нам нужна помощь транков, чтобы они разошлись по венам как протяжные рыбы и успокоили нас.

Воздух напоминал воду с грязным песком. Сквозь него надо было проходить, просачиваться, продираться. Мы сначала оказались за забором, затем в отделении, палате, Эдуард Петрович позвал медсестру, она мне что-то вколола, все расплылось. Как акварельная краска в жидкости. Через обрывки, лучи, куски, острова, нити, запасы старых воспоминаний.

Тяжелый день закончился, когда я спал.

Дядя Сережа стоял на ветру и глядел в пустоту, как памятник. Казалось, что на его выточенное лицо может сесть или нагадить птица, он и не заметит. Конечно, он застыл не просто так. Он метился в банку на голове снеговика. Выстрелил, попал, радостно захохотал.

Мазай бы возненавидел дядю Сережу, если бы встретил. Так показалось.

На холоде стояло еще четверо, все стреляли по склянкам. Стекло разносилось вдребезги с короткой мелодией. Когда кто-то попадал, сразу же подхихикивал, завершая мелодию. Получался такой дуэт разлетавшейся материи и людей.

Снеговики с банками на голове выглядели провинившимися и обреченными.

Дядя Сережа ехидно зыркнул в мою сторону.

— Слушай, Руслан, у тебя ведь дохуя ебанутых кентов. А что отвечать на такое?

— А если тему организуем. Хотите завод подпалить? Раз и ба-бах, и все пылает. Огонь до неба, а вы бегаете вокруг.

Аладдин напряженно глянул, явно не понял, к чему это сказано. Дядя Сережа, увидев наше замешательство, искусственно захохотал, сделав вид, что это такой прикол. А мне показалось, что не прикол. У него какие-нибудь документы по заводу не в норме, а все там застраховано. Он наверняка решил организовать пожар. Сам получит очередное бабло, а нас с кентами повяжут и закроют. Все это прочиталось. Хотя, может, все не так, и это реально его идиотская шутка.

Вообще из всех, с кем хоть как-то общался, дядя Сережа вызывал самое большое раздражение. И не из-за того, что бывший мент, а из-за какой-то пустоты и самоуверенности. Ответил ему, что у меня никаких ебанутых кентов нет, и он меня с кем-то спутал.

Через неделю. Приснилось, что Мазай записывает свой телефон и говорит, что могу позвонить ему ровно один раз, когда буду уверен в том, что предложить. Телефон не помню, но там был ноль среди цифр. Во сне почти невозможно читать и писать. Обычно знаки слипаются в одно ощущение, и не разделяются между собой. Ровно один раз, когда будет совсем нужно, тогда и позвоню.

Проснулся в шепчущей тишине.

Родители стояли в темноте на кухне и смотрели в окно. А в окне, вдали, среди черной ночи виднелось яркое красно-оранжевое пятно. Полыхал завод — красиво и торжественно.

Когда-то вокруг этого завода организовывалась жизнь, приезжали люди, селились, обзаводились семьями, ходили на работу, производили пластмассовые игрушки. Наверняка они находили в работе смысл, понимали, что эти изделия кому-то нужны, и их деятельность не пуста. А теперь здесь величественный костер. На таких кострах сжигали ведьм, отправляли их души по окрестным болотам и озерам. А теперь в огне сгорает прошлое, заботы и ожидания.

Первая паническая атака как первый секс. Все не так, как себе представлял, хотя много об этом слышал. Послевкусие, застывшее ощущение чего-то невозможного. Все это позади, и удивительно, что оно случилось. Теперь можно жить и вспоминать. Когда оно случится снова, ты будешь уже кое-что знать. Например то, что это работа с дыханием.

Пожар — тоже работа с дыханием.

Сразу стало ясно, что дядя Сережа все организовал, нашел людей. Хорошо, что это не я. Так бы пришлось сидеть и трястись от звуков шагов по лестнице, ждать, когда придут и предъявят.

Да, про то утро. Я проснулся в светлой свежей палате, на чистой белоснежной кровати. Эдуард Петрович пришел и спросил, бывали ли у меня раньше такие острые приступы тревоги. Не бывало. Ничего страшного. Человек почему-то считает, что умирает, и рассказывает об этом своему телу, тело паникует. Небо не свалится, воронка не засосет, собаки не покусают, все это существует как ложное предчувствие.

Дудку я испробовал уже в августе. Днем, часа в четыре, почувствовал, что смотрю на вещи не скользя, а вглядываясь, это получается само собой, и вокруг все слишком ясное. Достал дудку и начал играть, не очень красиво, но хоть как. Показалось, что паническая атака как строгий джентльмен из фильмов про Шерлока Холмса подошел и встал за углом, наблюдая за происходящим. Если перестану играть, он подойдет ближе. Я играл, а он внимательно смотрел. Затем он ушел. Болтанки не случилось.

Отец достал кучу компьютерных игр, подгрузил их в свой компьютер и залип на месяцы. Мортал Комбат, игры-ходилки, поиски кладов. И особенно «Побег из Тюрьмы». Играл днями, а иногда и ночами, и хохотал. Обходил стражников, по теням раскидывал, где прятаться, перерезал колючую проволоку. Его порой настолько захватывало это занятие, что он издавал восторженные звуки, похожие на боевой клич, а также кряхтел и разговаривал вслух с персонажами из игр.

Интернет мне сходу показался беспонтовой шнягой. Отец показал, как он общается в цветастой комнате с двигающимися буквами. Под именем «Инженер». Зашифровался так, что никто не спалит. Молодец. Скоро достанем принтер, и я смогу распечатывать рефераты для универа. Конечно, этим и займусь.

Поджигателей завода нашли и закрыли. Оказалось, что это дядя Славик с друзьями. Добрый алкаш. Помню, когда был совсем мелким. Каждый вечер он возвращался с работы, с того самого завода, слегка покачиваясь, видел меня и отдавал честь как капитану или командиру. Никто больше ничего подобного не делал, только дядя Славик. Между нами происходила такая бессловесная игра. Потом он совсем посинел и превратился в слюнявую плавающую массу. Вообще, ему в тюрьме явно лучше, чем здесь, хоть покормят и присмотрят.

В час дня. Я сидел на кухне и крутил карты. Придумал тасовку «огород», с перебросками по грядкам. Окно находилось слева, в нем все виделось светлым. Возможно, было уже минут пять-семь второго. Случилось нечто. Будто я ехал в машине, и машина резко притормозила, вызвав тошноту. Или даже не в машине, а в мягком вагоне. Кухня за секунды качнулась и встала обратно. Так раньше было, когда укачивало в транспорте. Вроде только что было все хорошо, а теперь в глазах черные точки и тяжело дышать.

Удивило, насколько резко может все меняться. Да, в этом состоянии не исключается удивление. Ты смотришь на себя со стороны и не можешь разобрать, что же произошло, пытаешься увидеть причины.

А как ищутся причины? Перебираются варианты, мышление останавливается на самом приемлемом, все успокаивается, хотя эта причина может не иметь ничего общего с действительностью.

И здесь так же. Показалось, что понял, откуда пришла тошнота. А насколько это соответствует реальности — не оценить. Тошнота пришла из перемещения карт, из той новой тасовки. Более того, почувствовал, что когда продолжаю ее делать, состояние укачивания усиливается, а когда тасую колоду по-другому, все застывает. Эта тасовка как будто затягивает шнур на шее.

Обычно так при отравлении, ты можешь предположить, отчего оно произошло. Тебя мутит от мыслей об определенной пище. Так и здесь. Это из-за карт.

Ничего близкого к паническим атакам. Все довольно терпимо, но неприятно, раскачивание то останавливается, то возобновляется. Как карты, эти пустые, ничего не значащие картонки, могут вызывать такие состояния? Снова взял карты и перепроверил, да, все так, и это удивительно. Могу затягивать себе удавку, мешая карты.

Как можно отравиться карточной тасовкой? У меня получилось. Дело не в картах, а в их перемещении. Если бы я смотрел в окно, и там люди перемещались в таком же порядке, качнуло бы точно так же.

Мама зашла на кухню, встала рядом, вгляделась и спросила, чего это у меня лицо как лист бумаги. Затем сказала, что нужно смерить давление. Я закинулся колесами, лег, закрыл глаза. Пролежал часа два, не получилось уснуть. Выбежал на улицу.

От земли поднимался пар. Будто она горела или потела. Показалось, что нужно лечь на землю и вдохнуть эти исчезающие серебряные нитки. Тогда пройдет тошнота. То ли это сработало, то ли подействовали колеса, но действительно все отошло.

Если лампу на проводе отклонить, она начнет качаться, и свет-тени пойдут по всей комнате, будет казаться, что происходит целое представление. Она покачается так, замедлится, а затем застынет, и вместе с ней все освещение. Так и с теми ощущениями.

Неподалеку стоял старик в потрепанной одежде, с взъерошенными седыми волосами, ел снег. Увидел меня, подскочил как зайка на лужайке и прошептал «нам дано милосердие». А у меня ничего нет, не могу ни дать, ни сказать. Я ничего не понимаю. Меня не интересуют игры, деньги, власть, образование, работа. Только любовь. Когда я ее встречу, она спросит, чем занимаюсь, отвечу: «ничем, меня кроме тебя ничего больше не интересует».

Секс и наркота меня тоже не особо интересуют. Секс, сон и смерть — эти три «с» заплетены как прутья корзинки. Ты сидишь в этой корзинке пушистым кроликом, прикрытым полотенцем. А наркота мне неприятна мелкостью. Она всегда крохотная, мерзкая, упакованная в целлофановый пакетик, порезанная, спрятанная или разлитая по ложечке. Она меньше пальца, меньше даже ногтя, а получает власть над внутренним человеком. Кайф выдавливается как зубная паста из использованного тюбика. Уже ничего не вылезает, а все равно давишь, скручивая тюбик. Кто-то выдавливает, кто-то выцарапывает. Потому что надо как-то извлекать жизненность. К чему я это вообще? Ни к чему.

На следующий день решил проверить, был ли вчерашний бред случайным. Сначала вгляделся в свое состояние. Все нормально. Проговорил даже вслух «нормально себя чувствую». Затем покрутил карты как вчера. И снова почувствовал укачивание. Как это возможно? Ведь я не закидываюсь, не вдыхаю никакой гадости, не делаю ничего с головой, просто кручу карты. Как движения пальцев могут вызывать такое жуткое головокружение?

Мама подошла и снова сравнила лицо с листом бумаги. Спросила про наркотики. Да нет никаких наркотиков. Если бы они были, все было бы ясно, а здесь все еще хуже. Это не приход от глины, марки или пыли, это какой-то неведомый кошмар.

Эдуард Петрович внимательно выслушал мой рассказ о последних днях, о мягком вагоне, приводящем к тошноте, огородах, распределениях пустот и посоветовал остаться на пару недель. Меня провели в добротную палату. Никаких подтеков на стенах, все ровно, четко, гладко. Поставили капельницу. Для начала нужно почиститься. Хоть я ничего и не употреблял давным давно. Ну, мало ли. Может, я отравился свежим холодом или грязным снегом. Или грязным холодом и свежим снегом.

За все это время я так и не определился с отношением к Эдуарду Петровичу. Порой он казался маньяком, наглухо поехавшим типом, дорвавшимся до власти. А порой — тоже наглухо поехавшим, но бескорыстным и добрым, интересующимся разными редкими темами. Он помогает людям как-никак.

Капельница как маленький водопад — промывает внутренности. Становится тепло и приятно.

В палате еще двое. Каждый в своей тишине.

Захотелось сказать что-нибудь вслух, чтобы эти двое услышали. Пусть даже ничего не отвечают. Наверное, можно было сказать нечто более подходящее. Но как вышло.

— У меня никогда не было презрения к обществу. Скорее недоумение. Не понимал, как можно заниматься тем, чем оно занимается.

Никто не ответил. Если бы один из них высказал что-то подобное, я бы тоже промолчал.

Дальше сказал вслух, что двадцатое отделение — самое загадочное. Здесь лес на подоконнике, озеро, запутанные тропы.

Пообщаться не получилось, но может так даже и лучше. Утром один из соседей встал, аккуратно заправил кровать, вышел гулять по коридору. Все движения скромные и выверенные, ни одного лишнего. Спросил его за завтраком, зачем он бережет себя. Он удивленно покрутил глазами и не ответил.

После завтрака снова поставили капельницу. Пришла секси-медсестра. Подвигалась грациозно как кошечка, сказала, что давно меня не было. От нее повеяло летним ароматом, морским ветром, захотелось вдохнуть воздух около нее. Самому стало смешно от своего примитивного устройства, от всей этой мужской-женской канители. Телочка покрутила попочкой, а у меня сразу потекли слюни как у кота из мультика.

Когда она вышла, те двое у стенок поглядели ей вслед. Классная, да? Хуйки повскакивали, да? Моя женщина походу.

Что-то летало по палате, похожее на черное облако. В тот момент. Под капельницей. Оно заметило меня и нырнуло в мысли. И сразу же как это случилось, стала ясна и понятна одна вещь. Возможно, она была понятна и раньше, но я старался ее отгонять от себя, не думать о ней. Стало очевидно и прозрачно. Я нахожусь на своем месте. Это и есть мое место. Под капельницей в психоневрологической больнице. Я сюда не зашел из любопытства, не попал случайно, я здесь должен быть. У меня расшатанная воля, и скорее всего в карточке стоит длинный диагноз, заканчивающийся словом «шизофрения». И мне здесь неплохо.

Сосед, не бережливый, а второй, заплескался под одеялом как тюлень в пруду. А я заплакал из-за жалости к себе. Как же все таки приятно жалеть себя. И как это мерзко. Раньше даже представить не мог, насколько это сильное и внезапное чувство.

Да я сам могу стать своим психиатром и все разложить по полочкам, могу сесть рядом с кроватью, задать себе вопросы. Рост 181, вес 69. А год назад был 77. Теперь проваленные глаза и щеки, трясущееся тело. Надо было не бросать заниматься спортом. Ну а так, непонятно, что я делал не так.

Сказал соседям, что они живут в жалости к себе. Крикнул на них, чтобы встали прямо сейчас и поехали домой, нехуй тут строить из себя ебанатов.

Позвал санитара, сказал, чтобы снял все эти приблуды, иголки и трубки, я уезжаю домой. Он посмеялся, ответил, что сейчас на улице холодно, зачем куда-то ехать, можно тут зиму переждать. Зыркнул на него и пояснил, что если он сейчас всю эту лабуду не снимет, я сам встану и он тапки съест. Санитар вышел, вернулся через минуту вместе с секси-медсестрой и еще одним кентом, похожим на себя.

Секси-медсестра улыбнулась, спросила, что такое. Ответил ей, что ничего страшного, что у нее жопка упругая и кажется, что она все время в спортзале проводит, подкачивает ягодицы на тренажерах. Предложил ей прыгнуть ко мне под одеяло прямо сейчас. Она захохотала, а два санитара подошли поближе. Сходу объяснил им, что если сейчас не свалят, я их найду, они не знают, с кем связались, мы их отвезем в лес и волыны в рот вставим, будут скулить и волыны обсасывать. И в тот момент я даже не понял, что произошло, больничный пол превратился в бассейн, я упал в воду, вскинув руки. Начались американские горки, но не резкие, а плавные и широкие. Никаких узких труб по которым скользишь, скорее падение с водопада. Того самого, что стоит как капельница и промывает внутренности. Ясно, что они вкололи какую-то парашу, и из-за нее все это понеслось.

Как же это хорошо, тепло и нежно. Можно не сомневаться, они этой байдой приторговывают. По вечерам к больнице подъезжают тачки с тихими пацанами, эти санитары, не снимая халатов, ныряют внутрь и раскладывают там ампулы. Надо же на что-то жить. А пацанам надо греться. Никто не осудит.

Очнулся привязанным к кровати. Прошли, наверное, сутки. Никаких снов даже, как будто какая-то огромная темная сущность проглотила и оставила звенеть.

Зашел Эдуард Петрович, спросил, что вчера случилось. Да, все помню, и мне очень стыдно. Реально, мне стало стыдно. Зачем докапывался до соседей? Сказал, что больше не повторится, извиняюсь. Меня развязали. Попросил прощения у соседей, но они ничего не ответили. Прошел по коридору, нашел тех санитаров, тоже извинился, они ухмыльнулись, типа без проблем, это нормально. Поинтересовался, что они вкололи. А что? Кайф, да? Ну да.

Случились какие-то позорные три недели. Полная беспомощность. Каждый эпизод — какой-то стыд. Ну, кроме того, что поучаствовал в спектакле Эдуарда Петровича, в том самом зале. Я делал свет, расставлял лампы, включал-выключал день и ночь. Понял, что не хочу сюда возвращаться, надо выстроить жизнь так, чтобы больше здесь не появиться.

За эти два месяца Ласло ничуть не изменился. Да он вообще не менялся никогда, сколько его помню. И работа с Мазаем не особо на него повлияла. Когда я зашел, он обрадовался, сказал, что скоро все растает, уже по воздуху размыто тепло.

Рассказал ему про больницу, немного, кратко. Не хотелось все это разжевывать и снова проговаривать. Когда закончил фразой «Я больше туда не вернусь», Ласло резко закивал.

У Кальмара теперь своя точка на рынке, они с матерью и братьями торгуют всякой зеленью, типа петрушки. Лешу Трубу закрыли, и вышло довольно смешно. Его взяли с пакетиками, и сказали, что если сдаст всех, кто в теме, то отпустят. Он сдал, а его все равно закрыли.

Ласло сказал, что много вспоминал то утро, когда сжег книгу. Проснулся тогда, и почему-то это сделал. Появилось предчувствие, что сегодня кто-то кого-то сожжет, либо он книгу, либо она его. Когда он это говорил, на кухню зашел Картограф. Я даже не знал, что он вернулся и поселился в другой комнате.

Картограф услышал последнюю фразу Ласло и сказал «правильно, пойдем». Он провел нас в ванную, затем сбегал в комнату, принес кучу исчерченных карт с красными стрелками, елочками, обведенными и заштрихованными названиями. Высыпал все это в ванну, достал зажигалку и поджег.

Вспыхнуло такое высокое пламя, что мы даже выбежали. Картограф задорно захохотал и добавил «либо ты, либо тебя».

Там наверняка были карты военных действий, в которых побывал Картограф. Или нет. В любом случае, было неловко спрашивать.

Так можно расправляться со своим прошлым.

Картограф рассказал, как такой же огонь разлетается по домам и сжигает память. Все горит на разных этажах, огонь гуляет, перетекает. Бывает нижний и верхний огонь, они по-своему перемещаются.

Мы стояли, смотрели на догорающие бумаги. Чувствовалось, что происходит нечто важное. Если не для нас Ласло, то для Картографа точно.

Опять же, этот момент можно детально описать. Через слияние огня и освещения, красно-желтые цвета, наши взгляды. Если бы писал большой роман, так бы и поступил. Все это проникло бы в воображении читателя как живые картинки. Но нет желания. Сожгли и сожгли. Не стоит на этом подробно останавливаться.

Качалка — передача «В мире животных», потные существа плавают по линолеуму туда-сюда, иногда залипая перед зеркалом и любуясь собой. Ложатся, двигают железные палки, кряхтят. Еще и красуются друг перед другом.

Решил тоже заниматься в качалке, тоже кряхтеть и любоваться собой в зеркале, разглядывая кубики на животе. Как вернулся в Москву, сразу нашел подходящее место в подвале многоэтажного дома.

Спорт меня подтянул. За месяц ни одной депрессивной чепухи, ни одной качки, ничего. Мы с Ласло сходили в универ, даже послушали пару лекций. Ласло сказал, что там люди учат одному: прятаться. И владеют этим лучше других. Они могут выживать без явного проживания, и им ничего не будет, так хорошо они спрятались. Мазай и Картограф проживают, поэтому их однажды истребят, а преподы в универе закопаны, спрятаны, скрыты, они умрут в постели, в больнице, умрут так же тихо, как живут. Быть прикрепленным к науке и образованию — очень хорошо с точки зрения пряток. Никто тебя не обнаружит, если только сам куда-то не полезешь.

Представил, что прошло лет двадцать, и я стал таким же. Типа в какой-то науке, изучаю лабуду, прихожу и нашептываю лекции. Спрятан и защищен. Если придут с огнеметами, всех вокруг испепелят, а я останусь стоять и пафосно излагать научные директивы. Даже если произойдет переоценка всего, смена всей власти, можно выжить. Или Ласло станет таким. Выйдет перед студентами и расскажет, как устроены взаимоотношения между людьми. И добавит, что научился этому у серой лошади.

Спросил Ласло, мог бы он прочесть лекцию, он ответил, что не мог бы, что у него речь не так устроена, больше чем полминуты он не может непрерывно говорить, надо замолчать и все обдумать. Получился бы такой тормознутый, молчащий и глазеющий лектор.

«В родном доме даже лечь и умереть не получится. Тут подлетела к нему птица и прощебетала, чтоб дождался ночи и посмотрел, что будет.»

Когда-нибудь это время будут разжевывать и смаковать, доставая из него самое яркое и провокационное. Для меня же все произошедшее — прикосновение той самой заботы и нежности. Ты плывешь в общем потоке чувств и действий, а тебя не наказывают за глупость и неопытность, а наоборот, подхватывают, где надо, укрывают, берегут. Ты лежишь, смотришь на крутящийся потолок, а рядом сидят и гладят тебя по голове, говорят, что все под контролем, если заберешься куда-то глубоко, найдем шамана, достанет, вернет обратно. Ты только живи.

Читая весь этот текст, вы вправе подумать, что я подкрасил персонажей, сделал их интереснее, чем они были в жизни. Думайте, что хотите. Кого-то — может быть. Но кого-то и сгладил, описал куда более блекло, чем следовало. Например, Картографа или Маму Лену. Картограф — один из самых странных из всех, кого довелось встретить. То, что он мне рассказал, я не могу здесь пересказать. Это какой-то бредский бред, не вмещающийся в сознание. Все эти свистящие голые люди на руинах, дождь из пуль и тому подобное… С Мамой Леной мы больше не свиделись, но я наслушался рассказов о ней. Через Эдуарда Петровича мы с Ласло познакомились со «своими людьми в Москве». Они и рассказали. Я даже возгордился, что могу раскладывать про тот вечер, нашу встречу и путешествие по розовому молоку. Удивительная тетя.

Что произошло в следующие два года? Я съездил к Вите в гости. Приехал, позвонил, а когда он спросил «кто?» ответил «доставка еды». Он явно не ожидал меня увидеть, тепло принял. Сказал ему, что услышал тяжелые новости и приехал поддержать. Конечно, он прогнал тогда. Да, в этом не было никаких сомнений. Осенью случился какой-то глобальный финансовый кризис, все засуетились. Одним вечером Мазай и Ласло пришли домой с сумкой, набитой долларами. Мазай хохотал, а Ласло как обычно смотрел в окно. Той осенью начался большой передел. К счастью, я остался не в этих темах.

Я ни разу не попал в больницу. Съездил туда пару раз поболтать с Эдуардом Петровичем, но не как пациент. Помог ему со спектаклями, поработал световиком, как раньше. Он расстроился, что мы не дочитали те сказки. То, что сожгли — наше личное дело, но стоило дочитать, там могло быть много интересного. Насчет тех трех сказок он согласился с Ласло, что это описание болезней. Он еще раз сказал, что алхимические ключи рассыпаны по жизни как полезные ископаемые, золото типа. Но их мало кто собирает. А если кто и собирает, то не всегда понимает, что с ними делать.

Еще новости. Хату спалили. Кто-то качественно отвисал. Уснул с сигаретой. Когда приехали пожарники, все уже превратилось в красно-черное месиво. Нашли обугленные тела. Я испугался расспрашивать, кто это был, хотя вполне мог бы узнать. Остался жить с мыслями, что Светы там не было. Интересно, когда все полыхало, что делали те вокзальные люди? Стояли и смотрели, или что-нибудь нашептывали?

Ну и надо сказать, что начал практиковать молчание по понедельникам. От рассвета до заката обходился без слов. Когда солнце исчезало, ходил и наслаждался речью. Так же продолжил тренировать память. Все чаще стало получаться восстанавливать целый день до деталей. С кем рядом ехал в метро, какую книгу он читал, кто посмотрел в мою сторону на эскалаторе. И даже все слова, которые произнес. Зачем это надо? Не знаю. Незачем.