Уже в десятый раз в этот день голосом, который слегка дрожал, Марта Холсей перечитывала вслух заметку, опубликованную в «Еженедельных новостях».

«Фирма по продаже недвижимости «Боггс энд Боггс» извещает о предполагаемой продаже старого особняка, расположенного напротив здания суда. Этот особняк принадлежал сестрам Марте и Луизе Холсей, дочерям покойного судьи Гирэма А. Холсея. О продаже особняка распорядилась племянница сестер миссис Эллен Холсей Голдвин».

На этот раз сидевшая в инвалидном кресле Луиза ничего не сказала. Лишь с выступившими голубыми венами ее руки нервно теребили края пледа, согревавшего колени. Единственным собеседником Марты, казалось, был северный ветер, хлеставший по стеклам окна ветками стонущих под его порывами деревьев.

Еще рано утром, до завтрака, когда Марта вытащила газету из почтового ящика, сестры внимательно изучили и обсудили содержание заметки. Вначале Луиза настаивала, что это какая-то ошибка. Но Марта презрительно отвергла такую возможность. Затем Луиза предложила позвать Эллен, чтобы та все им объяснила. Однако какое-то глубокое внутреннее чувство осторожности побудило Марту отвергнуть и эту идею.

Теперь после долгих размышлений про себя и вслух, когда Марта утомилась и утомила сестру различными предположениями, ответ на мучавшие вопросы пришел к ней внезапно. Единственно возможный ответ. Все стало на свои места. Мгновенно нашлось убедительное объяснение странным событиям, которые происходили в последнее время, включая и смерть кошки Куинни на прошлой неделе.

У Марты от озарения перехватило дыхание. Обретя голос, она тихо и спокойно сказала правду Луизе:

— Я убеждена, что Роджер и Эллен хотят нашей смерти.

— Нашей смерти? — Луиза посмотрела на сестру недоуменно. — О, нет, нет, Марта!

— Другого объяснения нет, — категорично заметила Марта.

Ее черты лица, серого и изрезанного морщинами, были высечены словно из гранита. Несмотря на свои восемьдесят лет, она не утратила сообразительности, и ее голубые глаза сверкали убежденностью.

— Теперь я понимаю, почему Роджер и Эллен так настаивали, чтобы мы переселились из особняка к ним, — продолжала рассуждать Марта. — Ясно также, почему они уговорили нас подписать распоряжение о передаче права на владение особняка Эллен. Под предлогом освобождения нас от утомительных и обременительных обязанностей, как выразился Роджер. Правда всегда проста, если взглянуть фактам в лицо, — говорила Марта. — Сначала Роджер и Эллен изолировали нас от всех наших друзей и соседей. Теперь они осмелели настолько, что объявили о продаже нашего дома. Скоро, очень скоро они рассчитывают стать владельцами наших акций и ценных бумаг.

— Но они не могут получить их, пока мы живы! — воскликнула Луиза.

— Вот именно об этом я тебе И толкую.

Марта встала и проковыляла к окну комнаты с двумя кроватями, где они обитали. Вывих правого бедра мешал ей нормально двигаться. Старая женщина приоткрыла окно и подставила лицо холодному осеннему ветру.

— Тобби, Тобби! — позвала она кота. — Тобби, иди сюда!

Она не услышала привычного ответного «мяу». Ласковое существо, покрытое густой шерстью, не прыгнуло на подоконник. Марта задвинула наглухо раму и похромала обратно к столу с ярким желтым кругом посередине от света небольшой электрической лампы.

— Сначала Куинни, теперь Тобби, — сказала она, обращаясь к сидевшей неподвижно в инвалидном кресле сестре. — Вот что я тебе скажу, Луиза. Завтра или на следующий день Роджер принесет сюда мертвого Тобби и будет разыгрывать крайнее огорчение, как он это делал на прошлой неделе, когда принес Куинни. Отравленную, конечно.

Марта пристально посмотрела на сестру. У той слезы навернулись на глазах.

— Бедная Куинни, — прошептала Луиза. — Роджер сказал, что кошка, возможно, съела отраву, которую разбрасывают фермеры для лисиц на огородах. Фермеры часто так поступают.

— Разве могла Куинни съесть что-нибудь подобное, после того как ты кормила ее восемь лет из собственных рук? — спросила Марта. — Куинни была очень разборчива в еде. Я скажу тебе, кто отравил Куинни. Это сделал Роджер и только он!

Луиза уставилась на сестру. Снаружи ветер еще сильнее затряс деревья.

— Но почему он так поступил?

— Подумай сама немного. Вспомни, как ты себя чувствовала весь прошлый месяц. Приступ слабости, недомогания в один день, и вроде бы нормальное состояние на следующий. И так — целый месяц! Как ты объясняешь такие странные перепады?

— Ну, если тебе уже семьдесят пять…

— Чепуха. У тебя никогда не было таких перепадов самочувствия, когда мы жили в нашем доме.

— Да. Со мной такого там не было.

— То-то! Я уверена в виновности Роджера. Не забывай, что он фармацевт и имеет свободный доступ ко всяким снадобьям, в том числе и ядам.

— О, Марта! Этого не может быть!

— Роджер — очень умен. Он пользуется ядом малыми дозами с тем, чтобы мы постепенно чувствовали себя хуже и хуже, пока в один прекрасный день, прекрасный, разумеется, для него, мы не умрем… умрем якобы от обычных болезней. — Марта почти прошептала последние слова. — У тебя наблюдаются, Луиза, все признаки постепенного отравления. Мышьяком, по всей вероятности. Куинни ела из твоей тарелки. Будучи очень маленькой, она умерла, а твое состояние ухудшилось. Роджер выдумал всю эту историю относительно разбросанной фермерами отравы.

Марта глубоко задышала. И презрительно продолжила:

— Затем Роджер понял, что то же самое может произойти и с Тобби. Но кот мог умереть на глазах у нас, и мы бы заподозрили неладное. Поэтому он решил избавиться от Тобби навсегда. И бедный, бедный Тобби исчез.

— О, как это ужасно! — поежилась Луиза. — Однако на чем ты делаешь свои выводы?

— На основе веских доказательств. И одно из них — покупка Роджером вчера новой машины.

— Но это вовсе не новая машина, — возразила Луиза. — Он купил подержанный автомобиль, который необходим Роджеру, чтобы ездить по округе зимой.

— В том-то все и дело. Необходим! Роджеру и Эллен очень нужны деньги. Ты же знаешь, как мало зарабатывает Роджер в аптеке мистера Джебвея. Ты должна принять во внимание все факты. Два года назад Роджер появился здесь. Словно с неба упал. Его никто не знал. Он встречает Эллен и тут же женится на ней!

Но почему? Эллен — далеко не красавица. Что привлекло в ней Роджера? Я тогда еще не могла этого понять. Теперь я знаю. Он женился на нашей племяннице только потому, что она наша единственная наследница. У нас — особняк, отец оставил нам акции, ценные бумаги. И Роджер решил воспользоваться случаем. Он задумал прибрать к рукам все наше состояние, отравив нас.

— Возможно, он женился на Эллен не по любви, — заметила Луиза, но тень сомнения легла на ее маленькое морщинистое лицо. — У Эллен действительно весьма заурядная внешность. Но у нее добрый характер, а мужчина не всегда выбирает себе жену по тому, как она выглядит.

Марта прицелилась своим указательным пальцем в сестру.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, что Эллен изменилась. Ты определенно заметила, какой скрытной она стала. Ведь она ничего нам не сказала, что хочет продать особняк. Ты заметила, как она и Роджер тайно переглядываются, когда думают, что мы не наблюдаем за ними? И всегда, стоит нам заговорить о деньгах, они тут же меняют тему разговора.

Марта наклонилась вперед и понизила голос:

— Я совсем забыла. Они могут подслушивать, стоя за дверью. Еще раз тебе повторяю: посмотри на факты. Мы были счастливы в нашем особняке. Прошлым летом Роджер и Эллен пытались убедить нас, что они обеспокоены нашим положением. Обеспокоены тем, что у меня постоянный вывих бедра, и тем, что ты не можешь самостоятельно передвигаться из-за твоего артрита. Они утверждали, что мы уже не в состоянии сами за собой должным образом ухаживать. Какая чепуха! Ведь мы могли бы продать акции и ценные бумаги и нанять служанку и повара.

Но нет. Как старые глупые создания мы позволили себя уговорить. Мы выдали Эллен доверенность и переехали к ним. И теперь мы совершенно одни. Нас никто не посещает. И мы вряд ли сможем когда-нибудь покинуть этот дом. Мы даже не получаем никакой почты. Даже судья Бекк не проведал нас. Три дня назад я написала ему письмо, прося — нет, умоляя — его зайти к нам. Написала, что мы хотим обсудить с ним нечто очень важное.

— Ты написала судье Бекку письмо? — воскликнула Луиза. — И ничего не сказала мне об этом?

— Я поступила так потому, что не хотела тебя волновать своими подозрениями. Но теперь уверена, что нас замыслили отравить. И я намерена поставить судью в известность обо всем. Если, конечно, мы когда-нибудь увидим его. Думаю, Роджер не передал мое письмо по назначению.

Марта плотно сжала губы. И после некоторого молчания процедила сквозь вставные зубы:

— Ничего не поделаешь. Роджер торопится. Ясно, что он замышляет разделаться в первую очередь с тобой. Затем покончить со мной. И никто ничего не заподозрит!

— О, Марта! — Бледно-голубые глаза Луизы тревожно заблестели.

— Я хочу позвать их и послушать, что они скажут. Нет, я не собираюсь предъявлять им обвинения. Но по их ответам мы сможем определить, как много они от нас скрывают.

Марта прохромала к двери, соединявшей комнату с небольшим холлом и остальной частью дома. Открыв ее, позвала:

— Роджер! Эллен!

— Да, тетушка? — послышался голос молодой женщины.

Марта вернулась на свое место, и вскоре в комнате появилась Эллен, особа на вид лет тридцати, пучеглазая, со скошенным подбородком и озабоченным выражением на лице. Она вытерла руки о фартук и улыбнулась:

— Через минуту я принесу ужин. Тушеная говядина на этот раз. Неплохо звучит?

— Спасибо, Эллен, — ответила Марта. — Но мы хотели бы поговорить с Роджером.

— Кто-то меня спрашивает? — В холле послышались тяжелые шаги, и за спиной Эллен появился Роджер, приземистый, упитанный субъект с курчавыми волосами, симпатичную внешность которого несколько портили резкие губные складки и очки в массивной роговой оправе.

— А вот и я, тетушка, в целости и сохранности, — Роджер засмеялся, словно ему показалось, что он удачно пошутил. — Чем могу быть полезен?

Он обнял жену за талию и улыбнулся старым женщинам. Но скрытые стеклами очков его глаза, казалось, не улыбались, а старались проникнуть в тайные мысли Марты и Луизы.

— Мои три любимые девочки все вместе под одной крышей, — продолжал острить Роджер. — Мой тайный маленький гарем.

— Он легонько похлопал Луизу по руке.

— Роджер, я несколько удивлена тем, что судья Бекк до сих пор нас не навестил, — сказала Марта — Ты передал ему мое письмо?

— К сожалению, нет, — Роджер немного смутился. — Я оставил письмо его секретарю. Я хотел сегодня сказать вам об этом. Судьи Бекка нет в городе.

— Нет в городе? — словно эхо отозвалась Луиза.

Роджер прокашлялся, и даже Луиза заметила, как он переглянулся с женой.

— Судья Бекк уехал в Бостон по делу. Его секретарь сказал мне, по весьма важному делу.

— Но какие у судьи дела в Бостоне? — сурово спросила Марта.

— Он уехал туда по просьбе местного жителя, — ответил Роджер. Выражение неловкости на его лице усилилось.

— И когда судья вернется? Судья Бекк терпеть не может Бостона.

— Через день или два. Как только он вернется, ему вручат ваше письмо, тетушка.

— Ммммм… — Марта быстро посмотрела на сестру. Та чуть кивнула ей головой, давая ясно понять, что она тоже видит, как Роджер изворачивается.

— Мы прочли в газете заметку, Роджер, — продолжала допрос Марта. — В ней утверждается, что Эллен намерена продать наш особняк при посредничестве фирмы «Боггс». Используя, разумеется, доверенность, которую мы ей дали. В этой заметке все верно?

Опять сестры увидели, как муж и жена переглянулись. От наигранной бодрости Роджера не осталось и следа.

— Да, там все верно напечатано, тетушка Марта, — сказал он. — Дом нуждается в капитальном ремонте. Мы думали, вы будете счастливы с нами, и мы… мы решили, что лучше продать особняк.

— Роджер! — Марта встала и оперлась о свою трость. Она пристально уставилась на мужа племянницы. Тот отвел глаза. — Я хочу напомнить тебе, что мы согласились жить здесь с вами только при том условии, что мы в любой момент можем вернуться к себе обратно, в особняк. Не так ли, Эллен?

— Да, вы правы, тетушка Марта. — Руки Эллен нервно теребили края фартука.

— Это подразумевает, что мы не желаем продавать особняк. Пока мы живы.

— Мы хотим вернуться обратно, — сказала Луиза дрожащим голосом.

— Но, тетушка Луиза, — запротестовала Эллен. — Вы не можете этого сделать!

— Почему же, интересно? — вмешалась Марта.

— Почему? Зима приближается, — пояснил Роджер, обретая уверенность. — В особняке не функционирует отопительная система. Отремонтировать ее — долгое и дорогостоящее занятие. Может быть, следующим летом что-нибудь удастся сделать. Но нет ничего хуже для больного организма, чем старое и холодное помещение. — Он говорил почти умоляющим тоном, хотя складки у его рта, казалось, стали еще заметнее. — Кроме того, как уже сказала Эллен, мы хотим, чтобы вы жили с нами. Мы думали, вам здесь хорошо.

Луиза открыла рот, чтобы спросить еще кое-что, но Марта ее опередила.

— Мы подумаем об этом и обсудим с судьей Бекком, — сказала она.

— Вот и ладно. А теперь, Эллен, давайте поужинаем. Мне сегодня придется подежурить в аптеке. Мистер Джебвей приболел гриппом.

Роджер и Эллен удалились в свои комнаты.

Марта спросила Луизу.

— Ну, что? Теперь-то ты согласна со мной?

— О, да! — вздохнула Луиза. — Ведь, дорогая, он наговорил столько лжи! Отопительная система в нашем особняке всегда была в порядке. У нас никогда не возникало никаких проблем на этот счет с тех пор, как отец проложил трубы тридцать семь лет назад.

— А как тебе нравится сказка о каком-то жителе Бостона, по делу которого уехал судья Бекк? — спросила с явным презрением Марта, смотря сестре прямо в глаза. — И ты заметила, как вдруг Роджер решил, что ему надо срочно идти в аптеку? Он явно не хотел, чтобы мы его расспрашивали дальше. Похоже на то, что он намерен взять еще больше яда из запасов мистера Джебвея.

— Тише, Марта, — Луиза приложила палец к своим трясущимся губам.

В эту ночь сестры спали плохо. Марта несколько раз вставала, надевала халат, ковыляла к окну, чтобы позвать Тобби. Но так и не услышала знакомого «мяу».

— Тобби мертв, — сказала Марта сестре на следующее утро. — Мы никогда больше его не увидим.

— Бедный Тобби! — Слезы покатились из глаз Луизы. — Племянница и ее муж — ужасные люди. Раньше я думала, что Эллен такая добрая.

— Она такой и была, — заметила Марта. — Однако под влиянием Роджера ее характер совершенно изменился. Жена обычно следует за мужем.

— Но неужели она готова помочь ему убить нас?

— Пока что они довольствовались тем, что убили наших кошек. Мы должны каким-то образом помешать им убить нас. У меня есть план. — Голос Марты посуровел. — Мне не хочется осуществлять его, но, если возникнет необходимость…

В холле послышались шаги, и в комнату вошла Эллен с подносом в руках.

— Доброе утро, — сказала она и поставила тарелки с едой на стол. Эллен выглядела так, словно тоже не выспалась. — Вареные яйца, горячие пирожки и чай. Вкусно и питательно. Между прочим, ночью были заморозки, и вода в ведре, которое я выставила наружу, покрылась льдом.

— Мы почти не спали, — заметила Марта. — Нас беспокоило отсутствие Тобби.

— О, тетушка, разве он не вернулся? — Эллен, казалось, была искренне огорчена. — Надеюсь, с ним ничего не произошло. Возможно, кот где-то бродит по округе. Но я уверена, он объявится.

— Я не могу есть. Правда, не могу, — жалобно пробормотала Луиза, когда Эллен ушла. Она едва надкусила покрытый золотистой корочкой пирожок.

— Мы должны сохранить наши силы, — сказала Марта. — Поешь вареных яиц. Они в скорлупе, поэтому совершенно безвредны. И выпей немного чаю.

— Я попытаюсь. — Луиза справилась с одним яйцом и чашкой чая. Марта съела все яйца и пирожки, лежавшие на ее тарелке. Но чай показался ей слишком крепким.

— Как ты думаешь, ты сможешь добраться до телефона и позвонить судье Бекку? — спросила Луиза, когда они покончили с едой.

— Ты забыла! — Марта выразительно посмотрела на сестру. — Прошлым месяцем Роджер убрал из дома телефонный аппарат.

— О, господи, я действительно забыла, — воскликнула Луиза. — Он сказал, что пользование телефоном слишком дорого.

— А мы ведь предложили ему оплачивать счета. Таким образом он изолировал нас.

— И теперь мы лишились всякой возможности позвать на помощь! — в голосе Луизы прозвучала паника.

— Да, лишились. Я уже говорила тебе вчера вечером: у меня есть план. Мне крайне не хочется приводить его в жизнь, но, если это будет абсолютно необходимо, я сделаю то, что задумала. А сейчас почитаем газету. Сделаем вид, что мы чем-то заняты. Что тебя интересует?

— Почитай мне траурные извещения. Может быть, кто-то из наших знакомых умер. — Лицо Луизы помрачнело. — Мы уже не в курсе последних событий. Раньше Мэри Томпсон рассказывала нам обо всем. Но с тех пор, как она перестала к нам ездить.. — Луиза услышала, как Марта ахнула. — В чем дело?

— Здесь напечатано о Мэри Томпсон!

— Она, надеюсь, не умерла? — встревожилась Луиза.

— Нет. — Марта поджала губы. — Но лучше бы она умерла. В газете пишут, что ее поместили в дом для престарелых.

— Нет, не может быть!

— По ее собственной просьбе. Бедняжка! — Марта грустно покачала головой. — Только представь: женщина ее возраста вынуждена доживать свои дни в этом ужасном месте! В холоде, в грязи, в обществе крыс. Этот интернат называется «Райская обитель». Но прекрасные названия не делают жизнь прекрасной. Все знают, что это приют для нищих, позор для всей округи. Лучше бы Мэри умерла!

Бедная Мэри! — скорбно сказала Луиза. — О, я никогда не забуду те счастливые вечера, когда она приезжала к нам на чай. Мы сидели у камина, в тепле. Кошки дремали у наших ног, и Мэри рассказывала нам всякие интересные истории.

На лице Луизы появилось выражение ребячьего азарта:

— Если бы нам удалось вернуться в наш особняк, мы бы пригласили Мэри жить с нами! Мы бы наняли людей, готовых нам помочь, и все было бы так прекрасно!

— Мы это сделаем! — пообещала Марта. — Наша подруга Мэри Томпсон не умрет в приюте. Мы найдем средства, чтобы помочь ей.

Перспектива вновь оказаться в родном доме, да еще и в обществе словоохотливой Мэри Томпсон, на несколько минут улучшила настроение Луизы. Она принялась распускать свое лучшее шерстяное платье, которое носила двадцать лет назад. Внезапно Луиза прервала свое занятие.

— Я … я плохо себя чувствую. — Секунды две она помолчала, затем испуганно посмотрела на сестру. — Мне плохо. Я лучше прилягу.

Марта помогла ей улечься в постель, помассировала запястья.

— Тебе лучше? — спросила она через некоторое время.

— Я странно себя чувствую, — прошептала Луиза. — Ощущение слабости, беспомощности… И странная сухость во рту. Словно… словно меня отравили! — Последние слова вырвались из ее рта свистящим шепотом. Сестры посмотрели друг на друга, словно одна и та же мысль пришла одновременно им в головы.

— Чай! — сказала Марта. — О, он очень умен. Роджер. Я чай не пила. Ты ограничилась чашкой. Это тоже немного. — Она схватила сестру за руки. — Я уверена, что этого недостаточно, чтобы отравить тебя. Я убеждена, что Роджер намеревается покончить с нами постепенно, чтобы все выглядело естественно. Но мы должны потребовать, чтобы к нам пригласили доктора Робертса. Доктор передаст судье Бекку нашу просьбу явиться сюда.

— Ты такая проницательная, Марта! — восхищенно прошептала Луиза.

— Пока мы не встретимся с судьей, мы никому не должны говорить, что подозреваем Роджера и Эллен, — предупредила Марта. — Если Роджер догадывается, что нам известно о его замыслах, он не будет медлить.

— Не будет, конечно, не будет…

Однако Эллен, зайдя к старым женщинам, не изъявила желания вызвать врача. Племянница посуетилась вокруг Луизы, предложила ей выпить аспирин и бикарбонат, положила в постель бутылку с горячей водой. Марта продолжала настаивать на вызове врача, и в конце концов Эллен неохотно согласилась. Она одела пальто и отправилась к соседям, которые проживали в четверти мили и у которых был телефон. Вернувшись, она сообщила своим родственникам, что доктор Робертс занят приемом родов и, как только освободится, прибудет.

Часы тянулись медленно. Луизе не стало хуже. Но она оставалась в постели, издавая время от времени стоны. Марта массировала ей запястья и растирала виски одеколоном. Обе они отказались от ланча к видимому огорчению Эллен.

— Но вы должны есть, — настаивала племянница. — Это необходимо для поддержания ваших сил.

— Я хорошо позавтракала, — заявила Марта. — И я уверена, что Луиза почувствует себя хуже, если она съест что-нибудь при ее теперешнем состоянии. Если желудок расстроен, лучше поголодать.

С обиженным и обеспокоенным видом Эллен унесла поднос с едой.

Доктор Робертс явился после полудня. Низкорослый, тучный, с остатками седых волос на черепе он страдал отдышкой и был немного моложе двух сестер.

— Так в чем дело? В чем же дело? — спросил он, усаживаясь и нащупывая пульс Луизы. — Ммммм… Пульс учащенный. Покажите мне ваш язык, молодая леди.

Марта с озабоченным видом находилась рядом и наблюдала, как доктор Робертс потянулся за своим стетоскопом и послушал биение сердца Луизы.

— Вы чем-то расстроены, Луиза? — спросил врач, поглаживая свой подбородок. — Эллен сказала мне, что ваш кот потерялся.

— Кошку отравили, — вмешалась Марта. — А теперь Тобби исчез. Мы опасаемся, что он тоже отравлен.

— Мммм… Это весьма прискорбно. Боюсь, вы придаете слишком большое значение домашним животным. Я выпишу вам лекарство, которое приготовит Роджер в аптеке. Вам очень повезло, что в доме фармацевт. Это резко снижает расходы на лечение. Лекарства в наши дни очень дороги.

— Слишком большое значение! — протестуя, воскликнула Луиза. — Да знаете ли вы, доктор…

Марта жестом призвала сестру к молчанию. Врач, занятый составлением рецепта, ничего не заметил.

— Доктор, — сказала Марта, когда Робертс собрался уходить. — Вы не передадите судье Бекку на словах кое-что от нас?

— Конечно, конечно, Марта. Но что именно? — Врач встал и провел ладонью по лысине.

— Попросите его, чтобы он зашел к нам сегодня. Скажите ему — это очень важно!

— Важно? Мммм… Но мне крайне не хочется заставлять судью выходить из дома в такую погоду. Несколько дней назад он простудился.

— Так, значит, он не в Бостоне? — взволнованно спросила Луиза.

— В Бостоне? Откуда вы это взяли? Он был нездоров, когда я видел его в последний раз.

— Пожалуйста, попросите его прийти, — взмолилась Марта. — Передайте ему: речь идет о жизни и смерти!

— О жизни и смерти? Мммм… — Седые пышные брови врача поползли вверх. — Хорошо, хорошо… Если он будет чувствовать себя нормально… Но вы не очень-то переживайте по поводу Куинни и Тобби. Найдите себя парочку милых котят, заботьтесь о них, и ваше настроение улучшится.

— Когда мы вернемся в наш особняк, мы, разумеется, так и поступим, — твердо сказала Марта. — Очень приятно наблюдать за играющими у огня камина котятами.

— Вы хотите вернуться в особняк? — врач искоса посмотрел на Марту. — Но зачем вам это нужно? Для вас — это слишком большое сооружение. Слишком большое. Вы не можете поддерживать порядок в особняке. Я советую вам оставаться здесь, где о вас заботятся.

Доктор Робертс удалился. Сестры услышали, как Эллен задержала врача в холле. Марта прохромала к двери и прислушалась. Через минуту она вернулась к постели Луизы.

— Он сказал ей, что у нас плохое настроение. Что мы чем-то обеспокоены, — сообщила Марта. — И прописал успокаивающее.

— Успокаивающее! Мы должны были ему сказать, что нас хотят отравить!

— Он бы не стал слушать. Разве, ты не видишь? Роджер и Эллен одурачили всех. Все думают, что они добрые, заботливые, сердечные люди, которые искренне ухаживают за двумя беспомощными женщинами.

Марта в отчаянии заломила руки.

— Луиза, даже если судья. Бекк придет сегодня сюда, он нам не поверит. Мне это ясно теперь. Через месяц мы обе будем лежать в могилах, и все будут сочувствовать Роджеру и Эллен.

— Может быть, нам следует отдать наши акции и ценные бумаги Роджеру и Эллен? — прошептала Луиза. — У них тогда не будет причины убивать нас.

— Определенно не будет, — отрезала Марта. — Тогда они просто отправят нас в приют. Ты хочешь умереть в этом ужасном заведении?

— Лучше я умру здесь. Но никто не захочет поверить нам…

— Нам остается только одно. Бежать!

Порывы ветра сотрясали стекла окна.

— Но, Марта! — Луиза даже приняла сидячее положение. — Ты же знаешь, мы не можем бежать. Ты даже не сможешь дойти до дома соседей, что в четверти мили отсюда. Тем более ты не сможешь откатить меня туда в коляске. Мы замерзнем до смерти. Послушай, какой ветер!

Однако Марта лишь загадочно улыбнулась.

— Я же тебе говорила: у меня есть план. Мы спасемся, и ты не бойся!

— Предположим, твой план удастся. Они заявят, что мы выжили из ума и заберут нас обратно.

— Я это тоже принимаю во внимание. Нам необходимо бежать. Они будут вынуждены позволить нам жить в нашем старом доме. Но следует дождаться, когда Роджер вернется.

Несмотря на проявленное Луизой любопытство, Марта не стала раскрывать перед ней детали своего плана.

К вечеру погода ухудшилась. Температура воздуха понизилась. И, когда наступили ранние сумерки, сестры почувствовали, как холод проникает снаружи в комнату сквозь щели оконной рамы. Марта начала собирать их личные вещи и бижутерию, затем завернула жалкие пожитки в старую шаль.

— Многого мы не сможем взять с собой, — заметила она. Нам придется оставить большую часть нашей одежды здесь. Но мы можем продать несколько акций и купить себе новые вещи.

Луиза почувствовала себя лучше и уже сидела в кровати.

— Мне хотелось бы побольше узнать о твоем плане. Ведь ты не сможешь везти меня в инвалидной коляске так далеко. Мы наверняка замерзнем.

— Помощь придет вовремя, — пообещала Марта. — А теперь запомни: Роджер и Эллен не должны ничего заподозрить. Они — убийцы. Они уже убили Куинни и Тобби и хотят убить нас. Молчи. Я сама буду с ними разговаривать.

— Пусть будет по-твоему, — неохотно согласилась Луиза. — Но при всех обстоятельствах нам не следует есть обед.

— Разумеется. А теперь … тссс… Роджер пришел. Я слышу, как Элен направляется сюда.

Раздалось позвякивание посуды, и в комнату вошла Эллен, неся поднос с тарелками и столовыми приборами. За ней появился Роджер. Его глаза поблескивали сквозь толстые стекла очков.

— Доктор Робертс заказал мне изготовить для вас специальное лекарство, тетушка Луиза, — сказал Роджер. Он широко обнажил зубы в улыбке и достал из кармана пузырек, подбросил и поймал его. — Чистый золотой песок будет дешевле этого лекарства. Но через неделю вы себя почувствуете как молодая кобылка.

— Благодарю вас, Роджер. Я приму лекарство позже.

— Его нужно пить перед едой. Таково указание врача. Вот лекарство. Проглотите.

Он протянул ей на ладони розовую малюсенькую капсулу и другой рукой подал стакан воды. Луиза умоляюще посмотрела на Марту, затем проглотила пилюлю.

— Вот и хорошо, моя дорогая. Лекарство нужно принять еще один раз сегодня. Перед сном.

— Вы не видели Тобби? — спросила Марта. — Его все еще нет.

Роджер облизал губы. Эллен быстро сказала:

— Тобби? Нет, мы его не видели. Но я уверена, он объявится. Ему, очевидно, захотелось побродяжничать.

— Я, кажется, слышала, как он мяучит в подвале. Так жалобно. — Марта с беспокойством посмотрела на племянницу и ее мужа. — Пожалуйста, Роджер, спуститесь сейчас в подвал и посмотрите, там ли Тобби.

— В подвал? — Эллен и Роджер недоуменно переглянулись.

— Я не могу понять, как он может там оказаться? — спросил Роджер, обращаясь к жене.

— Ну, пожалуйста, Роджер. Спустись и посмотри, — ответила Эллен и добавила: — Вы тоже слышали, как он мяукал. Луиза?

— О. да. Я почти уверена, что он в подвале.

— Особого труда не составит убедиться, там он или нет, не правда ли, Роджер, — заметила Эллен. — Возможно, кот забрался туда два дня назад, когда я доставала консервы.

— Хорошо. Я пойду и посмотрю. — Роджер приподнял и опустил плечи, словно ему не оставалось ничего другого делать.

— Итак, в подвал на поиски старины Тобби!

Он вышел в холл, и они услышали, как он стал спускаться по лестнице в подвал. Немного погодя до них донесся его приглушенный голос:

— Кота вроде бы здесь нет.

— Эллен, пожалуйста, спустись тоже и помоги Роджеру. У него такое слабое зрение, — настойчиво попросила племянницу Марта. — Тобби может прятаться за кучей угля.

— Хорошо, тетушка, — ответила Эллен и спустилась в подвал, где находился ее муж. — Тобби, Тобби, — послышалось, как она зовет кота. — Иди сюда, Тобби!

Марта быстро проковыляла в холл, тихо опустила дверь, ведущую в подвал и задвинула тяжелый засов.

— Вот и все! — воскликнула она торжествующе. — Теперь мы спасены!

— Но мы замерзнем! — заныла Луиза, когда Марта почти выволокла ее из постели и одела в теплое пальто. — Они заберут нас обратно!

— Нет, этого они не сделают.

Марта надела свое пальто, натянула на голову шаль и посадила Луизу в инвалидную коляску. Роджер и Эллен, обнаружив, что их закрыли в подвале, громко стучали в дверь, закрытую на засов.

— Тетушка Марта, — кричала Эллен. — Выпустите нас. Зачем вы так поступили?!

— Эй, тетушка! — вторил жене Роджер. — Шутка вам удалась. Но выпустите нас. Тобби здесь нет. Мы все осмотрели.

— Его там нет, потому что они убили его, — Марта убежденно сказала Луизе.

Она вытолкнула инвалидную коляску в холл, а затем через входную дверь по нескольким ступенькам во двор. В почти непроницаемой темноте осеннего вечера выл ветер. Шуршали и скрежетали голые ветки деревьев.

Луиза испуганно заохала, но Марта, не обращая на это внимания, откатила сидевшую в коляске сестру по тропинке примерно футов на сто от дома. Затем она развернула коляску и поставила тормоза на колеса.

— Жди меня здесь. Я сейчас вернусь.

Марта похромала обратно к дому, не обращая внимание на доносившиеся из подвала умоляющие вопли. Закутавшись в пальто, Луиза ждала ее в темноте. Холодный ветер трепал платок на ее голове, словно иголками колол кожу лица. Вскоре Марта появилась, держа в руке узелок с пожитками.

— Марта! — закричала Луиза. — Я замерзаю. Что ты намерена делать?!

— Сейчас ты увидишь. — Марта, тяжело дыша, остановилась у нее за спиной и оперлась на свою трость. — Сейчас ты увидишь, Луиза. Внимательно посмотри на дом.

Луиза посмотрела. Сначала она заметила в боковом окне, где располагалась их комната, желтый язычок пламени. Несколько мгновений язычок колебался в нерешительности, затем взметнулся к потолку. Разрастаясь, он превратился в чудовище из огня, которое с каждой секундой продолжало увеличиваться, становясь все ярче и сильнее. Ветер своими порывами подгонял огонь и очень скоро все строение воспламенилось.

— Пожар! — крикнула Луиза. — Дом горит!

— Я разлила керосин из бидона, что стоял в холле, по полу нашей комнаты и подожгла его, — сказала Марта. — Не забывай: Эллен и Роджер намеревались убить нас. Они убили наших любимцев. Мы должны были как-то защитить себя. У нас не было другого выхода.

Голос Марты задрожал от напряжения.

— И запомни. Мы никому не скажем о том, что они замышляли и что произошло. Они наши родственники. Никто нам не поверит. Пусть все думают, что произошел трагический несчастный случай. Ты меня понимаешь?

— О, да, да! — ответила взволнованно Луиза. — Ты такая умная. Кто-нибудь увидит огонь и вызовет пожарную команду. Не так ли?

— Так. На пожар кто-то обязательно должен поспешить. Это был единственный способ позвать кого-нибудь нам на помощь. Единственный, учитывая нашу беспомощность. Теперь никто не помешает нам вернуться в наш особняк.

Старухи замолчали, наблюдая за пожаром. Они молча смотрели, как занялась огнем и рухнула крыша, а за ней и стены. Где-то вдалеке послышалась пожарная сирена.

— Мне так тепло от этого огня, — пробормотала Луиза, выставив вперед ладони с растопыренными пальцами навстречу пышущему смертью жару. — Мне так хорошо…

Когда, наконец, взвизгнули тормоза пожарной машины, и выскочившие из нее люди развернули шланги и другое оборудование, в сущности, им уже нечего было делать.

Дэнни скрючился на ступеньках, прислушиваясь к разговору взрослых в гостиной. Место ему было в постели: он только выздоравливал после ветряной оспы. Но скучать в спальне, в одиночестве, надоело, и на свой страх и риск, в пижаме, он пробрался на лестницу, чтобы послушать, о чем говорят папа и мама, сестра, дядя Бен и тетя Анна.

Папа — доктор Норкросс, — мама и гости играли в бридж. Сестра, она училась в школе, зубрила латынь и не принимала участия в разговоре.

— Локасвилль, — вздохнула мама, — конечно, городок милый, тут и река, и луга, и леса, у Тома хорошая практика, но люди! Некоторых следовало бы хорошенько встряхнуть, чтобы показать им, какие они мелочные и скверные.

— В том числе Нетти Питерс, — сухо добавил папа. Дэнни знал мисс Питерс. Она постоянно сплетничала о ком-нибудь с соседями. И все шепотом-шепотом-шепотом — Если и есть женщина, — продолжал папа, — у которой язык закреплен посередине и болтается с обоих концов, то это Нетти Питерс.

Дядя Бен рассмеялся и сказал:

— Жизнь была бы куда лучше, если б деньги среди жителей распределялись равномернее. Вот если б Джейкобу Эрлу не принадлежала чуть ли не половина недвижимости в городе, люди говорили бы откровеннее и были бы терпимее друг к другу. А так его должники не решаются и рта открыть…

— Забавно, однако, — продолжил папа, — как некоторым удается делать деньги за счет других. Чего бы ни коснулась рука Джейкоба Эрла, все приносит ему прибыль. Деньги так и норовят выпрыгнуть из карманов остальных, чтобы оказаться в его сундуках. Возьмите, к примеру, песчаный карьер, который он купил у Джона Уиггинса. Хотел бы я, чтобы хоть иногда было наоборот.

— Но кто уж настоящий скряга, — подала голос тетя Анна, — так это Льюк Хаукс. Как-то я видела его в магазине на Светлой площади, где он что-то покупал для своих детишек. С какой же неохотой он расставался с деньгами!

— Еще вопрос, — возразил папа, — что хуже, скупость или леность? Я полагаю, скупость, потому что ленивые люди по крайней мере добродушны. Как Генри Джонс. Он мечтает о многом, но не ударит пальцем о палец, чтобы реализовать хоть что-нибудь. Если б каждая мечта обращалась в лошадь, у Генри был бы самый большой табун по эту сторону Миссисипи.

— В Локасвилле есть и хорошие люди, — вмешалась в разговор сестра. — Я думаю, мисс Эвери, моя учительница по английскому и физкультуре, просто душка. Она, конечно, не красавица, но очень мила. Когда она говорит, в голосе у нее звенят серебряные колокольчики, и если бы Билл Морроу, папаше которого принадлежит инструментальный завод, не был круглым идиотом, то давным-давно приударил бы за ней. Она от него без ума, но слишком горда, чтобы это показать, а глупая Бетти Нортон постоянно с ним кадрится, внушая ему, что он герой-супермен. Если он женится на Бетти, городок, того и гляди, лишится миссис Нортон. Она и так раздулась, как воздушный шар, оттого, что замужем за председателем правления банка. А если ее зятем станет сын владельца «Морроу Имплемент Компани», она уж точно надуется еще больше и ее унесет ветром.

Все рассмеялись, и разговор перешел на других жителей городка.

Мама вскользь упомянула, что она терпеть не может двуличную Минерву Бенсон, которая улыбается людям в лицо, а за спиной говорит всякие гадости.

Сестра заявила, что мистер Уиггинс, владелец книжного магазина, очень приятный человек и должен жениться на мисс Уилсон, портнихе, женщине вроде бы простенькой, но на самом деле очень миловидной, лишь не умеющей себя подать.

— Но он никогда не сделает ей предложения, — добавила сестра, — потому что беден и ему стыдно говорить с женщиной о замужестве, раз он не может прокормить семью.

Тут взрослые замолчали, сосредоточившись на бридже, а Дэнни поспешил в постель, пока мама не поймала его на лестнице. Забравшись под одеяло, он сунул руку под подушку и вытащил весьма странный предмет, найденный недавно в старом шкафу, где хранились его игры, коньки и игрушки.

Дэнни нашел его за одним из ящиков. На чехле была надпись: «Йонас Норкросс». Папиного дедушку звали Йонас, так что чехол и его содержимое, конечно, принадлежали ему.

Предмет этот напоминал кончик слоновьего бивня, остроконечный и с круглым основанием. Однако вдобавок он завивался спиралью, словно ракушка улитки, так что Дэнни подумал, что скорее всего бивень этот принадлежал не слону, а другому животному, которое он однажды видел в книге — похожему на лощадь, но с одним длинным рогом на носу. Как называлось это животное, Дэнни вспомнить не мог.

Рог пожелтел от старости, а на основании был вырезан какой-то рисунок, хитроумное переплетение линий. Возможно, китайский иероглиф. Йонас Норкросс был капитаном клипера, ходившего в Китай, так что этот рог он мог привезти оттуда.

Лежа в постели, Дэнни зажал рог в руке. Он приятно согревал пальцы. Крепко сжимая его, Дэнни подумал о картинке в книжке о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, изображающей королеву Гиневру с золотыми волосами. Возможно, и мисс Уилсон, о которой говорила сестра, приодевшись, выглядела бы точно так же.

Дэнни зевнул. Да, это было бы забавно. Он вновь зевнул, сон сморил его, он закрыл глаза. Но лишь после того, как еще одна мысль пронеслась у него в голове.

И как раз в то самое мгновение словно весенний ветерок ворвался в комнату. Закачались занавески Дэнни даже показалось, что в комнате он не один. Но все успокоилось, и Дэнни заснул, улыбаясь своей последней забавной мысли.

Следующим утром Генри Джонс проснулся от запаха жарящейся ветчины. Зевнул, потянулся. На ночном столике у кровати стояли часы, но на них он не взглянул, а посмотрел на солнечные лучи, падающие в окно и уже коснувшиеся ковра. И без часов понял, что уже девять утра.

Внизу гремели кастрюли. Марта, как обычно, встала рано и давно хозяйничала на кухне. И ему, похоже, опять достанется за то, что он долго валялся в постели.

— Хо-хо-хо! — Генри сладко зевнул и отбросил одеяло. — Как бы я хотел быть уже на ногах и одетым!

И словно эхо от его зевка, с большого, неухоженного заднего двора донеслось лошадиное ржание. Не обратив на него внимания, Генри надел брюки, рубашку, носки и ботинки, завязал галстук, пробежался расческой по волосам и спустился в столовую.

— Наконец-то! — Марта, его жена, появилась в дверях с тарелкой, едва он успел плюхнуться на стул. — Уже десятый час. Если ты собираешься и сегодня искать работу, начать следовало куда раньше.

Генри с сомнением покачал головой, а она поставила перед ним яичницу с ветчиной.

— Не знаю, стоит ли мне сегодня выходить из дому. Неважно себя чувствую. М-м-м. Выглядит неплохо. Но хотелось бы для разнообразия сосиску.

Снова ржание во дворе, опять же оставшееся незамеченным.

— Сосиски стоят дорого, — ответствовала Марта. — Когда у тебя будет постоянная работа, тогда, возможно, мы будем их покупать.

— А вон и Хаукс, — Генри уставился в окно, мимо которого прошел высокий, худощавый мужчина с перекошенным, словно от боли, лицом, сопровождаемый миловидной, но бедно одетой женщиной. — Кажется, Милли уговорила-таки его выложить несколько долларов на обновки для детей. По крайней мере хоть раз в год ей это удается.

— Ты только посмотри на его физиономию, — добавила жена Генри. — Можно подумать, что он умирает. И все потому, что он должен купить две пары ботинок по два доллара для двух симпатичных малышей. Он, должно быть, попрекает их каждым съеденным куском.

— И все же, — Генри кивнул головой, полностью соглашаясь с женой, — хотел бы я иметь деньги, которые он складывает в чулок.

— Мечты, мечты, мечты! — взорвалась Марта. — Но только не работа! О, Генри, ты выведешь из себя кого угодно.

— Марта, я недостоин тебя, — вздохнул Генри. — Ты заслуживаешь куда более лучшего мужа. Я говорю это вполне серьезно.

Ржание во дворе становилось все громче. Марта подошла к окну. Генри услышал ее крик:

— Боже! Лошади! Они бьют землю копытами!

Столь удивительное известие вывело Генри из привычной утренней сонливости. Он присоединился к жене, стоявшей у кухонного окна, и его глаза едва не вылезли из орбит.

Похоже, Марта ошиблась. Это были не лошади, но и не пони. Для лошадей животные были слишком мелкие, для пони — крупными. Туловища их покрывала длинная шерсть, гривы развевались на ветру, а копыта, казалось, были столь крепкими, что могли сломать челюсть тигру.

— Черт побери! — в замешательстве воскликнул Генри. — Хотел бы я знать, откуда взялись эти создания.

— Генри! — Марта схватила мужа за руку. — Их уже пять!

Только что их было четыре. Они рысцой трусили по двору, обнюхивали ржавеющий остов автомобиля, на котором когда-то ездил Генри, били копытами в деревянный забор.

— О боже, — Генри шумно глотнул. — Мы, должно быть, сбились со счета. Откуда, по-твоему, они взялись?

— Что это за лошади, Генри? — Марта прижалась к мужу, словно искала в нем защиты, чего не случалось уже многие годы. — И чьи они? Их шесть!

— Семь, — поправил Генри. — Только что появились еще две.

Они смотрели на мохнатых существ, ни секунды не стоящих на месте, то и дело тыкающихся носом в забор, словно в поисках выхода.

Число их больше не менялось, и Генри с Мартой постепенно успокоились.

— Генри, — Марта сурово взглянула на мужа, — произошло что-то из ряда вон выходящее. Никто никогда не видел таких лошадей в Индиане.

— Может, они из цирка? — предположил Генри.

— А может, они наши?

— Наши? — У Генри отвисла челюсть. — Как они могут быть нашими?

— Генри, ты должен выйти и посмотреть, есть ли на них клеймо. Я где-то читала, что каждый может объявить дикую лошадь своей, если на ней нет клейма. А это дикие лошади, если я правильно представляю.

Разумеется, Марта никогда не видела диких лошадей, даже на картинке, но рассуждала логично. Однако муж не спешил к двери черного хода, чтобы выйти во двор.

— Послушай, Марта, оставайся здесь и приглядывай за ними. Во двор никого не пускай. А я приведу Джека Гаррисона. Раньше он торговал лошадьми. Он скажет, кого занесло к нам во двор и можем ли мы считать их своими.

— Хорошо, Генри, — впервые за два года совместной жизни Марта хоть в чем-то согласилась с мужем, — но поторопись!

— Будь уверена, — и, забыв взять шляпу, Генри выскочил из дома.

Джек Гаррисон, когда-то торговец лошадьми, а теперь хозяин собственной конюшни, с явной неохотой согласился прогуляться к дому Генри. Но сразу оживился, выглянув из кухонного окна во двор, полный лошадей.

— Господи! — ахнул он. — Генри, где ты их взял?

— Неважно, — отмахнулся Генри. — Только скажи мне, что это за лошади?

— Монгольские пони, — сообщил ему Гаррисон. — На них воины Чингисхана покорили едва ли не весь известный тогда мир. Я видел их изображения в книгах. Подумать только! Монгольские пони здесь, в Локасвилле!

— Так, может, вы все-таки выйдете и посмотрите, есть ли на них клеймо? поинтересовалась Марта. — Или вы оба боитесь маленьких пони?

— Полагаю, они не причинят нам вреда, — изрек владелец конюшни, — если мы будем осторожны. Пошли, Генри, убедимся, что я еще не разучился бросать лассо. Миссис Джонс, вы не станете возражать, если я воспользуюсь вот этой бельевой веревкой?

Генри открыл дверь черного хода и вслед за Джеком Гаррисоном вышел во двор. При их появлении все семь пони остановились и повернули головы к людям.

Джек сделал петлю на конце бельевой веревки и стал раскручивать ее над головой. Пони фыркали и пятились, подозревая подвох. Выбрав самую маленькую, Гаррисон бросил лассо, и петля охватила шею животного.

Пони негодующе заржал. Вздыбился, передние копыта сердито рассекали воздух. Остальные испуганно метнулись к дальнему концу двора.

Джек Гаррисон, крепко натянув веревку, направился к пони, голосом успокаивая его. Тактика эта возымела успех, пони позволил положить руку себе на голову.

— Да, — воскликнул владелец конюшни. — Настоящий монгольский пони. Эта длинная шерсть позволяет сохранить тепло на большой высоте в горах Тибета. Давай-ка поглядим, есть ли какое клеймо. На боку ничего. Теперь осмотрим копыто.

Пони позволил ему поднять его левую ногу, и Генри, наклонившись, издал радостный вопль.

— Смотри, Джек. Мое имя. Эти лошади мои!

Наклонился и Джек.

На кости были аккуратно выбиты буквы: ГЕНРИ ДЖОНС. Джек Гаррисон выпрямился.

— Твои, согласен. А теперь, Генри, кончай мутить воду и скажи, откуда они у тебя взялись?

Улыбка слетела с лица Генри. Он покачал головой.

— Честное слово, Джек, я не знаю. Хотел бы я… Гляди!

Джек Гаррисон круто обернулся. Рядом с ними стоял восьмой пони. Так близко, что касался их боком.

— От-т-куда… — Гаррисон попятился к калитке, его рука уже искала задвижку. — Откуда…

— Именно этого я и не знаю, — Генри шел за ним. — Именно это я и хотел бы… нет, ничего я не хотел! И ничего больше не хочу!

И в то же мгновение внезапно появившийся перед ними пони так же внезапно исчез, словно растворился в воздухе.

Генри вытер потное лицо.

— Ты видел то же, что и я?

Джек, шумно глотнув, кивнул.

— Стоит т-тебе что-то пожелать, как п-появляется… — он распахнул калитку. — Пошли отсюда.

— Когда я начинаю высказывать жела… о мой бог! — простонал Генри. — Так вот откуда они взялись. Когда я чего-то желал. Ты думаешь, что…

Побледнев, они переглянулись. Хозяин конюшни медленно кивнул.

— О боже! — прошептал Генри. — Я никогда не верил, что такое возможно. Как бы хотел, чтобы…

Слова еще не слетели с губ, а перед ними возник девятый пони.

И Генри не выдержал. Повернулся и побежал. Джек тут же последовал его примеру. Пони, решивший, что это какая-то игра, поскакал за ними. Его собратья, не желая оставаться одни, с радостным ржанием также воспользовались калиткой и устремились следом.

Генри и Джек остановились у угла дома, обернулись. Как раз вовремя, чтобы увидеть последнего из животных, скачущих к Главной улице. Громкое ржание разрывало утреннюю тишину городка. Маленькие копыта мерно били по земле.

— Они убегают! — завопил Генри. — О, Джек, мы должны их поймать до того, как они тут все порушат. Господи, как бы я хотел, чтобы ничего этого не было!

Десятый пони бросился вдогонку за остальными, обдав их комьями земли.

Примерно в те минуты, когда Генри Джонс отправился за Джеком Гаррисоном, Льюк Хаукс мял пальцами шерстяной костюмчик для мальчика.

— Это самый дешевый? — спросил он у продавца и получил утвердительный ответ: все продавцы Локасвилля знали, что показывать ему дорогую вещь напрасная трата времени.

— Я его возьму, — он полез в карман брюк.

— Не кажется ли тебе, что материал тонковат, Льюк? — попыталась остановить его Эмили Хаукс с ноткой мольбы в голосе. — В прошлую зиму Билли постоянно болел, а Нед…

Ее муж даже не потрудился ответить. Достал из туго набитого бумажника двадцатидолларовый банкнот.

— Вот. И вы должны вернуть мне тридцать долларов и сорок центов.

Взявшись за банкнот, продавец потянул его к себе и повернулся к кассе, а затем удивленно посмотрел на Льюка Хаукса: казалось, тот вырвал банкнот из руки продавца.

— Вы хотите взять что-нибудь… — продавец не договорил, потому что Хаукс так и стоял с протянутым банкнотом.

— Возьмете вы деньги или нет? Сколько еще я должен здесь стоять?

— Да, сэр, — виновато ответил продавец и покрепче взялся за банкнот. Но не смог вырвать его из пальцев Льюка Хаукса. Потянул сильнее. Рука Хаукса дернулась вперед. Хаукс тут же убрал ее. Вместе с банкнотом.

— В чем дело, Льюк? — спросила Эмили. Ее муж ответил сердитым взглядом.

— Наверное, какой-то клей. Банкнот прилип к пальцам. Я достану другой, молодой человек.

Двадцатку он убрал в бумажник — на этот раз банкнот с готовностью отлепился — и вытащил две купюры по десять долларов. Но и они не захотели расставаться с хозяином, приклеившись к пальцам.

Лицо Льюка Хаукса пошло красными пятнами. Он переложил деньги в левую руку. Купюры без возражений согласились поменять руки, но не желали отлепляться, когда продавец потянул их к себе. Они словно срослись с кожей Льюка Хаукса.

Красные пятна исчезли, Льюк Хаукс побледнел как мел. И не мог заставить себя встретиться со взглядом жены.

— Я… ничего не получается, — промямлил он. — Я положу их на прилавок. А вы их возьмете.

Осторожно он опустил десятидолларовую купюру на прилавок, широко растопырил пальцы, поднял руку. К его ужасу, зелененькая бумажка поднялась вместе с пальцами.

— Льюк Хаукс, — сурово молвила жена, — это божья кара. Господь проклял твои деньги.

— Тише! — процедил Хаукс. — Разве ты не видишь, что Нетти Питерс зашла в магазин и смотрит на нас. Она же разнесет твои слова по всему городу. И каждый будет повторять эту ерунду.

— Никакая это не ерунда! — возразила Эмили. — А чистая правда. Твои деньги не могут оторваться от твоих пальцев!

Льюк Хаукс побледнел еще больше. Выругавшись, он вытащил из бумажника все деньги и попытался бросить их на прилавок. Упала лишь одна зелененькая бумажка, остальные остались толстой пачкой в его руке.

— Ну, слава богу! — выдохнул Хаукс. — Молодой человек, посмотрите, что за купюра?

Продавец взял бумажку.

— Это… это талон на бензин, сэр, — с каменным лицом сообщил он.

Льюка Хаукса передернуло. Он засунул деньги в бумажник, протянул его жене.

— Возьми! — распорядился он. — Расплатись с ним, Эмили.

Эмили Хаукс сложила руки на груди и заглянула прямо в испуганные глаза мужа.

— Льюк Хаукс, — говорила она громко и отчетливо, чтобы слышали все покупатели и продавцы, — восемь лет своей скаредностью ты сводил меня с ума, превращал мою жизнь в сущую муку. А теперь ты не можешь потратить ни единого цента. Ты умрешь от голода, потому что тебе будет не на что купить даже горбушку хлеба. Жители нашего города будут смеяться до упаду, видя, как ты ходишь по улицам с руками, полными денег, и умоляешь дать тебе что-нибудь поесть. Но от них ты не получишь и хлебной крошки.

Льюк Хаукс знал, что так оно и будет. Сверху вниз он смотрел на жену, которая никогда ранее не смела так себя вести.

— Эмили, прошу тебя, не говори так. Вот, возьми деньги. Трать, сколько захочешь. Купи все, что нужно. Ты… можешь купить даже что-то подороже для мальчиков.

— Ты хочешь, чтобы теперь деньгами в нашей семье распоряжалась я? — Эмили желала расставить все по местам.

Хаукс кивнул.

— Да, Эмили, — просипел он. — Возьми их. Пожалуйста, возьми.

Эмили взяла бумажник. Безо всяких усилий пересчитала вложенные в него деньги.

— Пятьсот долларов, — итог она подвела вслух. — А теперь, Льюк, ты можешь идти домой, — посоветовала мужу Эмили. — Я займусь покупками. Ты мне для этого не нужен.

— Как же ты донесешь их до дома? — Хаукс схватился за последнюю соломинку.

Эмили Хаукс стояла уже у двери, за которую минутой раньше выскользнула Нетти Питерс — ей было что рассказать горожанам. Эмили обернулась и лучезарно улыбнулась своему бедолаге-мужу.

— Я отвезу их в такси.

Мисс Уилсон оторвалась от швейной машинки, услышав конский топот. Подойдя к окну, успела заметить последнего пони, пронесшегося мимо ее маленького ателье. А потом, прежде чем попыталась ответить на вопрос, откуда взялись в их маленьком городке такие лошади, поймала взглядом свое отражение в зеркале, перед которым примеряли готовые наряды ее клиенты.

Звали ее Алиса Уилсон. Но уже давно никто не обращался к ней по имени. Тридцати трех лет, небольшого росточка, простенькая, серенькая, словно церковная мышка…

Но нет! Мисс Уилсон в изумлении уставилась на себя в зеркало. Она… она перестала походить на мышку. Она да, да стала если не красавицей, то интересной.

Как зачарованная, Алиса поднесла руку к лицу. Что случилось? Что за шутку сыграли с ней ее глаза? Каким образом…

К двери приблизились чьи то торопливые шаги. От неожиданности мисс Уилсон даже подпрыгнула. В ателье ворвалась Нетти Питерс, с горящим от возбуждения лицом, наклоненной вперед головой. Шея у Нетти была тощая, как у цыпленка.

— Мисс Уилсон, — голос ее срывался от быстрой ходьбы, — что вы думаете…

— Она думает, что ты прилетела сюда, чтобы поделиться с ней какой-то сплетней, вот о чем она думает, — прервал Нетти Питерс пронзительный, сварливый голос. Она сурово посмотрела на портниху.

— Мисс Уилсон, если вы находите в чревовещании что-то забавное, позвольте сказать вам…

— …как ты намерена сказать всем, — вновь вмешался голос, и Нетти Питерс едва не грохнулась в обморок. Теперь-то сомнений не было — слова срывались с ее собственных губ!

Она прижала руки к груди, страх парализовал мозг, но язык двигался сам по себе, не желая остановиться.

— Я только что видела Льюка Хаукса…

— …как ты видишь все и вся, — второй голос, резкий, пронзительный, не желал отставать от ее нормального голоса, тоже не слишком приятного на слух.

— В магазине на Светлой площади они…

— Занимались своими делами и не лезли в чужие, в отличие от тебя…

— Когда мистер Хаукс попытался заплатить продавцу…

— …а ты во все глаза глядела, сколько же они потратят…

— …деньги не отлипали от его пальцев…

— Ты знаешь, сколько людей порадуется, если слова когда-нибудь не отлипнут от твоего рта?

И городская сплетница запнулась. Два голоса наползали друг на друга, предложения не имели смысла. И во рту ей что-то мешало. Было впечатление, что у нее два языка и каждый болтает сам по себе.

Мисс Уилсон как-то странно смотрела на нее, и тут Нетти Питерс впервые заметила удивительное сияние волос мисс Уилсон, необъяснимые перемены в ее лице.

Глаза Нетти наполнились ужасом. Она повернулась и, всхлипывая, выбежала на улицу.

Алиса Уилсон еще недоуменно смотрела ей вслед, когда на пороге возникла новая фигура. Мистер Уиггинс, владелец книжного магазина, практически не приносящего прибыли и расположенного в одном доме с ателье мисс Уилсон.

Обычно тридцативосьмилетний мистер Уиггинс, бледнолицый, сутулящийся, в толстых очках, держался очень робко, не решаясь лишний раз подать голос. Он часто улыбался, но так застенчиво, словно боялся, что каждая улыбка ему дорого обойдется. Но сегодня, в день необычайных событий, плечи мистера Унггинса распрямились, очки сбились набок, глаза возбужденно сияли.

— Мисс Уилсон! — вскричал он. — Произошло нечто невероятное! Я должен кому-то рассказать об этом. Надеюсь, вы не в обиде, что я вот так ворвался к вам?

Снаружи доносились топот копыт, лошадиное ржание, крики.

— В городе появился табун диких лошадей, — пояснил мистер Уиггинс. — Одна едва не сшибла меня с ног. Она скакала по тротуару мне навстречу. Мисс Уилсон, вы никогда не поверите тому, что я сейчас вам скажу, если вы не увидите все это собственными глазами. Иначе вы подумаете, что я сошел с ума.

Мистер Уиггинс схватил ее за руку и потащил за собой. От прикосновения его руки на лице мисс Уилсон затеплился румянец.

Они вылетели из ателье и, пробежав по улице двенадцать ярдов, вошли в полумрак его неухоженного книжного магазина.

Затем мистер Уиггинс, все еще вне себя от волнения, усадил ее в огромное старое кресло.

— Мисс Уилсон, я сидел на этом самом месте, когда пришел Джейкоб Эрл, не более чем пятнадцать минут назад. Вы знаете, как он ходит, большой, самодовольный, словно ему принадлежит вся земля. Я знал, зачем он явился ко мне. Хотел получить тысячу долларов, которую я занял у него, чтобы купить очередную партию книг. А у меня… у меня их не было. Ни единого доллара.

Вы помните, когда в прошлом году умерла моя тетушка, она оставила мне участок земли на берегу реки, внизу по течению, который я продал Джейкобу Эрлу за полторы тысячи долларов. Он притворился, что оказывает мне услугу, помогает открыть собственное дело.

А потом на моем участке обнаружились приличные запасы золотоносного песка стоимостью никак не меньше пятнадцати тысяч долларов. Я выяснил, что Эрл с самого начала знал об этом песке. И тем не менее он хотел получить с меня одолженную тысячу.

— Еще бы! — воскликнула мисс Уилсон. — Он никогда своего не упустит. И что же вы сделали, мистер Уиггинс?

Мистер Уиггинс запустил пятерню в свои и без того растрепанные волосы.

— Сказал, что у меня таких денег нет. А он снял перчатку, правую, и процедил, что возьмет мои книги и мебель, если не получит деньги на следующий день. А потом он положил руку на мою бронзовую китайскую статуэтку. Догадайтесь, что произошло?

— Не знаю! — воскликнула мисс Уилсон. — Даже представить себе не могу.

— Смотрите! — Голос Уиггинса дрогнул. Он сдернул покрывало, под которым на прилавке, прямо перед глазами мисс Уилсон, стояла приземистая статуэтка китайского божка, с фуг высотой. Божок сидел, скрестив ноги, и держал перед собой чашу.

И пока мисс Уилсон смотрела на божка, маленькая золотая монетка выскочила из его рта и с мелодичным звоном упала в чашу.

— Китайские деньги, — подтвердил Уиггинс. — И чаша уже заполнилась. Золотая монетка выскакивает изо рта каждую минуту. Первая появилась, как только мистер Эрл положил руку на голову божка. Смотрите!

Он выгреб содержимое чаши и вывалил его на колени мисс Уилсон. Не веря своим глазам, она взяла одну монетку.

— Такое впечатление, — прошептал мистер Уиггинс, — что он… он их чеканит.

— Это же прекрасно! О, Джон, я так рада за вас. Теперь вы сможете расплатиться с Эрлом.

— Той же монетой, — Уиггинс хохотнул. — Потому что началось все с него. Наверное, он привел в действие потайной механизм, позволяющий вытащить из божка спрятанное в нем золото. Но самое забавное — сам он не мог взять в руки ни одной монетки. Попытался притвориться, что уронил первые две, но они выскакивали из чаши и укатывались на пол, едва он подносил к ним пальцы. Это его потрясло. Он схватил шляпу и перчатки и ретировался.

Тут Джон Уиггинс замолчал. На Алису он смотрел сверху вниз и впервые заметил происшедшие с ней разительные перемены.

— Кстати… кстати… вы знаете, что ваши волосы того же цвета, что и монеты?

— О, не может быть! — Мисс Уилсон зарделась. Еще бы, первый комплимент от мужчины за последние десять лет.

— Именно такого цвета, — настаивал мистер Уиггинс. — И вы… вы очаровательны, Алиса. Никогда раньше я не осознавал этого. Вы… вы такая красивая!

Их взгляды встретились, и, не отводя глаз, он наклонился и взял Алису за руки. А потом поднял с кресла. Алиса Уилсон стояла перед ним все еще пунцовая от удовольствия.

— Алиса, — продолжил мистер Уиггинс, — Алиса, я знаю вас бог знает сколько лет, и все эти годы я был слепцом. Наверное, слепили меня заботы и хлопоты. О, если бы мне прозреть раньше и заметить, как вы прекрасны. Я понимаю, что не достиг особых успехов в жизни, но… Алиса, вы согласны стать моей женой?

Алиса Уилсон чуть слышно ахнула и спрятала лицо на его плече, чтобы он не увидел выступивших на ее глазах слез. Прошедшие годы не баловали ее счастливыми минутами, но этот миг вознаградил за все прежние горести.

Джон Уиггинс обнял ее, а за его спиной маленький божок улыбался и выплевывал изо рта монетку за монеткой.

Джейкоб Эрл влетел в библиотеку своего дома и запер за собой дверь. Руки его слегка дрожали.

Поневоле занервничаешь, если кладешь руку на холодный металл, чувствуешь, как он шевелится у тебя под рукой, потом ощущаешь пальцами нечто, напоминающее электрический разряд, и кусок металла начинает сыпать… золотыми монетами!

Но… тут Джейкоб глянул на свои холеные пальцы чуть ли не с испугом монеты не давались ему в руки. Увертывались.

Он сердито отложил только что раскуренную сигару. Галлюцинация! А может, все ему лишь привиделось. Или Уиггинс сыграл с ним злую шутку. Ну, разумеется, это был ловкий фокус!

Ну и наглец же этот Уиггинс, так разыграть его! Ну да ничего, он ему отомстит. Он… он…

Конкретный план мщения можно разработать и позже.

А пока лучше заняться другим делом. Провести инвентаризацию содержимого сейфа. Ничто так не успокаивает, как созерцание принадлежащих тебе акций, бонов, золота.

Он набрал нужную комбинацию на диске замка, распахнул тяжелую наружную дверцу, открыл внутреннюю, вытащил тяжелый стальной контейнер с массивным висячим замком.

Тяжелый. В нем лежало золото. Слитки чистого золота, стоимостью пятьсот долларов каждый. Всего на пятнадцать тысяч.

Он приобрел их задолго до того, как правительство потребовало продать государству все имеющееся у граждан золото. И собирался оставить у себя. А если б его уличили, то сказал бы, что совершенно забыл о существовании слитков, а потом вот случайно нашел…

Джейкоб Эрл отомкнул замок, поднял крышку контейнера. И его обычно румяное лицо посерело. В верхнем слое не хватало двух слитков!

Никто не мог залезть в его сейф. Никто, кроме него самого. Да и невозможно представить себе, чтобы вор взял только два…

И тут серый цвет лица Джейкоба Эрла сменился мертвенной бледностью. Прямо на глазах исчез третий слиток. Растворился в воздухе. Словно невидимая рука схватила его и унесла неизвестно куда.

Затем исчез четвертый. Перепуганный, разъяренный Джейкоб Эрл опустил руки на желтые бруски, придавив их ко дну контейнера.

Пятый слиток ускользнул в никуда прямо из-под его пальцев. Только что чувствовал твердый металл, а мгновение спустя он сменился пустотой.

С глухим криком Джейкоб Эрл уронил контейнер с золотыми слитками. Волоча ноги, пересек комнату, снял телефонную трубку, набрал номер.

— Доктор? — просипел он. — Доктор Норкросс? Это Джейкоб Эрл. Я… я…

Он опомнился. Такого просто не могло быть. Это безумие. Если он кому-то скажет…

— Извините, доктор, что побеспокоил вас, — пробубнил в трубку Джейкоб Эрл. — У меня все в порядке.

Трубку он бросил на рычаг, а остаток дня провел, наблюдая, как один за другим исчезают разбросанные по полу сверкающие золотые брусочки.

В другой части города еще одна рука зависла над телефонной трубкой и тут же отдернулась. Рука Минервы Бенсон. Минерва Бенсон обнаружила свое уродство поздним утром, лишь поднялась с постели. На ее затылке появилось… второе лицо — злобное, перекошенное, как у гарпии!

Дрожащими руками она ощупывала его снова и снова, в тщетной надежде, что оно исчезнет. А затем свернулась в комочек в уголке дивана, заперев дверь на замок и опустив шторы.

Она не могла никому позвонить. Никто, никто не должен видеть ее такой. Никто. Даже доктор…

И Нетти Питерс сидела дома одна. Она боялась…

Сжимая пальцами шею, Нетти чувствовала, как внутри шевелится что-то живое.

Миссис Эдвард Нортон не шла, а плыла по тенистой улице, словно фрегат, возвращающийся в гавань под всеми парусами.

Женщина она была дородная, пышная, хорошо сложенная — так характеризовала она себя и одевалась лучше всех в городе, если иметь в виду цену нарядов. Дорогие одежды как нельзя лучше соответствовали ее положению.

Миссис Нортон на секунду остановилась. Ее охватило ощущение легкости, этакой… воздушности. И может, у нее голова пошла кругом?

Она ухватилась за подвернувшийся под руку фонарный столб. Раскачивать перестало. Но…

Она посмотрела на пальцы. Они раздулись, словно сардельки.

Кольца больно врезались в пальцы. Неужели она подхватила какую-то ужасную бо…

Такое ощущение, будто тело сжимает со всех сторон. И одежда стала на пару размеров меньше.

Свободной рукой она ощупала себя. Поначалу с недоумением потом — с ужасом.

Нет это невозможно. Она раздувалась — заполняя одежду!

Игривый ветерок подталкивал и подталкивал ее, и она уже качалась взад-вперед, словно пьянчужка.

Пальцы миссис Нортон соскользнули со столба. И она неспешно всплыла над тротуаром, как под дуновением ветерка воздушный шар.

Если бы кто-нибудь увидел ее в эту минуту. Если бы кто-то увидел! Ужас!

И миссис Нортон, подгоняемую ветерком, понесло на север, к окраине Локасвилля.

Слезы текли по ее лицу. Какая же она бедная, несчастная! Разве теперь имеет значение, сколь высоко ее положение в обществе? Ей так хотелось на землю!

Тут-то миссис Нортон поняла, за что наказана. Она раздувалась от гордости. «Я — плохая женщина, — говорила она себе, — и если удастся благополучно приземлиться, я в корне изменю свое поведение».

Под влиянием покаянных мыслей она начала снижаться и, сама того не заметив, оказалась на ветвях старой вишни, спугнув стайку дроздов.

Там она и застряла. И просидела довольно долго, прежде чем высмотрела Джейнис Эвери, возвращавшуюся из школы домой.

Джейнис Эвери и помогла ей спуститься. С помощью Билла Морроу. Вихрем примчавшись в школу за подмогой, она первым делом натолкнулась на него.

Билл садился в машину, чтобы поехать на стадион, на очередную тренировку школьной команды, готовящейся к чемпионату штата. Поначалу он даже не понял, что она такое говорит.

Слышал только голос Джейнис, нежный, журчащий, как весенний ручеек. И звучащие в нем серебряные колокольчики.

Когда же сообразил, что к чему, то развил бурную деятельность.

Нашел лестницу и понес ее в заброшенный сад. Глаза у него едва не вылезли из орбит, когда он увидел сидевшую на ветке толстую женщину.

Пару минут спустя миссис Нортон стояла на земле. Другого объяснения, кроме того, что она дала Джейнис Эвери, они от нее не услышали.

— Я собирала вишни и застряла.

Даже такая дикая выдумка казалась куда правдоподобнее того, что произошло на самом деле.

Билл Морроу подогнал машину к саду, и Джейнис усадила миссис Нортон в кабину, в рваной одежде, поцарапанную, с красными от слез глазами. Они отвезли ее домой.

Билл Морроу облегченно вздохнул, вытер пот со лба, посмотрел на Джейнис Эвери. Конечно, не красавица… но что-то в ней есть. Такая милая. А голос? Да такой голос можно слушать всю жизнь!

— О Господи! — сказал он, садясь за руль. — Если Бетти Нортон с годами будет выглядеть, как ее мамаша… Уф! Джейнис, вы даже представить себе не можете, каким же я был дураком. Я даже собирался… Да ладно, не будем об этом. Куда вас повезти?

Он улыбнулся Джейнис Эвери, та ответила такой же улыбкой, ее глаза сияли.

А Билл тем временем завел мотор.

— Но у вас же тренировка, — слабо запротестовала Джейнис.

— Тренировка отменяется, — решительно заявил Билл Морроу и тронул машину с места. — Мы поедем куда-нибудь и поговорим.

Джейнис Эвери не возражала.

Наверху, в своей комнате Дэнни Норкросс с трудом разлепил глаза. Спал он крепко, но беспокойно. Еще окончательно не проснувшись, пошарил рукой и нащупал витой рог, с которым заснул прошлым вечером.

Тут ему вспомнилось, как он пробрался на лестницу и слушал, разговоры взрослых Странные какие-то разговоры — о лошадях, деньгах, серебряных колокольчиках. Потом он вернулся в постель. Немного поиграл с рогом. Да еще, кажется, загадал желание.

И чтобы все, о чем говорили папа, мама, сестра и их гости, стало явью хоть на один день. Вот уж было бы смеха, если б…

Каждая новая мечта Генри Джонса превращалась в лошадь.

Деньги прилипали к пальцам Льюка Хаукса.

А все, к чему прикасались руки Джейкоба Эрла, обращалось в деньги, но попадали они не к нему, а к кому-то другому.

У Нетти Питерс язык крепился бы посередине и болтался с обоих концов.

У миссис Бенсон появилось второе лицо.

Миссис Нортон раздулась бы и взлетела, как воздушный шар. Миссис Уилсон стала бы хорошенькой.

А в голосе мисс Эвери слышались бы серебряные колокольчики.

Вот сколько было желаний.

Но теперь, проснувшись и глядя на багровый закат, он вряд ли бы вспомнил их.

Свернувшись калачиком на диване, в темной комнате с зашторенными окнами и запертой дверью, Минерва Бенсон, наверное, в сотый раз коснулась затылка. И испытала невыразимое облегчение. Ужасное, отвратительное второе лицо исчезло.

Но до конца дней своих она помнила о нем, и частенько лицо это являлось ей во сне.

Нетти Питерс смотрела на себя в зеркало с широко раскрытыми от испуга глазами. Медленно она поднесла руки к шее. Что-то живое, шевелящееся в ее горле пропало без следа. Она снова могла говорить. Второй голос больше не перебивал ее.

Но и потом, начав фразу, она часто останавливалась на полуслове, опасаясь услышать этот резкий, пронзительный голос.

Жалобный стон вырвался из груди Джейкоба Эрла. Последний золотой брусок исчез с пола библиотеки.

Джон Уиггинс обернулся. Мелодичное позвякивание, продолжавшееся весь день, прекратилось. Китайский божок продолжал улыбаться, но монетки больше не сыпались из его рта.

— Он иссяк, — объявил Джон раскрасневшейся, сияющей Алисе. — И слава богу. Посмотри, сколько мы получили от него денег. Никак не меньше пятнадцати тысяч долларов. Алиса, мы отправимся в кругосветное путешествие. И мы отвезем его в Китай, откуда он попал в нашу страну! Разве он не заслужил награду?

Когда багровый отсвет заката окрасил воду маленького озерца, возле которого стояла машина, Билл Морроу повернулся и обнял Джейнис Эвери за плечи.

Ему не составило труда привлечь ее к себе и крепко поцеловать.

Дверь в комнату Дэнни открылась. Он услышал, как вошли папа и мама, но еще минуту притворялся спящим.

— Ну как ты, сынок? — папа склонился над постелью.

— Все отлично. — Дэнни сел. — Посмотри, что я вчера нашел в моем шкафу. Что это, папа?

Доктор Норкросс взял из рук Дэнни витой рог, внимательно разглядел его.

— Будь я проклят! — воскликнул он, посмотрев на жену. — Дэнни нашел старый китайский талисман, который дедушка Йонас привез из последнего плавания на «Янки стар». Он подарил его мне тридцать лет назад. Сказал, что талисман принадлежит китайскому волшебнику. И сила его в том, что, если зажать покрепче, он обратит в явь любое твое желание. Но при условии — об этом говорит надпись на основании, — что разум твой чист, душа невинна, а побуждение — бескорыстно.

Сколько раз я ни загадывал желания, ничего не выходило. Наверное, потому, что человек я очень практичный и хотел получить велосипед или что-то в этом роде.

— Дэнни взял талисман.

— Папа, а я загадывал желание.

— Правда? — улыбнулся доктор Норкросс. — И оно стало явью?

— Не знаю, — признался Дэнни. — Я не помню, что загадал.

Доктор Норкросс хохотнул.

— Тогда, наверное, оно так и осталось желанием. Ну да ничего, загадаешь что-нибудь еще. А если и не исполнится, тужить не стоит. Ты всегда можешь рассказать какую-нибудь связанную с талисманом забавную историю. Люди это любят…

Дэнни оставил талисман у себя. Потом он не раз загадывал новые желания. Но никогда они не исполнялись, и в конце концов со вздохом он убрал витой рог в чехол из мягкой кожи и засунул в ящик старого шкафа. И всегда сожалел, что не мог вспомнить то свое первое, загаданное перед тем, как заснуть.

Папа с мамой рассказывали, как расцвела после свадьбы Алиса Уилсон, какой серебристый голосок у миссис Боб Морроу… Но нет, Дэнни так и не вспомнил.

Перевод: Виктор Вебер

В клубе проводилась «Неделя увлечений», и Малькольм демонстрировал свою коллекцию марок.

— Например, вот эти треугольники, — рассказывал он. — Их цена точно никому не. известна, поскольку они никогда не продавались серией. Но это наиболее редкий и интересный полный набор из всех известных филателистам. Они…

— У меня однажды была серия марок, даже более редкая и интересная, — перебив его, меланхолично произнес Мерчисон Моркс.

Моркс, невысокий человек, обычно сидит у камина и молча смотрит на угли, покуривая свою трубку.

— Серия марок более редкая, чем мои треугольники? — недоверчиво спросил Малькольм.

— Сейчас нет, — покачал головой Моркс, мягко поправляя его, — но была.

— Ага! — воскликнул Малькольм презрительно. — Надо понимать, они сгорели? Или украдены?

— Нет, — вздохнул Моркс. — Я их использовал. Для почтовых отправлений. До того, как понял, насколько они уникальны. И они стоили мне моего лучшего друга.

— Жизни?

Моркс пожал плечами. На его лице появилось выражение давней печали, словно в памяти он вновь переживал все еще хранящую в себе боль страницу прошлого.

— Я не знаю, — ответил он. — В самом деле не знаю. Может быть, нет. Я искренне надеюсь, что Гарри Норрис — так звали моего друга — сейчас в десять раз счастливее, чем каждый из здесь присутствующих. Когда я думаю, что мог бы быть с ним, если бы не моя нерешительность… Лучше я расскажу вам эту историю целиком, — добавил он увереннее. — Тогда вы все поймете.

Сам я не филателист, — начал он, вежливо кивнув в сторону Малькольма. — Но мой отец собирал марки. Он и оставил мне свою коллекцию. Коллекция была не особенно значительная: он больше увлекался красотой марок, нежели их редкостью или ценностью. Некоторые марки из коллекции, особенно марки тропических стран, изображающие экзотических птиц и зверей, мне очень нравились. А одну серию из пяти марок знатоки считали поддельной.

Эти пять марок действительно заметно отличались от всех, что я до того видел, и даже не были помещены отцом в альбом. Они просто лежали в конверте.

Поддельные или нет, марки были красивые и интересные, все с разными номиналами: десять центов, пятьдесят, один доллар, три доллара и пять. Все негашеные, в отличном состоянии — так, по-моему, говорят, Малькольм? — и самых веселых цветов: яркокрасная с ультрамарином, изумрудная с желтым, оранжевая с лазурью, шоколадная с цветом слоновой кости и черная с золотом.

И все они были большие — раза в четыре больше, чем теперешние авиапочтовые марки. Сюжеты на них отличались живостью и достоверностью. Особенно на трехдолларовой с туземной девушкой, несущей на голове корзину с фруктами…

Однако я опережаю события. Короче, решив, что это действительно подделки, я спрятал марки в стол и забыл о них.

Нашел я их снова совершенно случайно, когда копался в столе в поисках конверта, чтобы отправить только что написанное моему лучшему другу Гарри Моррису письмо. В то время Гарри жил в Бостоне.

Так случилось, что единственным конвертом, который я смог отыскать, оказался тот, где хранились марки отца. Я высыпал их на стол, надписал конверт и, запечатав письмо, наконец обратил внимание на эти странные марки.

Я уже сказал, что они были большие и прямоугольные, размером скорее похожие на багажную наклейку, чем на обычную почтовую марку. И вообще выглядели они необычно. Поверху на каждой марке шла броская надпись: «Эль Дорадо». По обеим сторонам приблизительно в середине — номинал, а внизу еще одна строчка:

Что-то такое о мифической стране с таким названием я уже слышал. Может, теперь так называется какое-нибудь из маленьких государств или княжеств? Но до того момента я об этом особенно не задумывался.

Надо сказать, что сюжеты на марках были не совсем обычные. На десятицентовой, например, изображался стоящий единорог с поднятой головой. Его спиральный рог целился в небо, грива развевалась по ветру, и вся картина дышала правдоподобием. Глядя на нее, легко было поверить, что художник писал единорога с натуры. Хотя, разумеется, все знают, что таких единорогов нет.

На пятидесятицентовой марке, держа на весу трезубец, по пенящемуся прибою мчался в упряжке из двух дельфинов Нептун. И все было так же реалистично, как и на первой марке.

Долларовая миниатюра изображала человека, играющего на дудочке, рядом с греческого стиля храмом.

А на трехдолларовой была девушка. Туземная девушка на фоне тропических цветов, лет, я бы сказал, шестнадцати. На голове она, как это умеют делать туземцы, держала большое плоское блюдо с горой всевозможных фруктов.

Я долго не мог оторвать от нее взгляда, прежде чем перейти к последней марке серии — с номиналом в пять долларов. Эта марка по сравнению с остальными выглядела не столь впечатляюще — на ней изображалась просто карта с несколькими маленькими островами, разбросанными по водному простору, обозначенному аккуратными буквами: «Море Эль Дорадо». Я решил, что эти острова и есть страна Эль Дорадо, а маленькая точка на самом крупном, отмеченная словом «Нирвана», — столица государства.

Потом у меня возникла идея. Племянник Гарри собирал марки, и я решил шутки ради наклеить на конверт одну из этих эльдорадских подделок.

Я облизал десятицентовую эльдорадскую марку, прилепил ее на углу конверта и пошел искать обычные марки, чтобы наклеить рядом.

Поиски увели меня в спальню, где я наконец обнаружил нужные марки в бумажнике, оставленном в пиджаке. Уходя, я положил письмо на виду на своем столе.

Но когда я вернулся в библиотеку, письма на месте не оказалось.

Надо ли говорить, как меня это удивило? Ему просто негде было потеряться. Никто не мог его взять. Окно оставалось открытым, но оно выходило на улицу на высоте двадцать первого этажа, и влезть туда тоже никто не мог. Ветра, который мог бы сдунуть письмо на пол, также не было. Я проверил. Я осмотрел все вокруг, удивляясь чем дальше тем больше.

Но тут, когда я уже почти сдался, зазвонил телефон. Звонил Гарри Норрис из Бостона. Голос его, когда он произносил слова приветствия, звучал несколько натянуто. И вскоре я узнал почему.

Тремя минутами раньше, когда он как раз собирался лечь спать, письмо, которое я уже счел пропавшим, влетело к нему в окно, зависло на мгновение в воздухе под его взглядом и упало на пол.

Около полудня Гарри Норрис приехал в Нью-Йорк. По телефону я пообещал ему, объяснив предварительно про эльдорадскую марку, не трогать остальные, только убрать их в надежное место.

Очевидно, в том, что произошло, повинна была марка. Каким-то образом она перенесла письмо из моей библиотеки к ногам Морриса примерно за три минуты. Подобное, конечно, поражает воображение.

Гарри протянул мне конверт, и я тут же увидел, что марка оказалась погашенной. Рядом стоял четкий бледно-фиолетовый штемпель. На круглом, как у нас, штемпеле значилось: «Эль Дорадо», и в центре круга, где обычно ставится дата гашения, стояло просто «четверг».

— Сегодня четверг, — заметил Гарри. — Ты наклеил марку после полуночи?

— Сразу после, — сказал я. — Странно, что эти эльдорадцы не придают значения часам и минутам, а?

— Это только доказывает, что они живут в тропической стране, — предположил Гарри. — В тропиках время почти ничего не значит. Но я имел в виду другое. Отметка «четверг» свидетельствует, что Эль Дорадо в Центральной Америке, как ты и предполагал. Если бы эта страна находилась в Индии или еще где-нибудь на востоке, в штемпеле была бы «среда», согласен? Из-за разницы во времени.

— Или пятница? — спросил я неуверенно, поскольку не особенно разбираюсь в этих вещах. — В любом случае мы можем легко узнать. Нужно только посмотреть в атласе. Как я раньше не догадался?

— Конечно, — просиял Гарри. — Где он у тебя? Оказалось, что атласа у меня в доме нет, даже маленького. Пришлось нам позвонить в один из книжных магазинов на окраине города и заказать на дом последнее издание самого большого атласа, что у них есть. Ожидая доставки, мы снова осмотрели конверт и принялись рассуждать о том, каким образом письмо могло быть доставлено.

— Скоростная почта! — воскликнул Гарри. — Еще бы! Да авиапочта ей в подметки не годится. Слушай! Если за время, прошедшее от того, как ты его хватился, до момента, когда оно упало у моих ног, письмо пропутешествовало не просто отсюда до Бостона, а сначала побывало в Центральной Америке, было погашено, отмечено и только потом попало в Бостон, тогда его средняя скорость будет…

Мы сделали приблизительный расчет и получили что-то около двух тысяч миль в минуту. Тут мы посмотрели друг на друга.

— Бог мой! — наконец проговорил. Гарри. — Эль Дорадо, может быть, и тропическая страна, но здесь они определенно нашли что-то новое. Интересно, почему мы никогда раньше об этом не слышали?

— Может, это держится в тайне? — предположил я. — Хотя едва ли такое возможно: марки пробыли у меня уже несколько лет, а до этого они были у отца.

— Что-то здесь не так, — мрачно констатировал Гарри. — Где остальные марки, про которые ты говорил? Думаю, пока мы ждем атлас, можно проделать с ними кое-какие эксперименты.

Я принес неиспользованные марки и передал их ему. Надо упомянуть, что Гарри, помимо всего прочего, был неплохим художником, и при виде чудесной работы на марках он восхищенно присвистнул. Затем он внимательно обследовал каждую миниатюру, но, как я и думал, трехдолларовая особенно привлекла его внимание. Та самая, где была изображена туземная девушка, помните?

— Господи, — громко сказал Гарри. — Какая красота! Гарри застыл в задумчивом молчании.

— Я думаю, — наконец сказал он, поднимая глаза, — нам следует использовать одну из марок и отправить что-нибудь еще.

Почему это не пришло мне в голову раньше, я просто не представляю, но когда Гарри высказал свое предложение, оно сразу показалось мне разумным. Единственное, что оставалось решить, это что послать и кому.

Вопрос задержал нас всего на несколько минут. У нас не было никого, с кем бы мы хотели в данный момент делиться тайной. А послать что-нибудь друг другу оказалось невозможным, поскольку мы оба находились в одном месте.

— Придумал! — воскликнул Гарри. — Мы пошлем что-нибудь — прямо в Эль Дорадо!

Я согласился, но как случилось, что мы решили отправить не письмо, а Томаса, моего сиамского кота, я, право, уже и не помню. Возможно, это казалось нам славной шуткой.

Томас спал под диваном. Я отыскал картонную коробку подходящих размеров, и мы наделали в ней дырочек для воздуха.

— Теперь, — произнес задумчиво Гарри, — стоит вопрос, куда его адресовать?

Он взял ручку и быстро написал на коробке: «Мистеру Генри Смиту, 711, авеню Елисейских Полей, Нирвана, Эль Дорадо». Ниже он добавил: «Обращаться осторожно!»

— Но… — начал было я. Гарри меня перебил:

— Конечно, я не знаю никаких адресов там. Я его выдумал. Но ведь люди в почтовом ведомстве этого не знают, правильно?

— А что будет, если… — опять начал я, и снова он ответил, даже не успел выслушать вопроса:

— Посылка попадет в отдел недоставленной корреспонденции, я полагаю, — сказал он. — И о коте наверняка позаботятся. Марки создали у меня впечатление, что у них там не особенно тяжелая жизнь.

Вопросов у меня не осталось, поэтому Гарри взял марку номиналом в пятьдесят центов, лизнул ее и плотно приклеил к коробке. Затем убрал руку и сделал шаг назад в мою сторону.

Мы внимательно следили за посылкой.

Какое-то время прошло, и ничего не случилось. Но затем, когда на лице Гарри Норриса уже стало появляться разочарование, коробка с Томасом медленно поднялась в воздухе, повернулась, словно стрелка компаса, и, набирая скорость, поплыла к открытому окну. У самого окна коробка двигалась уже со скоростью беговой лошади. Когда она вылетела на улицу, мы бросились к окну и увидели, как она, поднимаясь, движется на запад над линией домов. А затем прямо на наших глазах очертания ее начали таять, и через мгновение коробка пропала из вида.

Но посылка быстро вернулась.

Она повисела некоторое время возле окна, затем медленно двинулась в комнату, совершила небольшой разворот и легко опустилась на стол, откуда отбыла меньше двух минут назад. Мы с Гарри бросились к коробке и уставились на нее выпученными от удивления глазами.

Потому что на посылке стоял штемпель и почтовая отметка, так же как и на письме. А в углу большими фиолетовыми буквами кто-то написал: «Возврат отправителю. По указанному адресу получатель не проживает».

— Ну и дела, — выговорил наконец Гарри. Не очень содержательно, но больше в тот момент нам ничего не приходило в голову. Затем из коробки донесся голос Томаса.

Я разрезал веревки и снял крышку. Томас выпрыгнул из коробки с живостью, которую не демонстрировал уже долгие годы. Вывод был очевиден: короткое путешествие в Эль Дорадо не только не повредило ему, а, напротив, похоже, изменило его к лучшему.

Гарри Норрис удивленно вертел коробку в руках.

— Что самое странное, — заметил он, — так это то, что там действительно есть адрес: «711 по авеню Елисейских Полей». Клянусь, я его выдумал.

— Более того, — напомнил я, — посылка вернулась, хотя мы даже не указали обратного адреса.

— Действительно, — согласился Гарри. — Они знали, куда ее вернуть.

Он задумался на минуту и поставил коробку на стол.

— Я начинаю думать, — произнес он со странным выражением лица, — что это далеко не все. Тут скрыто нечто гораздо большее. И подозреваю, что правда гораздо интереснее, чем мы предполагаем. А что касается Эль Дорадо, у меня есть теория…

Но он так и не закончил про свою теорию, потому что в этот момент трехдолларовая марка шоколадного со слоновой костью цвета снова привлекла его внимание.

— Боже мой! — прошептал он, разговаривая скорее с самим собой, чем со мной — иногда это с ним случалось. — Она прекрасна! Небесное существо! Такую девушку я мечтал найти всю жизнь. Чтобы встретиться с ней, я отдал бы… Отдал бы почти все на свете…

— Боюсь, для этого придется отправиться в Эль Дорадо, — предложил я в шутку, и Гарри вздрогнул.

— В самом деле! Я действительно готов пойти на это. Слушай! Марки свидетельствуют, что Эль Дорадо удивительная страна. Что, если нам вместе нанести туда визит? Нас обоих здесь ничто не держит, и…

— Хорошо. Мы отправимся первым же кораблем. Но когда мы туда прибудем, как мы найдем девушку?

— С помощью логики, — парировал Гарри. — Исключительно с помощью логики. Девушка позировала художнику, так? И главный почтмейстер Эль Дорадо должен знать, кто художник, так? Мы отправимся прямо к нему. Он поможет нам разыскать художника. Художник скажет нам имя и адрес девушки. Что может быть проще? И знаешь что, — тут его осенила новая мысль, — я отправлюсь в Эль Дорадо почтой!

Я был несколько ошарашен, пока до меня не дошло, насколько это гениально и просто. Гарри тут же заметил, что Томас перенес путешествие и вернулся без вреда для себя, а если кот выжил, то и человек сможет.

Единственное, что нам оставалось, это выбрать адрес. Было, бы довольно глупо отправиться туда только для того, чтобы нас бесславно вернули обратно из-за неправильно указанного адреса.

— Это я тоже понимаю, — сказал Гарри, когда я поделился с ним своими сомнениями. — Первым, кого я собираюсь там повидать, будет главный почтмейстер. Уж он-то точно существует. Почту, адресованную ему, будет доставить легче всего. Так почему бы не убить одним выстрелом двух зайцев и не отправить себя прямо ему? Теперь к делу. У нас осталось три марки в сумме на девять долларов. Этого должно хватить. Я чуть легче, а ты, я смотрю, за последнее время набрал вес. Мне хватит четырех долларов — один и три. Пять остаются тебе. А адрес мы напишем на бирках и привяжем их к запястью. У тебя есть багажные бирки?.. Ага, вот нашел пару в столе. Давай ручку и чернила. Пожалуй, это подойдет…

Он надписал бирки и протянул их мне. На обеих был совершенно одинаковый текст: «Главному почтмейстеру. Нирвана. Эль Дорадо. Обращаться осторожно!»

— А теперь, — сказал он, — мы привяжем ее на руку… Но тут я струсил. Не смог справиться с собой. Несмотря на восхитительные перспективы, обрисованные моим другом, идея отправки самого себя почтой в полную неизвестность подобно тому, как я отправил Томаса, насторожила меня. Я сказал, что присоединюсь к нему позже. Первым же самолетом или пароходом. И встречусь с ним в главном отеле города. Гарри был разочарован, но нетерпение помешало ему уговорить меня.

— Ну хорошо, — сказал он. — Если по каким-то причинам ты не сможешь добраться пароходом или самолетом, ты воспользуешься последней маркой?

Я твердо пообещал. Он протянул правую руку, и я привязал к ней бирку. Затем он взял долларовую марку, облизал ее и прилепил к бирке. Взял трехдолларовую, и в этот момент зазвонил дверной звонок.

— Через минуту, — сказал Гарри, — или меньше я окажусь в самой прекрасной стране, которую только может вообразить себе человек.

— Подожди секунду, — крикнул я, бросившись открывать дверь. Не знаю, услышал он меня или нет. Когда я отвернулся, он как раз подносил к губам вторую марку, и больше я его не видел.

Когда я вернулся в комнату с пакетом в руках — приходил посыльный из книжного магазина с заказанным атласом, — Гарри уже не было.

Томас сидел, приподняв голову, и смотрел в сторону окна. Занавески все еще колыхались. Я подбежал к подоконнику, но Гарри исчез из вида.

Я решил, что он наклеил вторую марку, не заметив, как я вышел из комнаты. Мне представлялось, как в этот самый момент он опускается на пол перед ошарашенным главным почтмейстером.

Потом я подумал, что не мешает все-таки узнать, где находится это Эль Дорадо. Сняв с присланного тома оберточную бумагу, я принялся листать страницы атласа. Пролистав до конца, я долго сидел молча, поглядывая на стол, где лежали бирка с адресом и непогашенная марка. И наконец решился.

Я встал, принес саквояж Гарри. К счастью, было лето, и он захватил в основном легкую одежду. К ней я добавил из своих вещей то, что, решил, может ему понадобиться. Затем расстегнул ремни, прицепил к саквояжу бирку, добавив над адресом имя: «Гарри Моррис», и наклеил на нее последнюю эльдорадовскую марку.

Через мгновение саквояж поднялся в воздух, подплыл к окну и, набирая скорость, скрылся вдали.

Я надеялся, что он окажется на месте еще до того, как Гарри покинет кабинет главного почтмейстера, и, может быть, Гарри пришлет мне открытку или письмо с сообщением о получении. Но он не прислал. Очевидно, не смог…

Моркс замолчал, словно закончил свой рассказ. Никем не замеченный Малькольм отошел от группы слушателей за несколько минут до этого и теперь вернулся с огромным атласом в руках.

— Вот, значит, что случилось с твоей редкой серией! — произнес он с плохо скрываемым сарказмом. — Очень интересно и увлекательно. Однако я бы хотел прояснить один момент. Ты говорил, марки выпущены в Эль Дорадо? Так вот я только что посмотрел атлас, и такого государства на свете нет!

Моркс взглянул на него совершенно спокойно.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому, просмотрев в тот день свой атлас, я не сдержал обещания, данного Гарри Моррису, и не воспользовался маркой, чтобы присоединиться к нему. Теперь жалею. Однако, наверно, нет смысла сожалеть о том, что я сделал или не сделал. Я просто не мог. По правде говоря, у меня сдали нервы, когда я убедился, что Эль Дорадо нет. На Земле, я имею в виду.

Он умолк и покачал головой.

— Как бы мне хотелось узнать, где мой отец взял эти марки, — пробормотал он едва слышно, словно разговаривая с самим собой, и снова погрузился в задумчивость.

Перевод: Александр Корженевский

Негу Ма, торговец ураном, сидел в своем саду на Каллисто, попивая молкайл из платинового бокала в компании венерианца Слисса. Накрывавший сад стеклянный купол из чистого витрита создавал иллюзию, что они находятся на открытом воздухе. Нанло, жена Негу, прикатила тележку с полными графинами.

Негу Ма развалился в кресле. Восходящий Юпитер, край которого уже начинал заслонять собой небо, отбрасывал алую тень на широкое улыбчивое лицо этого добродушного человека восточной наружности. Напротив торговца плескался в своем портативном бассейне Слисс — разумная амфибия. Слисс брал с собой бассейн каждый раз, когда ему приходилось покидать родные болота Венеры.

Взгляд амфибии обратился к вошедшей Нанло, жабоподобное лицо растянулось в подобии благодарной улыбки. Женщина ловко наполнила их бокалы и удалилась. Но перед тем как скрыться за дверью дома, она не удержалась и бросила взгляд на восходящий Юпитер и на тонкий силуэт космического корабля, который явственно высвечивался на его фоне.

Это была грузовая ракета «Вулкан» — самый современный и самый быстрый представитель торгового флота Негу Ма. Утром ракета стартует с полными запасами топлива и мороженых продуктов, которые при необходимости могли бы пролежать десятилетиями, ничуть не испортившись; долетит до спутников Юпитера, затем продолжит путь к системе Сатурна и затем вернется на Каллисто с полным грузом урана для заводов Негу Ма.

«Вулкан» был совершенен. Хотя по нормам в экипаже было семеро членов, с ним мог управиться даже один человек. Он обошелся в целое состояние, но Негу Ма мог позволить себе такое.

Красивое лицо Нанло помрачнело. Ее муж и впрямь был очень богат. Ведь он купил и ее, и она обошлась ему намного, намного дороже «Вулкана», не так ли?..

Впрочем, говорить, что он именно купил ее, было не вполне правильно. Однако с незапамятных времен красивых дочерей если не «продавали», то вынуждали выходить замуж за богатых мужчин ради блага их бедных семей. Несмотря на потрясающий технический прогресс, на покорение обозримых в телескоп просторов космоса, на изучение микроскопического измерения, на создание лекарств от почти любых болезней, один недуг наука пока не сумела победить, а именно: бедность.

Отец Нанло работал оператором в грузовом космопорту. Когда-то он был пилотом, но после катастрофы остался инвалидом. Зарплаты оказалось недостаточно, чтобы содержать шестерых детей — даже при том, что жене тоже пришлось зарабатывать на жизнь тяжелым трудом.

Однако юная Нанло выросла в девушку, способную соперничать по красоте с экзотичными красавицами Ио. И возвращавшийся после делового визита на Землю Негу Ма, совершив в этом порту вынужденную посадку из-за сильных ураганов, заметил ее.

А потом… Но это история древняя, как мир.

По правде говоря, Нанло не противилась свадьбе. Да, она пошла на сделку: погашение долгов отца и выплата ему солидной суммы (чтобы родители могли не прозябать в бедности, а братья и сестры — получить образование), плюс отдельный свадебный домик и счет в банке на Земле (на случай, если она будет вынуждена подать на развод) для нее лично. Но все это — меры чисто практического характера. Она вышла бы за него и в том случае, если б он отказалась платить ее семье. Потому что ее восхищало его богатство и перспектива стать почти королевой, пусть даже на далекой колонии вроде Каллисто.

И она знала, что почти не рискует, окажись замужество неудачным: весьма мягкие по отношению к женщинам законы были бы на ее стороне. Все, что требовалось, чтобы освободиться от нежелательного партнера, — явное доказательство дурного обращения. Нанло была уверена, что спустя год-два она сумеет выпутаться из привязывающих ее к Негу свадебных оков и в одиночку отправиться в большой мир, где ее ждет собственный дом.

Однако она жила замужней жизнью на Каллисто уже почти пять лет, и ее терпение давно переросло в искреннюю ненависть к Негу Ма. Нет, не потому, что он был плохим мужем — напротив, слишком хорошим! Несмотря на лояльность законов, для получения желанной свободы требовались конкретные доказательства, которых не было. Негу Ма неизменно вел себя как образцовый учтивый джентльмен. Он исполнял все ее желания в разумных пределах и порой даже в неразумных — правда, когда он говорил «нет», то стоял на своем столь же твердо, как скала.

Их особняк ничуть не уступал любому дому на Земле своей красотой и роскошью; Нанло лично следила за ним. При этом у нее оставалось достаточно времени, чтобы заниматься тем, чем она пожелает. И, тем не менее, в ее сердце росла злоба на Негу Ма, не дающего повода для развода.

Появись у нее хоть малейший шанс сбежать с Каллисто любым путем, она бы бросила мужа не раздумывая. В таком случае ей бы пришлось расстаться со свадебным домиком и банковским счетом, а ее отец оказался бы в большом долгу перед Негу Ма. Но она смирилась бы с такими последствиями только ради того, чтобы унизить полного улыбчивого человека, который сейчас пил молкайл в саду, и избавиться от него.

Негу Ма не разрешал ей покидать Каллисто. Как он логически обосновывал, путешествие на Землю сопряжено с большими опасностями. Лететь на другие планеты ей вообще незачем, а местные обычаи и закон требовали, чтобы жена ухаживала за домом в отсутствие мужа.

Он был непоколебим. Оказалось, в его характере есть жесткие и неуступчивые стороны, наверняка унаследованные от предков с Востока. При каждом их проявлении Нанло вздрагивала и пугалась. Однажды он показал себя таким, когда жена впала в особо буйную истерику, пытаясь добиться разрешения отправиться на Землю. Больше она ни разу не осмеливалась прибегать к подобной тактике.

Однако прямо сейчас, когда женщина вышла из сада с тележкой, оставив мужа наедине со Слиссом, ее обуревали волнение и восторг: она наконец собиралась совершить побег от Негу Ма — вместе с мужчиной, которого любила. Побег на украденном «Вулкане», что унизит мужа вдвойне. Это нанесет удар и по его гордости, и по его кошельку. Над ним будут громко потешаться в системах Юпитера и Сатурна, где его богатству, влиянию и наличию прекрасной супруги открыто завидовали.

Женщина поставила графины в кладовую, что-то напевая себе под нос, и торопливо скрылась в своей комнате. Молкайл был сильнодействующим коктейлем, хоть и не вызывающим алкогольной зависимости. Под его воздействием развязывались языки, но двигаться становилась труднее. Ее муж и Слисс наверняка еще несколько часов не выйдут из сада, так что она могла делать все, что пожелает. Слуги спали в другой части особняка. Никто не заметил, как она быстро переоделась в легкий удобный костюм для путешествий, взяла две небольшие сумки с личными вещами и драгоценностями и через сделанный специально для нее выход шагнула в сгущающиеся сумерки.

Там, в тени, ее ждал высокий светловолосый инженер Хью Нейлс…

— Вчера мне приснился удивительный сон, — начал Николс. — Моя ракета приземлилась на Луне. Вокруг собралась толпа каких-то тварей размером со слона с крыльями, которым не терпелось пообедать мной. Конечно, я понимал, что это всего лишь сон, но он был таким реальным, что я проснулся от страха.

— Я знал человека, — задумчиво сказал Моркс, — которому снились куда более удивительные сны. Они пугали не только его, но и его жену, а напугать ее было нелегко. В конце концов она бросила его.

— Я вновь уснул, — продолжил Николс. — Теперь мне приснилось, что я нашел сокровища капитана Кидда. Деньги были такими реальными, что было слышно, как они звенят, когда падают на землю.

— Деньги, которые снились моему другу, — вставил Моркс, — можно было тратить.

Николс покраснел от гнева. Он решил не обращать внимания на назойливого Моркса.

— Жаль, что мне не приснилась красивая женщина, — улыбнулся он. — Она бы…

— Когда моему другу приснилась красивая девушка, — с невозмутимым видом сказал Моркс, — ее можно было не только видеть, но и потрогать.

Николс побагровел от злости. Все смотрели на Марчисона Моркса. Он уселся в кресло в клубе и задумчиво уставился в окно. Потом обвел отсутствующим взглядом комнату и сказал:

— Наверное, мне следует объясниться, — вежливо начал он, — чтобы никто не думал, будто я преувеличиваю.

И он начал свой рассказ…

— Моего друга звали Вим, Вилфред Вим. Невысокий мужчина, дружелюбный, с приятным голосом. Одна женщина однажды даже сказала, что у него красивые глаза. Он был тихоней и подкаблучником.

Вим был бухгалтером. Зарабатывал он прилично. Все деньги его супруга — ее звали Генриетта — тратила на себя с такой же скоростью, с какой он их зарабатывал. Профессия у него скучная, наверное, поэтому он так любил сны. Позже он мне объяснил, что они поражали его реальностью. Он путешествовал по другим странам, встречался с интересными людьми и делал такое, о чем жена запрещала ему даже думать.

Вскоре после переезда в Джерси сны Вилфреда Вима обрели фантастическую реальность. Его дом располагался в сотне метров от радиостанции с очень мощным передатчиком. Воздух был насыщен энергетическими волнами и разными излучениями. Дело доходило до того, что чугунная собака на лужайке перед домом могла спеть песенку или прочитать новости.

В один прекрасный летний день я сидел в парке и наблюдал за лебедями. Мимо проследовал мрачный Вилфред. Увидев меня, он сел рядом.

— Моркс, вы когда-нибудь слышали о таком реальном сне, чтобы его, черт побери, видели другие люди?

Я, конечно, покачал головой.

— А я не только слышал, но и видел. Позавчера ночью. И ни с кем об этом не говорил, кроме жены и доктора-шарлатана. Алекс Брилт называет себя психоаналитиком, но я уверен, что он самый настоящий шарлатан. Хоть что мне делайте, но не может приличный человек носить пенсне на черных резинках…

Два дня назад Вим лег спать как обычно в крошечной комнатке рядом с хозяйской спальней. Жена разрешала ему спать отдельно, потому что у него была аллергия на ее пудру.

В тот день Вилфред сильно устал. Быстро пролистав журнал, он выключил свет. Генриетта завивала волосы.

Вим быстро уснул. Проспал он, наверное, с полчаса. Ему приснился дорогой персидский котенок, которого он видел в журнале перед сном. Неожиданно до него дошло, что он не только видит котенка во сне, но и… гладит его.

Вилфред гладил котенка и даже чувствовал пальцами мягкую шерсть и маленький шершавый язычок. Он догадался, что находится в том состоянии, которое изредка бывает у всех людей, когда половина мозга спит, а вторая — бодрствует. Он услышал тиканье часов, шум проехавшей машины и… довольное урчанье котенка.

Вим прекрасно знал, что в доме нет кошек. Генриетта ненавидела животных, кроме канарейки, к которой она относилась как к ребенку.

Котенок громко замяукал. Вилфред решил, что он проголодался, и ему тут же приснилось, что на полу стоит блюдце с молоком. Котенок спрыгнул с кровати и начал лакать молоко.

Вилфред Вим спустил руку с кровати и нащупал мягкий комочек. Котенок в самом деле энергично лакал молоко из блюдца.

Здесь он так удивился, что сел и открыл глаза. И, естественно, полностью проснулся. На полу, конечно, никакого котенка и блюдца с молоком не было.

Вим успокоил себя тем, что это всего лишь сон, необычный, как и многие другие его сны после переезда в этот дом, где даже из кранов в ванной можно было услышать музыку.

Он опять лег спать и скоро уснул. На этот раз ему приснилось, что он стал владельцем очень красивых часов со светящимся циферблатом, реклама которых была на той же странице журнала. Он ясно видел не только часы, но и светящиеся стрелки, показывающие 11:44.

Он снова попал в полусон-полуявь. Рядом тикали часы. Осторожно протянув руку, Вилфред нащупал на тумбочке часы, которых там не было, когда он ложился спать.

Вим понял, что с ним происходит нечто очень странное, и осторожно приоткрыл глаза. Наверное, ему удалось сделать это, не потревожив спящий участок мозга. Короче, он увидел часы. Они стояли на столике и тускло светились в темноте. Стрелки показывали 11:44.

Стоило Виму широко открыть глаза, как часы начали плавно растворяться в воздухе. Когда он проснулся окончательно, они полностью исчезли.

— Понимаете, — тревожно воскликнул Вилфред Вим, — я не только видел часы и котенка во сне. Они существовали в реальности, пока я их видел.

Я кивнул. Мысль была действительно тревожной. Одно дело — увидеть во сне котенка. Но вдруг, предположим, вместо котенка вам приснится кошмар? С кошмарами совсем другое дело. Когда я рассказал о кошмарах Виму, он кивнул.

— Меня это тоже беспокоит, Моркс. Слава Богу, я, кажется, могу видеть во сне только то, что реально существует или существовало. Это я сейчас, правда, рассуждаю так спокойно. Тогда же покрылся холодным потом и решил не спать. Я ворочался, щипал себя, дергал за волосы, но усталость взяла свое, и я опять уснул. И тут произошло самое худшее — мне приснилась… женщина. Очень хорошенькая, с голубыми глазами и золотистыми волосами. Конечно, она была копией девушки в бикини, которая рекламировала в журнале отдых в Палм-Бич. Она улыбалась мне так же, как улыбалась на фото. Когда я протянул руку, она взяла ее теплыми пальцами. Я даже слышал ее тихое дыхание и уловил слабый запах духов. «Меня зовут…» — сказала она…

Здесь Вилфред Вим сделал паузу и простонал:

— И в этот момент в комнату ворвалась Генриетта.

Он сунул палец за тугой воротник и медленно провел им по шее.

— Она завивала волосы и услышала шум в моей комнате. Заглянула в замочную скважину и увидела девушку… Конечно, когда она ворвалась в комнату, я полностью проснулся. Девушка исчезла. Генриетта была в ярости.

Я показал ей картинку в журнале, чтобы Генриетта убедилась, что это та самая девушка. Кажется, она поверила. Утром она первым делом повезла меня к доктору Брилту, о котором ей рассказывали подруги.

Доктор Брилт попросил Вима продемонстрировать свои способности прямо у него в кабинете. Невыспавшийся Вим быстро уснул на диване, но у него ничего не получилось. Увидев по лицу Генриетты, что она начинает подозревать его в обмане, он уговорил доктора приехать к ним вечером.

— Он приехал вчера вечером, — сказал Вилфред. — Понимаете, я должен был убедить его, чтобы через него убедить Генриетту. Я посмотрел на фотографию норковой шубы в журнале и практически сразу уснул. Половина моего мозга увидела шубу. Мне снилось, что она лежит на спинке стула в гостиной.

— Норковая шуба! — завопила Генриетта. — Я буду похожа в ней на королеву!

Я слегка приоткрыл глаза и через открытую дверь увидел, как она примеряет шубу. Но потом зазвонил телефон… Ошиблись номером… И я, конечно, полностью проснулся. Шуба растаяла прямо на плечах Генриетты.

«Мог бы поспать и подольше!» — сердито заявила мне жена, чтобы она могла хотя бы померить шубу. Брилт быстро ее успокоил и спросил, смогу ли я повторить эксперимент?

Я страшно устал. Наверное, поэтому, вместо того чтобы врезать ему по самодовольной физиономии, кивнул и доказал, что могу. Теперь я увидел во сне обтянутый ситцем стул, аквариум с тропическими рыбками и стопку книг, которые были изображены в журнале.

Брилт кивнул с таким видом, как будто встречался как минимум с сотней пациентов с такими снами, и высокомерно сказал, что это очень интересный случай. Он попросил Генриетту заехать к нему утром. Сейчас она как раз у него. Они что-то замышляют, и я хочу знать, что у них на уме. Я не доверяю людям, которые ходят в очках с черными резинками и пользуются длинными словами.

Он посмотрел на часы и вскочил как ужаленный.

— Нужно бежать. Иначе Генриетта рас…

Мы не виделись несколько недель. Как-то после обеда, когда я опять грелся на солнышке, он примчался в парк.

— Моркс, — в отчаянии воскликнул Вилфред Вим, — я рад, что нашел вас. Я должен… вы должны дать мне совет.

Мы сели на скамейку. Он похудел. У него был усталый вид, под глазами чернели круги. Я достал сигарету и закурил. Вим не курил, жена запрещала.

Затем он рассказал, что произошло после нашей предыдущей встречи…

Вилфред Вим сильно удивился, когда вечером приехал доктор Брилт. Генриетта, казалось, ждала его. Доктор вежливо объяснил, что хотел бы сделать кое-какие наблюдения, и выразил надежду, что мистер Вим не против. Вилфред, конечно, был против, но Генриетта уверенно заявила, что он, конечно, не против. Виму пришлось согласиться.

Он лег на диван. Доктор достал стодолларовую купюру и сказал:

— Пожалуйста, внимательно посмотрите на нее и постарайтесь запечатлеть этот образ в своей памяти. Я хочу проверить из чистого любопытства, конечно, сумеете ли вы воспроизвести ее во сне.

Вим пристально уставился на купюру, стараясь запомнить самые мельчайшие детали, даже выражение лица Бенджамина Франклина. Он уснул, едва его голова коснулась подушки. Во сне он увидел…

— … не купюру, — невесело улыбнулся Вилфред, — а Франклина. Генриетта и доктор Брилт от изумления открыли рты. Бенджамин Франклин высокомерно посмотрел на них, потом поднес к носу щепотку табака и громко чихнул в платок.

Генриетта первой пришла в себя. Я проснулся от ее крика. Бенджамин Франклин, естественно, исчез. Встреча с ним так потрясла мою жену и Брилта, что они решили больше не проводить экспериментов. Брилт уехал, а я принял таблетку снотворного и лег спать. Я никогда не вижу снов, когда принимаю снотворное.

На следующее утро я заявил Генриетте, что нам следует переехать в другое место. Но она ответила, что все это чепуха и что в договоре есть пункт, по которому мы потеряем большую сумму. Следовательно, мы должны остаться в этом доме.

— Я надеялся, что больше не увижу этого шарлатана Брилта, — продолжил после небольшой паузы Вилфред Вим, — но он приехал следующим вечером. Генриетта встретила его как старого друга. На этот раз он привез фотографию стодолларовой купюры. Естественно, когда я увидел ее во сне, она тут же материализовалась на столе в гостиной. Генриетта и Брилт долго щупали ее, затем доктор начал внимательно изучать ее под микроскопом.

Они очень возбудились и начали о чем-то шептаться. Брилт взял купюру и вышел из дома. Наверное, захотел попробовать что-нибудь на нее купить. Я подождал пару минут и проснулся.

Конечно, когда я проснулся, сто долларов испарились из его кармана. Он вернулся через десять минут злой как собака. Генриетта тоже вышла из себя. Они сказали, что я испортил очень важный научный эксперимент. Я извинился и объяснил, что ничего не мог сделать. Доктор надел шляпу и ушел. Но перед уходом что-то сказал Генриетте. На следующий вечер он вернулся.

— Моркс, — мрачно сказал он, — я не знаю, что произошло в тот вечер. Ничего не помню. Утром проснулся с раскалывающейся головой. Ночью мне что-то приснилось, но я не мог вспомнить что. Генриетта сказала, что я спал как младенец и ничего не видел. Сначала я ей поверил ей, но… С тех пор прошло десять дней, но я не помню ни одной ночи. Я хочу знать, что происходит, Моркс. Каждое утро у Генриетты появляется дорогая обновка. Сначала была норковая шуба. Потом жакет, отделанный мехом горностая. Жемчужное ожерелье, серебряная посуда, флакон очень дорогих духов. Вчера утром она примеряла браслет с изумрудом, который стоит кучу денег.

Я поинтересовался, как все это объясняет жена.

— Говорит, что я увидел их во сне, — угрюмо пробормотал Вим, — и они остались благодаря доктору Брилту, который гипнотизировал меня. Но я ей не верю… Не знаю, что и думать, Моркс. Мне кажется, что я схожу с ума. Просыпаюсь каждое утро и чувствую себя глубоким стариком. Целый день брожу, будто лунатик, на работе, сплю как убитый все ночи дома, но не могу выспаться и с каждым днем чувствую себя все хуже и хуже. Я должен уехать из этого дома, но Генриетта не разрешает.

Я сказал, что, возможно, смогу помочь, но сначала нужно узнать, что происходит по ночам. Мы договорились, что я приду вечером и спрячусь в кустах, а он оставит приоткрытым окно. На следующий день мы решили встретиться у меня на квартире, чтобы обсудить план дальнейших действий…

Около девяти часов вечера я сидел в кустах сирени под окнами гостиной дома Вима. У калитки остановилась машина. Из нее вышел высокий мужчина. Он поднялся на крыльцо и постучал. Когда Брилта впустили, я подкрался к окну и заглянул в комнату.

Доктор Брилт держал Вима за руку и пристально смотрел ему в глаза.

— Сегодня вы будете спать крепко, Вим, — прошептал он елейным голосом. — Но сначала вы посмотрите на фотографию. Это пачка стодолларовых купюр, в ней сто штук. Запомните ее хорошенько… А теперь отправляйтесь спать. Вы крепко проспите до утра и все время будете видеть перед собой пачку долларов.

— Да, доктор, — пробормотал Вилфред Вим. — Я иду спать. Мне приснится пачка стодолларовых купюр.

Прошло десять минут. Доктор Брилт и Генриетта Вим, высокая и широкоплечая, с торчащим подбородком и слегка приплюснутым носом, сидели с напряженными лицами и молча ждали. Наконец, на столе появилась пачка долларов. Доктор быстро пересчитал хрустящие банкноты и кивнул. Миссис Вим не сводила с денег жадного взгляда.

— Как жалко, что они ненастоящие, Генриетта, — вздохнул доктор. — Надеюсь, вы помните, что сегодня моя очередь. Я уже сделал заказ. Его, как обычно, принесут к вам домой.

— Я мечтаю о полушубке из соболя, который рекламировали в сегодняшней газете, — хмуро кивнула Генриетта. — Конечно, я помню, что сегодня ваша очередь, но мне так хочется полушубок.

— Слишком рискованно, если в один день произойдет сразу два необъяснимых исчезновения крупных сумм денег, — покачал головой Брилт. — Пока все идет, как я и говорил. Курьеры ничего не могут понять и вынуждены говорить, что их ограбили.

Он хотел еще что-то сказать, но в дверь позвонили. Я так увлекся наблюдением, что не заметил, как к дому подъехал фургон и из него вышел человек в форме. В руке он держал маленькую коробочку, завернутую в оберточную бумагу.

— Часы от Тиффани для миссис Вим, — сообщил он вместо приветствия. — Вы миссис Вим?

— Я, — ответила Генриетта. — Сколько?

— 9580 долларов 60 центов, включая налог.

— Платиновые, — мечтательно произнес доктор Брилт, — швейцарский механизм, 39 камней, репетир, календарь и фазы луны.

Миссис Вим отложила четыре купюры и отдала остальное курьеру. Получив коробочку с часами, она подписала накладную, после чего курьер ушел.

— Вот и все, — улыбнулся Александр Брилт. — Ваш муж будет видеть деньги во сне до утра. К тому моменту пройдет достаточно времени, и никто не догадается, что исчезновение денег как-то связано с нами. А сейчас я должен идти. Да, кстати… Знаете, Генриетта, думаю, нам следует сделать небольшой перерыв. Так будет спокойнее.

— Но я хочу полушубок, — надулась Генриетта. — Вот куплю его и сделаем перерыв.

— Хорошо, Генриетта, — пожал плечами доктор Брилт. — Тогда до завтрашнего вечера. Спокойной ночи.

Он положил коробочку в карман и ушел. Генриетта Вим бросила четыре стодолларовые купюры в корзину для мусора и выключила в гостиной свет…

Вилфред Вим пришел в ужас. Сначала он покраснел, потом побледнел.

— Но это же воровство! — в негодовании вскричал он. — Они покупают дорогие вещи на деньги, которые мне приснились и которые исчезают, когда я просыпаюсь… Конечно, я знал, что Генриетта эгоистичная и жадная женщина, но я никогда не мог даже подумать, что она способна на такое. Это чудовищно!.. Что делать? Разговаривать с ней бессмысленно.

Я сказал, что, кажется, нашел способ, как остановить его жену и Брилта. Вечером, предложил я, Вим должен принять снотворное и лечь спать. О плане я пообещал рассказать ему завтра.

После ухода Вилфреда я позвонил молодому художнику и рассказал, что мне от него нужно. Он пообещал выполнить заказ к середине следующего дня.

На следующий день я посвятил Вима в мой план. Впервые за долгое время на его губах заиграла слабая улыбка. Он поклялся полностью следовать моим инструкциям и сказал, что будет ждать меня в полдевятого.

Ровно в половину девятого я стоял у двери дома Вимов. Когда я вошел в маленькую гостиную, Генриетта подозрительно уставилась на меня.

Вим представил меня торговцем картинами и сказал, что я принес понравившуюся ему картину. Я вручил ему плоский большой сверток.

— Картину? — фыркнула Генриетта. — Какую еще картину, Вилфред?

— Ничего особенного, дорогая, — уклончиво ответил он. — Просто картину для моей комнаты.

Он подошел к двери в свою комнату, вставил в замок ключ и пару раз запер и открыл дверь.

— Нужно смазать.

— Вилфред, что ты делаешь? — угрожающе поинтересовалась миссис Вим.

— Хочу убедиться, что замок в порядке. Я хочу сегодня запереться…

Генриетта подбежала к мужу и вырвала у него картину.

— Запереться?! — завопила она. — Вилфред, ты от меня ничего не скроешь. Я обязательно узнаю, что ты задумал! Генриетта сорвала с картины оберточную бумагу, посмотрела на нее, побледнела и прохрипела:

— Вилфред, ты не можешь этого сделать!

— Я хочу повесить ее над кроватью, чтобы видеть последней перед сном.

Вим забрал картину из толстых рук растерявшейся Генриетты.

— Правда, как в жизни, ты не находишь?

— Вилфред!.. — сейчас в ее голосе слышался испуг. — Ты… ты… Если ты уснешь, глядя на это, то ты…

Вим не ответил. Он вытянул картину перед собой и с восхищением посмотрел на нее.

— Ты… — прохрипела Генриетта. — Ты… станешь убийцей!

— Думаю, эта картина мне очень понравится, мистер Моркс, — сказал мне Вилфред. — Я всегда мечтал о настоящем шедевре.

Миссис Вим дико взвизгнула и бросилась к платяному шкафу. Она схватила первое попавшееся пальто, напялила шляпку и побежала к двери.

— Я еду к доктору Брилту, — сообщила Генриетта, тяжело дыша. — Он заставит тебя…

— Привези его, — рассмеялся Вим. — Только не забудь рассказать о картине. А еще лучше — останься с ним и не возвращайся. Я ни за что не расстанусь с этим произведением искусства. Если же Брилт не захочет жениться на тебе после нашего развода, пригрози, что все расскажешь полиции… Он не дурак и должен будет согласиться. Сейчас же, — широко зевнул он и подмигнул мне, — думаю, мне пора баиньки.

Генриетта приглушенно всхлипнула и выскочила из дома, захлопнув за собой дверь. Вим с улыбкой поднес картину к свету, и я был вынужден признать, что картина, действительно, шедевральна. По моей просьбе художник посетил зоопарк и зарисовал там самого худого и голодного тигра. Мои указания он выполнил в точности. Я никогда не видел на звериных мордах такого кровожадного выражения, как у героя картины с названием «Умирающий от голода тигр».

Вилфред Вим положил картину на стол лицом вниз и широко зевнул.

— Иду спать. Не забыть бы принять таблетку, чтобы не видеть никаких снов. Хорошенько высплюсь, а завтра уеду из этого дома.

— Загляните сначала ко мне, — предложил я. — Я знаю адвоката, который поможет вам расторгнуть договор с наименьшими потерями. Вим горячо поблагодарил меня и пообещал зайти. Я ушел. Но… — Марчисон Моркс в этом месте сделал небольшую паузу и оглядел своих слушателей, — когда он приехал ко мне на следующий день ранним вечером, то отказался брать имя адвоката.

— Спасибо, Моркс, — поблагодарил Вилфред, — но он мне пока не нужен. Генриетта до сих пор не вернулась, и я уверен, что уже не вернется. Ночью я спал как бревно. Впервые за много недель чувствую себя превосходно. И знаете, я обратил внимание, что у нас на удивление приятный домик.

Должно быть, в моем взгляде было такое изумление, что он слегка покраснел и поторопился объяснить:

— Да, помню. Конечно, я хотел уехать, но после ухода Генриетты передумал. Сейчас, когда я могу делать все что угодно, дом уже не кажется мне противным… Ну, не буду больше вас беспокоить. Я все еще чувствую легкую усталость. Так что поеду сейчас домой и лягу в постель с хорошей книгой.

Под мышкой у него действительно была большая толстая книга.

— С этой? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул Вим. — Увидел ее сегодня в книжном магазине и подумал, что мне она пригодится.

— Ясно, — кивнул я. — Ну что же, Вим. В таком случае счастливо!

— Спасибо, — серьезно поблагодарил он и торопливо вышел. С тех пор я его не видел. Мне очень жаль, что я так и не спросил его о…

Моркс откинулся на спинку кресла, сложил кончики пальцев домиком и о чем-то задумался. Молчание нарушил один из молодых членов клуба.

— Как называлась книга? — спросил он.

— Это был альбом с цветными репродукциями работ великих живописцев. Прекрасные картины. Он назывался «Сто самых красивых женщин в истории человечества».

Перевод: Сергей Мануков

— Мой дядюшка Отис, — заговорил Мэрчисон Моркс, — слыл самым большим упрямцем в Вермонте. Если вы знавали жителей Вермонта, то понимаете, что это такое: дядюшка Отис был самым большим упрямцем в мире. И не преувеличением, а чистой правдой будет сказать, что упрямство дядюшки Отиса пострашнее водородной бомбы.

Моркс внушительно поднял палец, предупреждая скептические замечания.

— Вам не верится, — продолжал он. — Естественно. Так вот, я вам объясню, чем был опасен дядюшка Отис — опасен не только для человечества, но и для Солнечной системы. Да-да, а может, и для всей Вселенной.

Фамилия моего дядюшки — Моркс, такая же, как и у меня, Отис Моркс. Он жил в Вермонте, и я с ним долго не виделся. В одно прекрасное утро получаю я срочную телеграмму от тетушки Эдит, его сестры. Там написано:

Я выехал первым же поездом. Меня беспокоило не столько здоровье дядюшки Отиса, сколько необъяснимо тревожная нотка в восьми обыденных словах, которые сорвали меня с места.

Вечером того же дня я высадился в Хиллпорте, штат Вермонт. Единственное в городе такси — древний седан — водил местный житель Джад Перкинс. По совместительству он работал констеблем, и, забравшись в ветхую машину, я заметил у него за поясом револьвер.

Еще я заметил, что на площади собралась кучка людей и на что-то глазеет. Потом понял, что люди пялят глаза на пустой гранитный пьедестал, где раньше стояла большая бронзовая статуя местного политикана Огилви — и этому типу дядюшка Отис всегда относился крайне презрительно.

Со свойственным ему упрямством дядюшка Отис ни за что не хотел верить, будто кому-то придет в голову воздвигать статую Огилви, и утверждал, что на самом деле в городке нет такой статуи. Однако она была, и вот теперь ее не стало.

Старый автомобиль кряхтя тронулся с места. Я перегнулся через спинку переднего сиденья и спросил у Джада Перкинса, куда делась статуя. Он покосился на меня исподлобья.

— Украли, — сообщил он. — Вчера днем, часов этак в пять. При всем честном народе. Да-с, мы и глазом моргнуть не успели. Мы все собрались в магазине Симпкинса — я, Симпкинс, ваш дядюшка Отис, ваша тетушка Эдит и кое-кто еще. Кто-то сказал, что стоило бы почистить статую Огилви — ее вовсе загадили голуби. Тут ваш дядюшка Отис так и вскинулся. “Какую статую? — сказал он, а сам аж брови распушил. — У нас в городке нет такой ерунды — статуи трепливого ничтожества Огилви!” Я знал, что толку от этого не будет, — он не поверил бы в статую, даже если бы налетел на нее и сломал ногу (никогда не встречал такого упрямца, как Отис Моркс, ведь он не верит в то, что ему не по душе), — но все же я повернулся, чтобы ткнуть пальцем в ее сторону. Но статуи уже не было. Минутой раньше была, своими глазами видел. А теперь не было. Кто-то украл вот за эту минуту.

Джад Перкинс сплюнул в окно машины и, обернувшись, устремил на меня внушительный взгляд.

— Хотите знать, чья это работа? — сказал он. — Пятой колонны, вот чья. (Надо заметить, что дело было во время войны.) Им понадобился Огилви, потому что он бронзовый, ясно? Им нужна медь и бронза, чтобы делать снаряды. Вот они и украли статую и переправили подлодкой в Германию. Но пусть только сунутся сюда еще раз, у меня ушки на макушке. Я вооружен и не теряю бдительности.

С грохотом и лязгом ехали мы к ферме дядюшки Отиса, а Джад Перкинс все еще просвещал меня относительно местных событий. Сообщил, что в дядюшку Отиса ударила молния, — как я и подозревал, только из-за его упрямства.

— Третьего дня, — рассказывал Джад, то и дело сплевывая табачную жвачку, — ваш дядюшка Отис был в поле, и вдруг разразилась гроза. Он укрылся под большим дубом. Ведь я ему тысячу раз говорил, что деревья притягивают молнию, да разве он послушается — такой упрямец!

Наверное, он думал, будто можно не замечать молнии, как он не замечает сарая Уиллоуби против своего дома или холма Марбл, что отсудил у него двоюродный братец Сет, — с тех пор ваш дядюшка Отис утверждает, будто такого холма на свете нет. Или новая плотина — ее возвели власти штата, чтобы сделать водоем, и при этом затопили часть пахотной земли вашего дядюшки Отиса, и с тех пор, как заговоришь с ним об этой плотине, он делает вид, что ты спятил.

Так вот, может, он не хотел замечать молнии, да ничего из этого не вышло. Она ударила в дуб, разнесла его в щепы и отбросила Отиса на двадцать футов. Если он не помер, так только потому, что у него всегда было железное здоровье. За всю свою жизнь он ни дня не хворал, разве что двадцать лет назад упал с лошади и ему на целую неделю память отшибло: вообразил себя коммивояжером по продаже сельскохозяйственных орудий, каким-то Юстасом Лингхэмом из Кливленда, штат Огайо.

Ваша тетушка Эдит все это видела из окна, она выбежала в поле и притащила Отиса домой. Уложила его в постель и позвала доктора Перкинса. Док сказал, что у больного просто шоковое состояние, он скоро придет в себя, но пусть полежит два — три дня в постели.

Действительно, к ужину ваш дядюшка Отис очнулся, но ни за что не хотел оставаться в постели. Сказал, что чувствует себя прекрасно, и провалиться мне на этом месте, если вчера у Симпкинса он не был в самом цветущем виде. Помолодел на десять лет. Ходит себе подпрыгивая, можно подумать, из всех его пор электроэнергия сочится.

Я спросил, не смягчилось ли с годами закоренелое упрямство дядюшки Отиса. Джад сплюнул с особым усердием.

— Еще хуже стало, — заявил он. — Самый упрямый человек в Вермонте, вот кто такой ваш дядюшка Отис. Да провалиться мне на этом самом месте: если он говорит, будто чего-то на свете нет, даже когда оно торчит перед самым его носом, то, будь я проклят, он так уверен в этом, что я и сам почти верю.

На той неделе сижу у него на веранде, старый сарай Уиллоуби весь вид портит, а ваш дядюшка Отис глядит сквозь него, точно его и нет.

— Красивый был бы вид, — говорю, — если бы не тот сарай.

А ваш дядюшка Отис смотрит на меня, как на ненормального.

— Сарай? — говорит. — Какой сарай? Никакого сарая здесь нет и никогда не было. Лучший вид во всем Вермонте. Округа просматривается на двадцать миль.

Джад Перкинс хмыкнул и чуть не раздавил желтого пса и парнишку на велосипеде.

— Много людей на свете верят в то, чего нет, — сказал он. — Но из всех, кого я знаю, только ваш дядюшка Отис не верит в то, что есть, — такой он упрямец.

Когда Джад Перкинс высадил меня у ворот дядюшки Отиса, я был погружен в размышления. Дядюшка Отис не попался мне на глаза, но я пошел к заднему крыльцу, и из кухни навстречу мне заторопилась тетушка Эдит; все у нее развевалось — юбки, фартук, волосы и руки.

— Ох, Мэрчисон! — воскликнула она. — Как я рада, что ты приехал! Я не знаю, что мне делать, просто не знаю. С Отисом случилось что-то ужасное, и…

Тут я увидел самого Отиса. Он шел по тропинке к воротам, чтобы вынуть газету из почтового ящика. Низенький, поджарый, с выдвинутым квадратным подбородком и лохматыми бровями, мне показалось, он ничуть не изменился. Но, когда я поделился своей мыслью с тетушкой Эдит, та лишь заломила руки.

— Знаю, — вздохнула она. — Кто не знает всей правды, тот может подумать, что молния пошла ему на пользу. Но он идет сюда. Больше я ничего не могу тебе рассказать. После ужина! Ни в коем случае он не должен подозревать… Ох, надеюсь, ничего непоправимого не случится, пока мы не выясним, как это прекратить.

Тут с газетой в руках подошел дядюшка Отис, и тетушка Эдит упорхнула в кухню.

Дядюшка Отис, безусловно, не изменился, разве что к лучшему. Как заметил Джад Перкинс, он будто помолодел. Он сердечно сжал мне руку, и по ней до самого плеча забегали мурашки, словно ее током ударило. Глаза дядюшки Отиса искрились. Весь он был как-то особенно бодр, словно заряжен таинственной энергией.

Мы дошли до парадного крыльца и остановились лицом к полусгнившему сараю, который раскорячился по ту сторону дороги и портил весь вид. Я ухватился за эту тему — ведь мне хотелось прощупать дядюшку Отиса, понять, что имела в виду тетушка Эдит, — и выразил сожаление, что позавчерашняя гроза не повалила этого сарая.

— Сарая? — нахмурился дядюшка Отис. — Какого сарая? Здесь нет сарая, мой мальчик! Ничего, кроме вида — красивейшего вида в Вермонте. Если ты видишь там сарай, тебе надо со всех ног бежать к врачу.

Как и рассказывал Джад, дядюшка говорил до того убедительно, что мне невольно захотелось еще раз взглянуть на это злосчастное строение. Взглянул — и долго еще таращил глаза, а может, и хлопал ими.

Дело в том, что дядюшка Отис не солгал. Никакого сарая не было… теперь не было. За ужином у меня зародилось невероятное подозрение. После еды дядюшка Отис уселся в гостиной читать газету, а я вслед за тетушкой Эдит пошел на кухню.

Когда я рассказал тетушке Эдит про сарай, она только вздохнула и посмотрела на меня затравленными глазами.

— Да, — прошептала она, — это все Отис. Я поняла еще вчера, когда пропала статуя… мы были в магазине Симпкинса. Я как раз смотрела на нее, но вдруг Отис произнес свои любимые слова — и ее просто не стало, прямо у меня на глазах. Тогда-то я и отправила тебе телеграмму.

— Ты хочешь сказать, — переспросил я, — что с тех пор, как в Отиса ударила молния, его упрямство приняло новый оборот? Он и раньше считал, что вещей, которые ему не по нраву, не существует в природе, но этим все и кончалось. Значит, теперь, когда он так считает, вощи перестают существовать из-за того, что каким-то загадочным образом обострилось его чудовищное упрямство?

Тетушка Эдит кивнула.

— Просто исчезают! — закричала она почти в истерике. Стоит ему сказать, что вещи нет, и она исчезает. Признаться, от такой мысли мне стало не по себе.

Пришло в голову множество нежелательных вариантов. Список вещей (и людей), в которых не верил дядюшка Отис, был длинный и разнообразный.

— Как по-твоему, — спросил я, — есть какой-нибудь предел? Статуя, сарай — это ладно, но где он, по-твоему, остановится?

— Не знаю, — ответила она. — Может, никакого предела и нет. Отис страшно упрям и… ну, например, вдруг кто-нибудь напомнит ему о плотине? Вдруг он заявит, что никакой плотины нет? У нее высота тридцать футов, и как вся эта вода хлынет…

Тетушка Эдит могла и не продолжать. Если дядюшке Отису ни с того ни с сего взбредет в голову заявить, что в Хиллпорте нет плотины, освобожденная вода сотрет городок с лица земли, а может быть, и погубит пятьсот его обитателей.

— И потом, не надо забывать, что он никогда не верил во всякие дальние страны с диковинными названиями, — прошептала тетя Эдит, — Занзибар, Мартиника.

— Гватемала и Полинезия, — хмуро согласился я. — Если кто-нибудь напомнит ему про такую страну и он вздумает сказать, что ее не существует, — никто не знает, что тогда произойдет. Когда внезапно исчезает страна, самое малое, чего можно ожидать, это цунами и землетрясения.

— Но как его остановить? — с отчаянием спросила тетушка Эдит. — Нельзя же запретить ему…

Ее прервало рычание, и на кухне с газетой в руке появился дядюшка Отис.

— Вы только послушайте! — загремел он и прочел нам вслух коротенькую заметочку, суть которой сводилась к тому, что его двоюродный брат Сет Янгмэн, оттягавший у него холм, собирается продать этот холм какой-то нью-йоркской фирме, которая будет там вести горные работы.

Затем дядюшка Отис в негодовании швырнул газету на кухонный стол.

— О чем они толкуют? — рявкнул он, нахмурив брови. — Холм Марбл? В округе нет холма с таким названием и никогда не было. И у Сета Янгмэна никогда в жизни не было собственного холма. Какой идиот принес эту газету, хотел бы я знать?

Он сердито уставился на нас с тетушкой. И вот среди молчания послышался далекий грохот падающих камней. Мы с тетушкой Эдит, как по команде, бросились к окну. Еще не стемнело, и из окна кухни было видно то место к северо-западу от дома, где на горизонте, как потрепанная шляпа-котелок, вырисовывается холм Марбл — вернее, где он вырисовывался.

В древности сила веры у пророков была так велика, что они могли передвигать горы. Но дядюшка Отис был наделен гораздо более примечательным качеством — неверием, позволяющим уничтожать горы.

Дядюшка Отис, не подозревая о необычном происшествии, с ворчанием снова взял в руки газету.

— Теперь все помешались, — заявил он. — Вот полюбуйтесь: статья о президенте Рузвельте. Не о Тедди, а о каком-то Франклине. Не могут даже правильно назвать человека по имени. Все знают, что нет такого президента — Франклина Ру…

— Дядюшка Отис! — заорал я. — Погляди-ка, вон там мышь!

Дядюшка Отис умолк и повернулся в ту сторону. Под плитой действительно притаилась мышь, и только ею я мог отвлечь дядюшку Отиса, прежде чем он выразит неверие во Франклина Д.Рузвельта. Едва-едва успел. Я отер лоб платком. Дядюшка Отис насупился.

— Где? — осведомился он. — Не вижу никакой мыши.

— Во… — я протянул было руку, но тут же осекся.

Разумеется, как только он заговорил, мыши не стало. Я сказал, что мне скорее всего померещилось. Дядюшка Отис проворчал что-то и удалился в гостиную. Мы с тетушкой Эдит переглянулись.

— Если бы он сказал, — начала она, — если бы он договорил до конца, что Руз…

Она так и не докончила. Проходя по коридору, дядюшка Отис угодил ногой в дыру, протертую в линолеуме, и во весь рост растянулся на полу, при падении ударившись головой об стол. Когда мы подбежали, он был без сознания.

Я отнес дядюшку Отиса в гостиную, уложил на старый диван, набитый конским волосом. Тетушка Эдит принесла холодный компресс и нашатырный спирт. Вдвоем мы принялись обрабатывать безвольное тело дядюшки Отиса, и в скором времени он открыл глаза, но хлопал ими, не узнавая нас с тетушкой.

— Кто вы? — спросил он повелительным тоном. — Что со мной?

— Отис! — расплакалась тетушка Эдит. — Я твоя сестра. Ты упал и расшиб голову. Потерял сознание.

Дядюшка Отис смотрел на нас очень и очень подозрительно.

— Отис? — повторил он. — Меня зовут не Отис. За кого вы меня принимаете?

— Нет, тебя зовут Отис! — запричитала тетушка Эдит. — Ты Отис Моркс, мой брат, и живешь в Хиллпорте, штат Вермонт. Ты прожил здесь всю свою жизнь.

Дядюшка Отис упрямо выпятил нижнюю губу.

— Меня зовут вовсе не Отис Моркс, — сообщил он, поднимаясь с дивана. — Я Юстас Лингхэм из Кливленда, штат Огайо. Торгую сельскохозяйственными машинами. Я вам не брат. Обоих вас я впервые вижу. У меня болит голова, и я устал от разговоров. Пойду подышу свежим воздухом. Может, голове полегчает.

Тетушка Эдит молча посторонилась. Дядюшка Отис прошагал по коридору, вышел на парадное крыльцо. Тетушка Эдит, подглядывающая в окно, доложила, что он стоит на ступеньках и смотрит в небо.

— Опять началось, — сказала она громко. — Снова потерял память. Точь-в-точь как двадцать лет назад, когда он свалился с лошади и целую неделю воображал себя Юстасом Лингхэмом из Кливленда. Ох, Мэрчисон, теперь придется вызывать доктора. Но если доктор узнает о той, второй болезни, он захочет упрятать его в лечебницу. А если кто-нибудь попытается упрятать Отиса в лечебницу, Отис не поверит ни в докторов, ни в лечебницу. Тогда… тогда…

— Но если ничего не предпринимать, — возразил я, — один бог знает, что тогда стрясется. Дядюшка Отис непременно вычитает еще что-нибудь насчет президента Рузвельта. В наше время о нем невозможно не читать в газетах, даже в газетах штата Вермонт. Или наткнется на упоминание о Мадагаскаре и Гватемале.

— Или поскандалит со сборщиками налогов, — прибавила тетушка Эдит. — Он то и дело получает от них письма с запросами, почему он ни разу не платил подоходного налога. В последнем письме сказано, что они высылают человека для личных переговоров. Но Отис твердит, будто такой выдумки, как подоходный налог, не существует, значит, не бывает и сборщиков налогов. В таком, случае, если кто-нибудь придет и назовется сборщиком налогов, дядюшка Отис просто-напросто не поверит в существование этого человека. И тогда…

Мы беспомощно переглянулись. Тетушка Эдит схватила меня за руку.

— Мэрчисон! — проговорила она задыхаясь; — Скорее! Беги к нему! Нельзя оставлять его одного! На той неделе он решил, что на свете нет звезд!

Я ни секунды не колебался. Мгновенно очутился на крыльце рядом с дядюшкой Отисом, который дышал прохладным вечерним воздухом и разглядывал усыпанный звездами небосвод с выражением безграничного неверия на лице.

— Звезды! — рявкнул он, ткнув костлявым пальцем в звездное небо. — И все на расстоянии сотен миллионов миллиардов триллионов дриллионов миль, даже самая завалящая! И каждая в сотню раз больше нашего Солнца! Так пишется в книгах. А знаешь, что я скажу? Скажу “тьфу”! Нет на свете ничего столь огромного или далекого. Знаешь, что такое на самом деле эти штучки, которые видны в телескоп и называются звездами? Это вовсе не звезды. Если на то пошло, на свете вообще нет никаких зв…

— Дядюшка Отис! — завопил я дурным голосом. — Комар!

И изо всех сил трахнул его кулаком по макушке.

Дядюшку Отиса надо было отвлечь. Ни в коем случае нельзя было позволять ему произнести эти слова. Вселенная, конечно, велика, по всей вероятности, слишком велика даже для дядюшки Отиса и ему не по зубам уничтожить ее своим неверием. Но я не стал рисковать. Заорал что есть мочи и стукнул его.

Но я забыл о рецидиве потери памяти и о том, что дядюшка Отис считает себя Юстасом Лингхэмом из Кливленда. Очнувшись от моего удара, он смерил меня холодным взглядом.

— Я вам не дядюшка Отис! — огрызнулся он. — И никому я не дядюшка Отис. У меня нет ни братьев, ни сестер. Я Юстас Лингхэм, и у меня болит голова. Сейчас выкурю сигару и лягу спать, а утром уеду в Кливленд.

Он повернулся ко мне спиной, вошел в дом и начал подниматься по лестнице в спальню.

Я поплелся за ним, тщетно ломая голову в поисках удачного плана действий, а тетушка Эдит двинулась по лестнице за нами следом. Мы с ней остановились на верхней ступеньке и видели, как дядюшка Отис вошел в свою спальню и закрыл дверь.

Чуть погодя мы услышали, как под его тяжестью заскрипели пружины кровати. Потом чиркнула спичка, и до нас донесся сигарный дымок. Перед отходом ко сну дядюшка Отис неизменно выкуривал сигару — единственную за весь день.

— Отис Моркс! — услышали мы бормотание, и один ботинок стукнулся об пол. — Никого так не зовут. Это какой-то подвох. Никакого Отиса Моркса на свете нет.

Тут он замолк. Наступила тишина. Мы ждали, что стукнет второй ботинок… и когда прошла целая минута, мы в ужасе переглянулись, бросились к двери и распахнули ее настежь.

Мы с тетушкой Эдит тщательно обшарили комнату. Окно было закрыто и заперто. В пепельнице на ночном столике лежала зажженная сигара, от нее страусиным пером поднимался кверху дымок. На постели осталась вмятина — там, где он только что сидел; вмятина медленно расправлялась. На полу возле кровати валялся один ботинок дядюшки Отиса.

Но дядюшка Отис (Моркс обвел нас всех меланхоличным взглядом) — дядюшка Отис, конечно, пропал. Он усомнился в своем существовании… и перестал существовать…

(Тут Моркс тихонько вздохнул и стал ждать, когда же кто-нибудь поднесет ему рюмочку).

Перевод: Нинель Евдокимова

Я слыхал, что после того как Сатана повстречал Сэма Шэя, грешить на Земле стали меньше. Не поручусь, однако утверждают, что производство этого товара значительно сократилось с того вечера, когда Сэм Шэй выиграл у дьявола три пари. Вот как это случилось.

Как вы понимаете, в жилах Сэма Шэя, отважного прохвоста, отчасти текла ирландская кровь, одолевавшая природу и воспитание янки. Широкоплечий детина шести футов росту, Сэм Шэй вечно ухмылялся и потряхивал темными кудрями. Глянув на его мышцы, трудно было поверить, что молодец этот в жизни ни разу не приложил рук к честному делу. Увы, Сэм с детства заделался игроком и еще мальчишкой играл в медяки и «чет-нечет» со своими приятелями; в итоге к тридцати годам он стал зарабатывать на жизнь исключительно игрой.

Не будем, однако, видеть в Сэме Шэе закоренелого игрока с каменным сердцем, который заключал пари, заранее не сомневаясь в исходе. Он бился об заклад, повинуясь не математическому расчету, но интуиции, и сам спор был для него не менее важен, чем победа. Если бы вы просто предложили Сэму эти деньги, он бы отказался… В таком заработке не было чести. Сэму требовалось заслужить деньги собственным умом, посему он иногда находил удовольствие и в проигранном пари.

Впрочем, к немалому прискорбию Сэма, избранница его сердца Шэннон Мэллой и слышать не хотела об азартных играх. Увы, покойный папаша Мэллой промотал на игры весь свой заработок, поэтому вдова воспитала в дочери стойкую неприязнь к тем молодым людям, что любят стук игральных костей и шелест карт или же считают приятной скороговорку пульса, когда кони делают последний поворот и выходят на финишную прямую.

В первые дни их знакомства Шэннон Мэллой, невысокая девушка с огоньком в глубине темных глаз, закрыла оные на порок Сэма, полагая, что ради любви к ней он вполне может изменить привычке. К тому же, Сэм ей обещал. Однако без пари он просто не мог жить, в отличие от пищи: ему ничего не стоило обойтись целый день без еды, но за двадцать лет солнце ни разу не село, не осветив прежде очередной заклад Сэма — пусть самый скромный, сделанный лишь для того, чтобы не потерять квалификации.

Поэтому Сэм Шэй нередко оказывался в опале, и Шэннон скорее со скорбью, чем с гневом укоряла его. И всякий раз Сэм обещал ей исправиться, в сердце своем осознавая неизбежность очередного падения. Естественно, пришел час, когда с глаз Шэннон спала пелена влюбленности, и девушка отчетливо поняла, что Сэм Шэй есть Сэм Шэй, и ничто его не изменит. Шэннон любила Сэма, однако убеждения ее были тверды, как адамант. Поэтому она вернула Сэму кольцо, принятое от него в ту пору, когда вера в обещания еще не успела растаять.

— Прости меня, Сэм, — сказала она на прощание в тот самый вечер, и эти слова погребальным звоном отдавались в ушах Сэма, когда он брел в сгущающихся сумерках через парк. — Прости, — сказала Шэннон, и ее голос дрогнул, — но сегодня я услыхала твое имя из уст знакомых. И они утверждали, что ты — прирожденный игрок, способный поспорить с самим Сатаной и три раза победить его. А раз так — я не могу выйти за тебя… при всех своих чувствах. Пока ты не переменишься.

И Сэм, понимавший, что отвратить его от игры способна лишь некая чудесная сила, покорно взял кольцо и отправился прочь, оглянувшись только раз. Бросив взгляд через плечо, он увидел Шэннон Мэллой — плачущую, но по-прежнему непреклонную, и безутешное сердце Сэма (стоит ли принимать всерьез такие пустячные слабости) не могло не восхититься девушкой.

Кольцо находилось в кармане, металлический кружок холодил пальцы. Нет, это не кольцо, а золотой нуль, подведший итог ухаживаниям за Шэннон Мэллой. В парке царил полумрак и какая-то странная тишина, словно бы предвещавшая нечто. Но погруженный в печальные думы, Сэм ровным счетом ничего не замечал.

Когда он поравнялся с древним дубом, тень, которую дерево отбрасывало на боковую дорожку, вдруг самым неожиданным образом обрела плотность, стала ростом с колокольню, а потом еще более сгустилась и преобразилась в невысокого мужчину, чья благородная седина как нельзя лучше соответствовала всему остальному в его облике.

Сей джентльмен, столь необычным образом преградивший дорогу Сэму, был облачен в достаточно скромное одеяние: плечи его прикрывала старомодная пелерина, на волосах покоилась мягкая темная шляпа. Он улыбнулся и дружелюбно произнес тоном, каким обращаются к старому другу после долгой разлуки:

— Добрый вечер, Сэм. Держу пари, ты не знаешь, кто сейчас перед тобой. — Правая рука Сэма крепко сжимала прочную терновую трость, что, естественно, придавало ему уверенности. Сэм видел, как тень дуба превратилась в человека, а это — скажем так — вещь необычайная.

— С чего бы вдруг? — отважно заявил он. — У меня в кармане сотня долларов, и ставлю их против одного за то, что ты — Сатана.

Легкое неудовольствие исказило благородные черты, выбранные Сатаной для этого визита — интуиция и на сей раз не подвела Сэма. Нечистый также слыхал те слова, которые поразили Шэннон: дескать, Сэм способен поспорить с самим чертом и три раза победить его. А услышав, решил полюбопытствовать и испытать Сэма; дьявол тоже не прочь сыграть, хотя чертовски не любит проигрывать.

Однако недовольство исчезло буквально через какой-то миг, сменилось прежней благодушной улыбкой. Пожилой джентльмен полез под плащ и извлек оттуда мошну, радовавшую глаз приятной округлостью… Сэм решительно отогнал шальную мысль насчет того, чья кожа пошла на это изделие.

— Похоже, ты выиграл, Сэм, — приветливо сказал Сатана. — А если так, значит, за мной доллар. Но я ставлю целую сотню на то, что тебе этого не доказать.

И стал ждать ответа, ничуть не сомневаясь в себе, поскольку за все минувшие века этот вопрос непременно ставил в тупик самых выдающихся философов. Однако Сэм Шэй был человеком действия, а не мыслителем.

— Согласен, — отвечал он, без промедления занося над головой свою терновую палку. — Договоримся так: я дважды бью тебя по макушке. Если ты честный гражданин, забираю кошель; если Сатана — пари за мной. Неужели ты не устыдишься, если смертный вздует тебя подобным образом? Итак…

И Сэм нанес сокрушительный удар.

Язык сернистого пламени ударил из сердцевины старого дуба, терновая палка разлетелась на тысячу мелких щепок. Боль пронзила руку Сэма, онемение уколами колючек пробежало к плечу. Однако, разминая кисть, Сэм не мог не ощутить удовлетворения — в отличие от Сатаны. В гневе своем невысокий пожилой джентльмен начал расти и теперь достигал уже двенадцати футов, и облик его можно было назвать скорей ужасающим, чем благодушным.

— Ты победил, Сэм Шэй, — изрек Сатана кислым голосом. — Но за все, как известно, платит третий раз. — Против правил не попрешь, Сэм прекрасно знал, что если дьявол является смертному, несчастный должен три раза победить его в споре, чтобы обрести свободу. — Но теперь мы увеличим заклад. Ставлю содержимое этого кошелька против твоей души.

Сэм не колебался: рисковать приходилось в любом случае.

— По рукам, — отвечал он. — Только условия объявляю я: ты называл предыдущие, и теперь мой черед.

Теперь уже призадумался Сатана, однако и право, и логика были на стороне Сэма.

— Говори, — приказал он голосом, полным далеких раскатов грома.

— Ну, раз так, — отвечал Сэм с нахальной улыбкой, — держу пари, что ты не хочешь, чтобы я победил.

Едва эти слова были сказаны, как нечистый, не сдерживая более гнева, вырос до небес, плащ дьявола темной ночью покрыл целый город… Сэм подловил беса на слове: если он признает, что хотел победить смертного, то его волей-неволей придется отпустить, если же ответит, что это не входило в его намерения, значит, победа опять-таки принадлежит Сэму.

С высоты своего роста Сатана яростным оком воззрился на Сэма Шэя.

— Вот что я скажу тебе, напрасно ты пыжился этой ночью! — возопил дьявол так, что дрогнули ближайшие небоскребы (на следующее утро газеты поминали легкое землетрясение). — Слушай меня внимательно, Сэм Шэй! Начиная с этого мгновения тебе не выиграть ни единого пари! Все силы ада будут препятствовать твоему успеху. — И пока Сэм Шэй с недовольным видом разглядывал высоты, огромный силуэт рассеялся. Порыв горячего ветра окатил Сэма, опалив листья ближайших деревьев. Вдали что-то ухнуло с тяжелым звоном, словно бы закрылись металлические ворота. А затем воцарилась прежняя тишина.

Сэм Шэй постоял несколько минут, погруженный в раздумья, потом осознал, что пальцы все еще крутят кольцо, которое возвратила ему Шэннон Мэллой, и расхохотался с известным облегчением.

— Вот это да! — пробормотал он. — Видеть кошмары вообще-то лучше в собственной постели.

И заторопился домой, остановившись только, чтобы прикупить бюллетень бегов.

К утру Сэм уже наполовину забыл о странной вчерашней встрече, в отличие от полученного от Шэннон отказа и возвращенного кольца. Золотая вещица настолько отягощала и карман, и сердце, что к утренним своим ставкам Сэм приступил в весьма мрачном расположении духа.

Быть может, именно душевная непогода затянула раздумья: обычно интуиция позволяла Сэму принимать решения, что называется, в мгновение ока. Но на сей раз ему пришлось потрудиться, да и закончив свои наметки, он не испытывал и половинной доли привычного удовлетворения. Потом Сэм позавтракал (причем за чашкой кофе ему являлось лицо Шэннон Мэллой) и отправился на ипподром. Чтобы позабыть о любимой, Сэм нуждался теперь в шуме, волнении, действиях, в толкотне возле окошек, в гуле толпы, переходящем в дружный рев, когда кони вырываются из-за барьера, в том напрягающем сердце восторге, когда они мчат по финишной прямой.

И он действительно почувствовал себя много лучше, когда, опустив билеты в карман, присоединился к зрителям, следившим за тем, как лидеры первого заезда огибают поворот. Избранник Сэма, радуя его душу, опережал остальных на дюжину корпусов, и тут случилось нечто неожиданное. Должно быть, конь попал копытом в рытвину, или же сбился с шага, или просто устал. Как бы то ни было, животное замедлило ход, словно бы сам дьявол придержал его за хвост — Сэм чуточку призадумался, почему в его голову пришло именно это сравнение — и к финишу конь отставал уже на целую шею.

Сэм порвал в клочки свои билеты и пустил по ветру. Расстройства он не испытывал — предстояло еще шесть заездов, а карманы его были набиты деньгами.

Но после того как во втором заезде жокей вылетел из седла возле столба, отмечавшего три четверти дистанции, а в третьем подпруга «его» коня лопнула в момент решающего рывка, Сэм Шэй начал посвистывать. Дело складывалось самым странным образом, и это ему ни в коей мере не нравилось. А когда в четвертом заезде, вырвавшись вперед, конь, на которого он ставил, метнулся в сторону, перебежал дорогу скромной лошадке и тем самым заслужил дисквалификацию, свист Сэма потерял всякую мелодичность. Он зашмыгал носом, принюхиваясь. Действительно, воздух чуточку припахивал серой. И в самом задумчивом настроении Сэм приобрел двухдолларовый билет на пятый заезд.

Приобретение оказалось неудачным, в чем Сэм вскоре убедился. Лошадь потеряла подкову у дальнего поворота и, хромая, пришла последней.

Тут Сэмов свист сделался едва слышен. Он спустился к паддоку и стал поближе к уходящим с поля коням. Когда мимо вели его избранника, Сэм принюхался. На этот раз серой уже разило.

Неторопливым шагом, ни в коей мере не отражавшим смятение души, Сэм Шэй вернулся на трибуну и все время, остававшееся до начала последнего заезда, потратил на размышления. Карманы его, еще час назад столь полные, уже почти опустели. Крохотная тучка набежала на чело: он начал понимать, что происходит.

На этот раз он билетов не покупал. Просто стал рядом с одним из ипподромных «жучков» и дождался начала скачки. Лошади огибали столб, отмечавший три четверти дистанции; сорок корпусов и дюжина конских тел разделяли первую и последнюю. Тут Сэм наконец заговорил.

— Ставлю десять долларов против гривенника, что семерка не победит.

«Жучок» искоса поглядел на него: дескать, с тобой все в порядке, парень? Семерка замыкала забег, отставая на сорок корпусов, и разрыв постоянно увеличивался. Всякий мог видеть, что на победу у нее нет ни малейшего шанса.

— Двадцать долларов, — настаивал Сэм Шэй. — Против пяти центов!

Трудно было противиться такому искушению, и «жучок» кивнул.

— Согласен! — Едва это слово слетело с его языка, семерка припустила вперед с небывалой резвостью. Казалось, что лошадь буквально летит. Ноги ее мелькали, напор воздуха был столь силен, что ошеломленный жокей с трудом удерживался в седле. Невероятным броском лошадь нагнала лидеров и буквально на последнем ярде вырвала победу.

Толпа была слишком потрясена, чтобы вопить. Хмурые судьи начали разбирательство. Однако криминала не обнаружили — никаких там электрических батарей и прочих коварных устройств. Победа была одержана честно.

Сэм Шэй выплатил двадцать долларов «жучку», который озадаченно пялился на него. Ему явно хотелось пристать к Сэму с расспросами, однако Шэй пресек первую же попытку, отыскал укромный уголок, сел и погрузился в раздумья.

Сомнений не оставалось. Вчерашнее сновидение оказалось вовсе не сном. Выходило, что вчера вечером он действительно встретился в парке с самим Сатаной, который теперь мстил за поражение. Насколько было известно Сэму, те немногие, кому удавалось перехитрить дьявола, впоследствии о том жалели… Хотя нет правил без исключений, но, с другой стороны, почему исключением должен стать именно Сэм Шэй?

Азартные игры были сутью и материальной основой жизни Сэма, о чем Сатана, разумеется, был осведомлен. И если ему не суждено теперь выиграть ни единого заклада… Сэм сглотнул комок в горле. Он потерял не только Шэннон Мэллой; придется зарабатывать на жизнь своими руками — после стольких лет безбедного существования!.

Ужасная мысль. И никаких спасительных идей в голову не приходит…

Перед колоколом на последний седьмой заезд Сэм неожиданно вскочил, пересчитал деньги, отложил на дорогу домой. Осталось четырнадцать долларов, то есть на семь двухдолларовых билетов, а в последнем заезде как раз участвовало семь лошадей.

Усмехаясь про себя, Сэм купил семь билетов — по одному на каждого коня, и, несколько приободрившись, отыскал удобное местечко. Посмотрим, как дьявол теперь умудрится лишить победы Сэма Шэя.

Гонка продвигалась самым нормальным образом: сперва до половины, потом до трех четвертей дистанции. Ничего необычного не произошло, и Сэм повеселел, поскольку если сейчас ему удастся выиграть, значит, Сатана вновь посрамлен и вынужден будет снять заклятие.

Но радовался он слишком рано. Когда все семеро вырвались на финишную прямую, чистейшую фарфоровую голубизну неба вдруг затмило невесть откуда взявшееся пурпурно-черное грозовое облако. Ударила молния, поразившая верхушку древнего вяза, росшего возле трибун. Жуткий громовой удар оглушил зрителей. Вяз вздрогнул, а потом повалился прямо перед конями, так что жокеи едва успели свернуть в сторону.

Грозовое облако исчезло столь же неожиданно, как и возникло.

Однако о победителе последнего заезда не могло быть и речи.

Потрясенные и недоумевающие распорядители объявили заезд не состоявшимся, деньги были возвращены. Сэм забрал назад свои доллары и вернулся домой в самом мрачном расположении духа. Было ясно, что дьявол от своих слов отступать не намеревается… Сэму не выиграть ни единого заклада. Что может сделать человек против всех легионов ада?

Однако Шэй не любил сдаваться. Хотя против него выступил сам Вельзевул со своими мирмидонянами, Сэм не собирался обращаться к честному труду, не заставив перед этим беса хорошенько попотеть. Посему в последующие дни он усердно пытался изобрести способ выиграть пари. И его попытки начали вызывать известную озабоченность в пекле.

Примерно через две недели после того рокового вечера Сатана вспомнил о Сэме Шэе и, нажав кнопку, вызвал своего самого главного заместителя. Оторвавшись от лабораторных занятий, посвященных тонкой дистилляции абсолютно нового и весьма совершенного греха, верховный ассистент, не потратив и доли секунды на путешествие длиной в семь миллионов миль, оказался перед Сатаною, все еще дымясь от рвения после ошеломляющего перелета.

Дьявол бросил на подчиненного хмурый взгляд из-за базальтового стола.

— Я хочу знать, — заявил он, — как выполняются мои повеления в отношении смертного Сэма Шэя.

— До последней буквы, ваше адское высочество, — отвечал заместитель не без некоторой сдержанности.

— Итак, после того как я изрек свое проклятие, он не выиграл ни единого заклада?

— Даже самого ничтожного.

— И он совершенно несчастен?

— Абсолютно.

— Быть может, он уже достиг той степени отчаяния, что способна толкнуть на самоубийство и тем самым отдать в наши руки?

Подчиненный молчал. Голос Сатаны обрел суровость.

— Так он еще не в отчаянии?

— Он весьма приуныл, — нервно выговорил заместитель. — Однако о самоубийстве не желает и думать. Он ведет себя вызывающим образом. И причиняет — не могу не добавить — бездну хлопот.

— Хлопот? — Канделябр с тремя миллионами лампочек над головой Сатаны задребезжал. — Как это может простой смертный доставить бездну хлопот адовым легионам? Требую объяснений.

Кончики перепончатых крыльев за спиной заместителя Сатаны испуганное дрогнули. Он рассеянным движением сколупнул чешуйку с груди и, призвав всю свою решимость, ответил самым смиренным тоном.

— Сэм Шэй упрям как осел. Даже ощутив на себе всю тяжесть вашего адского проклятия, он пытается вывернуться. Постоянно выдумывает новые и новые словесные трюки и фокусы. Мне пришлось выделить изрядное количество своих лучших работников, чтобы приглядывать за Сэмом Шэем все двадцать четыре часа в сутки и не пропустить ни единой уловки. На прошлой неделе после нескольких сотен самых разнообразных пари, он побился об заклад со своим знакомым, утверждая, что до полудня дождя не будет. Пари было самым нахальным: до двенадцати оставалось десять секунд, солнце ярко светило с безоблачного неба, кроме того, метеосводка предсказывала грозу. Однако они ударили по рукам, потому что Сэм обещал, удвоив свой выигрыш, — буде таковой случится — поставить компаньону выпивку. Если бы дождь все-таки не пошел, технически он выиграл бы, и буква вашего адского проклятия оказалась нарушенной. Итак, буквально за какие-то секунды мне пришлось вызвать двести восемьдесят работников из отдела агитации и пропаганды, оторвав их от неотложных дел; добавить к ним еще сотню заплечных дел мастеров из исправительного отделения, отвлечь на исполнение пару дюжин лучших специалистов из научно-исследовательского центра и бросить всех на ликвидацию прорыва. Они умудрились перехватить бурю, бушующую над Огайо вызванное ею наводнение должно было принести нам сто восемьдесят душ — и перенести ее в Новую Англию, уложившись в нужное время. Однако мероприятие вызвало ненужные разговоры, выбило нас из графика и дезорганизовало мои силы, так как нам пришлось выделить группу быстрого реагирования, чтобы обеспечить постоянное дежурство в течение двадцати четырех часов на случай новых экстренных вызовов. А их была не одна дюжина… да-да, не одна!

По раскаленному челу несчастного демона прокатилась капля пота, с шипением превратившаяся в облачко пара.

— И это всего лишь один случай, — проговорил он усталым голосом. — У Сэма Шэя подобных фокусов полны рукава. Только вчера он пытался сыграть на скачках и занял у нас целый день. В четвертом заезде он изобрел весьма запутанную серию пари на порядок прихода лошадей к финишу, вконец заморочив даже самого квалифицированного из моих помощников. Ему пришлось обратиться непосредственно ко мне — в последний момент — и, поскольку одно из условий гласило, что заезд не окончится, я сумел только устроить, чтобы все лошади финишировали ноздря в ноздрю. Кроме той, на которую ставил Сэм Шэй.

Чтобы избежать всех ловушек, придуманных Шэем, мне пришлось забрать это животное с ипподрома и перенести в Австралию. Однако толки, вызванные одновременным приходом к финишу семи лошадей и исчезновением восьмой, вызвали существенное волнение. Если вспомнить о грозе, которую мы вынуждены были устроить, не покажется удивительным, что череда столь невероятных событий вызвала всплеск религиозности. Люди валят в церковь и тем самым губят наши самые лучшие достижения. Словом, ваше адское высочество, если бы мы имели право проиграть одно-другое из самых сложных пари, было бы много легче…

Грохот, с которым копыта нечистого обрушились на адамантовые плитки пола, заставил демона умолкнуть.

— Никогда! Я проклял этого Шэя! И проклятие мое должно быть исполнено до последней буквы! Исполняй!

— Слушаюсь, князь Тьмы, — пискнул главный заместитель и, будучи демоном предусмотрительным, мгновенно отправился за семь миллионов миль в свою лабораторию, да так быстро, что зашиб копыто при приземлении. Он прохромал целый месяц и никогда более не смел возникать у дьявола с подобными предложениями.

Однако Сэм Шэй не имел обо всем этом ни малейшего представления. Ему хватало собственных проблем. Проиграв все пари, он погрузился в уныние. Ресурсы подходили к концу; правда, в карманах еще водилось несколько долларов, но банковский счет опустел. Шэннон Мэллой категорически отказывалась встречаться. Сэм настолько упал духом, что несколько раз брал в руки газету и изучал полосу с объявлениями о приеме на работу.

В один прекрасный день отчаяние сделалось настолько глубоким, что до полудня Сэм ни разу не попробовал одурачить караулившие его бесовские силы. Впрочем, и сам день был сшит и скроен по его настроению. Низкие тучи принесли с севера дождь, каждая капля которого разила землю, словно стараясь свести с ней какие-то личные счеты. Сэм Шэй засел у себя в комнате перед окном, как никогда близкий к полнейшему отчаянию.

Наконец он встрепенулся… Не в обычае Шэя сидеть вот так, погрузившись в унылые думы. Прихватив шляпу и зонтик, тяжелыми шагами он побрел по улице к уютному бару с грилем, где мог отыскаться приветливый собеседник, способный развеять уныние.

В уголке, возле камина, обнаружился Тим Мэллой — кстати, брат Шэннон, округлый и веселый человечек, чью радость лишь усиливала кружка темного эля, стоявшая перед ним на столе. Тим Мэллой сердечно приветствовал Сэма, тот попытался ответить столь же любезным образом, заказал темного и себе, а потом спросил, как поживает Шэннон.

— На это скажу, — ответствовал Тим Мэллой, осушив посудину наполовину, — что иногда по ночам слышу, как она плачет в своей комнате. А этого, — он опустошил кружку до дна, — за ней не водилось, пока она не вернула тебе кольцо.

— Выпей еще, — предложил Сэм, ощутив в сердце некоторую долю радости. А как ты думаешь, может, она снова возьмет его, если я попрошу? — спросил он с надеждой в голосе.

Тим Мэллой немедленно припал к кружке, а потом качнул пенными усами.

— Нет, Сэм, и не надейся, пока не оставишь игру. Это навсегда, если только какая-нибудь высшая сила не заставит ее передумать. И не думай, что она будет всю свою жизнь страдать, расставшись с тобой.

Сэм вздохнул.

— А что она скажет, если узнает, что со дня нашей разлуки я проиграл все пари?

— Это ей безразлично. Поговорим лучше о другом… Сколько же еще будет лить?

— Наверное, весь день, — проговорил помрачневший Сэм. — А потом целую ночь. Нечего сомневаться, хотя я мог бы остановить его в любую минуту, если бы захотел.

— Как так? — заинтересовался Тим Мэллой. — Покажи-ка, Сэм. Просто любопытства ради.

Сэм Шэй пожал плечами.

— Ставь доллар за то, что дождь прекратится через пять минут, а я скажу, что этого не произойдет. Но, поскольку проигрыш обойдется мне в доллар, обещай, что потратишь его на меня.

— Так будет честно и справедливо, — немедленно отозвался Тим Мэллой. Обещаю. Итак, Сэм, ставлю доллар за то, что дождь прекратится через пять минут.

Сэм вяло принял пари, и они выложили свои заклады на стол. Через пять минут дождевые облака уже унесло неведомо куда. На синем небе светило солнце, непогоды как не бывало.

— Любопытно. — Тим Мэллой, чьи глаза округлились от удивления, заказал темного по новой. — Сэм, старина, ты ведь можешь грести деньги лопатой.

— Если бы, — печально вздохнул Сэм. — Вроде все хорошо: хочешь — дождь, хочешь — ясный день… Нужно только побиться об заклад, чтобы стало наоборот. Таково мое проклятие, Тим.

— Как это? — не понял Мэллой. — И кто же наложил его на тебя, Сэм Шэй?

Сэм склонился к приятелю и шепнул ему на ушко… Глаза Тима Мэллоя буквально полезли на лоб.

— Вдохни-ка поглубже, — сказал Сэм. — Принюхайся, Тим, и поймешь.

Тим Мэллой несколько раз глубоко вдохнул, и трепетное выражение легло на его лицо.

— Сера! — прошептал он. — Кремень и сера!

Сэм только кивнул и обратился к своему темному элю. Тим Мэллой положил руку на плечо страдальца.

— Сэм, — проговорил он дрогнувшим голосом, — а ты не слыхал, что некоторые люди готовы выложить приличную сумму, чтобы в нужный им день была приличная погода? Не слыхал о страховании против бурь, несчастных случаев, болезней, рождения близнецов и прочих несчастий? Страхование не пари, а бизнес… законный и доходный.

Сэм оторвался от кружки с темным, со стуком опустил ее на стол. На его лице появилось осмысленное выражение.

— Действительно, — проговорил он, сраженный внезапной мыслью. Действительно.

— Сэм, — пылко продолжал Тим Мэллой, — возьмем такой пример. На это воскресенье приходится парад Верных Сынов Святого Патрика. Предположим, Верные Сыны приходят к тебе и говорят: «Сэм, мы хотим застраховаться против дождя в нынешнее воскресенье. Вот двадцать долларов за страховку, и чтобы ни капли. Если дождь все-таки пойдет, выплатишь нам пятьсот. Но если день будет ясным, оставишь двадцатку себе». Затем ты приходишь ко мне и говоришь: «Тим, я хочу заключить с тобой пари. Ставлю доллар против доллара за то, что в воскресенье пойдет дождь». Я отвечаю: «Ладно, по рукам. Ставлю доллар против доллара, за то, что в воскресенье дождя не будет». И поскольку тебе суждено не выигрывать, дождя в воскресенье не будет. Ты берешь себе двадцать долларов от верных Сынов, и твой доход, Сэм, твой чистый доход, которого никто не назовет добытым в азартных играх, составит…

— Девятнадцать долларов! — Сэм был изрядно тронут. — Девятнадцать долларов, Тим, и без всяких пари. Говоришь, от желающих отбою не будет?

— Именно так, — отвечал Тим Мэллой. — И разве что-нибудь помешает тебе не исполнить всего, что они пожелают?.. Ведь тебя, так сказать, поддерживает невероятно могущественная фирма.

Сэм Шэй поднялся, в его глазах горел огонек.

— Тим, — проговорил он звонким голосом, — вот тебе двадцать долларов. Найми мне контору, а сверху пусть будет вывеска: «Сэм Шэй, страховой агент». Самыми крупными буквами. А вот еще доллар. Ставлю на то, что Шэннон не скажет мне «да», когда я приду к ней. Принимаешь пари?

— По рукам, Сэм, — согласился Тим Мэллой.

Некоторое время спустя Сэм Шэй уже стоял в гостиной Мэллоев, комнате просторной и респектабельной. Шэннон попыталась было захлопнуть перед ним дверь, но у нее ничего не вышло.

— Сэм Шэй, — воскликнула девушка, — видеть тебя не хочу!

— Этого не избежать, — с нежностью в голосе отвечал Сэм Шэй, поскольку я стою перед тобой.

— Тогда я закрою глаза! — выпалила Шэннон и зажмурилась.

— Считай, что сама напросилась, — отвечал Сэм и, шагнув ближе, поцеловал ее так, что глаза Шэннон просто распахнулись.

— Сэм Шэй, я…

— Держу пари на доллар, — перебил ее Сэм, — ты хочешь сказать, что теперь ненавидишь меня.

И действительно, Шэннон намеревалась произнести именно эти слова. Однако ее словно попутал бес.

— Вовсе нет! Я хотела сказать, что люблю тебя. — И девушка уставилась на Сэма, словно не веря собственным ушам.

— А тогда, моя дорогая Шэннон, — спросил у нее Сэм Шэй, — согласна ли ты снова взять мое кольцо и выйти за меня замуж? Готов поставить еще один доллар — ты хочешь сказать «нет».

Именно это самое слово и пыталась вымолвить Шэннон. Но бес, похоже, снова овладел ее языком.

— Ни в коем случае, — отвечала она к собственному испугу. — Я говорю «да». И обещаю выйти за тебя замуж.

Тут Сэм обнял и поцеловал ее крепче прежнего, так, что Шэннон разом позабыла обо всех причудах своего языка. Она убедила себя, что эти слова вырвались у нее под обаянием Сэма. Что касается последнего, он поступил весьма разумно, не став ничего уточнять — ни в тот миг, ни впоследствии.

Словом, они поженились, и страховая контора Сэма Шэя процветала превыше всяких надежд. Деньги текли буквально со всех сторон, а будучи человеком аккуратным, он поддерживал свои дела в идеальном порядке. Сэм побился об заклад с Тимом Мэллоем, своим младшим партнером, что им с Шэннон ни за что не дожить в добром здравии до девяноста девяти лет, Тим же в этом не сомневался. Подобным образом Сэм предложил пари на любую сумму за то, что они с Шэннон будут отчаянно несчастны. Тим держался противоположного мнения. Наконец, Сэм поспорил, что им не родить десятерых здоровых и крепких детей, шестерых мальчишек и четверых девчонок. Тим же поставил на то, что это у них получится.

Итак, грех приходит в упадок, поскольку Сэм Шэй процветает и крепко стоит на ногах. И если возле дома Шэев иногда припахивает дымком и серой от суеты захлопотавшихся демонов, домашние не обращают на это внимания… Даже Джон, самый младший из десяти юных отпрысков Сэма.

Перевод: Наталья Григорьева

Разумеется, случилось невероятное. Этого просто не могло быть. Но почему это случилось именно со мной, чем заслужил я такую напасть? К тому же я намеревался жениться. И вложил в трейлер едва ли не все наличные. Мы с Моникой собирались провести медовый месяц, путешествуя по Соединенным Штатам. Я даже настроился записывать впечатления и уж никак не сомневался, что мы будем счастливы, как голубок и горлица.

Ха. Ха-ха!

Если вы уловите горечь в моем смехе, я расскажу вам, почему смеюсь не от веселья.

Потому что мне, Мелу, полное имя — Мелвин Мэйсон, довелось впервые в мире купить трейлер с привидениями!

Замок с привидениями — это одно. Даже в обычном доме можно мирно уживаться с теми же призраками. В замке или доме, если привидение вышло на прогулку, вы без труда можете закрыться в спальне и прикорнуть часок-другой.

А вот в трейлере? Что вы будете делать, деля трейлер с призраком, где вы будете от него прятаться, если даже это трейлер высшего класса, с четырьмя койками, кухонькой, душем, туалетом, радио, креслом-качалкой?

Ха! Ха-ха!

За прошлую неделю я вдоволь наслушался демонического смеха, так что теперь смеюсь точно так же.

Итак, я приобрел трейлер, прицепил его к моему автомобилю и поехал к Монике в Голливуд, где она жила с тетушкой из Айовы. И в двенадцати милях к западу от Олбани в мой новенький, с иголочки трейлер подсел решивший попутешествовать на попутках призрак.

Но, может, мне следует начать с самого начала. Произошло следующее. Сверкающий хромом, изнутри отделанный под дерево трейлер «кастом клиппер» я купил в Новой Англии за две тысячи девятьсот девяносто восемь долларов. Сел за руль автомобиля и взял курс на Запад, сияя от счастья. Этого дня я ждал два года, и не трудно представить мою радость.

Сильно я не разгонялся, привыкал к трейлеру, поэтому уже в темноте пересек Гудзон. Олбани проехал в грозу, а полчаса спустя свернул с шоссе на проселок между двух скал, чтобы остановиться на ночь.

Гром грохотал чуть ли не над головой. То и дело сверкали молнии, но я нашел маленькую полянку и, расположившись на ней, разогрел банку фасоли, выпил кофе, снял ботинки, уселся в кресло-качалку, закурил и расслабился.

Ах, какой, однако, комфорт! — произнес я вслух. — Будь Моника со мной, ей бы понравилось.

Но Моника спала в Голливуде, поэтому я потянулся к книжке.

Я, должно быть, задремал, прочитав несколько страниц, и проспал пару часов. А может, и больше. Но проснулся, как от толчка, под затихающий раскат грома. Волосы мои встали дыбом от статического электричества, накопившегося в воздухе.

Тут дверь неожиданно распахнулась, меня окатило дождевыми брызгами, и ветер, во всяком случае, я подумал, что это ветер, хряснул дверью по наружной обшивке трейлера. А затем я услышал звук, охарактеризовать который не смог иначе, как вздох привидения.

— Ну, это хоть что-то, — произнес голос.

Я уже успел вскочить с кресла, чтобы захлопнуть дверь, да так и застыл с разинутым ртом и непрочитанной книжкой в руке.

Ветром в трейлер занесло клок тумана, и этот клок вместо того, чтобы, испарившись, исчезнуть, начал обретать какую-то форму. Он густел прямо на глазах, пока…

Ну, вы все поняли сами. То был фантом. Призрак. Бездомное привидение.

Пришелец застыл на месте, холодно разглядывая меня.

— Садись, приятель, — предложил он. — Чему ты так удивляешься? Меня это нервирует. За последние пятнадцать лет это моя первая ночь под крышей, и я хочу как следует насладиться ею.

— Кто, — промямлил я, — кто…

— Я не глухой, — одернул меня призрак, — так что нечего твердить одно и то же. На кого я похож?

— На привидение, — ответил я.

— Тут ты попал в самую точку, приятель. Я и есть привидение. А на какое привидение?

Я присмотрелся повнимательней. Низкорослый, широкий в плечах, одетый в какое-то старье и шляпу с обвисшими полями, да еще со щетиной на щеках.

— Вы похожи на бродячее привидение, — с отвращением ответил я, и мой незваный гость согласно кивнул.

— И тут ты угадал, приятель. Зови меня Спайк Хиггинс. А можешь просто Спайк. Так меня звали до того, как это произошло.

— Что — «это»? — не удержался я от вопроса.

Призрак направился к койке и улегся, положив нога на ногу и болтая в воздухе разбитым ботинком.

— Пятнадцать лет назад у меня хватило ума заснуть в кузове грузовика, откуда я вывалился на шоссе. Аккурат там, где ты с него свернул. С тех пор мне и приходится тут сшиваться.

— Послушайте, — твердо заявил я, — вы должны отсюда уйти.

Призрак зевнул.

— Это ты нарушил священное право собственности, заехав на чужую территорию, не я. Тут мои охотничьи угодья. Я тебя просил останавливаться в этом месте?

— Вы хотите сказать, — процедил я, — что не хотите уходить? И собираетесь остаться у меня на ночь?

— Совершенно верно, приятель, — призрак хохотнул. — Разбуди меня в шесть утра, — он закрыл глаза и начал нагло похрапывать.

Тут я рассердился и швырнул в него книгой, но она отскочила от койки, не причинив призраку ни малейшего вреда. Спайк Хиггинс приоткрыл один глаз и подмигнул.

— Пролетела сквозь меня или я — сквозь нее. Ха-ха. Шутка.

— Вон! — завопил я. — Убирайтесь вон.

Я шарахнул его подушкой с другой койки, но он лишь открыл второй глаз и показал мне язык.

Похоже, поделать с ним я ничего не мог, оставалось только взять себя в руки.

— Послушайте, — осведомился я, — вы говорили, что обречены жить в этом месте. А перебраться в другое вы не можете?

— Уезжать мне запрещено, — ответил Спайк. — А что?

— Ничего, сейчас узнаете.

Я схватил плащ, шляпу и вывалился под дождь и ветер. Если призрак не может покинуть эти края, то на меня такие ограничения не распространялись. Я забрался в машину, завел мотор и тронулся с места. Проселок раскис, колеса то и дело пробуксовывали, но все же мне удалось выехать на асфальт, а там я проехал без остановки миль двадцать и вновь свернул на проселок. Я довольно улыбнулся, представив себе физиономию Хиггинса, когда он понял, что я покидаю его охотничьи угодья.

В прекрасном настроении я вылез из машины, направился к трейлеру, открыл дверь и…

Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Что мне еще оставалось делать, как не смеяться? Хиггинс преспокойно храпел на койке.

Я негромко выругался. Спайк Хиггинс сонно приоткрыл глаза.

— Привет! Ходил поразвлечься?

— Послушайте, — размеренно заговорил я, борясь с охватившим меня отчаянием. — Я думал, вам суждено оставаться на том месте до скончания века.

Призрак вновь зевнул.

— Ты ошибся, приятель. Я не говорил, что у меня там вечное заточение. Я сказал тебе другое — мне запретили уезжать оттуда. Я и не уезжал. Ты меня увез. Вся ответственность падает на тебя, а я теперь на вольных хлебах.

— Вы… что?

— На вольных хлебах. Куда хочу — туда и иду. Где мне нравится, там и селюсь. Ты освободил меня. Спасибо, приятель. Я этого не забуду.

— Тогда… тогда… — я запнулся, а Хиггинс согласно кивнул.

— Совершенно верно. Мне тут нравится. Я намерен остаться с тобой. Попутешествуем вместе.

— Но это невозможно! — ужаснулся я. — Привидения не путешествуют. Они живут в домах, на кладбищах, наконец, в лесах. Вы…

— Да что ты знаешь насчет привидений? — пренебрежительно бросил Хиггинс. Привидения бывают разные, приятель. Есть и такие, что любят пошляться по свету, ну просто не могут жить в одном месте. Ты даже не представляешь, как мне было тяжело на той поляне.

А если бы мне и дом дали… Крыша над головой и все такое, но опять же тюрьма. Дома-то не разъезжают, стоят как вкопанные. На одном и том же месте, пока не разрушатся.

Но теперь все изменилось! Ты внес свежую струю в жизнь привидений. Мы можем обитать в доме, переезжая вместе с ним. Честно выполнять свою работу и одновременно видеть страну, в которой мы живем. Эти трейлеры — ключ к проблеме, волновавшей лучшие наши умы на протяжении многих столетий. Вот уж новинка так новинка — трейлеры с привидениями! Знаешь, на нашем очередном конгрессе мы, пожалуй, проголосуем за сооружение тебе памятника. Разумеется, памятника-призрака.

Свою речь Спайк Хиггинс произносил, приподнявшись на локте. А потом снова завалился на спину.

— На сегодня достаточно, приятель, — пробормотал он. — Разговоры выпивают всю мою энергию. Я должен исчезнуть. Увидимся утром.

— Исчезнуть куда? — спросил я. Спайк Хиггинс уже наполовину растворился в воздухе.

— В другое место, — донеслось до меня, и от Спайка Хиггинса не осталось и следа.

Я выждал еще минуту, а затем облегченно вздохнул. Глянул на плащ, мокрые ноги, книги на полу и понял, что все это мне пригрезилось. Я ходил во сне. Точно так же вел я машину. Меня мучили кошмары.

Плащ я повесил на вешалку, разделся и улегся на койку.

Проснулся я поздно, и на мгновение меня охватила паника. Но тут же я понял, что бояться нечего: на другой койке никого не было. Посвистывая, я встал, принял душ, оделся, позавтракал и поехал дальше.

День выдался — лучше некуда. Синее небо, легкий ветерок, яркое солнце, поющие птички. Я едва не запел вместе с ними, думая о Монике. Еще неделя, и я подъеду к домику ее тетушки в Голливуде, нажму на клаксон…

В этот момент меня словно обдало сзади волной холодного воздуха.

Я обернулся и едва не врезался в тракторную тележку, доверху набитую сеном. На заднем сиденье материализовалась знакомая туманная фигура.

— Надоело ехать одному, — объяснил Хиггинс. — С тобой веселее, — и он переместился на заднее сиденье.

— Вы… вы… — меня затрясло от ярости, и я едва не свалился в кювет. Но Спайк Хиггинс вытянул руку, схватился за руль и выровнял машину.

— Спокойнее, приятель. Призраков в этом мире хватает и без тебя. Рано тебе еще присоединяться к нашей компании.

Я ничего не ответил, но мысли, должно быть, легко читались по моему лицу. Я-то думал, что призрак приснился мне в кошмарном сне. А он здесь, наяву, рядом со мной, и я понятия не имею, как от него избавиться.

Спайк Хиггинс усмехнулся.

— Ну что ты так задергался, приятель. Все же естественно. Есть замки с привидениями, дворцы, дома. Теперь вот появятся и трейлеры.

— Почему нет паромов с привидениями? — взревел я, — нет пульманов, товарных вагонов?

— Как это нет? — На лице Хиггинса отразилось изумление. — Паукипси каждую штормовую ночь в полночь пересекает паром с привидениями. И есть частный поезд с привидениями в Атчисоне! В нем живет мой друг. При жизни он частенько ездил на поездах, человек был честный, справедливый, вот его и наградили постоянным билетом на этот поезд.

И на Нью-Йорк Сентрэл есть товарный вагон, который никогда не приезжает в пункт назначения. До сих пор, по крайней мере, не приезжал. Куда бы его ни направляли, в результате он оказывался совсем в другом месте. В нем ездит целая компания. Или взять товарный вагон на Саутерн Пасифик. Он ездит сам, без паровоза. Представляешь себе, скольких стрелочников он свел с ума, когда катил сам по себе впереди поезда у них под носом? Должен тебе сказать…

— Не надо, — оборвал я призрака. — Я запрещаю. Ничего не хочу слушать.

— Как угодно, приятель, — согласился Хиггинс. — Но тебе придется привыкнуть. Потому что видеться-то мы будем часто. Где будет твоя тень, там появлюсь и я, — он хохотнул и замолк.

Я жал на педаль газа, кипя от негодования. Я должен от него избавиться. Обязан. И до приезда в Калифорнию. Но как, как это сделать?

Внезапно Спайк Хиггинс наклонился вперед.

— Остановись, — приказал он. — Остановись, говорю тебе!

Мы мчались по прямому шоссе, обсаженному кипарисами, за которыми лежало заболоченное пространство. Причин для остановки я не находил. Но Хиггинс протянул руку и повернул ключ зажигания. А затем дернул ручку ручного тормоза вверх. Задние колеса заклинило, машину занесло, и мы чуть не оказались в кювете.

— Это еще что такое? — взревел я. — Мы едва не слетели с дороги. Веди себя как полагается, призрак паршивый. Еще раз протянешь руку…

— Спокойнее, приятель, — проворчал Хиггинс.

Просто увидел давнего дружка. Ловкача Самюэлса. Последний раз мы виделись с ним шестнадцать лет назад, аккурат перед тем, как он вставлял детонатор в динамитную шашку, чтобы взорвать банк в Мобиле. Да, похоже, соединил не те проводки. Надо его подвезти.

— Как бы не так! — завопил я. — Это моя машина, и я не собираюсь подвозить…

— Машина, может, и твоя, — пренебрежительно фыркнул Хиггинс, — но я проживающий здесь призрак и имею полное право приглашать к себе в гости других призраков, ясно? Раздел 11, подраздел «С». Взгляни, если не веришь. Эй, Ловкач, залезай.

Струйка тумана возникла у открытого окна, втянулась в кабину, и на переднем сиденье появился второй призрак.

Высокий, тощий, так же неряшливо одетый.

— Спайк, сукин ты сын, — загробным голосом пробасил он. — Где ты был? Что ты тут делаешь? А это что за тип? — он мотнул головой в мою сторону.

— Не обращай на него внимания, — отмахнулся Спайк. — Я обитаю в его трейлере. Слушай, где ребята?

— Кто где. Нельсон-Динамит шатается по округе. Пит-Южанин и Бенни-Буйвол в джунглях недалеко от Толедо. Как раз собирался навестить их, да недавний ураган загнал меня обратно в Уиллинг.

— М-м-м, — задумался Хиггинс. — Может, мы будем проезжать мимо. Пойдем-ка в мой трейлер, поболтаем. А ты, приятель, можешь останавливаться на привал, когда захочешь.

Оба привидения перебрались на заднее сиденье, а потом исчезли. Внутри я так и кипел, тем более что никак не мог найти способа избавиться от непрошеных гостей.

Ехал я еще с час, проскочил Толедо, а затем зарулил на платную стоянку. Отдал служителю доллар, подобрал удобное место и заглушил мотор.

Войдя в трейлер, я не обнаружил ни Спайка Хиггинса, ни Ловкача Самюэлса, грабителя банков. Не показались они и к обеду. В полном одиночестве я помылся, поел, лег в постель.

Заснул с надеждой, что Хиггинс покинул меня. Снилась мне Моника.

Проснулся я от тяжелого застоялого табачного запаха… Открыл глаза, заранее приготовившись к худшему. Предчувствие меня не обмануло, но то, что я увидел… Спайк Хиггинс вернулся. Ха! Ха! Ха! Если бы просто вернулся! Он спал на противоположной койке, храпел с открытым ртом. Не слишком громко, все-таки призрак, но достаточно внятно. Его приятель-грабитель устроился на верхней койке над ним. В кресле-качалке развалился новый пришелец, низкорослый толстяк с круглым обрюзгшим лицом. Такой же призрак-бродяга.

Четвертый гость, тощий и костлявый, вытянулся на полу. Еще один улегся на койке надо мной, вниз свешивалась его рука. Бродяги, все бродяги. Банда призраков, оккупировавшая мой трейлер.

Пепельницы переполняли горы окурков, на доселе гладкой полированной поверхности письменного стола темнели прожженные пятна: вероятно, горящие сигареты просто клали на стол, не думая о последствиях. Эти подонки так накурили, что голова у меня буквально разламывалась от боли.

Я понял, что за ночь Спайк Хиггинс и его дружок собрали остальных членов банды. И привели их сюда. В мой трейлер! Перед глазами пошли красные круги, так я разозлился, но быстро взял себя в руки. Выбросить их я не мог. Не мог даже прикоснуться к ним.

Оставалось лишь одно — признать свое поражение. Уйти подобру-поздорову. Горькая пилюля, но иного выхода я не видел. Приехать к Монике и насладиться запланированным медовым месяцем я мог лишь, отказавшись от дальнейшей борьбы.

Быстренько одевшись, я выскользнул из трейлера и запер за собой дверь. Не без труда нашел владельца стоянки — хорошо одетого мужчину с суровым взглядом. Чувствовалось, что деньги у него водились.

— Хорошо провели время, не так ли? — он подмигнул мне. — Свет у вас горел далеко за полночь, и вы что-то распевали. Не очень громко, поэтому я не заглянул к вам. Но вижу, — повеселились от души.

Я криво усмехнулся.

— Если бы веселился. Не мог заснуть. Встал и включил радио. Представляете, не могу сомкнуть глаз в этом трейлере. Наверное, такая жизнь не для меня. Купил-то я его три дня назад, новехонький, за две тысячи девятьсот девяносто восемь долларов. У меня есть квитанция. Не хотите приобрести его за полторы тысячи? Потом вы легко продадите его, выгадав пару-тройку сотен.

Он пожевал нижнюю губу, сразу оценив выгодность сделки. В итоге мы сошлись на тысяче трехстах пятидесяти долларах. Я отдал ему квитанцию, получил деньги, отцепил машину от трейлера и, сев за руль, позорно удрал.

На первом повороте я оглянулся. Ни Спайка Хиггинса, ни его призрачной банды.

Я даже позволил себе улыбнуться, подумав, как же он разъярится, когда уяснит, что его бросили. И даже не сожалел о потере чуть ли не двух тысяч долларов.

С каждой секундой настроение у меня улучшалось, и я все сильнее жал на педаль газа, накручивая мили, отделявшие меня от трейлера. По крайней мере, мне удалось избавиться от Спайка Хиггинса и его дружков.

Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Каким же я оказался наивным.

Днем я уже катил по Иллинойсу. Монотонность равнины клонила ко сну, и я включил радио. И сразу же попал на экстренное сообщение полиции.

«Внимание, внимание! Дорожной полиции Индианы и Иллинойса. Ведется розыск четырехместного хромированного трейлера, украденного около полудня со стоянки близ Толедо. Предполагается, что воры едут в западном направлении».

Я шумно сглотнул. Это невозможно! Но похоже, речь шла о моем трейлере. С недобрым предчувствием глянул я в зеркало заднего обзора. Дорога была пуста. Я облегченно вздохнул. Слишком рано! В этот самый момент в полумиле от меня из-за поворота выехало что-то большое. И помчалось ко мне, пожирая разделявший нас отрезок шоссе.

Трейлер.

Ха! Ха-ха!

Вот он приблизился, светло-коричневый, сверкающий хромом, его мотало от одной обочины к другой, и он мчался на скорости шестьдесят-семьдесят миль, сам, без ведущей его машины.

По коже поползли мурашки, волосы встали дыбом, я изо всей силы вдавил в пол педаль газа. Мой автомобиль резко набрал скорость. Скоро цифра спидометра перевалила за цифру семьдесят, но расстояние между мною и трейлером таяло на глазах. Я добавил газ, скорость возросла до восьмидесяти, и тут я проскочил мимо патрульного, стоящего на обочине у мотоцикла. Я успел заметить его вылезшие из орбит глаза — поневоле удивишься, увидев трейлер, преследующий автомобиль, — нас разделяло ярдов пятьдесят. Но патрульный мгновенно пришел в себя, вскочил на мотоцикл, завел мотор и бросился в погоню.

А тем временем, несмотря на все мои усилия, трейлер пристроился сзади, я услышал, как щелкнул замок соединительной муфты, и тут же моя скорость резко упала. Еще бы ей не упасть, если на хвост навесили такую громадину. Был слышен рев полицейской сирены, но мне это было уже до лампочки, потому что на переднем сиденье материализовался Спайк Хиггинс.

— Ух! — ухмыльнулся он. — Эта гонка выпила всю мою энергию. Думал, что сможешь удрать от Спайка Хиггинса и его дружков, да? Как бы не так, приятель. Этот полицейский, похоже, не любит нарушителей закона. Так что тебя ждет веселенький разговорчик.

— Возможно, но вы-то что от этого выгадаете, призраки паршивые? вырвалось у меня. — Трейлер загонят в какой-нибудь гараж и оставят на долгие месяцы, пока меня будут судить за угон. То есть у нас появится и гараж с привидениями.

Хиггинс сунул два пальца в рот и лихо свистнул. В то же мгновение на заднем сиденье показались чуть расплывчатые фигуры Ловкача Самюэлса и еще трех незнакомых мне бандитов.

Хиггинс коротко обрисовал ситуацию.

— Теперь, парни, вы знаете, что нужно делать. Мы с Ловкачом берем на себя автомобиль. Вы — трейлер!

А патрульный тем временем уже катил параллельно автомобилю, стремясь согнать меня на обочину, и положив одну руку на рукоять пистолета.

Как сигаретный дымок, все пятеро выплыли через открытые окна. Я увидел, как Ловкач Самюэле схватился за передний бампер слева, Хиггинс — справа. Их фигуры вытянулись параллельно асфальту, сплющились, превратились чуть ли не в плоскость, сведя практически до нуля лобовое сопротивление. И сразу же мы набрали скорость, о которой я не мог и мечтать.

Мотоцикл мгновенно отстал, стрелка спидометра ползла и ползла от одной невероятной цифры к другой. Патрульный, однако, продемонстрировал феноменальную реакцию. Выхватил пистолет и выстрелил. К счастью, пуля прошла мимо. Второго выстрела не последовало: слишком возрос отрыв.

Стрелка спидометра проскочила отметку девяносто миль, добралась до сотни и там замерла. Я молил Бога, чтобы шоссе осталось прямым, но мои молитвы не были услышаны. Впереди показался знак крутого поворота, за которым дорога по мосту переходила на другой берег глубоководной реки. Я окаменел. Не мог даже кричать.

В поворот мы вошли слишком быстро. Автоматически я нажал на тормоз и уже видел, как мы летим с обрыва в реку.

Но в тот самый момент, когда моя нога двинулась вниз, Хиггинс крикнул: «Алле-оп!»

И автомобиль с трейлером поднялись в воздух. И на высоте сто пятьдесят футов пролетели над рекой и городком на противоположном берегу.

Хотел бы я посмотреть на физиономию патрульного в тот момент, когда мы оторвались от земли. Впрочем, и моя собственная физиономия наверняка являла собой занимательное зрелище.

Когда городок остался позади, мы плавно спланировали на просеку в небольшом лесу. Приземлились, как пассажирский самолет, чуть проехали вперед и остановились.

Спайк Хиггинс и Ловкач Самюэле отпустили бампер, раздулись до прежних размеров. Спайк Хиггинс стряхнул призрачную пыль с призрачных ладоней.

— Ну как, приятель? — спросил он. — Ловко, не правда ли?

— Как… — промямлил я. — Как…

— Пустяки, — усмехнулся Хиггинс. — Этому мы все обучены. Всего лишь левитация. Ну а теперь пора тебе познакомиться с парнями. Вы еще не представлены друг другу. Это Бенни-Буйвол, это Айк-из-Толедо, а это Пит-Южанин.

Призраки — толстяк, высокий, худой, и третий, грустного вида, появившиеся из-за трейлера, по очереди кивнули. Затем Хиггинс нетерпеливо махнул рукой.

— Поехали, приятель. Эта просека выведет нас на шоссе. Скоро стемнеет, а нам неохота оставаться на ночь в этом лесу. Тут территория Дэна Брейсера.

— А кто такой Дэн Брейсер? — спросил я, поворачивая ключ зажигания. Мне тоже не хотелось встречаться с еще одним привидением.

— Железнодорожный полицейский, — с усмешкой ответил Спайк Хиггинс. — По этой просеке не так давно ходили поезда. Зверюга, а не человек. Мог сбросить бродягу с движущегося поезда.

— Такой злой, что ему приходилось пить только черный кофе, — поддакнул Самюэле. — Молоко сворачивалось под его взглядом, когда он наливал его в кружку.

— Не то чтобы мы боялись его, — добавил призрак-толстяк Бенни-Буйвол, но…

— Мы его просто не жаловали, — прокрякал Айк-из-Толедо, и его грустная физиономия скривилась еще больше. — Разумеется, сейчас он не работает. Пару лет назад вышел на пенсию, а совсем недавно мне сказали, что он заболел.

— Лежит при смерти, — пробормотал Пит-Южанин.

— Лежит при смерти, — выдохнули остальные с оттенком страха в голосах.

Затянувшуюся паузу прервал Спайк Хиггинс.

— Хватит о Дэне Брейсере, — рявкнул он. — Вывези нас отсюда. О патрульном можешь не беспокоиться. Неужели ты думаешь, что коп доложит начальству об автомобиле и трейлере, взмывших в воздух, как самолет? Никогда в жизни. Он никому не расскажет о том, что видел.

Вероятно, так оно и было, потому что, когда я выехал на шоссе, нас никто не преследовал. Я вновь взял курс на запад, а Хиггинс с дружками удалились в трейлер, чтобы отдохнуть от дневных забот…

Я же гнал машину к побережью Тихого океана, к Монике. Отчаяние душило меня. Мало того, что я уже опаздывал из-за Спайка Хиггинса, настоявшего, чтобы мы сделали крюк и взглянули на Большой Каньон, главная беда заключалась в том, что я понятия не имел, как избавиться от навязчивых привидений. Не мог даже покинуть трейлер. Спайк Хиггинс мне это наглядно доказал. Из двух зол выбирают меньшее. Лучше тащить за собой трейлер с привидениями, чем удирать от этого же трейлера, несущегося, как на крыльях. С очевидным не поспоришь.

Но, если я не мог избавиться от них, предстояло распрощаться с Моникой, свадьбой, медовым месяцем. И меня бесило, что какое-то бестелесное существо могло встать между мной и моим счастьем.

Тем временем мы преодолели горы и въехали в Калифорнию. Я уже начал подумывать о самоубийстве. Спайк Хиггинс и его братия, должно быть, чувствовали мое состояние и вели себя как паиньки. Но я все равно не находил способа отделаться от них.

И вот настал миг, когда я, усталый и небритый, въехал в Голливуд, нашел стоянку для трейлеров, поставил машину. С тяжелым сердцем принял душ, помылся, переоделся. Я не знал, что скажу Монике, но, запоздав на несколько дней, не мог не позвонить ей.

Телефон я нашел в каморке дежурного. Отыскал в справочнике телефон Иды Брейсер, так звали тетушку Моники, набрал номер.

Трубку взяла Моника. В голосе ее слышалась тревога.

— О, Мел! — воскликнула она, едва я назвался. — Где ты был? Мы так волнуемся.

— Меня задержали, — с горечью объяснил я. — Призраки. Объясню позднее.

— Призраки? — голос стал ледяным. — Ладно, раз уж ты объявился, я должна немедленно повидаться с тобой. Дядя Дэн умирает.

— Дядя Дэн? — эхом отозвался я.

— Да, брат тетушки Иды. Раньше он жил в Айове, но несколько месяцев назад тяжело заболел и переехал к нам. И теперь он умирает. Доктор говорит, что счет уже идет на часы.

И тут до меня дошло. Я начал смеяться. Предчувствуя, что недалек час, когда праздник придет и на мою улицу.

— Уже еду, — сумел я выдавить из себя и положил трубку.

Все еще посмеиваясь, я отцепил машину от трейлера. Спайк Хиггинс подозрительно глянул на меня.

— Отъеду ненадолго, — пояснил я. — И сразу же вернусь.

— Не задерживайся, — пробурчал призрак. — Мы хотим, чтобы ты повозил нас по округе и показал дома всех этих кинозвезд.

Десять минут спустя Моника, очаровательная Моника, открыла мне дверь дома. В прекрасном расположении духа я обнял ее и поцеловал. Она высвободилась, а затем как-то странно посмотрела на меня.

— Мел, что с тобой произошло?

— Ни-че-го, — я чуть ли не пел. — Моника, дорогая, я должен поговорить с твоим дядей.

— Но он слишком болен, чтобы кого-то принимать. Он умрет с минуты на минуту.

— Тем более я должен как можно быстрее увидеться с ним, — и я протиснулся мимо нее. — Где он, наверху?

Я взлетел по лестнице. Вошел в комнату больного. Дядя Моники, крупный, когда-то крепкий мужчина с осунувшимся лицом и щетиной на подбородке, лежал на кровати, и дыхание с трудом вырывалось из его груди.

— Мистер Брейсер! — позвал я.

Его глаза чуть приоткрылись.

— Кто ты? — прохрипел он.

— Я собираюсь жениться на Монике, — ответил я. — Мистер Брейсер, вы когда-нибудь слышали о Спайке Хиггинсе? Или Ловкаче Самюэлсе? Или о Бенни-Буйволе, Пите-Южанине, Айке-из-Толедо?

— Слышал о них? — глаза больного блеснули. — Ха! Еще как слышал. И не раз ловил их. Но все они уже умерли.

— Я знаю. Но они по-прежнему здесь. Мистер Брейсер, хотели бы вы вновь встретиться с ними?

— С ними? — руки Дэна Брейсера сжались в кулаки. — Еще бы!

— Тогда, если вы подождете меня на кладбище в первую ночь после того, как… ну, в общем, подождете меня, я сведу вас с ними.

Бывший полицейский кивнул. Плотоядно улыбнулся, как тигр, увидевший добычу. Затем расслабился, закрыл глаза, и вбежавшая Моника тихо ахнула.

— Он умер.

— Ха-ха! — я хохотнул. — Ха-ха-ха! Кое для кого это будет большой сюрприз.

Похороны состоялись двумя днями позже. За это время с Моникой я виделся редко. Она, разумеется, не особенно горевала, поскольку дядю знала плохо, но на ее долю выпало улаживание различных формальностей. А я ничем не мог ей помочь, потому что Спайк Хиггинс и компания использовали меня на полную катушку. Я возил их по всему Голливуду, от дома одной кинознаменитости к дому другой, и так до бесконечности. Побывали мы и в Малибу-Бич, и в Санта-Монике, и в Лаурел-Каньон. Не оставили без внимания и киностудии.

Моника, кстати, старалась избегать общения со мной, даже если у меня выпадала свободная минутка. Но я этого не замечал, радуясь, что скоро сумею избавиться от Хиггинса и его дружков.

Мне удалось ускользнуть со стоянки для трейлеров, чтобы принять участие в похоронах Дэна Брейсера, и улыбка не сходила с моего лица, а иногда с губ срывался и смех. Я знал, как обрадуется душа Дэна, добравшись до моих незваных гостей. Моника смотрела на меня как-то странно, но я решил, что потом объясню ей все. Не следовало на похоронах вдаваться в подробности.

После того как гроб с телом Дэна Брейсера опустили в могилу, Моника заявила, что у нее страшно разболелась голова, и заперлась в своей комнате. Я вернулся на стоянку. Хиггинс и его дружки развалились на койках, опять курили мои сигареты. Хиггинс подозрительно оглядел меня.

— Приятель, нам пора трогаться в путь. Надоело сидеть на одном месте. Уезжаем завтра, согласен?

— Сегодня вечером, Спайк, — весело ответствовал я. — Зачем ждать до утра? Сразу после заката и двинем. В далекие края. Тра-ля-ля-ля.

Он нахмурился, но не нашел, что возразить. Я же с нетерпением ждал заката. И едва стемнело, выкатился со стоянки, держа курс на кладбище, где только что похоронили Дэна Брейсера.

Спайк Хиггинс хмурился всю дорогу, но так и не понял, куда мы едем, пока я не остановил машину у низкой каменной стены, неподалеку от могилы дядюшки Моники. Вот тут, взглянув на темное кладбище, он задергался.

— Слушай, а чего ты вдруг остановился? Поехали дальше.

— Одну минуту, Спайк, — успокоил его я. — Есть у меня небольшое дельце.

Я вылез из кабины и подошел к стене.

— Мистер Брейсер! Мистер Брейсер!

Я вслушался в темноту, ожидая ответа, но грохот длинного товарняка заглушил все звуки. Железная дорога проходила совсем рядом. А мгновение спустя средь могильных камней появилась туманная фигура.

— Мистер Брейсер! — позвал я. — Сюда, пожалуйста!

Фигура приблизилась. Сгрудившиеся позади меня Спайк Хиггинс и его дружки с опаской следили за ней. И наконец поняли, кто перед ними.

— Дэн Брейсер! — прохрипел Спайк Хиггинс.

— Это он! — простонал Ловкач Самюэле.

— Его призрак! — ахнул Пит-Южанин и заголосил: — О-о-о-о!

Они попятились, а Дэн Брейсер прибавил шагу. Не обращая на меня никакого внимания, он двинулся на пятерку бродяг.

Спайк Хиггинс развернулся и пустился наутек, остальные последовали за ним. Они мчались к железнодорожным путям, по которым еще грохотал товарняк. Дэн Брейсер уже наступал им на пятки. Отталкивая друг друга, Хиггинс, Самюэле и Бенни-Буйвол забрались в один вагон. Пит-Южанин и Айк-из-Толедо прыгнули в следующий.

Все они вскарабкались на крышу и оглянулись. Призрак Дэна Брейсера еще оставался на насыпи. Но потом вытянулась гигантская рука, схватилась за стойку, и через секунду Дэн оказался на крыше и бросился к Хиггинсу и его дружкам. Те рванули к паровозу.

Более я их не видел — пять призраков в панике убегали, шестой преследовал их, предвкушая сладостный миг победы. Они исчезли из моей жизни, унеслись в восточном направлении.

К дому тетушки Моники я ехал, посмеиваясь про себя над тем, как мне удалось избавиться от банды привидений. Теперь ничто не могло омрачить нашего с Моникой медового месяца.

— Мелвин! — осадила меня Моника, открыв дверь. — Над чем ты смеешься на этот раз?

— Твой дядя, — я хохотнул. — Он…

— Мой дядя! — взвизгнула Моника. — Ты… ты мерзавец! Ты смеялся, когда он умирал! Смеялся во время похорон! Теперь ты смеешься, потому что он мертв!

— Нет, Моника, — возразил я. — Позволь мне объяснить. Насчет привидений и того, как я…

Она всхлипнула.

— Ворвался в дом… смеялся над моим бедным дядей Дэном… смеялся на его похоронах…

— Но Моника! — воскликнул я. — Все совсем не так. Я только что с кладбища и…

— И ты пришел оттуда со ртом до ушей! — воскликнула Моника. — Я не хочу тебя больше видеть. Наша помолвка расторгнута! Да еще ты так жутко смеешься. Словно привидение. От твоего смеха кровь стынет в жилах. Даже если бы ты не натворил ничего другого, я бы никогда не вышла замуж за мужчину с таким смехом. Вот твое кольцо. Прощай!

И, пока я таращился на кольцо в моей ладони, она захлопнула дверь. Таким вот получился итог. Моника — девушка серьезная, и уж если что решит, то сделает обязательно. Она даже слушать не стала мои оправдания. Насчет Спайка Хиггинса и прочих призраков. А такому смеху я научился от них подсознательно. Не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. И все-таки мне удалось избавиться от этих чудищ. Но Монике я смог бы доказать свою правоту единственным способом — показав ей призрак Спайка Хиггинса.

Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Если кто-то хочет купить практически новый трейлер по дешевке, пусть связывается со мной.

Перевод: Виктор Вебер

В то чудесное воскресное июльское утро Джереми Джупитер позвонил мне и предложил поехать куда-нибудь за город. Похоже, в тот день я собирался покончить жизнь самоубийством, иначе чем можно объяснить мое согласие? У Джереми Джупитера куча денег и вечный зуд ставить на мне свои научные эксперименты. Видимо, я поверил, что он и в самом деле хочет прогуляться за город, чтобы отдохнуть и со вкусом попировать на природе.

Я предупредил его, однако, что мне совершенно необходимо вернуться в Нью-Йорк к вечеру, так как я договорился встретиться и пообедать с одним приезжим редактором. В понедельник ему предстояло вернуться в Чикаго. Он хотел приобрести одну вещицу, за которую я рассчитывал получить не менее тысячи долларов, и поэтому я ждал этого обеда с большим нетерпением.

Джереми пообещал, что мы вернемся точно к назначенному часу, добавил, что заедет за мной через часок, и повесил трубку. Легкий фланелевый костюм и отменный аппетит — вот, пожалуй, и все, что мне понадобится. Ровно через час я услышал, как он просигналил, и выскочил наружу. И тут же остановился в изумлении. Потому что Джереми приехал не в своей легковой машине марки У-16, как обычно, нет, он сидел за рулем закрытого фургончика. Я сразу почуял неладное.

— Лусиус, — сладко пропел Джереми. На его пухлом розовом личике за толстыми стеклами очков в роговой оправе радостно поблескивали голубые глаза. — Как я рад, что ты едешь! Какой денек, а? Мы отлично проведем время!

Он как-то странно произнес слово «время» и загоготал при этом. Я залез в машину, уселся рядом с ним и хмуро уставился на него.

— Джереми, — суровым тоном сказал я, — можешь мне объяснить, с каких пор ты стал водителем грузового автомобиля?

— Э, видишь ли, — смущенно хмыкнул он, — у меня тут гости, и я подумал, что в фургоне им будет, наверное, лучше. Во всяком случае, никто не станет на них глазеть, разинув рот.

— Гости? — Я круто развернулся и заглянул в окошечко. В глубине машины моему взору предстали три огромных шимпанзе, одетые как люди и с очками на носу. Они висели вниз головой, уцепившись ногами за крючки, укрепленные на потолке фургона, а перед ними на полу лежали раскрытые тома Британской экциклопедии!

— Джереми! — взорвался я.

— Не надо так кричать, Лусиус, — укоризненно проговорил он. — Успокойся — они вовсе не читают. Это их обычный трюк. Между страницами проложены тонкие листики печенья. Они перелистывают страницы и отправляют печенье в рот. При этом они облизывают пальцы, и создается впечатление, будто они углублены в серьезное чтение.

— Ха, — с силой выдохнул я, — ха! Можно бы отпустить словцо и покрепче. Но я не стану этого делать, если только ты объяснишь, почему мы едем на пикник с тремя шимпанзе, которые висят вниз головой и читают энциклопедию? И для кого эти три велосипеда — красный, золотой и серебряный?

— Велосипеды тоже участвуют в представлении, — нежно проворковал Джереми. — Шимпанзе описывают на машинах круги и при этом читают энциклопедию.

— Джереми, — голос мой упал до шепота. — А для чего, черт подери, здесь эти барабаны? Они тоже участвуют в представлении?

— Ну да, — с готовностью согласился он. — Барабаны закрепляются на руле велосипеда, а шимпанзе катаются по сцене (я откупил их у хозяина цирка), бьют в барабаны, читают энциклопедию и швыряют апельсины в публику.

После такого заявления я потерял дар речи на целых полчаса. Теперь наша машина катила уже по противоположному берегу реки Гудзон в штате Нью-Джерси.

— Итак, — проговорил я, — ты приволок этих трех шимпанзе, чтобы помочь нам убить время и развлекать нас на отдыхе? Верно я тебя понял, Джереми?

Мой толстенький спутник покачал головой.

— Нет, это не так, Лусиус, — пропищал он. — Им предстоит сыграть очень важную роль в научном эксперименте эпохального значения. Провизия, которую я захватил с собой, послужит для праздника науки, Лусиус, для пиршества разума, а вовсе не для утоления телесного голода.

Я издал какой-то булькающий звук и совершенно обмяк на сиденье.

— Нет, — еле вымолвил я. — Нет, я не стану помогать тебе.

— Я это предвидел, — мой кругленький друг печально вздохнул. — Поэтому-то решил взять с собой шимпанзе, это — прекрасно выдрессированные толковые животные. Они будут моими единственными ассистентами в том грандиозном, не имеющем прецедента подвиге, который я намерен совершить.

— Что, — мне даже стало страшно, — что это будет за эксперимент, Джереми?

— Я намерен изменить временной ритм нашей Вселенной, — торжественно произнес он.

Что и говорить, Джереми по мелочам не разменивается. Если ему взбредет в голову заниматься проблемами пространства-времени, он попросту устроит короткое замыкание Вселенной. И если сейчас он решил, что временем можно поиграть, как чудесной игрушкой от науки, то он не остановится перед тем, чтобы вмешаться во временной ритм всей Вселенной.

— Джереми, — еле слышно прошептал я, — выпусти меня из машины. Я пойду домой пешком.

— А мы уже доехали, — промолвил он. — Здесь мы и остановимся.

Мы находились на самой середине большой зеленой лужайки, на краю которой возвышался огромный дуб. Метрах в ста от нас тянулась цепь острых каменистых уступов, сбегавших вниз, к голубой ленте Гудзона. По другую сторону вдаль волнами уходило поле. Я заметил, однако, что на нашей лужайке было несколько поросших травой холмиков, причем один из них явно пытались недавно раскопать. Джереми поставил машину на равном удалении от дерева и от холмиков, после чего спрыгнул на землю и побежал открывать заднюю дверку фургона.

— Ко мне, Лусиус! — крикнул он. — Требуется твоя помощь. Молодчина, Король. Привет, прекрасная Дама. Вылезай, Джокер. Давайте сюда книги, ребята. Прыгайте вниз и можете поиграть на травке. Сейчас будем пировать.

Шимпанзе кубарем посыпались вниз, а при слове «пировать» начали радостно кувыркаться на траве. Знали бы они, что их ожидает!

У самого большого шимпанзе была массивная голова с короткой седеющей бородкой. Он выглядел очень импозантно в красивом индейском костюме, расшитом бисером по манжетам и карманам. Время от времени он отрывал бусинку и с задумчивым видом отправлял ее в рот. А потом как ни в чем не бывало начинал прыгать и кувыркаться.

Шимпанзе по кличке Дама была одета в женский индейский наряд-юбочку и кофточку. Маленький шимпанзенок, как пояснил мне мой приятель, был их сынишкой, почему его и звали Джокером, а полное его имя было Джек Джокер. На нем были шелковые трусики, как у акробатов, и яркая майка с изображением американского орла.

Он прыгал и скакал вокруг своих родителей, а мы с Джереми пыхтя разгружали машину. Выкатили на траву небольшие велосипеды несколько облегченной конструкции — красный, золотой и серебряный. Велосипеды были с прицепом, а в прицепах валялись какие-то блестящие предметы, очень похожие на гигантские таблетки от печеночных колик. Джереми передал мне из машины барабаны, на каждом из которых был запечатлен портрет его владельца. При виде барабанов Король, Дама и Джокер ужасно обрадовались и стали проявлять признаки нетерпения, но Джереми прогнал их.

— Играйте, ребята, — сказал он. — Сначала надо поесть. Барабаны никуда не денутся.

То ли на них подействовал звук его голоса, то ли потому, что он начал вытаскивать огромных размеров корзину-холодильник, но шимпанзе откатились в сторону и принялись играть в пятнашки и громко тараторить. Джереми передал мне корзину и спрыгнул на землю. Я потащил ее в тень, а он трусил рядом, плотоядно потирая руки.

— Угу, — промычал он, заглядывая в корзину. — Почему бы нам и не перекусить немножко? Глядишь, у тебя тоже поднимется настроение, Лусиус.

Громко чавкая, он шлепнулся на траву и швырнул по кулечку земляных орехов своим подопечным. Те в восторге взлетели на ветки дуба и принялись щелкать орешки и запускать в меня скорлупой. Я жевал заливное из дичи и мысленно проклинал низменные инстинкты, которые втравили меня в эту авантюру.

— Итак, Лусиус, — удовлетворенно проговорил Джереми, облизывая пальцы. — Пора, пожалуй, объяснить тебе в общих чертах, что я собираюсь делать. Прежде всего, время есть не что иное, как ритмические колебания…

— А ты откуда знаешь? — в упор спросил я.

— Я вывел это путем логических выкладок, — сообщил он, вонзая зубы в индюшачью ножку. — Абсолютно все в природе подчиняется определенному ритму. Смена времен года, движение светил, рождение, жизнь, световые волны, радиоволны, электрические импульсы, перемещение молекул словом, все. Все движется согласно строгому, четкому ритму. И я решил, коль скоро Вселенная зиждется на принципе ритма, у времени тоже должен быть свой ритм. Просто это никому раньше не приходило в голову.

— Ну а тебе пришло, — сказал я, доставая бутылку мозельского из корзины. — И что это тебе даст?

— А вот что, Лусиус! — выпалил Джереми. — В любой ритм можно ввести поправки, если правильно применять контрритм!

Я открыл рот, но забыл положить в него кусок.

— И я хочу надеяться, — мягко добавил Джереми, — что, хотя ты всю свою жизнь только и делаешь, что вертишь клюшкой для гольфа, размахиваешь теннисной ракеткой или крикетными молоточками, а в оставшееся время кропаешь какие-то писульки в оправдание своего безделья, ты все-таки имеешь какое-то элементарное представление о физических законах. Я хочу верить, что ты слышал об экспериментах, при которых в результате взаимодействия двух световых волн определенной длины возникает тьма. Или о том, что столкновение двух звуковых колебаний определенной высоты порождает абсолютное безмолвие.

— Ну да, — согласно кивнул я, — конечно, я об этом знаю. Но при чем здесь время?

— Точнее, временной ритм, — сказал он. — Эффект временного ритма Джереми Джупитера, под таким названием он будет известен грядущим поколениям. Вообще-то говоря, это предельно просто. Если можно, введя помехи, приостановить свет и вызвать тьму, введя помехи, приостановить звук и вызвать безмолвие, почему же нельзя, введя помехи, приостановить настоящее время и вызвать прошлое? Для этого мы и приехали сюда. Я намерен представить неким ныне живущим людям, именующим себя исследователями, неопровержимые доказательства, которые заставят их всерьез отнестись к монографии на эту тему, над которой я сейчас работаю.

Глаза его горели. Джереми Джупитеру не раз случалось сражаться со своими собратьями по науке, но никому из них еще не удавалось положить его на лопатки.

— Даже если продемонстрировать перед ними соответствующий опыт, Лусиус, — пояснил он, — они ни за что не поверят. Вот я и решил ввести помехи во временной ритм настоящего, вызвать к жизни прошлое и представить такие доказательства, которые не посмеет оспаривать самый тупоголовый скептик.

Он налил себе полный бокал мозельского и с наслаждением осушил его. К этому времени обезьяны успели прикончить свои орешки, и Джупитер метнул им по бутылочке лимонада. С громким бульканьем шимпанзе мгновенно его выпили.

— Вот тут-то и пригодятся Король, Дама и Джокер, — продолжал Джереми.

— Я же знал, что ты заупрямишься, Лусиус. А эти ребята отлично справятся с поставленной задачей, не проявляя при этом никакого недоверия. Я, видишь ли, прихватил с собой несколько капсул времени…

— Капсул времени?!

— Ну да, пользуясь общедоступной терминологией. Сейчас я тебе покажу.

Из одного из своих обширных карманов он извлек металлический предмет величиной с кулак. Сделан он был, по-видимому, из платины, очень уж был тяжелый. Это был цельный кусок, во всяком случае, в нем не было ни крышки, ни отверстия. На полированной поверхности крупными печатными буквами были выгравированы следующие слова: «Капсула Времени Джереми Джупитера. Год 1965 от Р. Х. Расплавьте левый кончик и вскройте».

— Внутри находятся три микрофильма. В первом — один из номеров газеты «Нью-Йорк Таймс», — пояснил Джереми. — Во втором моя автобиография и список основных научных трудов. В третьем мое заявление о том, что я намерен незамедлительно обнародовать свои открытия касательно эффекта ритма времени Джереми Джупитера. Кроме того, там находятся крохотные крупинки радия.

— Но как же…

— Видишь те холмики? — Джереми вытянул вперед руку. — Совсем недавно было установлено, что это насыпные надгробья древнейших примитивных цивилизаций. Как показали археологические раскопки, некогда здесь проходила морская береговая полоса. В этом слое скрыто множество различных костей. Раскопки пока еще в начальной стадии. В ближайшее время всю эту полянку основательно перетряхнут в поисках ископаемых останков прошлого. И среди найденных предметов, Лусиус, обнаружат одну, а может и не одну, капсулу времени Джереми Джупитера! Ну как, здорово?

Он весь светился от счастья, меня же просто затрясло от злости.

— Вот как! — гневно выкрикнул я. — Ты хочешь зарыть здесь свои так называемые капсулы, чтобы археологи нашли их на следующей неделе или в следующем месяце. Так, да?

Пухлое розовое личико Джереми затуманилось печалью.

— Лусиус, — сказал он со вздохом, — порой ты приводишь меня в полное отчаяние. Конечно же, нет. На этом месте я намерен создать помехи ритму времени. И тогда обезьяны вместе с моими капсулами — ты же отказался в этом участвовать — войдут туда и заложат там эти капсулы миллион лет назад!

Он выжидающе уставился на меня.

— Теперь ты понял, Лусиус? Мои капсулы попадут туда миллион лет назад, они попросту пролежат под этой поляной все это время. И археологи, раскапывая пласты, сложившиеся в доисторические времена, обнаружат по крайней мере одну из капсул. По полураспаду радия сумеют точно вычислить, сколько они пролежали, дожидаясь своего часа, и тогда… О господи, Лусиус, глотни вина скорее!

Я выпил и почувствовал себя лучше. Но спорить с ним у меня еще не было сил.

— Мне этого не понять, Джереми, — устало сказал я. — Пусть будет так. Я верю тебе на слово. Ты хочешь ввести помехи в ритм времени, превратив день сегодняшний в день вчерашний минус один миллион лет. Но почему вчерашний? Почему не завтрашний? Почему бы нам не заглянуть заодно и в будущее?

Джереми сложил пухлые ладошки и слегка выпятил толстые губки.

— Мне так понятно, почему ты спрашиваешь именно об этом, — с нежностью проворковал он. — Я и сам не раз задавал себе этот вопрос в самом начале, когда меня осенило. Нет, это невозможно. Я логически вычислил эту невозможность и совершенно выбросил эту мысль из головы. Будущее еще не наступило, и я не могу в него проникнуть. А теперь — за дело.

Он поднялся на ноги и быстро зашагал к фургончику. Я пошел следом. Общими усилиями мы вытащили из-под брезента тяжеленную аппаратуру и установили ее прямо на траве. Пока мы этим занимались, обезьяны слезли с дерева, что-то схватили и взволнованно затараторили. Издалека я не мог разобрать, чем они заняты.

В руках у моего приятеля оказался большой квадратный ящик, напомнивший мне телевизоры моей юности. На передней панели были такие же ручки управления, а когда он приподнял крышку, я увидел ряды каких-то трубок и вращающийся барабан. В центре панели было что-то вроде динамика. Из задней стенки тянулся шнур со стальным наконечником. Джереми воткнул его в землю в нескольких футах от громоздкого ящика.

— Это заземление, — пояснил он. — Можно начать предварительное испытание моего резонатора ритма времени. Где шимпанзе?

Я поднял голову.

— Они лакают мозельское! — завопил я. — Они же упьются!

Джереми, который что-то налаживал в своем приборе, резко выпрямился. Шимпанзе жадно пили из бутылки. Покончив с лимонадом, они, вероятно, слезли с дерева и, воспользовавшись тем, что мы отошли, схватили бутылки с вином и теперь в дикой спешке делали огромные глотки, давясь, захлебываясь и мыча от наслаждения.

— Этого еще не хватало! — заорал Джереми. — Они сорвут эксперимент. Надо отобрать у них вино, Лусиус.

Мы кинулись к шимпанзе. Увидев это, Король, Дама и Джокер пустились наутек, отталкиваясь от земли не только задними, но и передними конечностями. Они подбежали к велосипедам, лихо вскочили на сиденья и помчались.

Эти велосипеды можно было без труда запустить, остановить, вырулить одной рукой или ногой. Король ехал впереди. Он захватил руль пальцами ног, машина зажужжала и устремилась прямо на нас. За ним с воплями мчалась Дама. Джокер успел даже прихватить свой барабан. Закинув на руль задние конечности, колотя кулаком по барабану, он бросился вдогонку за родителями.

— Спасайся, Лусиус! — успел выкрикнуть Джереми. Он отпрыгнул в одну сторону, я — в другую. Король и Дама молниеносно проскочили мимо, а за ними, на такой же скорости, бешено молотя по барабану, с воинственным кличем промелькнул Джокер. Падая, Джереми Джупитер ободрал себе лицо, я ударился о ствол дуба.

Тем временем шимпанзе обогнули дерево и снова ринулись на нас.

— Берегись! — заорал я.

Джереми успел только шатаясь подняться на ноги, я высоко подпрыгнул, а Король, Дама и Джокер, теперь уже выстроившись в ряд, прогрохотали подо мной. Мне удалось схватиться за нижние ветки дуба, на другой ветке рядом качался Джереми.

— Провались ты вместе со своими открытиями! — рявкнул я.

Но он, не обращая внимания на мои слова, с озабоченным видом всматривался в свой прибор.

— Видишь ли, Лусиус, — наконец, проговорил он, — резонатор ритма времени, по-моему, включился.

Я глянул в ту сторону. Трубки и впрямь светились.

— Ну и что? — спросил я. — Ничего же не происходит.

— Ну, это как сказать. Надо бы его отключить. Там не все в порядке с вращающимся барабаном, я как раз собирался его отладить.

Он спрыгнул на землю и направился к резонатору, я пошел за ним. И тут пьяные шимпанзе в третий раз с треском, гиканьем и визгом полетели на нас. Джокер по-прежнему изо всех сил дубасил по барабану.

— Берегись! — завопил я и прыгнул вверх.

Я снова оказался на ветвях дуба, а обернувшись, увидел рядом с собой Джереми.

— Провались ты вместе со своими открытиями! — злобно рявкнул я.

Но он не обратил внимания на мои слова, с озабоченным видом всматриваясь в свой прибор.

— Видишь ли, Лусиус, — проговорил он, — резонатор ритма времени, по-моему, включился.

Я глянул в ту сторону. Трубки и впрямь светились.

— Ну и что? — спросил я. — Ничего же не происходит.

— Ну, это как сказать. Надо бы его отключить. Там не все в порядке с вращающимся барабаном, я как раз собирался его отладить.

Он спрыгнул на землю и направился к резонатору, а я пошел за ним. И в этот самый момент обезьяны снова завернули за дерево на своих велосипедиках и с ревом выскочили на нас. Внезапно я вспомнил, что все это уже было, что мы все это уже проделали минуту назад…

Я, конечно, опять взлетел на дерево, внизу молнией промелькнули шимпанзе, а Джереми уцепился за соседнюю ветку. И тут до меня дошло. Машину Джереми заело, как проигрыватель с заезженной пластинкой! Настоящее не уступало место прошлому, настоящее повторялось снова и снова.

Меня охватил дикий ужас. Неужели мы обречены прыгать на ветви дуба, а пьяные шимпанзе будут снова и снова пытаться задавить нас, пока не, пока не… У меня голова шла кругом.

— Провались ты вместе со своими открытиями! — завопил я.

Джереми ничего не ответил. Он всматривался в свою машину. И только после того, как все это разыгралось раз десять — скорее всего, десять, хотя у меня осталось впечатление, что мы прыгали на дерево и с дерева много дней подряд. Король, Дама и Джокер, завернув за дерево, вдруг резко притормозили. Они спрыгнули на землю и стали кружиться и кувыркаться, словно в ожидании аплодисментов. Джереми подбежал к своей машине и щелкнул выключателем. Потом отер пот со лба.

— О боже, — негромко проговорил он. — Барабан застрял в определенном положении и…

— …и время повторяется! — хрипло выкрикнул я. — Нас заклинило во времени. Ничего себе приключеньице! Если бы машина не остановилась, нам пришлось бы спасаться от пьяных шимпанзе на велосипедах до скончания века.

— Любой прибор может вначале дать осечку, — назидательно сказал Джереми, но мне было ясно, что ему тоже не по себе. По его розовому личику струился пот.

— Ну ладно, — отрывисто бросил он, — теперь все закреплено. Остается развернуть резонатор, нацелить его на холмы, и можно начинать.

Он передвинул свой ящик, что-то там еще подкрутил и повернулся к шимпанзе. Протрезвевшие и притихшие, они с виноватым видом валялись рядом со своими велосипедами. Джереми похлопал их по плечу и усадил на сиденья, после чего закрепил барабаны на руле Короля и Дамы, нашел и закрепил барабан Джокера и выстроил всю троицу в ряд лицом к холмам. Потом сбегал к фургону, принес три тома Британской энциклопедии и раздал обезьянам. Те сразу повеселели.

— Сейчас с ними все в порядке, — сказал Джереми. — Все атрибуты их представления при них, и они успокоились. Как детишки. Все нормально. Они больше не потеряют голову. Вот увидишь.

Он протянул руку по направлению к прицепам. Тут я сообразил, что блестящие предметы в них не что иное, как платиновые капсулы времени.

— Апельсины, — настойчиво проговорил Джереми, обращаясь к обезьянам.

— Апельсины, — повторил он и сделал такое движение, словно швырял апельсины. — Сейчас я создам помехи в ритме времени, — продолжал он, — и настоящее на этих холмах будет сведено к прошлому в миллион лет назад. Обезьяны въедут в этот участок прошлого конечно, если бы ты не заупрямился, Лусиус, не пришлось бы прибегать к таким сложностям, — и начнут кружить и разбрасывать капсулы времени по всему участку. По крайней мере одна из них должна погрузиться в почву, потом она покроется более поздними наслоениями и пролежит там до наших дней, пока ее не откопают археологи.

Через какое-то время я свистну, и обезьяны вернутся к нам, в настоящее, а я выключу резонатор. Со временем капсулы будут обнаружены. Вот тогда-то я и объясню, как все произошло, и уж тогда никто больше не посмеет усомниться в вероятности эффекта ритма времени. Итак…

Он щелкнул каким-то выключателем на своем приборе.

На сей раз никакой ошибки не произошло. Мгновенно пространство над холмами заволокло туманом. Туман начал сгущаться, но Джереми покрутил что-то на диске, и туман превратился в легкую светящуюся дымку. Лужайка преображалась буквально на глазах. Из земли полезли широкие папоротниковые листья, над ними распростерли свои длинные шупальца какие-то гигантские мхи. Ближе к нам пролегла песчаная прибрежная полоса, усеянная диковинными раковинами. Мне казалось, что я всматриваюсь в театральную декорацию сквозь тонкий полупрозрачный занавес.

Джереми Джупитер шумно перевел дух.

— Лусиус, — обратился он ко мне, — наступил торжественный момент. Вот мы стоим здесь сегодня, а там перед нами — день вчерашний. Король, Дама, Джокер, вперед!

Обезьяны бесстрашно покатили по направлению к мерцающей дымке прошлого, воскрешаемого резонатором Джереми Джупитера. Одна нога крутит педали, одна рука бьет в барабан, в другой руке открытая перед глазами книга — в таком виде они устремились в далекое прошлое далеких предков.

Джереми зачарованно провожал их глазами. Но я тронул его за плечо и заставил оглянуться.

— Посмотри туда, — сказал я ему. — Там день завтрашний.

Джереми Джупитер обернулся, и глаза его чуть не вылезли из орбит. Позади нас, на таком же расстоянии, затянутое легкой дымкой, возникало еще одно пространство. Оно было из стекла и хрусталя. Вдаль уходила широкая улица, по обе стороны которой выстроились дома с плоскими крышами. Стены домов сверкали на солнце как драгоценные камни, а над крышами зданий скользили какие-то воздухоплавательные аппараты.

— О господи, — только и мог вымолвить Джереми. — Мой резонатор создает дополнительный эффект, обертон. Я… я…

Позади нас послышался дикий вопль. Мы разом обернулись. За несколько секунд до этого шимпанзе разъезжали по жестким пескам протерозойской эры, колотя в свои барабаны. Внезапно из-за деревьев показалась гигантская голова с оскаленной пастью и горящими красными глазами. Затем какая-то темная тень спикировала вниз, и Король, Дама и Джокер мгновенно развернулись и кинулись назад. Они побросали книги, они побросали барабаны. Они побросали все, за исключением капсул времени, и с громким визгом, извиваясь от ужаса, бросились к нам.

Голова бронтозавра исчезла, птеродактиль, который спикировал на них, взмахнул гигантскими перепончатыми крыльями, взмыл в небо и исчез из виду.

Джереми кричал что-то, но обезьяны не обращали на него внимания. Они хотели назад, в уютное, безопасное настоящее. Вращая глазами, стуча зубами, они неслись на нас. Я в ужасе отпрыгнул в сторону.

— Спасайся, Джереми! — выкрикнул я. — Они нас задавят! Они взбесились со страху.

Джереми едва успел отскочить. Шимпанзе в мгновенье ока миновали место, где мы только что стояли, и, не замедляя скорости, устремились дальше, туда, где возникло незваное будущее.

— Боже правый! — в отчаянии взмолился Джереми. — Этого нельзя допустить!

Он вскочил на ноги и кинулся к прибору. Но Король, Дама и Джокер, не переставая выть и яростно нажимая на педали, уже почти достигли границы другого, окутанного легкой дымкой пространства. Прямо перед ними вдаль, к самому центру серебристо-хрустального города будущего, уходила просторная спокойная улица. И тут Джокер, дрессированная обезьянка, привычным движением сунул руку в прицеп своего велосипеда, выхватил капсулу времени и метнул ее высоко в небо.

Джереми бросился к резонатору, споткнулся о шнур заземления, налетел на прибор и с грохотом свалил его на землю. Серебристый город, в который только что сломя голову влетели Король, Дама и Джокер, исчез. А вместе с ним и обезьяны. Кругом простирался безмятежный зеленый пейзаж штата Нью-Джерси, и ничего больше!

Я помог Джереми подняться. От резонатора осталась только беспорядочная груда сломанных трубок и оборванных проводов. Я откупорил последнюю бутылку мозельского, и Джереми постепенно пришел в себя.

Он молча пил вино, погруженный в раздумья. Потом вытер губы и сказал:

— Нет ничего удивительного в том, что мой резонатор выдал дополнительный эффект. Именно этого и следовало ждать от любого резонирующего объекта — от флейты до радиоприемника. Дело в том, Лусиус, что обертон, вместо того чтобы ввести помехи в ритм времени, усилил его.

Он выпрямился, слегка отряхнул свой костюм, потом подхватил корзину из-под припасов и отнес в машину.

— Пойми наконец, Лусиус, что два различных колебания не обязательно должны взаимно уничтожиться при столкновении. Две световые волны могут наложиться и вызвать более яркий свет. Две звуковые волны могут наложиться и вызвать более громкий звук. Очевидно, обертон от моего резонатора усилил ритм времени, превратив настоящее в будущее. Будущее, которое мы наблюдали, было на таком же расстоянии от нас, что и созданное мною прошлое. Я бы так сказал: и то и другое отстояло от нас примерно на миллион лет вперед и соответственно назад.

Джереми уже одной ногой стоял в машине, как откуда ни возьмись возник какой-то блестящий предмет и шлепнулся ему на ногу. Взвыв от боли, он схватился за ступню. Я наклонился и поднял упавшую штуковину. Это была одна из капсул времени Джереми Джупитера. Точнее, именно та, которую Джокер запустил в воздух, когда въезжал в будущее. Только теперь этот момент наступил и для нас.

Мы возвращались в Нью-Йорк. Джереми с каменным лицом вел машину. Спускался теплый летний вечер. Когда мы проезжали по мосту через Гудзон, Джереми выбросил свою капсулу времени в реку. Время от времени он кидал на меня косые взгляды.

— Хоть умри, не пойму, почему ты так веселишься, — буркнул он, притормозив у моего дома.

— А я представил себе, как Король, Дама и Джокер несутся сейчас по улицам Нью-Йорка будущего на своих велосипедах и швыряют капсулы времени в изумленных жителей, — ответил я. — Странное у них создастся представление о предках из двадцатого столетия. И знаешь что, Джереми?

— Ну что? — нехотя выдавил он из себя.

— У шимпанзе на шее висели серебряные кружочки с инициалами, — сказал я. — А у Джокера инициалы такие же, как у тебя — Дж. Дж. И они, конечно же, решат, что это — ты, Джереми Джупитер, и что Король и Дама — твои родители. Я так полагаю, они поместят фотографию Джокера в свои учебники истории и подпишут под ней твое имя… А может, ты соорудишь другой резонатор?

Джереми с силой нажал на акселератор.

— Нет, — отрывисто бросил он. — У меня есть дела поважнее.

И он укатил прочь. Впервые в жизни мне представилась возможность посмеяться над ним, и я получал от этого огромное удовольствие. Я со смехом вошел в дом, все еще смеясь, принял ванну и переоделся, собираясь на обед с редактором, которому хотелось получить от меня рассказ, с тем чтобы возвратиться в Чикаго ранним самолетом в понедельник.

Я перестал смеяться только тогда, когда добрался до центра и узнал, что уже вечер вторника…

Перевод: И. Баданова

Несмотря на все старания, Эдвард Доуз не смог преодолеть любопытства и, бочком приблизившись к столу, грузно уселся на стул напротив Герберта Смитерса. Опираясь о стол, Доуз следил, как тот очищает от ржавчины предмет, напоминающий нож. Непонятно, почему Смитерс уделял этой рухляди столько внимания…

Нежно согревая в ладонях порцию виски с содовой, Доуз молча ожидал, не скажет ли чего-нибудь Смитерс.

Но тот полностью игнорировал его, и поэтому Доуз, осушив стаканчик, нарочито громко стукнул донышком о стол.

— Похоже, нож никуда не годится, — заметил он презрительно. — Пожалуй, его и чистить-то не стоило.

— Хм! — огрызнулся Смитерс, осторожно отскребывая с находки засохшую грязь с помощью пилки для ногтей.

— Что это? — с любопытством спросила грудастая барменша Глэдис, собирая стоявшие перед ними пустые стаканы.

— Это нож, притом старинный, — заверил Смитерс, — и принадлежит он мне, потому что я нашел его.

На этот раз хмыкнул Доуз.

— Никак он решил, будто эта штука имеет какую-то ценность? — произнес здоровяк, обращаясь к пустой комнате, где никого кроме них троих не было.

— Мне-то она не кажется ценной, — откровенно заметила Глэдис. — Выглядит как ржавое, старое барахло, которое следует бросить в ту же кучу хлама, откуда оно и появилось.

Ответом служило довольно красноречивое молчание Смитерса. Отложив пилку, он послюнил кончик грязного платка и потер небольшое алое пятнышко на конце все еще замызганной рукоятки ножа. Пятнышко увеличилось и, очищенное от грязи, оказалось граненым камнем с красным отблеском.

— Похоже на драгоценный камень! — заметно заинтересовавшись, воскликнула Глэдис. — Смотрите, как блестит. Может, он и настоящий.

— Пожалуйста, еще одну с содовой! — подчеркнуто громко заказал Доуз, и Глэдис отплыла прочь. Казалось, покачивания ее в меру округлых бедер говорили об отсутствии интереса к предмету разговора, но брошенный через плечо взгляд свидетельствовал об обратном.

— Драгоценность! — все так же презрительно бросил здоровяк. — Вот уж навряд ли!

И Доуз подался вперед, внимательно наблюдая за стараниями Смитерса.

— А тебе почем знать? — со сдержанным чувством спросил Смитерс.

Он подышал на красный камень, потер рукавом и, любуясь, поднес к глазам. Камень напоминал красный глаз: он мерцал и словно концентрировал в себе алые отблески, отбрасываемые решетчатой жаровней в углу комнаты.

— Может, это рубин, — предположил Смитерс сдержанно, как это подобает внезапно разбогатевшим людям.

— Рубин! — массивный Доуз едва не поперхнулся. — С каких это пор нож с настоящим рубином будет валяться на улице и ждать, пока ты его найдешь?

— Он не валялся, — коротко возразил Смитерс.

Затем снова взялся за пилку и принялся вычищать грязь из нанесенных на рукоять замысловатых узоров.

— Нож лежал в куче грязи, набросанной при ремонте канализации, на Дорсет-стрит. Наверное, затерялся где-то в люке и пролежал бог знает сколько времени… Взгляни-ка, сколько ржавчины наросло! Это доказывает, что ему много лет. Зато никто не скажет, что потерял его в минувшую войну.

Доуз неохотно взвесил эти соображения.

— Вообще-то сталь неплохая, — согласился он. — Ее и ржавчина не взяла.

— А кто болтал, будто его и чистить не стоило? — поддел Смитерс.

Он продолжал терпеливо счищать с ножа окаменевшую грязь, и вскоре обнажились длинное сужающееся лезвие и изящная, украшенная орнаментом рукоять, на которой тотчас сомкнулись пальцы Смитерса. Нож настолько удобно лежал в ладони, что владелец не удержался и сделал легкий «тычок-порез» в воздухе.

— Ощущение такое, словно он продолжает руку, — мечтательно протянул Смитерс. — Кажется, будто от него исходит тепло… и щекотно, как от электричества.

— Дай подержать, — попросил Доуз, забыв о презрительном тоне.

Смитерс оскалился и убрал руку.

— Он мой! — в голосе проскользнули жесткие нотки. — Никто не смеет лапать его, кроме меня…

Он снова сделал «тычок-порез», и красный камень в рукояти блеснул огнем. Узкое, нервное лицо Смитерса вспыхнуло румянцем, словно отражая блеск камня, и он покачнулся, будто перебрал спиртного.

— Нож стоит кучу денег, — хрипло заявил он. — Это вещь старинная, заграничная, а в ручке — настоящий рубин… Ну и повезло же мне!

Глэдис принесла два стакана и даже забыла как следует протереть стол. Смитерс, крепко держа нож, пытался уловить яркий, как искра, отблеск камня, и Глэдис тоже впилась в него жадным взглядом.

— Может, рубин и настоящий. Дай посмотреть, малыш, — попросила она.

Влажные пальцы барменши коснулись руки Смитерса, и тот резко обернулся к ней.

— Нет! Он мой, слышишь?

— Только посмотреть, — волнуясь, просила Глэдис. — Я тут же верну его, обещаю.

Не переставая уговаривать, она приближалась, и румянец на угловатом лице Смитерса заалел еще ярче.

— Сколько раз повторять, он мой! — закричал он пронзительно. — И никакая смазливая мордашка не сможет у меня его вытянуть. Заруби это на носу!

Вдруг все трое молча застыли на месте и, словно в трансе, уставились на красный глаз, замерший в пяти дюймах от сердца Глэдис. Пальцы Смитерса все еще сжимали нож.

Глаза женщины раскрывались все шире и шире.

— Ты зарезал меня, — медленно и раздельно произнесла она. — Зарезал!

В горле у нее странно всхлипнуло, и она рухнула на пол с таким грохотом, что от удара содрогнулась вся комната. Красный язычок лизнул ей грудь и торопливо расплылся в стороны.

Мужчины продолжали стоять не шевелясь; Смитерс по-прежнему держал нож, высвободившийся после падения барменши, а Доуз с разинутым ртом приподнимался из-за стола, опираясь о него ладонями.

Первым, к кому вернулся дар речи, был коротышка-мусорщик:

— Я ничего не делал! Нож сам ударил ее! Клянусь, сам! И я не смог его удержать.

И, придя в себя, Смитерс швырнул нож на пол. Затем, всхлипывая, зашаркал к двери и исчез.

Наконец очнулся и Эдвард Доуз. Тяжело дыша, он выпрямился и прислушался: кругом было тихо, нож лежал у его ног. Он нагнулся, и нож удобно лег в ладонь. Настороженно поглядывая на дверь, он механически вытер лезвие о половинку своей газеты, а потом завернул его в остаток бумаги. И неуклюже затрусил к двери.

Его план был довольно прост: доходный дом, владелицей которого была его жена, находился напротив, через улицу. Именно оттуда он позвонит в полицию и объяснит, что нож он взял для того, чтобы сохранить вещественное доказательство. Когда появится полиция, он предъявит его — но без камня в рукояти. Если Смитерса поймают, и он припомнит камень, Доуз поклянется, что тот, дескать, выскочил и затерялся при падении ножа на пол. Кто сможет это опровергнуть?..

Ночь в полицейском участке выдалась на редкость скучная. Репортеры, которые вели криминальные разделы в городских газетах и часто дежурили в участке в ожидании интересных дел, сидели в грязной комнатушке и маялись от безделья. Они пару часов играли в карты, потом отложили колоду в сторону и начали смотреть по сторонам.

— Давайте разыграем старика Буча, — неожиданно предложил Клайв Прадли, журналист из «Экспресса».

Буч Гендерсон, старик лет семидесяти, работал в полиции ночным сторожем. Он дежурил в подвале, где находился полицейский морг. Гендерсон все делал очень медленно, но его мозг работал еще медленнее. Все понимали, что ему следовало еще лет десять назад выйти на пенсию, но на его попечении находилась жена-инвалид. На жизнь и лекарства одной пенсии не хватало, поэтому Бучу приходилось работать по ночам в морге. Работа была не из самых трудных. Наверное, поэтому доброе начальство закрыло глаза на его возраст и позволило поработать еще несколько лет.

— Как? — сразу насторожился Кристофер Плимут, высокий и худощавый репортер из «Рекорда».

Когда Прадли объяснил свой план, верзила покачал головой:

— Мне это не нравится. Лучше оставь Буча в покое. Ты же знаешь, как у него варит котелок. Мало ли что может случиться…

Но уговорить Клайва Прадли отказаться от замысла оказалось очень нелегко. Он любил шутить и считал себя большим мастером по этой части. При этом главным для него был сам розыгрыш, а не человек, которого он разыгрывал.

Прадли и не думал сдаваться и продолжал уговаривать коллег. Дело в том, что одному ему было не справиться. Требовалась помощь Плимута и Гилфорда Монагана, репортера из «Кроникла». В конце концов Плимут, считавший споры пустой тратой времени и предпочитавший ни с кем не спорить, согласился помочь. Монагана уговаривать не пришлось. К тому времени он уже успел пропустить пару стаканчиков виски, пребывал в веселом настроении и сам был не прочь кого-нибудь разыграть.

Прадли, Плимут и Монаган отправились в мрачный подвал. Вдоль стены в морге выстроились два десятка узких длинных ящиков. Большая их часть всегда была занята — бандитов в Филадельфии хватало. Ящики для трупов были подключены к холодильнику, в них все время поддерживалась отрицательная температура.

Буч Гендерсон сидел в своей каморке и ждал окончания смены. Он не читал, потому что плохо видел, и даже не слушал радио. Просто сидел, смотрел на стену перед собой и ждал, когда наступит утро и придет сменщик.

— Буч, — с очень серьезным видом обратился к нему Клайв Прадли, — покажи нам, пожалуйста, клиента из одиннадцатого номера. У меня есть информация, что он может быть как раз тем самым банкиром, который недавно пропал в Нью-Йорке.

— Номер одиннадцать, говорите? — Буч Гендерсон медленно встал и шаркая ногами повел репортеров по короткому проходу.

Он повернул ручку на дверце с двумя единицами и вытащил ящик почти на всю длину. В нем лежал труп, накрытый белой простыней. Прадли отбросил верх простыни и сделал вид, что внимательно изучает лицо мертвеца.

— Похож, — наконец кивнул он. — Да, описание, думаю, совпадает на все сто. Будь добр, Буч, принеси, пожалуйста, его документы.

— Сейчас, мистер Прадли. — Гендерсон отвернулся от ящика и в сопровождении Плимута и Монагана поплелся в свою комнату.

Клайв Прадли остался один среди пустых полок и покойников. Плимут зашел в каморку вместе со стариком и начал просматривать документы, а Монаган немного замешкался и вошел через пару минут.

— Отбой, Буч, — сказал он, с трудом сдерживая смех. — Можешь не беспокоиться. Похоже, мы ошиблись. Возвращай своего одиннадцатого на место… Пошли, Плимут. Я хочу отыграться.

Они зашли за угол и принялись ждать. Буч Гендерсон неторопливо собрал все документы и аккуратно положил их в ящик стола. Потом так же неторопливо пошел к открытому ящику.

Когда он находился метрах в трех от одиннадцатого трупа, белая простыня неожиданно зашевелилась и из-под нее донесся глухой стон. Затем закутанная в белое, словно в саван, фигура медленно приподнялась и села. Простыня соскользнула с лица, но в слабом электрическом свете подслеповатый Гендерсон не узнал Прадли.

— Где я? — спросил репортер загробным голосом. — Что… вы… со… мной… сделали? — Он театрально протянул руки к Гендерсону. — Вы хотели… убить… меня…

Эта шутка, так же как и все остальные розыгрыши Клайва Прадли, была грубой и несмешной, но она произвела должное впечатление на старика Гендерсона, который с годами соображал все хуже и хуже. Буч окаменел от страха. Он стоял перед репортером и ловил широко раскрытым ртом воздух.

— Сержант! — наконец старик очнулся от столбняка и бросился к лестнице, которая вела наверх, в полицейский участок. За последние двадцать лет он, наверное, никогда не бегал с такой скоростью. — Сержант Робертс, он ожил! — вопил на ходу сторож. — Один из трупов ожил!

Дождавшись, когда Буч Гендерсон скроется из виду, Клайв Прадли сбросил с себя простыню и со смехом выбрался из ящика. Он закрыл ящик и вместе с коллегами поднялся наверх по другой лестнице, чтобы не встретиться с сержантом. Недовольный Робертс, которому очень не хотелось спускаться вниз, пытался втолковать старику, что тому почудилось, но Буч ничего не хотел слушать.

— Он сел, сержант, — выпучив глаза, объяснял Гендерсон. — Говорю вам, он сел, уставился на меня и…

Они начали спускаться в подвал, голоса скоро стихли. Через три минуты сержант Робертс вернулся. Он сердито посмотрел на репортеров и прорычал:

— Чтобы этого больше не было, умники! Еще раз пошутите — и я прикажу вас сюда не пускать.

— Видели, какое у него лицо! — радостно прошептал Прадли Плимуту и Монагану. — Отличная шутка. Классика жанра!..

Еще через несколько минут наверх поднялся Буч Гендерсон.

— Напрасно вы это сделали, мистер Прадли, — укоризненно покачал головой старик. Он немного успокоился, когда репортеры объяснили ему, что это была всего лишь неудачная шутка, и даже слабо улыбнулся. — Я перепугался до смерти, но Бог меня хранит. Он никогда не даст меня в обиду!.. Плохо, что вы меня подставили. Когда мы спустились и он увидел, что все трупы на месте, то сказал, что мне померещилось. Потом я вспомнил, что перед этим вы спускались в морг, и он догадался, что это одна из ваших шуточек… Сержант Робертс страшно разозлился. Он предупредил, что в следующий раз обязательно напишет рапорт. Мне ни в коем случае нельзя терять это место. У меня больная жена, а пенсия такая маленькая. Так что, мистер Прадли, пожалуйста, больше так не шутите…

Буч несколько секунд укоризненно, но без злобы смотрел на Клайва Прадли, потом повернулся и шаркая ногами поплелся в подвал…

Клайв Прадли вышел из участка часа в два ночи. Прежде чем отправляться домой, он решил заглянуть в бар неподалеку. Бар был маленьким и грязным. Виски был под стать — теплым и противным. Желая снять напряжение и прогнать тоску, Прадли принял три двойных порции и задумался, как бы еще пошутить. Розыгрыш Буча Гендерсона был не в счет. А день, прожитый без хорошей шутки, он считал прожитым напрасно.

Клайв огляделся по сторонам. Бар был почти пуст. Кроме репортера, в зале был всего один посетитель — маленький толстый мужчина в открытых сандалиях сидел рядом за деревянным столиком и большими глотками пил пиво. Прадли нагнулся, сделав вид, что у него развязался шнурок, и вставил соседу между пальцами спичку. Потом зажег ее, выпрямился и весело подмигнул бармену.

— Смотри, что сейчас будет, — прошептал он.

Бармен недоуменно пожал плечами и продолжил вытирать стаканы и кружки. Неожиданно коротышка громко вскрикнул и начал неуклюже скакать, пытаясь потушить огонь.

Прадли расхохотался и вновь посмотрел на бармена, ожидая похвалы.

— Сукин сын! — завопила жертва розыгрыша и, широко размахнувшись, ударила репортера в челюсть.

Такого поворота Клайв Прадли никак не ожидал. Он не успел увернуться и отлетел в сторону. Повалив несколько стульев, со страшным грохотом рухнул на пол, ударился шеей о железный брус и затих. Перед тем как упасть в черный бездонный колодец, Клайв услышал неприятный хруст и успел догадаться, что это была его голова.

Бармен опустился на колени и пощупал пульс.

— Он мертв, — пробормотал он, выпрямляясь. — По-моему, мертвее не бывает.

— Мертв, Майк? — перепугался противник Прадли. — Но я ведь только заехал ему по челюсти. Ишь, подшутить надо мной вздумал, гад! Это был несчастный случай…

— Конечно, Коротышка, конечно, — невесело ухмыльнулся бармен. — Это был несчастный случай. Но у меня уже были крупные неприятности с полицией. Если кто-то окочурится у меня в баре, мне конец.

— Да, неприятности никому не нужны, — согласился Коротышка. — Что будем делать?

— Кажется, у меня есть неплохая идея. Давай отвезем его в порт. Пусть фараоны думают, что его грабанули… — Он быстренько переложил содержимое карманов Прадли себе в карманы. — Нужно, чтобы они как можно дольше устанавливали его личность.

— Молодец, Майк! — похвалил толстяк. — Я всегда говорил, что голова у тебя варит как надо!

Держа репортера, как пьяного, под руки, они вынесли его через заднюю дверь и потащили к машине. Голова Прадли болталась из стороны в сторону.

Внезапно репортер пришел в себя. Он еще никогда не испытывал подобных ощущений. Клайв знал, что жив, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог даже открыть глаза. «Моя шея!» — подумал он. Что-то случилось с шеей, когда он упал. Неужели он опять повредил тот же самый позвонок, что в детстве, во время баскетбольного матча в школе? Тогда доктора боялись, что его парализует, но все, к счастью, обошлось. Сейчас дело наверняка обстоит намного хуже. Он вспомнил хруст и испуганно подумал, что это хрустнул позвонок…

— Забирай его, — услышал Прадли доносившийся издалека чей-то голос. Голос был таким тихим, что он с трудом мог разобрать слова. — Мы нашли этого парня в доках. Его здорово отделали, на нем живого места нет. Скорее всего — ограбление. Доктор сказал, что пульс отсутствует, и велел везти к тебе. Устрой его поудобнее в своей «гостинице». Завтра вскрытие…

Голоса стихли, и Прадли почувствовал, что его опять поднимают. Он вновь услышал какой-то щелчок и неожиданно понял, что может открыть глаза. Однако способность двигаться не вернулась, он по-прежнему был беспомощен и не мог пошевелиться.

Клайв открыл глаза и удивился, увидев знакомую комнату. Его привезли в полицейский морг, куда он спускался два-три часа назад.

— Буч! — прошептал он. — Буч Гендерсон!

Старик в это время привязывал к его ноге бирку и ничего не услышал.

— Буч! — громче повторил репортер. — Буч, я жив…

Гендерсон вздрогнул и внимательно посмотрел на Прадли.

— Буч, это я, Клайв Прадли, — прошептал он. — Я жив! Срочно вызови доктора!

— Мистер Прадли… — изумленно пробормотал старик и нагнулся, чтобы исключить ошибку.

Прадли с трудом ворочал языком. Он и не подозревал, что слова могут даваться с таким трудом.

— Ничего, Буч, главное, что я жив, — кое-как пробормотал он. — Вытащи меня отсюда и позови доктора.

Буч Гендерсон нахмурился. Он явно колебался, не зная, как поступить. Вместо того чтобы броситься за доктором, старик взял сложенную простыню и зачем-то развернул ее.

— Мистер Прадли, я же вас предупреждал — больше никаких розыгрышей! — строго, но без злобы проговорил старый сторож. — Одной шутки для сегодняшней ночи вполне достаточно. Сержант не простит мне… Нет, мистер Прадли, две шутки — это явный перебор.

С этими словами Буч Гендерсон накрыл Прадли простыней и задвинул двенадцатый ящик на место. Потом он закрыл дверцу и неторопливо вернулся в свою каморку. Негромко покряхтывая, Буч сел за стол, уставился на стену и принялся терпеливо ждать окончания смены.

Перевод: Сергей Мануков

— Ну, — спросил Эд, — как там наша новая соседка?

Эвелина смотрела на вязание, лежащее на коленях.

— Нормально, — ответила она.

— Я говорил с ней перед обедом во дворе. Оказывается, они жили в Калифорнии. Она произвела на меня впечатление милой и простой женщины.

— А! они приехали из Калифорнии?

— Интересно, правда?

— Ну да.

— Вот и компания для тебя. Это позволит тебе меньше заниматься собой, — настаивал он.

— Я редко ее вижу… Иногда случается поговорить, когда она развешивает на веревке белье.

— Тебе это полезно, — горячо произнес он. Лицо его стало внимательным, как у врача на осмотре.

Эвелина вернулась к своей работе, и спицы снова начали позвякивать.

Вязание было чем-то вроде лекарства, предписанного ей.

— Она вешает белье так, будто вымещает гнев на своей стирке. Она прицепляет прищепки к рубашкам, словно наносит им удар ножом.

— Эви! — голос Эда был недовольным.

— Это правда, — упорствовала Эвелина. — Возможно, потому что рубашек чересчур много. Четырнадцать штук. По две на день. Может, ее муж маньяк чистой рубашки.

Эд смял, опуская, свою газету.

— Эви, — сказал он, — не нужно заставлять работать свое воображение. Не надо выискивать мании и фобии у других. Это вредно для здоровья. Я надеялся, для тебя будет достаточно прошлогоднего курса обследований и психоанализа после твоей нервной депрессии.

Эви думала о веревке, на которой хлопало белье, когда соседка развешивала его с необъяснимой свирепостью.

— Быть может, она устает, стирая и гладя по стольку рубашек каждую неделю, — сказала она. — Может, ее уже тошнит. Возможно, именно поэтому у нее такой вид, словно она протыкает их насквозь бельевыми щипцами.

— Послушай, Эви, ты уже почти поправилась, — Эд старался оставаться спокойным. — Ты не имеешь права распускать свой воображение по поводу самых нормальных вещей. Это нездорово. У тебя снова будет срыв.

— Извини меня, Эд, — она опять взялась за вязание. — Я больше никогда не буду ничего воображать.

— Вот и хорошо, — вздохнул Эд с облегчением. — Сказала она тебе, чем занимается ее муж?

— Он торговый представитель, — ответила Эвелина, позвякивая спицами. — Он продает режущие товары в рестораны… ножи, топоры, шинковки…

— Ну вот, мы и добрались до причины, — заметил Эд. — Торговые представители должны выглядеть безупречно. Поэтому он и меняет рубашки так часто.

— В самом деле? — Эвелина изучала свитер. Серая шерсть не имела ничего бодрящего. И она решила чем-нибудь оживить ее, маленьким орнаментом — красным, вероятно. — Ты его видел?

— Нет, — Эд снял и протер очки. — А ты?

— Каждое утро вижу. Он отправляется на работу чуть позже тебя. Он оставляет машину в аллее, перед окном нашей кухни. Появляется, когда я мою посуду после завтрака.

Эд полистал газету и остановился на спортивной рубрике.

— Как он выглядит?

— Очень высокий и тонкий, как лезвие ножа. Носит всегда серое. Он наводит меня на мысль о серой змее.

— Эви! — голос Эда прозвучал раздраженно. — Перестань говорить глупости.

— Хорошо. — Она поднялась. — Я иду спать.

В спальне она на мгновение задержалась перед окном. В соседнем доме виднелся свет; оранжевая полоса между прикрытыми шторами в оконном проеме образовывала продолговатый разрез в ночи. Она легла, приняла таблетку нембутала и заснула.

Теперь ты спишь, Дэвид.

— Да, сплю.

— Отдохни минутку, пока я поговорю с твоей женой.

— Хорошо, доктор.

— Сейчас ваш муж под легким гипнозом, миссис Карпентер. Мы можем разговаривать, не беспокоя его.

— Понимаю, доктор Мэнсон.

— Расскажите-ка мне о его ночных кошмарах. Они начались в первую ночь после вашей свадьбы?

— Да, неделю назад. Сразу после церемонии мы приехали сюда, в наш новый дом. Потом у нас был маленький свадебный ужин, и мы не ложились до полуночи. А на рассвете Дэвид разбудил меня — он кричал во сне. Я растолкала его, бледного и дрожащего, — он сказал, что ему приснился кошмар.

— Но не припомнил какие-либо подробности?

— Нет, ничего. Он принял секонал и снова заснул. Но на следующую ночь произошло то же самое, и через одну тоже. И так — каждую ночь.

— Возвратный кошмар, понимаю. Но вам не следует тревожиться. Я знаю Дэвида с детства и полагаю, мы без труда сможем избавить его от этого.

— О, я очень надеюсь!

— Наверное, Ричард снова пытается пробиться в его сознание.

— Ричард? Что за Ричард?

— Это второе «я» Дэвида, его вторая личность.

— Не поняла…

— Когда Дэвиду было двенадцать, он попал в автомобильную катастрофу. Вследствие сильного нервного шока началась особая форма шизофрении, при которой он как бы разделился на две личности. Одна из них — обычное «я» Дэвида. Другая — бесшабашная и несдержанная натура. Эту личность Дэвид назвал Ричардом. Он утверждал, что это его брат-близнец, живущий у него в голове.

— Как странно!

— Подобных случаев в медицине не счесть. Когда Дэвид уставал или огорчался, Ричард мог брать контроль над его поступками, например заставлял Дэвида ходить во сне или поджигать постельное белье. При этом Дэвид ничего не мог поделать, иногда он даже не помнил, что именно с ним происходило. И считал все это кошмарными снами.

— Какая жалость!

— Я занимался случаем Дэвида и полагал, что мы полностью вылечили его и убрали Ричарда навсегда. Но возможно, что… впрочем, я расспрошу Дэвида об этом возвращающемся сне. Пожалуй, подробности помогут разъяснить все, что нам нужно… Дэвид!

— Да, доктор?

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне о сне, который тебя беспокоит. Ты сможешь вспомнить его прямо сейчас?

— Этот сон? Да, да, я помню!

— Только не волнуйся. Будь совершенно спокоен и просто расскажи о нем.

— Хорошо, я уже спокоен. Вполне спокоен.

— Чудесно. Теперь расскажи мне о самом первом сне.

— В первый раз — это было ночью, когда мы с Энн поженились. Нет, нет — не то. Это было в предыдущую ночь.

— Ты уверен?

— Да, я целый день приводил в порядок свои адвокатские дела, чтобы взять несколько выходных. А вечером выехал сюда, в новый дом, убедиться, что все готово, потому что хотел, чтобы для Энн все было в лучшем виде. Когда я вернулся в город, в свою квартиру, было около одиннадцати. Я ужасно устал.

— Как это началось, Дэвид?

— Мне приснилось, будто зазвенел телефон. Он находится на столике, рядом с кроватью. Я сел на постели и ответил. В ту минуту я думал, что все это происходит на самом деле, я решил, что и впрямь отвечаю по телефону. Затем понял, что сплю.

— Почему ты это понял, Дэвид?

— Потому что со мной говорила Луиза, а я и во сне знал, что она умерла.

— Когда умерла Луиза, Дэвид?

— Год назад. Она ехала в горах, в западной Виргинии, хотела навестить родителей — и машина сошла с дороги. Луиза сгорела.

— И поэтому, услышав ее голос, ты догадался, что спишь.

— Ну конечно. Она сказал: «Дэвид, это Луиза… В чем дело, почему ты не отвечаешь?» С минуту я молчал, затем во сне ответил:

— Этого не может быть. Луиза мертва.

— Знаю, Дэвид.

В ее голосе послышались насмешливые нотки, хорошо знакомые мне.

— Это лишь сон, и через минуту я собираюсь проснуться.

— Ну еще бы, дорогой, — ответила Луиза. — Я хочу, чтобы ты бодрствовал, когда я приду. Сейчас я покидаю кладбище и скоро буду у тебя.

Кажется, она повесила трубку, точно не помню. Вдруг все изменилось, как это происходит во сне. Я, уже одетый, сидел и курил в ожидании. То есть ждал, пока Луиза с кладбища доберется до моей квартиры. Я выкурил две сигареты, услышал звонок, встал, прошел по комнате как робот, и открыл дверь. Но вместо Луизы там стоял Ричард.

— Твой брат-близнец?

— Да, брат-близнец, но выше ростом, сильней, красивей. Он молча глядел на меня и улыбался, все такой же самоуверенный и с озорством в глазах.

— Ты не хочешь пригласить меня войти, Дэвид? И это после того, как мы не виделись уже пятнадцать лет? — спросил он.

— Нет, Ричард! — закричал я. — Тебе нельзя возвращаться!

— Но я вернулся, — возразил он и, оттолкнув меня, прошел в комнату. — Я давно хотел навестить тебя, и сегодняшняя ночь как раз показалась мне подходящей.

— Зачем ты пришел? — настаивал я. — Ты умер. Мы с мистером Мэнсоном убили тебя.

— Луиза тоже мертва, — ответил он. — Но сегодня она вернется. Почему бы и мне не поступить так же?

— Чего ты хочешь?

— Всего лишь помочь тебе, Дэвид. Кто-то должен быть рядом с тобой и именно сегодня. Из-за того, что тебе надо встретить покойную жену, ты слишком нервничаешь…

— Уходи, Ричард, — упрашивал я.

— Кто-то остановился у дверей. Должно быть, Луиза. Сейчас я оставлю тебя, поговори с ней. Но помни — я здесь и могу понадобиться…

Он вышел в соседнюю комнату. Снова зазвенел звонок, и я открыл дверь. Там стояла Луиза, во всем белом, как на похоронах. Вуаль, скрывающая обожженное лицо, чуть колыхнулась, когда она молча прошла мимо меня в комнату и уселась на стул.

— Пожалуй, Дэвид, ты совсем лишился дара речи, — произнесла она после долгого молчания. — Закрой же дверь. Я не привыкла к сквознякам, ты же знаешь. Почти год я пробыла в запертом, тесном гробу.

Я закрыл дверь, и слова сорвались с моих губ:

— Что тебе понадобилось? Зачем пришла? Ведь ты же мертва.

Она рассмеялась:

— Неужели, Дэвид, ты действительно этому веришь? Я не умерла. Просто немножко пошутила.

— Немножко пошутила? — повторил я, а она принялась хохотать, и мне показалось, что у нее начинается истерика.

— Да, Дэвид, — она постаралась меня уколоть. — Ты всегда не умел сохранять равновесие в моменты кризиса, поэтому я и не смогла удержаться от того, чтобы сыграть роль призрака. Хотела посмотреть на твою реакцию.

— Лжешь! — закричал я. — Ты мертва. Я видел, как тебя хоронили.

— Ради бога, Дэвид, — казалось, ее задели мои слова. — Разве я похожа на покойницу?

Она откинула вуаль с лица. Щеки ее горели, глаза блестели, а хищная улыбка показывала безукоризненной белизны зубы.

— Похоронена была девушка, которую я посадила в машину, чтобы подвезти. После аварии я поняла, что она мертва, и что-то заставило меня надеть ей на пальцы свои кольца и подложить под тело свою сумочку. Затем я подожгла остатки автомобиля. Вот и все.

— Но зачем? — простонал я, падая на другой стул. — Для чего ты это сделала?

— Потому что это меня позабавило. В те дни ты надоел мне еще больше, чем я тебе, и мне понравилась идея пожить в роли другого лица. Кроме того, я знала, что если и это мне надоест, я всегда смогу вернуться к тебе. А теперь у меня кончились деньги — вот почему я здесь.

— Да, но я завтра женюсь. На Энн.

— Знаю. Читала в газете, и мне сдается, что ты не хотел бы, чтобы я помешала. Хорошо, Дэвид, милый, я уйду и еще немножко поиграю в покойницу. Ты можешь жениться на дочери своего клиента. Но деньги мне все же нужны…

— Нет. Я не дам никаких денег. Ты умерла.

— Представляю заголовки завтрашних газет, — продолжала Луиза. — «Жена известного молодого юриста возвращается с того света» или «Считавшаяся покойной жена расстраивает свадьбу».

— Нет! Я не позволю тебе…

— Ей-богу, все, что мне нужно, — это десять тысяч долларов. Ты без шума получишь развод и можешь спокойно жениться вновь. Сам видишь — все образуется как нельзя просто.

Я не мог отвечать, мысли вихрем проносились в мозгу, я снова чувствовал себя слабым, запутавшимся, неуверенным. От полного упадка сил спасало лишь сознание того, что это кошмарный сон, а не реальность. Луиза поднялась со стула.

— Обдумай это, а я пойду попудрю нос. Даю тебе пять минут — и жду чек.

Она вышла из комнаты, а я зажмурился, страстно желая проснуться. Но открыв глаза, я обнаружил перед собой Ричарда, брата-близнеца.

— Должен заметить, ты справляешься с этим неважно и позволил ей запугать себя шуткой о мнимой смерти. Теперь она знает, что побила тебя.

— Но она в самом деле умерла! — вскричал я. — Все это лишь сон!

— Кто может отличить, где сон, а где реальность? Мой совет — не надо рисковать: если дашь ей денег, она придет за ними снова.

— Но я ничего не могу поделать, — пробормотал я в отчаянии.

— Нет, можешь. Луиза умерла однажды. И должна умереть еще раз.

— Нет! Я не буду тебя слушать.

— Что ж, вижу, мне придется взять дело в собственные руки, как я это делал, когда мы были малышами… Посмотри-ка на меня, Дэвид.

— Нет! — я пытался не смотреть, но его взгляд — горящий, гипнотический — держал и притягивал меня.

— Смотри мне в глаза, Дэвид.

— Не буду, не буду…

Но я не мог отвернуться, чувствуя себя в точности, как давным-давно, в мальчишеские годы. Глаза Ричарда увеличивались, пока не превратились в озера с темной водой, и мне казалось, будто я тону в их пучине.

— Теперь, Дэвид, я займу твое тело, как делал раньше. А тебе придется уйти туда, где все это время находился я, — в самую глубину нашего сознания.

Я пытался бороться, но его глаза — огромные озера, куда я падал, — все приближались и приближались. Затем меня закружило вихрем, и Ричард исчез. Я понял, что он победил, он был реальностью — и контролировал наше тело. Я стал беспомощным и лишь смотрел и слушал, но не мог вмешаться в его действия.

Луиза вернулась, глаза ее гордо блестели.

— Итак, Дэвид, ты еще не решил?

— Нет, Луиза, не решил.

Ричард говорил более низким, более сильным и уверенным голосом, нежели я. Казалось, Луизу озадачила такая перемена.

— Пусть это будет чек на предъявителя, — помедлив, заметила она. — Развод я возьму в Лас-Вегасе, никто не свяжет твоего имени с моим. Карпентер — довольно заурядная фамилия.

— Не будет ни чека, ни развода, — проговорил Ричард.

— Тогда будет огласка, сенсационная и неприятная, вряд ли она поможет твоей карьере.

— Не будет никакой огласки. И, к твоему сведению, я не Дэвид. Я Ричард.

— Ричард? — на ее лице появилось сомнение. — О чем это ты?

— Я брат-близнец Дэвида. Тот, который делает то, чего не смеет Дэвид.

— Ты смешон. Я ухожу. Даю тебе время до девяти утра завтрашнего дня — лучше подумай насчет этого чека.

— Не будет никакого чека, ведь ты не намерена выполнить какое бы то ни было соглашение, я знаю тебя.

Ричард шагнул вперед. Тут Луиза серьезно встревожилась в первый раз за весь разговор и повернулась, чтобы броситься прочь. Он схватил ее за плечо, развернул и обеими руками вцепился ей в горло.

Я должен был беспомощно наблюдать, как его ладони все сильнее сдавливали ее шею. Она отчаянно боролась, била его ногами, царапалась — наверное, секунд тридцать, потом усилия ослабли, и она потеряла сознание. Лицо ее посинело, а из уголков рта побежала слюна. Глаза словно вылезли из орбит — широко раскрытые и блестящие. Ричард спокойно продолжал свое дело, пока не уверился в ее смерти, и тогда выпустил безжизненное тело, кучкой тряпья рухнувшее на пол.

— Порядок, Дэвид. Теперь можешь говорить.

— Ты убил ее!

Ричард вытер губы моим платком:

— Интересно подмечено. Убил я ее или нет? Была она жива все это время или мертва?

— Ты меня пугаешь, — пожаловался я. — Конечно же, она была мертвой. Это лишь сон. Но…

— Но даже во сне мы не можем оставить тело в квартире, на ковре, — не правда ли? Пожалуй, ее следует отправить на место. На кладбище Фэрфилд.

— Разве это возможно?

— Для тебя — нет, но для меня — вполне. Я запросто спущу Луизу на лифте, возьму такси и отвезу тело на кладбище. А теперь замолчи, пока я вновь не дам тебе разрешения говорить.

Он спокойно приступил к выполнению этого безумного плана: вначале надел мою шляпу и перчатки, потом вынул из сумки Луизы вуаль и прикрепил к ее шляпке. Почистил на ней одежду и причесал растрепанные в борьбе волосы. Наконец, подхватил тело на руки, будто спящего ребенка, и зашагал к лифту.

Он позвонил и, держа Луизу на руках, принялся вполголоса напевать песенку. Через минуту пришел лифт, и Джимми, ночной служитель, открыл дверцу.

— Небольшое беспокойство, Джимми, — объяснил Ричард, шагнув внутрь. Ему пришлось повернуться боком, внося Луизу, и от движения сумка соскользнула у нее с колен, куда он поместил ее раньше. Джимми наклонился и вернул ее Ричарду.

— Эта молодая леди, — доверительно, как мужчина мужчине, заметил Ричард, — очевидно, начала пить еще до того, как попала сюда… Я угостил ее коктейлем, и она отключилась моментально. Теперь необходимо доставить ее домой. Ты мог бы заказать такси к боковому входу?

— Само собой, мистер Карпентер, — казалось, Джимми прекрасно все понял.

Я ожидал расследования, выяснения обстоятельств и ареста. Вместо этого Джимми доставил такси, Ричард уселся в машину с Луизой, и мы повезли — будто это вполне естественно — по полуночному Нью-Йорку мертвое тело. Но как ни умен был Ричард, без помех не обошлось. Таксист спросил адрес.

— Кладбище Фэрфилд, — ответил Ричард.

— Кладбище Фэрфилд? — переспросил тот. — В такое время ночи? Вы шутите, мистер?

— Ничуть, — Ричарда всегда злило, если кто-то не принимал его всерьез. — Эта леди умерла, и я собираюсь ее похоронить.

— Послушайте, мистер, — и таксист повернулся всем корпусом: это был маленький, шустрый человечек с покрасневшим от гнева лицом. — Мне не нравятся люди вашего круга и ваши шуточки. Теперь скажите, куда мы едем или убирайтесь из машины…

Ричард подумал, затем передернул плечами:

— Извини. Видно, шутка оказалась неважной. Доставь-ка нас в Риверсдэйл, 937. Западная улица, 235.

— О'кей, так-то лучше.

И через минуту мы пробирались по оживленным улицам Нью-Йорка, какими они бывают в послетеатральный час. Откинувшись на сиденье, Ричард держал тело Луизы на руках и напевал: «Потанцуй со мною снова, Вилли».

Дальнейшая поездка в точности напоминала сон. Мы проехали через Таймс-сквер. На лице Луизы под вуалью плясали яркие блики рекламных огней. Иногда мы стояли перед светофором, и пешеходы заглядывали внутрь машины и посмеивались. Некоторое время нас разглядывал полицейский-регулировщик, но, потеряв интерес, отвернулся. Ричард вез труп через самое сердце величайшего города мира, и ни единая душа ничего не заподозрила.

Вскоре мы вырулили на проспект Генри Гудзона и понеслись к Риверсдейлу. Адрес, который дал таксисту Ричард, оказался домом, купленным мной для нас с Энн. Ричард осторожно извлек Луизу из машины и даже ухитрился сунуть руку в карман, доставая деньги для расплаты с шофером, которого сразу же отпустил. Ночь была темной. Никто не видел, как Ричард бесцеремонно сбросил Луизу на холодные каменные ступени, чтобы найти ключ, и затем внес ее в дом.

Он не включил свет, а лишь швырнул тело на кушетку, сел напротив и закурил сигарету.

— Порядок, Дэвид, можешь говорить.

— Ричард, ты сумасшедший. Притащить Луизу сюда ничуть не лучше, чем оставить на старой квартире. Что же нам теперь делать?

— Как раз сейчас я это и обдумываю, — зло и нетерпеливо бросил Ричард. Он ненавидел обстоятельства, мешающие его планам. — Как паршиво, что глупый таксист не захотел ехать на кладбище.

И в этот момент Луиза поднялась. И села, качаясь как больная. Ладонью она обхватила горло, и голос ее был хриплым, а слова неясными:

— Дэвид, ты пытался убить меня?

Ричард повернулся и посмотрел на нее: в темноте она казалась далеким, призрачным пятном.

— Ты пытался убить меня, — повторила она, не веря собственным словам. — За это пойдешь в тюрьму, обещаю тебе…

— Ничего подобного, — он вскочил на ноги и зловеще навис над ней. — Просто мне придется повторить ту же работу, вот и все.

— Нет, ради Бога, нет! Извини, Дэвид, я не подумала хорошенько, прежде чем вернулась к тебе. Мне не следовало возвращаться — я уйду, в самом деле уйду. И никогда тебя не побеспокою, Дэвид, обещаю.

— Я Ричард, а не Дэвид, — мрачно сказал он. — Тебя трудно прикончить, не так ли? Ты умерла уже дважды и все еще жива. Быть может, третий раз положит этому конец.

— Ричард, перестань! — крикнул я. — Пусть уходит. Она действительно уйдет и никогда больше меня не потревожит, я знаю.

— Ты вовсе не знаешь женщин типа Луизы, — усмехнулся он. — И вообще, теперь это уже наше с ней дело. Ты мешаешь, иди спать, Дэвид… спать.

Я почувствовал, что теряю сознание и меня окутывает тьма. В этом сне все было в точности, как в мальчишеские годы. Ричард одолел меня окончательно и волен был делать все, что ему заблагорассудится. Что было дальше, я не знаю. Вдруг я понял, что лежу в собственной постели, одетый в пижаму. Посреди комнаты стоял, улыбаясь мне, Ричард:

— Итак, ты снова цел и невредим, Дэвид. А я удаляюсь, но еще вернусь. На это ты можешь положиться.

— Луиза! Что ты с ней сделал?

Ричард улыбнулся:

— Спокойной ночи, Дэвид. И запомни — все это было лишь сном. Довольно интересным сном…

С этими словами он исчез, а я открыл глаза и обнаружил, что было девять утра и звенел будильник. Такой сон, доктор…

— Спасибо, Дэвид, теперь все понятно. Я объясню тебе этот сон, и ты никогда больше его не увидишь.

— Это правда, доктор?

— Перед тем, как скончалась твоя первая жена, Луиза, ты желал ее смерти? Ведь так?

— Да, я хотел, чтобы она умерла.

— Верно. И когда это произошло, ты почувствовал подсознательную вину, будто сам убил ее. В канун женитьбы на Энн это чувство вины выразилось в кошмаре, в котором вновь ожила Луиза. Вероятно, звонок будильника показался тебе телефонным, и это послужило толчком всему сну — о Луизе, Ричарде и всем остальном. Тебе понятно?

— Да, доктор.

— Теперь отдохни несколько минут. Когда я разбужу тебя, ты проснешься и навсегда забудешь свой сон. Он никогда к тебе не вернется. Отдыхай, Дэвид.

— Да, доктор.

— Доктор Мэнсон!

— Да, миссис Карпентер?

— Вы уверены, что это никогда ему не приснится?

— Вполне уверен: его подсознательное чувство вины всплыло на поверхность, если можно так выразиться. И именно так же оно устранится.

— Я так рада! Бедняга Дэвид был на грани нервного срыва. О, извините — звонят в дверь…

— …Это был посыльный с нашими одеялами — свадебный подарок сестры Дэвида. Я отсылала их, чтобы вышили монограммы. Не правда ли, они чудесны?

— В самом деле, очень красивы.

— Я уберу их прямо сейчас. У Дэвида есть сундук из кедра, встроенный под подоконник. Он не пропускает воздуха и отлично защищает от моли, так говорил мастер. Надеюсь, что это так, — ненавижу, когда моль принимается за одеяла.

— Дэвид, теперь можешь проснуться… Ну, как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, доктор. Только я Ричард, а не Дэвид. Удивляюсь, что вы приняли рассказ Дэвида за сон. Вам-то следовало знать, что для Дэвида это единственный способ скрывать правду от себя самого. В тот раз и в самом деле был телефонный звонок и… Энн! Отойди от сундука! Предупреждаю, его нельзя открывать!.. Смотри же, я предупреждал. Но ты все-таки его открыла. Стоит ли после этого торчать у окна и вопить во всю глотку?

Перевод: Александр Юрчук, Игорь Петрушкин

…Все те же пыльные склянки — «Корень женьшеня», «Тигровый ус»; те же бронзовые Будды, те же безделушки из нежного нефрита. Переступив порог крохотной лавочки Сома Ки на улице Мотт, Эдит Вильямс замерла в восхищении.

— Марк, — шепнула она, — словно и не было этих двадцати лет! Как будто с нашего медового месяца здесь не продано ни одной вещички!

— Вот именно, — отозвался доктор Марк Вильямс, протискиваясь за женой по узкому проходу меж прилавков. — Не знай я, что Сом Ки умер, — решил бы, что мы перенеслись на два десятка лет назад. Как в тех фантастических сказках, которыми зачитывается наш Дэвид.

— Надо что-нибудь купить, обязательно, — сказала Эдит. — Мне в подарок на двадцатилетие свадьбы. Может, колокольчик?

Откуда-то из глубин магазина возник молодой человек. Восточные черты, узкий разрез глаз — и безукоризненный американский костюм.

— Добрый вечер. Чем могу быть полезен? Что вам показать?

— Наверное, колокольчик, — усмехнулся доктор Вильямс. — Но мы еще не решили. А вы — сын Сома Ки?

— Сом Ки-младший. Мой почтенный отец пять лет тому назад отправился навестить усадьбы предков. Я мог бы просто сказать, что он умер, — черные раскосые глаза стали еще уже, — но наши покупатели предпочитают более витиеватые выражения. Им кажется, что все это необычайно изысканно.

— А по моему, вовсе не изыскано — просто очень мило, — возразила Эдит. — Нам искренне жаль, что вашего отца больше нет. Мы так надеялись снова его увидеть… Знаете, двадцать лет назад, в наш медовый месяц, когда у нас не было и гроша за душой, он продал нам дивное ожерелье из розового хрусталя — всего за полцены!

— И уверяю вас, внакладе не остался. — Снова хитрые черные щелочки вместо глаз. — Ну а если вы хотите колокольчик — сколько угодно: и маленькие, хромовые, и обеденные, и для верблюдов, и…

Но Эдит Вильямс уже не слушала его. Ее ладонь скользнула к чему-то в глубине полки.

— Хрустальный колокольчик! — воскликнула она. — Ну не чудо ли? Розовый хрусталь — свадебный подарок, и на двадцатилетнюю годовщину — тоже!

Молодой человек предостерегающе поднял руку.

— Вряд ли это то, что вам нужно. Он разбит.

— Разбит? — Эдит осторожно стерла пыль и подняла колокольчик к свету. Изящный, безукоризненной формы грушевидный предмет покоился у нее на ладони. — Но по-моему, он абсолютно цел. Он — само совершенство!

— Я не то имел в виду, — поспешно произнес Сом Ки, который уже ничем не напоминал американца. — Он без язычка. Он не будет звонить.

Марк Вильямс взял у жены колокольчик:

— И правда, язычка нет. — Мы сделаем другой. Если, конечно, не найдется настоящий? — Она вопросительно взглянула на Сома Ки.

Китаец покачал головой.

— Мой отец нарочно его убрал. — Он помолчал в нерешительности и добавил: — Отец боялся этого колокольчика.

— Боялся? — брови Марка Вильямса поползли вверх.

Молодой человек снова замялся.

— Возможно, это прозвучит как байка для туристов, — наконец выговорил он. — Но отец в нее верил. Он верил, что этот колокольчик был выкраден из храма одной буддистской секты, где-то в горах Центрального Китая. И как многие на Западе верят, что глас трубы Святого Петра возвестит о судном дне, так и члены этой маленькой секты убеждены, что когда зазвенит колокольчик вроде этого — выточенный из цельного куска хрусталя и освященный обрядом, который длится десять лет — то всякий покойник, находящийся в пределах этого звука, восстанет из мертвых.

— Божественно! — восхитилась Эдит Вильямс. — Марк, только подумай, какие чудеса ты начнешь творить, когда он у нас зазвенит! — Она с улыбкой обернулась к китайцу: — Я просто его дразню. Мой муж на самом деле замечательный хирург.

— Я должен предупредить вас, — сказал Сом Ки. — Колокольчик не будет звенеть. Только его собственный язычок, выточенный из того же куска хрусталя, сможет заставить его звучать. Потому-то отец и разделил их. И… я рассказал вам лишь половину истории, — продолжил он, поколебавшись. — Отец еще говорил, что хотя колокольчик и побеждает смерть, Смерть все же неодолима. И когда у нее вырывают одну из жертв, она тут же заменяет ее другой. Поэтому, когда в храме колокольчик использовался по назначению — то есть когда умирал верховный жрец либо вождь — то всегда был наготове слуга или раб. Он погибал в тот же момент, как только смерть разжимала объятия и отпускала своего высокопоставленного избранника.

Сом Ки слегка склонил голову набок и улыбнулся:

— Ну вот и все. Забавная сказка? А колокольчик, если вы не передумали, стоит десять долларов. Плюс, разумеется, налог с продажи.

— Всего? Да одна ваша история стоит больше! — воскликнул доктор Вильямс. — Только лучше будет, если вы вышлите его почтой. В чемодане он может разбиться, правда, Эдит?

— Что? Почтой? — Вопрос мужа вывел Эдит из задумчивости. — Да, конечно. А что до звона — у меня он зазвенит. Это уж точно.

— Если в его рассказе есть хоть крупица правды, — пробормотал Марк Вильямс, — то лучше не надо…

Никогда прежде я не видал в Уайт-Плейнс[2] таких дьявольских пробок. Два квартала впереди были целиком забиты автомобилями, грузовиками и автобусами.

Не торопись я поскорее вернуться в магазин, я мог бы обратить внимание на странные детали: например, никто не сигналил. Или что не меньше четверти водителей повылазили из кабин и теперь рылись в капотах своих автомобилей.

Но тогда это казалось неважным. Я кинул беглый взгляд на затор, завернул на боковую улицу и уже быстрым шагом подходил к «Билтом Электроникс» (Билтом = Билл + Том, понятно?), когда заметил Мардж. Она была не одна — со светловолосой девочкой лет восьми, сжимавшей в руках какую-то коробочку. Мардж выглядела запыхавшейся и раздраженной в отличие от девчонки — невозмутимой, словно свежий пломбир.

Я остановился. Даже взъерошенная и раскрасневшаяся, Мардж была сногсшибательна. Высокая, изящная, с карими глазами под стать волосам. С особенной улыбкой — когда смешинки вспыхивают сначала в глазах, потом спускаются к губам и превращаются в полноценную улыбку…

Впрочем, я отвлекся.

— Уф! Представляешь, Билл, что за жуткие сегодня пробки! Мы простояли больше четверти часа. В конце концов пришлось идти пешком, а ведь в тени почти сотня градусов[3]!

— Пойдем ко мне в магазин, — предложил я. — На входе есть кондиционер, а по телевизору как раз начнется первая цветная трансляция бейсбольного матча: «Джайантс» против «Доджерс», играет сам Карл Эрскин.

Мардж просияла и посмотрела на спутницу:

— Это ведь лучше, чем ходить по магазинам, правда, Дорин? Познакомься, Билл, это Дорин. Мы живем по соседству. Ее мама-дантист попросила меня присмотреть за дочкой.

— Привет, Дорин. А что у тебя в коробке? Кукольные платья?

Дорин смерила меня полным презрением взглядом:

— Не платья. Недовольный гений.

— Недовольный. Недовольный гений? Может быть, он недоволен, потому что ты не хочешь выпускать его из бутылки, хе-хе[4]?

Идиотская шутка, даже по моим меркам. Девочка глянула на меня с жалостью:

— Это не «он», это она. Вещь. Ее смастерил Элмер.

Я знаю, когда стоит придержать язык за зубами. Именно это я и сделал.

Как только наша троица добралась до уютного двухэтажного магазинчика и вошла в прохладное помещение, Мардж с облегчением опустилась на диван, а я включил телевизор.

«Билтом Электронике» — производитель телевизионных, компьютерных комплектующих и тому подобных штуковин. Том Кеннеди — «мозг» фирмы. Я же, Билл Роулинс, занимаюсь бумагами и деловыми поездками.

— Удивительно, как все автомобили враз замерли, когда наш автобус сломался, — заметила Мардж. — Когда-нибудь человеческая цивилизация станет настолько сложным механизмом, что он остановится от поломки одного-единственного автобуса. И что тогда станется с нами?

— Элмер говорит, что фифи-лизация обречена! — радостно вставила Дорин.

Я внимательно посмотрел на девочку.

Мардж лишь кивнула с легкой усмешкой на губах:

— Да-да, это же говорит Элмер.

— А почему Элмер говорит, что фифи-лизация обречена?

— Потому что становится все жарче, — выпалила девочка. — Лед на Северном полюсе скоро растает. Океан поднимется на две сотни футов. И все, кто живет не на холмах, потонут. Так говорит Элмер, а он никогда не ошибается.

Как ее назвали — Дорин?.. Надо было Кассандрой. Ну и дети пошли в наше время!

Я ответил глуповато-ласковой ухмылкой. Мне очень хотелось произвести на Мардж впечатление человека, любящего детей:

— Очень интересная точка зрения, Дорин. О, гляди — бейсбол уже начался. Давай посмотрим!

Мы не слишком опоздали: заканчивался второй иннинг[5], счет был 1:1, у Эрскина дела шли плохо. Качество передачи было замечательным. Мы с Мардж довольно откинулись на спинку дивана, а девочка поморщилась:

— Я видела этот матч вчера!

— Ты никак не могла видеть его, дорогая, потому что он идет сегодня. Это первая в мире прямая цветная телетрансляция бейсбола.

— Он шел по телевизору Элмера, — продолжала настаивать Дорин. — К тому же картинка была больше и ярче.

— Это невозможно! — Я начал раздражаться. Терпеть не могу детишек, которые несут чепуху. — До сегодняшнего дня цветных трансляций не было. И, между прочим, электронно-лучевые трубки таких размеров есть только в лабораториях.

— Но так оно и есть, Билл. — Мардж смотрела на меня круглыми глазами. — Дядя подарил Элмеру маленький черно-белый телевизор. Но тот приделал к нему какие-то линзы и теперь проецирует большую цветную картинку на белое полотно.

Очевидно, она говорила на полном серьезе. Мой глаз начал подергиваться.

— Слушай, кто такой этот Элмер? Я хочу с ним увидеться!

— Мой кузен из Южной Америки, — пояснила Дорин. — Он считает взрослых глупцами.

Девочка повернулась к Мардж, поджав губы:

— Мне надо в уборную.

— Вон там.

Дорин устремилась в указанном направлении, не выпуская коробку из рук.

— Элмер считает взрослых глупцами? — хмыкнул я. — Слушай, сколько лет этому типу, утверждающему, что фифи-лизация обречена, и превращающему черно-белое изображение в цветное?

— Тринадцать.

Я вытаращился на Мардж.

— Да, тринадцать. Отец — ученый. Мать умерла десять лет назад.

Я уселся рядом с ней и закурил. Мои руки тряслись.

— Расскажи мне о нем. Все, абсолютно все.

— Ну, мне не так уж и много известно. В прошлом году Элмер подхватил какую-то тропическую заразу, отец отправил его сюда на лечение и отдых. Теперь Элис — это его тетя, мать Дорин, — не знает, что с ним делать. Он очень действует ей на нервы.

Я зажег новую сигарету и только потом осознал, что еще не выкурил первую.

— Он занимается изобретательством? Мальчик-гений? Юный Том Эдисон и все такое?

Мардж озадаченно нахмурилась:

— Пожалуй, можно и так сказать. У него полный гараж самодельных и покупных — на отцовские деньги — хитрых штуковин. И если приблизиться к нему без разрешения, тебя ударит током — из ниоткуда. Но это не главное. Главное — это… — тут девушка замялась и сделала неопределенный жест рукой, — это эффект, который оказывает на всех присутствие Элмера. Ну, на всех старше пятнадцати. Маленький, темнокожий, сгорбленный ребенок в толстых очках сидит и хладнокровно рассуждает о климатических переменах, о затоплении мира в течение полувека, о разрушении цивилизации.

— Постой, — встрял я, — ученые вроде предрекают конец в течение тысячи лет. Не пятидесяти.

— Элмер говорит, что именно пятидесяти, — спокойно ответила Мардж. — Судя по его речам, он, похоже, выяснил, как ускорить процесс, и собирается однажды испробовать на практике — просто ради интереса. А пока что он химичит что-то в гараже и ехидничает насчет биллионов долларов, потраченных на разработку цветного ТВ. Он говорит, что его линза превратит обычный телевизор в цветной всего за двадцать пять долларов. Он говорит, что наши так называемые ученые — цитирую — «в типичной для них манере делают все задом наперед, пропуская фундаментальные принципы мимо ушей».

— Ну и ну!

Тут как раз вернулась Дорин с коробкой в руках.

— Мне скучно, — заявила девочка, посмотрев на экран с безразличным видом.

Вдруг экран погас, а звук вырубился.

— Проклятие! Должно быть, электричество отключили!

Я схватился за телефонный аппарат и попытался набрать номер. Тщетно.

— Какие вы смешные, — хихикнула Дорин. — Это всего лишь недовольный гений. Смотрите.

Она щелкнула задвижкой на коробке. Телевизор вновь ожил: «…взмахивает и пропускает вторую подачу!..»

Кондиционер тоже начал жужжать.

Мы с Мардж сидели с открытыми ртами.

— Дорин, это сделала ты? — поинтересовался я очень мягким тоном. — Ты выключила и включила экран?

— Не я — недовольный гений. Вот так. — Девочка щелкнула задвижкой. Картинка погасла, звук оборвался. Кондиционер умолк.

Дорин перевела задвижку в прежнее положение.

Снова голос комментатора, изображение и жужжание кондиционера. Все в полной норме… если не считать моего учащенного пульса и дыхания.

Я шагнул к девочке:

— Дорин, дорогая… что находится в этой коробке? Что такое этот недовольный гений?

— Не недовольный, — поправила Дорин необычайно насмешливым для восьмилетней девочки тоном. — Не-по-зволь-ный. Он не позволяет произойти тому, что произошло. Отключает все, что работает на электричестве. Элмер называет это непозвольным гением ради смеха.

— О, кажется, я понимаю. Он вырубает… то есть не позволяет электричество. Телевизоры, кондиционеры, двигатели автомобилей и автобусов.

Дорин хихикнула.

Мардж подскочила как ужаленная:

— Дорин! Это ты вызвала пробку? Ты и твой… этот… эта штука от Элмера?

Та кивнула:

— Он отключил все машины, точь-в-точь как говорил Элмер. Элмер никогда не ошибается.

Мы с Мардж переглянулись.

— Наверное, это своего рода поле. Поле, не пропускающее электрический ток. Это значит, что там не будет работать зажигание. Телефоны. Радио. ТВ.

— Разве это так важно? — поинтересовалась девушка.

— Важно ли?! — воскликнул я. — Только подумай, какие открываются военные перспективы! Можно отрезать целое государство от транспортной сети, коммуникаций, промышленности…

Я вовремя остановил себя и улыбнулся самой обаятельной из моих «ах-как-же-я-обожаю-детей» улыбок.

— Дорин, позволь мне взглянуть на этого гения Элмера.

Та крепче стиснула коробку:

— Элмер велел мне никому ее не раскрывать, иначе он сделает меня статуей. Он сказал, что никто все равно ничего не поймет и что если он и покажет ее кому-нибудь, то только мистеру Эйнштейну.

— Да, Элмер — такой Элмер, — пробормотала Мардж.

Мое дыхание участилось. Я наклонился к девочке и положил руку на коробку:

— Я только взгляну и сразу отдам. Никто об этом не узнает.

Девочка молча попыталась спрятать коробку за спину.

Я потянул на себя.

Она потянула на себя.

— Билл! — попыталась предупредить Мардж. Слишком поздно: крышка оторвалась.

Сверкнула яркая вспышка, запахло горелой изоляцией. Непозвольный гений рассыпался по полу.

Дорин выглядела самодовольной:

— Теперь Элмер разозлится на тебя. Может, дезинтегрирует. Или парализует и превратит в статую. Навечно.

— Билл, боюсь, она не врет. — Мардж передернула плечами. — Элмер способен и не на такое.

Но я не слушал. Я ползал по ковру, пытаясь собрать воедино мешанину из трубок, конденсаторов и батарей. Некоторые все еще были соединены проводами, однако большинство развалилось. Элмер определенно был ленивым　инженером. Даже не припаял схемы, лишь переплел провода.

Я посмотрел на дребедень в моих руках. Проку от нее было не больше, чем от радиоприемника, который переехал грузовик.

— Отвезем его к Элмеру, — обратился я к Дорин, очень тщательно подбирая слова. — Я дам ему кучу денег на строительство нового. Если он захочет, сможет работать в нашем магазине. У нас много интересных устройств, которые ему наверняка понравятся.

Девочка покачала головой:

— Вряд ли он согласится. Он будет зол на тебя. И, так или иначе, Элмер сейчас занят аггравацией.

— Это точно! — поддакнула Мардж.

Я почесал в затылке:

— Мм, аггравацией? Ладно-ладно! Держу пари, он и в этом разбирается. Давайте навестим его прямо сейчас.

— Билл, — Мардж наклонилась поближе и прошептала: — Думаю, сейчас не стоит ехать к Элмеру. Раз он создал такое в своем гараже, быть может, он способен построить и дезинтегратор, или луч смерти, или еще что-то в этом роде. Лучше не рисковать.

Я лишь рассмеялся:

— Ты начиталась комиксов. Он всего лишь ребенок. А по-твоему, Супермен, что ли?

— Именно, — прямо ответила девушка.

— Слушай, Мардж! — лихорадочно заговорил я. — Мне очень нужно пообщаться с Элмером. Я хочу запатентовать эту ТВ-линзу, отменятель электричества и другие его штуковины.

Она пыталась протестовать, но я просто схватил ее с Дорин в охапку и запихнул в машину. Дорин жила в лесисто-холмистом районе севернее Уайт-Плейнса. Я доехал туда за рекордные десять минут.

Если верить Мардж, Элмер постоянно торчал в гараже. Я проехал по главной дороге, обогнул дом — и резко нажал на тормоза.

Мардж издала вопль ужаса.

Наш автомобиль замер, балансируя посереди дороги на самом краю обрыва, смахивающего на кратер вулкана.

Мое сердце екнуло. Я медленно дал задний ход.

Мы чуть не ухнули в дыру диаметром футов в сорок и глубиной в двадцать. Она была совершенно круглая и гладкая, словно половинка грейпфрута.

— Что это? — вопросил я. — Где гараж?

— Гараж должен быть здесь, — отозвалась ошеломленная девушка. — Но его больше нет!

Я снова посмотрел на геометрически безукоризненное полушарие, затем повернулся к Дорин:

— Над чем, говоришь, он работал?

— Агг… агг… аггравация, — всхлипнула девочка и разрыдалась. — Он исчез. Он разозлился на нас всех. И теперь больше не вернется!

— Факт, — пробормотал я. — Может, он и не разозлился, но определенно сделал что-то не так. Слушай, Мардж! Откуда взялась эта дыра — загадка. И пусть она и дальше остается загадкой. Мы ничего не знаем, ясно? Копы придут к выводу, что Элмер сам себя подорвал, и дело с концом. В одном я точно уверен: он не вернется.

Этим все и закончилось. Том Кеннеди по-прежнему пытается починить непозвольного гения Элмера. И после каждого провала вымещает злость на мне: почему я не добрался до Элмера раньше? Впрочем, вам-то ясно, как глупо с его стороны утверждать, будто я мог предотвратить случившееся.

Разве моя вина в том, что глупый ребенок не потрудился принять должные меры предосторожности, экспериментируя с антигравитацией (которую Дорин называла аггравацией) — и в результате улетел вместе с гаражом куда-то в открытый космос?

Перевод: Евгений Никитин

Фаррингтонов можно было бы считать весьма милым семейством, если, конечно, не принимать во внимание их некоторые дурные привычки, например, привычку убивать. Возможно, даже несправедливо называть убийство их привычкой. В конце концов они совершили его лишь дважды. Однако они были на пути к тому, чтобы превратить это в привычку. Вот и теперь они планировали исправить цифру «два» на «три». Но выглядели они отнюдь не зловеще и не походили на заговорщиков, шепчущих друг другу на ухо. Они обсуждали это свободно, открыто, расположившись в скромной гостиной летнего дома.

Мэрион Фаррингтон пила чай с лимоном. Берт Фаррингтон, ее дядя, также пил чай, правда, разбавленный ямайским ромом. Дик, ее младший брат, пил виски с содовой, и его напиток лишь цветом походил на чай.

— У малышки через две недели день рождения. И это призывает нас к действиям, — заявила Мэрион.

Дик, тридцатидвухлетний, хорошо сложенный мужчина, привыкший к легкой жизни и свободной трате денег, смотрел в окно. Через открытое пространство перед домом можно было увидеть начинающийся лес и там, на опушке, Джинни Уэллс. На расстоянии она казалась почти ребенком — недаром Мэрнон так ее назвала, хотя Джинни было почти двадцать один год — двадцать один год, возраст, которого в соответствии с последними установками семейства Фаррингтонов она не должна была достигнуть.

Сейчас Джинни что-то искала на земле и свои находки собирала в корзинку.

— А она милашка, — заметил Дик. — И я думаю, что она обожает меня. — Он поправил галстук. — Если бы мы могли отложить ненадолго наше дело…

— Ха! — Берт Фаррингтон погрозил Дику пальцем. — Ты не должен становиться сентиментальным. Будущее семьи поставлено на карту.

— Берт прав.

Мэрион, немного склонная к полноте сорокадвухлетняя женщина, сидела прямо и изящно, и ее вполне можно было назвать привлекательной, если не обращать внимания на конфигурацию подбородка и решительность, которая вспыхивала в ее бледно-голубых глазах.

— В двадцать первый день рождения Джинни мы должны ей передать все имущество согласно воле Элис. Мы могли бы добиться отсрочки на несколько недель, но в конце концов ее адвокат заставит нас сделать это. Об исходе не мне вам говорить.

Дик опорожнял свой стакан нервными глотками и думал о деньгах Элис, которые она оставила ему и которых теперь не было вместе с той половиной, что она завещала Джинни.

— Я мог бы отправиться с ней в залив покататься на яхте и опрокинуться.

Берт нахмурился.

— Не думаю, — сказал он. — Элис уже утонула.

— И Гарри тоже, когда мы с ним перевернулись пятнадцать лет назад, — сказала Мэрион. — Три утопленника — это слишком много, чтобы выглядеть случайностью.

Гарри был первый и единственный муж Мэрион. Мэрион вышла за него замуж, когда финансы семьи были на исходе, и богатый муж испытал лишь семь недель семейного счастья. Элис, единственная жена Дика, утонула всего лишь за два года до этого, купаясь на пустынном пляже в Акапулько, в Мексике. Элис причиталась половина находившегося в опеке двухсоттысячного состояния, оставленного отцом ей и ее сестре Джинни. «Судороги», — сказали мексиканские авторитеты, когда ее тело в конце концов прибило к берегу. Однако это могла быть и вдруг наступившая вялость, вызванная снотворным, примешанным к черному кофе, который она любила пить перед плаванием. Кто знает? Так или иначе теперь деньги опять улетучились; Джинни было почти двадцать один, и предстояло отчитаться за ту долю, которую Элис оставила своей хорошенькой сестре и которой, увы, уже почти не существовало.

— Это должен быть ясный и простой несчастный случай, — сказала Мэрион.

Они следили за стройной девушкой, идущей через поле с корзинкой в руке. На полпути к дому она помахала рукой маленькому человеку в большой клетчатой кепке, ехавшему на велосипеде. То был мистер Доунн, который снимал на лето соседний дом.

— Пустая болтовня, — пробурчал Берт. — Не лучше ли предположить, что девушка психически больна?

— Что ты этим хочешь сказать? — поинтересовалась Мэрион.

— Ночные кошмары, которые мучают ее на протяжении двух недель, с тех пор, как она приехала нас навестить.

— Девушка, конечно, не больна, — сказала Мэрион. — У нее просто шалят нервы, как и у многих современных девушек. Однако безотносительно к причинам кошмаров я им рада. Весь город знает о них, и доктор Берне может подтвердить, что ее нервы не в порядке, вот почему я настаивала, чтобы она показалась ему.

Она внезапно замолчала, так как хлопнула входная дверь.

Мгновение спустя Джинни Уэллс вошла в комнату.

— О, что я нашла, — воскликнула она. — Я нашла несколько грибов. Взгляните!

— Ты — умница. Отнеси на кухню, я сама их тебе приготовлю.

— О, благодарю тебя, Мэрион.

— Ну, принимаем меры, — сказала Мерион, лишь только Джинни вышла. — В ее корзине я увидела и ядовитые грибы. Она сама их собрала и показала мистеру Доуни из соседнего дома. Мы будем чисты, абсолютно чисты.

Джинни с радостью встретила идею съесть блюдо, приготовленное из даров природы, собранных ею самой. Она съела по крайней мере три гриба из столь опасного кушанья, как вдруг зазвонил телефон.

Джинни вскочила, блюдо с грибами грохнулось на пол и разлетелось по ковру. Джинни весьма смутилась из-за своей неловкости, а грибы пришлось выбросить. Что же касается телефонного звонка, так это звонил докучливый сосед мистер Доуни, чтобы пригласить их в гости.

На Фаррингтонов опять свалилась досадная необходимость искать какой-то способ, чтобы избавиться от девчонки.

Поздно вечером пронзительный вопль из спальни над ними заставил их насторожиться. И опять вопль, и опять… Надежда засветилась в глазах Мэрион.

— Грибы! — воскликнула она. — Теперь-то мистер Доуни наверняка ее услышал. Пошли наверх. Дик.

Джинни сидела на кровати и, прижав руки ко рту, старалась заглушить крик.

— Это был какой-то кошмар! Страшнее не придумаешь.

Они услышали, как распахнулось окно. Затем чейто голос спросил:

— Хэлло! Здесь что-то случилось?

— Это вы, мастер Доуни? — Дик подошел к окну.

— Джинни привиделся какой-то кошмар, только и всего. Сейчас все в порядке.

— О! — воскликнул мистер Доуни. — О!

Окно снова закрылось.

Дик вернулся и присел на постель, сжав слабую руку Джинни своей рукой.

— Расскажи нам об этом, Джинни, — попросил он. — Это лучший способ избавиться от кошмаров.

Дыхание Джинни постепенно становилось спокойнее. Ее лицо залилось слабым румянцем, и она старалась натянуть на себя простыню.

— Это было так реально, — сказала она. — Это было в большой темной комнате, в каком-то старом странном доме, разрушающемся, наполненном тенями. И тени вдруг ожили и начали подползать ко мне. Там был ужасно высокий потолок и с него, из темноты, опускалась веревка. На ее конце была петля. И тени подталкивали меня к петле, и я знала: они хотят, чтобы петля обвилась вокруг моей шеи. И они подталкивали меня все ближе, ближе, до тех пор, пока дыхание почти не замерло у меня в груди. Вдруг петля стиснула мое горло и… и…

Джинни опять стада задыхаться и дрожать. Мэрион протянула ей таблетку и стакан воды.

— Прими ее, — сказала она. — Поспи. Это был всего лишь сон.

— Да, конечно, — прошептала Джиини. — Всего лишь сон. Спасибо, Мэрион.

Она приняла таблетку, запила водой и снова легла. Дик слегка пожал ее руку.

— Увидимся утром, Джинни.

Он потихоньку вышел. Мэрион и Берт последовали за ним, подобно любящим родителям, покидающим спальню своего засыпающего ребенка.

Мы говорили о нераскрытых убийствах — барон де Хирш, лейтенант Оливер Бейнз из федеральной полиции и я. По крайней мере, говорил де Хирш, а Бейнзу и мне было позволено слушать, как высокий, с аристократическим носом венгр разъяснял, прибегая к чеканным умозаключениям и неопровержимой логике, полдюжины нашумевших дел, которые числились нераскрытыми в анналах различных полицейских управлений.

Де Хирш мог привести в замешательство любую компанию. Он обладал небывалым самомнением и восхищавшим его самого — больше, чем кого бы то ни было, — интеллектом. Меня, собственно, всегда так и подмывало как-нибудь при случае спросить, почему, если он такой умный, башмаки у него едва ли не просят каши, а костюм нуждается в срочном ремонте. Но я так и не задал ему этого вопроса, потому что он был мне симпатичен.

Я чувствовал, как Оливер Бейнз начал терять терпение. Бейнз — невысокий и плотный, лицо у него чуть одутловатое. Говорит он медленно и действует без лишнего шума. Но он — добросовестный служака, один из лучших в округе.

Бейнз одним махом опустошил свою кружку пива — было начало жаркого августовского вечера — и выудил из ящика новую бутылку. При этом он посмотрел на меня.

— Попроси же своего друга раскрыть для нас дело той блондинки-шантажистки, — сказал он, скрывая свой сарказм за каменной миной. Де Хирш насторожился. Его глубоко посаженные глаза засветились, а ноздри задрожали.

— Дело блондинки-шантажистки? — спросил он вкрадчиво. — Её звали Марианна Монроз. — Бейнз открыл бутылку, и пена выплеснулась ему на руки. — 13 февраля между тремя и четырьмя часами дня она поднялась по лестнице — двадцать три ступеньки, покрытые снегом, в один дом на горе, в тридцати милях отсюда. Она вошла в этот дом и не вышла из него.

Бейнз налил себе пива и отхлебнул пену из кружки.

— После мы обыскали весь дом и не нашли её. Вокруг дома лежал снег в полметра глубиной. Он остался нетронутым. На нём не было никаких следов ни следов ног, ни следов от тела, которое волочили бы. К тому же у владельца дома, единственного его обитателя, больное сердце. Он умер бы даже от небольшого физического усилия. Уже поэтому невозможно предположить, что он куда-то уволок девицу, закопал, сжёг или что-нибудь в этом роде. Но и в доме её не нашли. Видели, как она туда вошла. Её следы вели только в дом, но в обратном направлении следов не было. Вот и скажите нам, как это объяснить.

Де Хирш поглядел на Бейнза с вызовом.

— Дайте мне факты, и я скажу, как это объяснить.

Он не сказал, что попытается объяснить. Он сказал, что сделает это.

Слегка задетый, я заявил:

— А принесу-ка я свои материалы. Будет интересно узнать разгадку. Кроме того, я сделаю из этого ещё одну статью.

Бейнз ничего не ответил, а просто флегматично посмотрел по сторонам и отхлебнул пива. Де Хирш налил себе щедрую дозу бренди — из моих запасов, потому что мы сидели у меня в летнем доме. Я принёс из своего архива папку с материалами о деле Марианны Монроз. В ней были собраны практически все факты. Как автор, пишущий детективные рассказы на документальной основе для известных журналов, я собираю по возможности все материалы о подобных делах. Об этом деле я уже писал, кажется, под заголовком «Что случилось с прекрасной Марианной?».

— С чего начнём? — спросил я. — Здесь есть показания молодого человека по имени Дэнни Грешем. Он был последним, с кем говорила Марианна. С тех пор как она вошла в дом, он её больше не видел.

Де Хирш отодвинул лист и приветливо сказал:

— Пожалуйста, прочтите вслух сами.

Оливер Бейнз прыснул, я посмотрел на него сердито и начал читать:

Зазвонил телефон. Бриссон снял трубку и сжал её так яростно, словно ощутил под пальцами белое мягкое горло Лизы, своей жены. За кого она себя принимает? Смеет говорить ему, что она…

— Мистер Бриссон? — голос из трубки достиг наконец его сознания.

— Слушаю.

— Это Адамс, из банка. Вы просили меня сообщать, как только счёт вашей жены…

— Да, да, — он попытался скрыть раздражение. — Что там? Перерасход?

— Не совсем. Но миссис Бриссон сейчас здесь и желает получить пять тысяч наличными, а денег на её счёте почти на тысячу меньше, и я подумал…

— Разумеется. Спасибо, мистер Адамс. Оплатите чек, я покрою перерасход.

Бриссон положил трубку и достал сигару из ящика. «Для чего это вдруг Лизе понадобились пять тысяч наличными? Она, вероятно, приехала в город сразу вслед за ним специально для этого. На новые платья, может быть? Но для этого у неё есть широкий кредит. Деньги на поездку? Чековая книжка гораздо удобнее. Может быть, она собирается приобрести новый автомобиль в свой западный вояж?» — подумал он угрюмо. Впрочем, бессмысленно пытаться угадать, что у Лизы на уме. Теперь она жила сама по себе, не советуясь с ним, и все её действия обычно оборачивались для него сюрпризом. Часто неприятным сюрпризом. Как сегодня утром, к примеру.

Бриссон взглянул на смятую в руке сигару и с ожесточением швырнул её в корзину для бумаг. Боже, как бы ему хотелось и с Лизой поступить так же! Взять её за горло и сжимать, сжимать до тех пор, пока она не будет окончательно вычеркнута из его жизни. Она и её частный детектив. Если только этот парень действительно детектив, а не что-нибудь похуже — шантажист, например.

До сих пор их союз, в котором каждый жил сам по себе, был не так уж плох. Но в это утро…

Бритьё доставляло ему удовольствие. Большинство мужчин не любит бриться, но он был не из их числа. Втайне он даже гордился жёсткостью своей стальной чёрной щетины, как и сломанной переносицей — результатом удара бейсбольной битой во время разгона забастовки лет двадцать назад.

Он проделал немалый путь с тех пор, как водил отряды штрейкбрехеров против бастующих рабочих во время депрессии тридцатых годов. Теперь ему принадлежит разросшийся завод и дом из пятнадцати комнат в фешенебельном предместье. Он уважаем самыми влиятельными людьми города. Они доверяют ему настолько, что обещали миллионную ссуду на расширение завода… Да, он далеко шагнул.

В хорошем настроении он спустился вниз к завтраку и обнаружил, что стол накрыт только на одного. Ну что ж, это не имело значения. Насмешливые зелёные глаза Лизы, чеканное совершенство её лица, так восхитившее его однажды, — он вполне мог обойтись за завтраком и без них. После плотного завтрака, рассчитанного на рабочего человека, но какого он не мог себе позволить, когда был рабочим, он прошёл в гостиную жены. Лиза читала, вытянувшись в шезлонге, и её пшеничные волосы сияли на солнце.

— Доброе утро, Джо.

Она говорила с гнусавым бостонским акцентом, разыгрывая из себя аристократку, но Бриссон-то знал, что дед её торговал железным ломом.

— Ты хорошо спал?

— Я всегда хорошо сплю.

Последние дни он стал резок с ней.

Его бесило, что она так же холодна и безжалостна, как и он сам, но к тому же ещё и хитрей, чисто по-женски.

Вначале их союз казался идеальным. Он мог обсуждать с ней свои планы, и она не только разбиралась в них, но и давала дельные советы. Все его успехи в обществе были её заслугой. Это в её голове созрели планы наиболее сложных его махинаций. И в первые годы супружества он часто с удовлетворением думал о том, какая они подходящая пара. Но потом пошли разногласия, и теперь он предпочитал женщин, над которыми мог властвовать.

— И я тоже хорошо сплю, — сказала она и отложила книгу в сторону. — Мне нужно обсудить с тобой кое-что.

— Это так срочно? — Он присел на краешек кресла и отхлебнул кофе из чашки, которую захватил с собой. — У меня масса дел сегодня и, полагаю, у тебя их тоже достаточно. Ведь мы отплываем на «Куин Мэри» завтра утром.

— Об этом я и хотела поговорить, — она бросила в его сторону насмешливый взгляд. — Я не поплыву с тобой.

— Что это значит? — он уставился на неё поверх чашки. — Ведь мы же давно договорились. Всё уже упаковано, слуги отпущены, всем сообщено о нашем отъезде. Да и ты знаешь, что в эту поездку ты мне необходима для представительства. Сейчас, когда заканчиваются переговоры о наших филиалах в Англии и Франции…

— Извини, пожалуйста, — она смотрела на свои длинные сильные пальцы, — но мне пришла мысль, что вместо этого сейчас самый подходящий момент побывать в Рено. И я заказала билет на послезавтра.

— Рено? Что за шутки! — Я не шучу. Наш брак — одно название. Мне тридцать пять. И уж если мне суждено начать новую жизнь, то следует делать это сейчас.

— Ты хочешь сказать, что собираешься снова выйти замуж?

— Да. Со временем, конечно. Если ты думаешь, что у меня кто-то есть, то это не так. Сейчас я просто хочу быть снова свободной, Джо. Наш брак уже ни тебе, ни мне не нужен.

Решение пришло быстро, хотя внутри него всё кипело от негодования. Пусть уходит. Это хлопотно, конечно, но издержки окупятся.

— Понятно. Ну что ж, если ты серьёзно решила…

— Совершенно серьёзно.

— Не смею удерживать. Какое обеспечение ты хочешь?

Она сплела пальцы на коленях и мило улыбнулась:

— Половину.

— Половину?! — он чуть не задохнулся от ярости. — Половину чего?

— Половину всего. Половину Бриссон Индастриз или соответствующую сумму наличными. В конце концов, это я помогала тебе создавать предприятие. Не будь меня, ты сейчас имел бы не промышленную империю, а паршивый заводишко, который когда-то шантажом отобрал у владельца. Ты бы еле сводил концы с концами.

— Ты с ума сошла. — Он тяжело дышал. — Да ни один суд на свете не присудит тебе половину.

— А я и не думаю о судах. Я думаю о том, как повлияют на твоё положение, на твой бизнес, на твои планы относительно европейского рынка твои письма, когда их огласят в суде, а затем напечатают в газетах.

— Какие письма? — Но он уже прекрасно понимал, какие. Письма, которые он приказал Анне сжечь, когда…

— Письма, что ты писал в прошлом году своей маленькой приятельнице Анне, когда уезжал. Должна признаться, они открыли мне такие твои качества, о которых я и не подозревала. Тебе, должно быть, долго пришлось скрывать их.

Побагровев от злости, он вскочил на ноги:

— Как ты достала их?

— Видишь ли, дорогой, — произнесла Лиза почти нежно, — когда я стала подыскивать частного детектива, один из моих друзей упомянул о человеке, начисто лишённом какой-либо порядочности. Я переговорила с ним и убедилась, что это действительно так. Такой маленький человечек с очень приятной внешностью к тому же. В общем, именно то, что я искала. Ведь простого свидетельства, достаточного для развода, мне было, разумеется, мало. Он принёс мне эти письма. Я не спрашивала, как он их раздобыл. Пришлось ему хорошо заплатить, конечно, но он этого стоил.

И тут его ярость, которую он научился сдерживать ещё во времена своего штрейкбрехерства, прорвалась наружу. И он швырнул в неё чашку с кофе.

Лиза увернулась, и чашка ударилась о спинку шезлонга. Кофе залил ей лицо и волосы, и он на миг почувствовал удовлетворение, увидев страх и ненависть в её глазах.

Не вытирая лица, не обращая внимания на кофе, стекающий на кружева её халата, Лиза выпрямилась, и то, что он прочёл в её взгляде, заставило его резко отвернуться.

— Ты сама добивалась этого, — прорычал он, — и отлично это знаешь. Мы ещё поговорим вечером. Я уже опаздываю.

Он вышел. И хотя он действительно спешил, но не отправился прямо в свой офис. Вначале была поездка на тайную (теперь, впрочем, не столь тайную) квартиру. Безобразная, слезливая сцена с Анной, с которой он познакомился в Германии три года назад.

Нет, она не сожгла его письма. Ведь они так много значили для неё. Они лежали в чемоданчике, в шкафу. Она даже не подозревала, что они исчезли. Нет, посторонних не было. Хотя, да… На прошлой неделе в квартире погас свет и приходил монтёр проверять проводку. Такой маленький человечек с приятной улыбкой. Ей пришлось уйти, оставив его одного, но…

Бриссон покинул её, рыдающей навзрыд…

Он раскурил новую сигару и попытался привести мысли в порядок. От Лизы придётся откупиться. Его настоящее положение было не слишком устойчивым. И если ему вдруг откажут в обещанном займе, может рухнуть всё здание Бриссон Индастриз. А если письма будут опубликованы, он тут же лишится своего так расчётливо завоёванного положения. А в том, что Лиза готова опубликовать их и погубить его даже в ущерб себе, он был уверен. Ненависть, которую он увидел в её глазах, не оставляла в этом сомнений. Она выждала момент, когда он оказался наиболее уязвимым, и тогда нанесла удар.

Негромкое, но настойчивое гудение селектора привлекло его внимание. Он нажал кнопку.

— Да?

— Мистер Бриссон, вас хочет видеть мистер Данкем. По предварительной договорённости.

— Отошлите его. Хотя, нет, — он быстро изменил решение, — просите.

Бриссон откинулся на спинку вращающегося кресла в приливе злобной радости от предстоящего разговора. Данкем пришёл сюда просить, и будет величайшим наслаждением отказать ему и объяснить, как ловко его провели. К слабым, вроде Данкема, он не питал никакой симпатии.

Дверь отворялась, и вошёл Данкем — высокий, сутулый человек, слишком седой для своего возраста.

— Привет, Данкем, — сказал Бриссон. — Садитесь. Что скажете?

Напряжённо держась, Данкем сел. Он прокашлялся, прежде чем заговорить.

— Я только хотел кое в чём удостовериться. Вы действительно закрываете мой завод?

— Мой завод… — Бриссон бросил на него взгляд поверх сигары. — Это пустяковый и малоприбыльный бизнес. Поэтому я его и закрываю.

— И вы с самого начала собирались это сделать? — Данкем с трудом произносил слова. — Когда вы выкупили его у меня, то обещали, что работа будет продолжаться, а я останусь управляющим. Теперь вы его закрываете и весь наш город оставляете без работы. Да и у меня нет ни цента. Вы решили разорить и меня, и город только из-за одной фразы, которая показалась вашей жене оскорбительной.

Бриссон глубоко затянулся. Он вспомнил вечеринку, что состоялась года два назад после осмотра захудалого предприятия Данкема. Он, Лиза, Данкем с женой и всё заводское начальство собрались в доме Данкема. Тогда жена Данкема сказала что-то про деда Лизы. О, Лиза никогда не спускала таких вещей. И это была её мысль — купить завод, закрыть его и, понеся значительные финансовые потери (фиктивные, разумеется), выиграть в результате налоговую скидку.

Подумав о Лизе, Бриссон уже готов был изменить своё решение, просто назло ей, но в этот момент Данкем заговорил снова:

— Ты мерзкий подонок, — ноздри его побелели. Тон, каким он пронзнёс это, был слишком спокойным и не звучал мелодраматически. Да и пистолет, который он вытащил из кармана, выглядел совсем не театрально. — Я слышал, как ты начинал, — продолжал он. — Шантажировал старого Энгуса Миллера, после того как сорвал для него забастовку двадцать лет назад. Я знал, что просить тебя бесполезно, и пришёл, готовый к другому.

Бриссону угрожали и раньше, и пистолетами тоже. Но на этом пистолете он заметил глушитель и понял, что неестественное спокойствие Данкема было просто самообладанием человека, принявшего решение и больше не думающего о последствиях.

— Сидеть тихо, — предупредил Данкем, — и никаких кнопок.

Бриссон и не пытался этого сделать. Его кресло было отодвинуто от стола на добрый фут, и, для того чтобы вызвать секретаря, нажав на потайную кнопку, ему необходимо было нагнуться. А в том, что Данкем выстрелит, как только получит предлог, он не сомневался. Уверенность в этом потеснила на время ненависть к Лизе и так обострила его восприятие происходящего, что он почувствовал даже нечто вроде удовольствия.

— Не валяйте дурака, Данкем, — сказал он примирительно. — Не стоит, право, расставаться с жизнью лишь затем, чтобы сорвать на мне злость.

— Вы не оставили мне другого выхода, Бриссон. Я разорён, а у меня двое детей в колледже и больная жена. Да и моему городу нужен завод. Так что я меняю жизнь на благополучие моей семьи и моих рабочих.

— Каким же образом ваша казнь улучшит их положение? — спросил Бриссон, стараясь выиграть время.

— Я застрахован. И я намерен убить вас. Выстрел не будет слышен. Выйдя отсюда, я скажу секретарю, что вы просили вас не беспокоить. Если повезёт, я успею дойти до своей машины и выехать из города, прежде чем вас обнаружат. На шоссе я увеличу скорость. Всего в десяти милях от города есть крутой поворот. Я войду в него на скорости в семьдесят миль и, конечно, не выживу после аварии. Это будет смерть от несчастного случая, что удвоит выплату по страховке. Моя семья будет обеспечена, а без вас никто не проведёт решение через совет директоров, и завод будет продолжать работу. Считаю, что это выгодный обмен.

Данкем медленно поднялся, твёрдо держа пистолет с глушителем. Бриссон не сомневался, что он готов убить и умереть сам. Но он, Джо Бриссон, был гораздо меньше готов к смерти.

Он сидел, откинувшись в кресле, в довольно беспомощной позиции. И вместо того чтобы попытаться встать, он резко оттолкнулся ногой от стола, и кресло опрокинулось…

Данкем попытался поймать его на мушку во время падения, но хлопнул выстрел, и пуля, пролетев над головой Бриссона, звякнула о радиатор. Бриссон выбрался из кресла и вскочил на ноги. Теперь пистолет был для него не страшен. Он знал, что с глушителем можно сделать только один выстрел. Через несколько секунд он уже овладел пистолетом, а Данкем с вывернутой за спину рукой был в его власти.

Всё обошлось без лишнего шума, если не считать стука упавшего кресла и удара пули о радиатор.

Бриссон подождал, но никто не вошёл.

— Садитесь, Данкем, — облегчённо сказал он. — Давайте обсудим положение заново. Если уж вам так хочется кого-нибудь убить, я, кажется, могу сделать вам очень интересное предложение…

Голос Дейва Денниса: «Лора, ты одета?» и стук в дверь заставили Лору вздрогнуть, выпрямиться в кресле и проснуться. Она спала, сидя перед своим туалетным столиком, полуодетая, и видела дурной сон. Будто она на съемках, перед кинокамерой, глаз которой, нацеленный на нее, медленно превращается в глаз Джорджа и подмигивает ей — медленно, цинично полуопуская верхнее веко, так как он это делал во время их выступлений в третьесортных ночных кабаре.

Но Джордж мертв, слава богу. Мертв уже пять лет, и снился ей только тогда, когда она чувствовала себя очень усталой, например, как сейчас, настолько усталой, что заснула во время переодевания для званой вечеринки, происходящей внизу.

— Подожди минуту, Дейв, — отозвалась она, но дверь уже распахнулась, и щеголеватая маленькая фигура заведующего рекламой кинокомпании «Формост филмс» появилась на пороге.

Небольшое круглое лицо Дейва выражало крайнее раздражение. Он уперся ладонями в бедра и возмущенно уставился на актрису.

— Похоже, Лора, что ты забыла, зачем устроила эту вечеринку. Тебе необходимо укрепить хорошие отношения с прессой. Но этого ты не добьешься, отсиживаясь в своей комнате. И хотя премьера фильма «Обреченная любовь», где у тебя главная роль, имела сегодня грандиозный успех, определенно можешь его омрачить, если не спустишься вниз, где тебя ждут обозреватели, комментаторы и репортеры, и не приобретешь из их числа новых друзей. И очень тебе советую — поторопись.

— Я скоро выйду к ним, Дейв, — пообещала Лора, сделав усилие над собой. Она ненавидела Дейва так же сильно, как и он ее. — Просто я устала. Очень устала.

— Кинозвезда не может себе этого позволить. Она принадлежит публике, а публикой владеет печать, — заметил наставительно Дейв.

— Тебе лучше убраться отсюда, — ответила Лора с угрожающей вкрадчивостью. — Или я могу запустить в тебя вот этим.

Дейв сделал шаг назад, увидев, что она взяла со столика увесистую серебряную статуэтку, подарок от Гарри Лоуренса, ее личного менеджера.

— Остановись, Лора! — резко сказал Дейв. — Сегодня не должно быть демонстрации известного всем темперамента Лоры Лейн, иначе твое имя запачкают так, что оно не отстирается.

— Не беспокойся. — Она повернулась к рекламщику спиной.

— Я буду ослепительно улыбаться всем этим писакам, словно у меня нет желания наплевать в их противные рожи. Хейла Френч и Билли Пирс, разумеется, здесь?

— Кусают себе ногти, ожидая тебя.

— Еще бы! Эта парочка выуживает информацию из моей горничной Мэри и моего посыльного Педро о том, как я чищу зубы. — Губы кинозвезды искривились в презрительной усмешке. — Хейла подкупила Мэри, а Билли оплачивает болтовню Педро. Если я заговорю во сне, эти стервятники узнают о моих словах на следующий день.

— Но такие люди очень необходимы для карьеры кинозвезды, — напомнил Дейв. — И ты об этом прекрасно знаешь. Через десять минут я жду тебя внизу. И вот еще что: среди приглашенных есть новый обозреватель, представляющий прессу восточного синдиката. Он хотел бы взять у тебя короткое интервью. Насчет того, как чувствует себя женщина, по которой вздыхает каждый мужчина.

— Я объясню ему. Пришли ко мне Гарри Лоуренса, и пусть он принесет что-нибудь из выпивки. Потом я спущусь.

Лора чуть наклонилась вперед и уставилась на себя в зеркале. Ей было тридцать пять. Обычно она выглядела на двадцать девять, но сегодня она дала себе все сорок. И это потому, что смертельно устала. Бесчисленные, казалось, съемки и пересъемки, завершившиеся сегодняшней премьерой, совершенно измотали её. Наконец-то, все позади. Третий фильм, в котором она снялась, как и два предыдущих, восторженно воспринят; условия контракта со студией выполнены. Теперь она и Гарри могут создать собственную кинокомпанию и снимать те фильмы, которые они задумали. Он уже провел переговоры с «Юнайтед» о производстве трех кинокартин, что сулило по меньшей мере шесть миллионов долларов на двоих. И что самое замечательное, они могут теперь снимать эти фильмы за границей, вдали от вездесущих газет, журналов для кинолюбителей, всякого рода проходимцев и щелкоперов, высасывающих из кинозвезд кровь и превращающих ее в чернила для своих пасквилей. Целых пять лет эта свора, преследовала актрису, пытаясь докопаться до ее прошлого, до той правды, которую она и Гарри с таким трудом и так тщательно скрывали от общественности.

Удивительно, что прожитые семь лет до Голливуда, не отразились на ее лице. Семь лет выступлений в дешевых ночных кабаре по всей стране, где она исполняла «стриптиз», а Джордж, ее муж, комик-конферансье, грязными шуточками комментировал со сцены процесс раздевания до полной обнаженности тела. Джордж, который однажды, когда она серьезно заболела, обокрал ее, забрал все ее сбережения и исчез. Джордж, единственный бескорыстный поступок которого состоял в том, чтобы случайно оказаться среди застреленных жертв ограбления в Ньюарке. Лора никогда не чувствовала себя более счастливой, чем в тот день, когда прочла в газете извещение о гибели Джорджа.

Но теперь Хейла Френч или Билли Пирс были бы в восторге, если бы им удалось раскопать эту историю и пропечатать в трехстах газетах с сотней миллионов читателей.

И, если бы не Гарри Лоуренс, — спасибо тебе, Господи, за Гарри!.. Она представила его себе — высокого, широкоплечего, владеющего утонченными манерами, обладающего мягким вежливым голосом. Представила, как он осторожно пробирается в толпе газетчиков и киношников, собравшихся внизу, улыбаясь всем и каждому, обмениваясь любезностями, производя хорошее впечатление на окружающих, даже на Хейлу Френч. Теперь, когда у них есть собственное дело, она и Гарри могут, наконец, пожениться. Разумеется, об этом следует прежде всего уведомить первой Хейлу Френч! Она уже обещала этой влиятельной обозревательнице первоочередное интервью относительно того, когда и где состоится помолвка. Даже сама смерть не так беспощадна, как эта саркастическая, сложенная из больших костей особа, правящая среди голливудских писак, особенно к тем, кто нарушает данные ей, Хейле Френч, обещания.

В дверь опять постучали. Она радостно обернулась.

— Входи, Гарри.

В комнату вошел человек, но это был не Гарри Лоуренс. Ниже ростом, напомаженные и прилизанные к черепу черные смоляные волосы. Большие в роговой оправе очки на носу маскировали верхнюю половину лица.

— Кто вы? Что вам здесь надо? Что вы делаете в моей комнате?

— Восточная пресса, — хрипло произнес вошедший. — Я хотел бы получить короткое интервью. — Он закрыл дверь и медленно оглядел роскошную комнату для переодевания.

— Я сказала Дейву, что увижусь с вами внизу.

— Но я подумал, что нам следует поговорить наедине, Глория.

— Почему вы… — тут она сделала паузу, схватившись рукой за сердце. — Почему вы так называете меня?

Он снял очки и взлохматил прилизанные волосы. Затем медленно его правый глаз закрылся, вновь приоткрылся, изображая такое знакомое ей циничное подмигивание.

— Теперь ты узнаешь меня?

— Нет! Ооо! Нет! — В ее мозгу чей-то голос закричал: — «Джордж! Он жив! Жив!» — Но это невозможно! Черт бы тебя побрал, ты мертв. Об этом писалось в газетах. Тебя убили во время ограбления в Ньюарке.

— Произошла ошибка. Но я не стал опровергать. В это время я находился в тюрьме под чужим именем. Освободился шесть месяцев назад. Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать тебя. Это было непросто. У тебя новое имя, новый нос, новые зубы, новая карьера. Не очень-то много осталось от старого нашего шоу — «Глория Гордон или Джордж и Глория». У тебя роскошные апартаменты. Не то, что те крысиные норы, в которых нам приходилось выступать и жить.

От отчаяния и ненависти ее почти затрясло. Это было похоже на Джорджа, типично для него — заявиться даже из мира мертвых, чтобы вновь омрачить ее жизнь.

— Что ты хочешь? — она постаралась говорить спокойно. — Если это деньги, я заплачу тебе двадцать пять тысяч долларов за то, чтобы ты убрался отсюда и развелся со мной.

— Развестись с тобой? — Джордж улыбнулся углом рта, чуть обнажив гнилые зубы. — Я не такой дурак. Я твой любящий муж, вернувшийся к тебе после печального, но неизбежного временного расставания.

— Я умру, прежде чем вновь сойдусь с тобой, — сказала она с ненавистью. — Ты был шакалом, шакалом и остался. Пятьдесят тысяч. Я займу их где-нибудь. Бери куш и ползи обратно в свою нору. Не забывай, что произошло в Кливленде. Я все еще могу засадить тебя в тюрьму за то, что ты обокрал меня.

— И все прочтут в газетах, что суперсексзвезда Голливуда Лора Лейн на самом деле Глория Гордон, бывшая стриптизерша из дешевого кабаре. Между прочим, у меня есть кое-какие фотографии, на которых запечатлено, как ты исполняешь этот старый трюк с раздеванием. Держу пари, скандальные журнальчики хорошо заплатят мне за эти фотографии.

Лора закрыла глаза на несколько секунд.

— Джордж, я предупреждаю тебя. И предупреждаю в последний раз — возьми сто тысяч долларов и убирайся. Я уже не покорная кукла, и тебе не удастся обращаться со мной, как тебе угодно.

Джордж заложил большие пальцы за поясной ремень и искривил губы в насмешливой улыбке.

— Детка, мы находимся в Калифорнии. Здесь, согласно закону о собственности, то, что твое — мое, а то, что мое — твое. У тебя миллионы долларов в банке, поэтому не будем мелочиться. А теперь встань и обними своего запропавшего, но горячо любимого тобою муженька, у которого случился приступ амнезии и которого ты своей лаской вернешь к реальности.

Лора вскочила на ноги. Джордж шагнул к ней. Одной рукой он обнял ее за талию, а другой попытался запрокинуть голову женщины назад.

— Убери от меня руки! — выдохнула она яростно.

— Веди себя хорошо, и я буду к тебе хорошо относиться. А теперь поскорей и погорячей поцелуй своего соскучившегося Джорджа. Его пальцы крепко сжали запястье ее левой руки и заломили эту руку за спину женщины так, что она прикусила губы от боли, стараясь не закричать. — Вот и ладно, — заметил он с жестоким юмором. — А теперь, моя женушка, приласкай, как подобает порядочной супруге, своего муженька.

Острая боль и чувство отвращения воспламенили ее рассудок. Лора почувствовала, как ее рука нащупала тяжелую серебряную статуэтку, осознала, что поднимает ее, размахивается и со всей силой бьет. Она не отдавала отчета, что делает. Все было так, как и в других двух-трех случаях, когда Лора Лейн приобрела репутацию женщины взрывного темперамента. Вспышка ярости затмила ее мозг.

Когда сознание прояснилось, она обнаружила себя стоящей со статуэткой в руке над упавшим Джорджем. Муж лежал с застывшим в широко открытых глазах выражением удивления на ковре напротив камина. Левая сторона его головы представляла собой сплошное кровавое месиво.

В этот момент Лора услышала, как в комнату кто-то вошел. Она резко обернулась. Спиной к двери стоял Гарри Лоуренс, держа в руке высокий бокал.

— Боже! — Его загорелое лицо побледнело. — Лора, что это такое?

Дрожащей рукой актриса взяла бокал и осушила наполовину. Гарри закрыл дверь на ключ. Затем, с трудом усевшись в кресло напротив туалетного столика, Лора рассказала ему, что произошло.

— Понимаю, — заметил он. — Твой муж. Боже, Лора!

— Я думала, он мертв!

— Теперь наверняка. Конечно, ты защищала себя, но было ли так необходимо проламывать ему голову?

— Он сделал мне больно, не отпускал меня. Я потеряла контроль над собой и, возможно, продолжала бить, бить его по голове.

— Я понимаю, у тебя не было другого выхода. Но поймут ли газетчики? Или они вновь придумают большие заголовки, утверждающие, что ты потеряла над собой контроль и… убила его?

— Он был хуже гиены, — еле слышно сказала Лора. — Он пришел, чтобы шантажировать меня.

— Я знаю. Но тебе следовало бы чуть потянуть время, обмануть его ложными обещаниями, пока я не объявился. — Он вытащил носовой платок и вытер им пот со лба. — Боже мой, Лора. Возьми, к примеру, Хейлу Френч. Как только она узнает, что ты скрывала от нее свое прошлое, она выльет всю желчь на твою репутацию. Она, вероятно, встанет на сторону мертвого Джорджа и начнет малевать патетическую картину бедного человека, оказавшегося волей обстоятельств в тюрьме, покинутого тобой, пришедшего к тебе за помощью. И что ты сделала? Ты вышибла ему мозги. Подумай, как все это может представить Хейла Френч. И другие газетчики, которые следуют за ней.

— Но, Гарри! — Она схватила его за руку. — Все летит к черту, все, понимаешь? Наша компания, наша сделка с «Юнайтед», мое будущее…

— И вдобавок, может быть, ты получишь срок в тюрьме Сан Квентин за неумышленное убийство или даже за убийство без отягчающих обстоятельств. В зависимости от того, насколько злобными окажутся Хейла, Билли и другие писаки. И, если даже нам удастся избежать уголовного разбирательства, ты права — все наши планы и твоя карьера рушатся.

— Нет, Гарри, нет! — Лора поднесла его ладонь к своей щеке и лихорадочно потерлась о нее. — Должен быть какой-то выход, и мы его обязаны найти. Никто здесь не знает Джорджа. Он скрывался под чужим именем, и он вовсе не газетчик. Дейв Деннис может нам помочь, хотя бы ради репутации студии.

— Возможно, — Гарри на минуту задумался. — Нет, ему нельзя доверять. Теперь, когда премьера фильма состоялась, он вполне способен разболтать правду ради еще одного всплеска сенсационности. Дейв такой человек, что перережет горло собственной бабушке для того, чтобы создать сенсацию.

— Тогда что нам делать? — застонала она. — Если бы мы смогли вывезти тело отсюда. Но это невозможно. Ты же знаешь, за мной шпионят. Мэри, Педро следят за каждым моим шагом. Куда бы я не пошла, писаки и фотографы выскакивают из кустов. Я не могу незаметно из дома вынести чемодан, даже не могу открыть. Не говоря уже о Джордже.

— Это так. Но, по крайней мере, мы можем укрыть тело от посторонних глаз. У тебя есть сундук или что-нибудь в этом роде?

— В чулане стоит старый сундук для верхней одежды. Он принадлежал еще моей матери. В нем ничего нет.

— Хорошо. Приведи себя в порядок. Я займусь Джорджем.

Лора повернулась к зеркалу и стала пудрить лицо, наклонившись к стеклу так близко, чтобы не видеть в отражении действий Гарри. Она услышала звук выдвигаемого из чулана сундука, как Гарри крякнул от напряжения, как захлопнулась крышка. Закончив припудривание, она обернулась. Сундук стоял закрытым у стены. Джордж и ковер, на котором он лежал, исчезли; вместе с ними и окровавленная статуэтка. Гарри тщательно осмотрел себя, убедился, что нет следов крови, и затем кивнул в сторону сундука.

— Джордж мирно спит. Он подождет, пока я что-нибудь не придумаю. Но мне кажется, будет лучше, если мы каким-то образом поскорее закончим вечеринку, а затем пригласим полицию. Я уверен, что удастся представить дело так, что ты действовала в состоянии самообороны. И, хотя это убийство довольно кровавое, надеюсь, мы в конце концов выпутаемся. И чем скорее, тем лучше. Любое промедление играет против нас.

— Нет, решительно возразила Лора. — Нет, Гарри! Я пробилась на вершину Голливуда, и я намерена там оставаться. Джордж не свергнет меня оттуда. Он и так слишком попортил мне жизнь. Мы должны что-то придумать. Должны!

— Хорошо. Спускайся вниз и побеседуй с газетчиками. И улыбайся, Лора, обязательно улыбайся.

Лора строго следовала наставлению Лоуренса. Она улыбалась всем, любезно отшучивалась, даже когда ей говорили бестактность, смеялась, когда смеялись вокруг.

— Куда запропастился этот писака с Восточного побережья? — спросил у нее Дейв Деннис, и она ответила ему, мягко улыбаясь: — Я разговаривала с ним. Мне кажется, что он спешно ретировался, чтобы побыстрее напечатать интервью.

Хейла Френч завлекла ее в угол.

— Ты сегодня необычайно бледная, дорогая. Я думаю, ты переутомилась на съемках.

— Я люблю свое дело, Хейла, — прошептала в ухо журналистки Лора. — И поэтому не могу его делать, спустя рукава.

— А как поживает твой менеджер? — спросила Хейла. — Когда вы планируете сделать фатальный шаг к бракосочетанию?

— Когда мы решим его сделать, то ты узнаешь об этом первой, — рассмеялась Лора и обратила внимание на других гостей.

Все они казались ей на одно лицо. Это было лицо Джорджа. И глаза приглашенных смотрели на нее глазами мужа — цинично, со скрытым намеком, подмигивая. Словно с помощью рентгеновского зрения она могла заглянуть сквозь потолок в свою комнату, в закрытый сундук и увидеть в нем скрюченного Джорджа, мертвого во второй раз, но все еще пытающегося разрушить все то, что так тяжело она создавала для себя.

Но ему не удастся, черт побери. Не удастся!

Из глубокой задумчивости ее вырвал Гарри Лоуренс, крепко сжавший ее локоть.

— Легче, Лора, легче! — прошептал он. — У тебя такой вид, будто тебя преследуют кошмарные видения. Кажется, я нашел выход. Положись на меня. Дейв будет зол как сто чертей, да и Хейла рассвирепеет. Но только так мы сможем выпутаться из сложного положения.

Она последовала за ним, не задавая вопросов. Они поднялись на несколько ступенек по лестнице, ведущей наверх. Гарри остановился на минуту, обнял Лору за талию и обернулся к толпе. Дейв Деннис, глаза которого злобно сверкали от разочарования, присоединился к ним, звучно ударил в обеденный китайский гонг, призывая ко вниманию веселящихся газетчиков и киношников.

— Друзья, — сказал Дейв с нервным смешком. — У меня есть для вас неожиданное известие. Признаюсь, я только что сам узнал об этом, потому что Лора и Гарри сами только что это решили. Поэтому вы должны простить их за неожиданность этого объявления. Они… Но лучше я дам сказать Гарри.

Лоуренс крепко сжал талию Лоры.

— Друзья! — сказал он. — Именно потому, что вы все наши друзья, я хочу сообщить вам всем одновременно одну новость. Вы знаете, что Лора и я любим друг друга. И теперь, когда премьера фильма с участием Лоры успешно состоялась, мы пришли к выводу, что время пришло. Мы собираемся пожениться. Мы хотим сегодня же вылететь самолетом в Юму, штат Невада, где и заключим брак. Те из вас, кто хочет присутствовать на церемонии, могут считать себя приглашенными и занять места в самолете, который я полностью зафрахтовал. Остальных мы приглашаем подождать здесь и продолжать веселье, потому что мы вернемся завтра, чтобы упаковать вещи и отправиться в свадебное путешествие. И мы надеемся, что каждый из вас желает нам счастья.

Раздался шум, недоуменный хор голосов, и Лора вся напряглась, увидев направляющуюся к ней сквозь толпу Хейлу Френч с разъяренным покрасневшим лицом.

— Но почему, Гарри, почему? — прошептала она. — О, я рада, но почему ты объявил сейчас?

— Потому, Лора, что это единственный способ для нас избавиться от Джорджа. Даже голливудская звезда имеет право на небольшое уединение в свой медовый месяц, так?

Через полтора суток она вновь вошла в свою туалетную комнату. У двери очередная фотовспышка осветила ее счастливо улыбающееся лицо. Лора и Гарри были женаты уже двенадцать часов, но только несколько минут им удалось побыть наедине.

— Мы скоро спустимся вниз, — сказала она толпе сопровождающих. — Откройте бутылку шампанского и для нас.

Фоторепортеры, другие газетчики и киношники недовольно ретировались. Счастливая улыбка исчезла с лица Лоры, и на нем появилась маска отчаяния.

— Гарри…

— Не волнуйся, Лора. — Он обнял ее за плечи. — Худшее позади.

— Мои нервы не выдержат, если мне придется вновь улыбаться фотографам.

— Я знаю. Но сегодня ты сыграла свою лучшую роль.

— Они просили изобразить им настоящую большую улыбку. Но я думала о Джордже — ожидающем здесь в сундуке — и я улыбалась, Гарри. Я улыбалась!

Он держал ее в своих объятиях, пока она не справилась с подступавшим к горлу приступом тошноты.

— Спасибо, милый, — сказала она. — Я чувствую себя лучше. Но что нам предстоит сделать?

Гарри огляделся вокруг.

— Не очень-то много. Я скажу Мери, чтобы она упаковала твои личные вещи. Мои вещи в этой дорожной сумке, которую принес посыльный. Пальто, дорожные карты, перчатки, фотокамера, темные очки и прочее. Все, что мне нужно, я думаю. Мы попросим Мэри и Педро помочь нам загрузить вещи, включая сундук, в мой автомобиль. Затем должны распрощаться с репортерами, заручиться обещанием Дейва, чтобы нас не беспокоили во время медового месяца. И, наконец, избавиться от Джорджа.

В дверь постучали.

— Это я, Дейв Деннис ребята.

— Входи, Дейв, — Гарри открыл дверь и распахнул ее.

Дейв Деннис застыл на пороге с полуулыбкой — полунасмешкой на губах. Его глаза шныряли от Лоры к Гарри и обратно.

— Как вы себя чувствуете, влюбленные голубки? Не дождетесь никак начала медового месяца?

— Ты прав, Дейв, милый, — Лора сказала с подчеркнутой благодарностью. — Спасибо огромное за то, что ты избавил нас от стольких мелочей. Ты проявил себя как настоящий друг.

— Меня не за что благодарить, — с мягким укором, скрывающим злобную обиду, ответил Деннис. — Но я не понимаю, почему вы не поставили меня в известность заранее о вашем решении. Я бы организовал серию выгодных публикаций во всех газетах в течение месяца.

— Любовь и война не ждут никого, — заметил Гарри Лоуренс. — Ты же знаешь, как это случается в жизни.

— Так-то так, но все же… — Казалось, глава рекламного отдела сменил гнев на милость. — Мы вчера и сегодня опубликовали известие о вашем бракосочетании под броскими заголовками на первых страницах газет. Я думаю, мы сможем поддержать этот котел кипящим недели две вашего медового месяца путем интервью, фотографий, репортажей и прочего в том же духе.

— Мы отправляемся в Мексику, — в голосе Гарри появилась твердость. — И мы тебя уже просили — никаких репортеров, никаких интервью. Мы хотим побыть наедине.

— Подожди, подожди! — Благодушие на лице Дейва Денниса вновь сменилось раздражением. — Вы скрыли от меня свое решение бракосочетаться и неожиданно для всех объявили о нем. Вы не можете отстранить меня от получения новостей о вашем медовом месяце.

— Можем и намерены это сделать, — сказала решительно Лора. — Даже в Голливуде медовый месяц не для посторонних глаз.

— Но я уже пообещал Хейле Френч первоочередной материал о вашем первом дне в качестве молодоженов! И, если вы хотите, чтобы она возненавидела вас с потрохами до конца своих дней, возненавидела также ту компанию, которую вы намерены создать…

— Послушай, Дейв! — вмешался Гарри. — Дай нам два дня! Сорок восемь часов побыть наедине, и после мы готовы участвовать в твоей игре. У Хейлы будет ее первоочередной материал, но через два дня.

— Ну, что ж, — Дейв развел свои небольшие женственные руки. — Хорошо, я согласен. Два дня. В Мексике, да?

— Верно, там. Мы хотим отправиться в горы, к моему другу. Может быть, немного поохотиться. Через два дня мы позвоним тебе и сообщим адрес, где находимся. Скажи Хейле, что она может взять у нас, кроме того, приоритетное интервью по телефону.

— Ладно. — Дейв элегантно пожал плечами. — Не забудьте, что ваши знакомые ждут вас внизу, чтобы поднять тост за счастье молодоженов. И я думаю, будет очень кстати, если ты скажешь несколько приятных слов, Лора.

— Она непременно скажет, Дейв. Как только мы распорядимся насчет багажа, мы присоединимся к гостям.

— Отлично. — Дейв вышел.

Лора закрыла глаза и тяжело, глубоко вздохнула.

— Все в порядке, Гарри. Я смогу еще раз встретиться с теми, кто внизу. Найду, что им сказать. — Она выпрямилась, очаровательно улыбнулась и вытянула вперед и чуть в сторону умоляющим жестом руку. — Спасибо, огромное спасибо вам, всем вам, замечательные люди. Я не могу выразить, как мы, я и Гарри счастливы, какую мы испытываем признательность за ваши пожелания. Мы также очень благодарны за ваше внимание и чуткость. У нас есть только одна просьба к вам. Мы хотим уединиться, — и, пожалуйста, дорогие друзья, не надо следовать за нами и пытаться разузнать, куда мы направляемся. Мы только просим сделать нам один свадебный подарок — сорок восемь часов оставьте нас наедине. Только сорок восемь часов!

Задребезжал звонок на переезде, и пассажирский поезд пронзило светом автомобильных фар.

— Должно быть, подъезжаем к вокзалу Милуоки, — сказала Грейс Ашер, оторвав взгляд от книги. — Да и пора бы уже: девять вечера. Мы опаздываем на четыре часа.

— Мистер Бингхэм будет беспокоиться, не случилось ли с нами чего, — согласилась Флоренс Ашер.

Она расправила чёрный жакет и привела в порядок причёску. Флоренс гордилась своей молодостью: ей было семьдесят — на два года меньше, чем Грейс.

— Во всяком случае, — отметила Грейс, — опоздание дало мне возможность дочитать две последние вещи Карра и Квина. Право же, захватывает! Я обожаю хорошие детективы.

— Я непременно должна их прочитать. — Флоренс сделала пометку в маленьком красном блокноте, достав его из кожаной сумки, которая вполне могла сойти за небольшой чемодан.

— Грейс, ты позаботилась о носильщике?

— Чтобы дать ему четверть доллара чаевых?! Полное безрассудство! Мы в силах сами справиться с багажом.

— Но я думала, он поможет нам с такси и подскажет, как добраться до конторы мистера Бингхэма.

— Прошу тебя, Флоренс, не будь провинциалкой. В конце концов Милуоки — город, и только. И хотя нам раньше не приходилось бывать в больших городах, мы достаточно много знаем о каждом из них. Боже мой, зачем тогда мы прочитали больше тысячи детективов? О Лондоне мы знаем по Агате Кристи и Маргери Алингхэм, о Майами — по Бретт Халлидэй, о Чикаго — по Крейгу Райсу, о Париже, Сан-Франциско, Нью-Йорке…

— Да, — прервала её Флоренс, — всё это так, мы и впрямь многое знаем о жизни только из детективов, но в то же время…

— Я считаю, что благодаря этим знаниям мы вполне готовы к любой ситуации, — твёрдо сказала Грейс. — А сейчас лучше всё-таки сойти с поезда. Мистер Бингхэм будет ждать нас. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Мистер Бингхэм действительно ждал. Ждал, нервно расхаживая по обшарпанной конторе, на стеклянных дверях которой красовалась табличка:

Он сосал мятную таблетку, наливая чай для Грейс и Флоренс Ашер. Чай был заварен и стоял на плитке, на которой перед этим он готовил себе кофе, достаточно крепкий, чтобы пережить прошедшую ночь.

— Как предусмотрительно! — воскликнула Грейс. — Ничто так не освежает после долгой дороги, как чашечка хорошего чая. Вы знаете, мы проехали на Запад целых 50 миль.

— Я очень беспокоился за вас, дорогие леди, — заверил их Бингхэм. Улыбка обнажила жёлтые зубы, но он всё равно не произвёл приятного впечатления. Благостному эффекту мешали огромный нос и маленькие, близко посаженные глаза. — Я боялся, а вдруг вы не приедете получить своё скромное наследство?

— Все мосты сожжены, — заявила Флоренс. — Получив ваше письмо, уведомляющее о смерти племянника Вальтера и о том, что он завещал нам дом и мебель, мы продали библиотеку, которую собирали с тех пор, как перестали учительствовать, распрощались со всеми и приехали сюда, чтобы остаться здесь навсегда.

— Видите ли… — Грейс слегка подалась вперёд, её шляпка качнулась. — Семьдесят лет мы прожили, можно сказать, в глуши. Поэтому сейчас нам бы очень хотелось расширить свои представления о мире.

При этих словах мятная таблетка встала поперёк длинного, с острым кадыком горла мистера Бингхэма.

— Конечно, м-да, конечно… Э-э… Я думал, как только вы продадите дом вашего племянника, вы вернётесь в Кискишоу и…

— О господи! Нет! — воскликнула Грейс. — Мы хотим жить, мистер Бингхэм! Мы собираемся переделать дом Вальтера в пансион для писателей и артистов.

— Будем встречаться с милейшими творческими людьми, — вступила в разговор Флоренс. — Беседа за обеденным столом — бальзам для наших изголодавшихся душ.

Мистер Бингхэм поставил чашку.

— Мне кажется, — сказал он глухо, — дом племянника следовало бы продать. Он ветшает, налоги растут, да и соседство отвратительное.

— Мы справимся, — возразила Грейс. — А сейчас расскажите нам что-нибудь о бедном Вальтере. Ведь в последние двадцать пять лет мы не видели его.

— Как он умер? — с живым интересом спросила Флоренс, теребя перчатки.

Мистер Бингхэм раздражённо потёр высокий лоб.

— Он умер от сердечной недостаточности. Однако…

— Всё так, конечно, — согласилась Грейс. — Три пули в сердце вполне можно считать причиной сердечной недостаточности.

— Две пули, — поправила Флоренс. — Медицинская экспертиза показала, что третья прошла от сердца в нескольких дюймах. Мы, мистер Бингхэм, прочитали об этом в милуокской газете ещё до того, как пришло ваше письмо, так как стараемся постоянно следить за криминальной хроникой. Конечно, в тот день мы не знали, что убитый был нашим племянником. Но вовсе не удивились, узнав об этом, поскольку всегда чувствовали, что Вальтер плохо кончит.

— Ещё мальчишкой он мучил щенков, — добавила Грейс, — и был исключён из трёх колледжей, как и его отец.

— Знаете, наш брат Генри исчез много лет назад. — Флоренс кокетливо взяла небольшую красивую чашку. — Мы подозреваем, что он попал в каторжную тюрьму. Но если он там был, то вряд ли под своим именем. Генри всегда им гордился.

Мистер Бингхэм приложил к губам далеко не свежий носовой платок.

— Конечно, — сказал он, — это очень похвально. И Вальтер тоже называл себя Вальтером Смитом. До тех пор, пока среди его бумаг я не нашёл завещания, составленного в вашу пользу, я не знал ни его настоящего имени, ни того, что у него были родственники. Он был… э-э… как бы это поточнее выразиться, человек-загадка. Источники его доходов неизвестны, но он владел огромным домом на окраине города, и никто не знает, как он его приобрёл. В прошлом месяце, около полуночи, он подходил к своему дому и уже у самого порога был застрелен таинственным убийцей. Полиция не смогла схватить преступника и даже выяснить мотивы убийства.

— Уверена, тот, кто это сделал, имел серьёзные основания, — сказала Грейс, поджав губы. — Когда Вальтер был молодым, мы сами не раз хотели его убить.

— О да! Понимаю, — мистер Бингхэм нахмурил брови.

Он с сочувствием посмотрел на двух старых женщин, их провинциальные платья, старомодные шляпки и седые волосы. Мысли их прыгают, как крикетные мячи на неровной лужайке, но в то же время клиентки они въедливые, весьма трезвые и рассудительные.

— И всё-таки, дорогие леди, лучше вам продать дом племянника. В самом деле, там весьма сомнительное соседство, вечное напоминание об убийстве. А у меня есть покупатель, он хочет дом снести и построить на этом месте автозаправочную станцию, так что…

— Нет! Мы намерены там жить и открыть пансион для интеллектуалов, — твёрдо сказала Грейс. — А сейчас, мистер Бингхэм, пожалуйста, дайте нам ключи, напишите адрес, мы возьмём такси и отправимся туда.

Мистер Бингхэм, который однажды имел дело с железной волей тётушки своего покойного клиента, достал ключ и написал адрес.

— Вот, — пробормотал он недовольно, — надеюсь, что ночь… будет спокойной. Я очень на это надеюсь.

— Нет причин думать иначе, — сказала Грейс. — Пошли, Флоренс, я сгораю от нетерпения увидеть наше наследство. Я уже думаю, как назвать его. Вправе ли мы назвать его «Дом Ашеров»?

Дамы удалились. Из окна мистер Бингхэм наблюдал, как они, раскрыв зонтики, ловили такси. Он тяжело вздохнул и после некоторого колебания направился через мрачный холл к другой двери, в которую, прежде чем войти, осторожно постучал.

Здесь, в старинном кожаном кресле, покуривая сигару, вальяжно развалился крупный мужчина в безукоризненном костюме. Комната была обставлена с большей изысканностью, нежели у мистера Бингхэма, а на двери висела табличка:

Гарри Гордон выпускал очередное колечко дыма в тот момент, когда вошёл Бингхэм.

— Ну, Эд, во что обошёлся мне этот дом?

— Они не будут продавать его, Гарри.

— Не будут? — Гигант опустил ноги со стола на пол. — Может быть, ты говорил недостаточно убедительно?

— Они собираются открыть там пансион под названием «Дом Ашеров». Им надоело захолустье, — печально вздохнул Бингхэм, — хотят обосноваться в мегаполисе вроде Милуоки и жить, как аристократы. Эти фурии обладают железной волей.

— Ты сказал, что там прикончили их племянника?

— Само собой! И то, что место пользуется дурной славой, и что племянник их был сомнительным типом, и всё прочее…

— А ты не рассказал им, каким он был искуснейшим вымогателем? Гарри Гордону никогда не приходилось иметь дело с такими.

— Конечно, нет.

Глаза Гордона злобно сверкнули. Он помрачнел и произнёс:

— Хотел бы я знать, где, чёрт возьми, он спрятал эти вырванные из гроссбуха страницы. Они наверняка где-нибудь в доме.

— Но мы уже три раза обыскали дом и ничего не нашли. Не дай бог, если они когда-нибудь попадут к прокурору.

Гарри стиснул зубами сигару.

— Если мы не найдём бумаг, — сказал Бингхэм, — они там так и останутся. Что до старух, то они скоро устанут от этого склепа — вот тогда мы и купим его по дешёвке и снесём. Беспокоиться не о чем.

— А может, их слегка припугнуть?

— Нет-нет! Ни в коем случае! В это дело может вмешаться полиция. Газеты и общественное мнение всегда на стороне таких «одуванчиков». Они каждому напоминают мать.

— И всё-таки их можно припугнуть, как следует, и заставить бежать, — пробурчал гигант. — Я пошлю туда сегодня ночью Тини Тинкера. Пусть ещё раз всё осмотрит. Если они наткнутся на него, то сразу же решат продавать дом немедленно. Тини не тот парень, с которым старухи захотели бы встретиться в старом тёмном доме поздно ночью.

Харви Бенсон наблюдал за женой поверх раскрытой «Уолл-стрит Джорнел». Она читала, по крайней мере, держала в руках книгу. Но в течение последних пяти минут она ни разу не перевернула страницу.

Он опустил газету.

— Линда, интересную книгу ты читаешь? — спросил он.

Она подняла на него глаза, слегка вздрогнув от неожиданности.

— О да, очень интересную. Это новый детектив, о котором сейчас все только и говорят. — Она повернула книгу так, чтобы ему была видна обложка — очертания чёрного кинжала на тёмно-красном фоне. — Тебе понравится.

— А мне показалось, что она чертовски скучна, — Харви сбил пепел с сигары, — судя по тому, что ты уже несколько минут смотришь на одну и ту же страницу.

— Правда? Наверное, я просто задумалась.

Покраснела ли она, сказав это? Большинство женщин отличные лгуньи, размышлял Харви, но Линду к ним отнести никак нельзя. При свете зажжённого торшера лицо её было очень привлекательным в обрамлении светлых волос. Кроме того, она выглядела влюблённой. Но не в него, подумал он, ощущая поднимающуюся в нём ярость. Через пять лет супружеской жизни она влюбилась, но не в него.

— Мне очень жаль, что сегодня так получилось с твоим покером, Харви, — сказала Линда. — Я ведь знаю, с каким нетерпением ты всегда ждёшь среду, чтобы поиграть с друзьями в покер. — Она улыбнулась. — Возможно, дело в том, что ты всегда выигрываешь.

— Тем не менее, сегодня мы не собираемся, — ответил он. В действительности, всё было не совсем так. Это он решил остаться дома. Его неожиданное сообщение после ужина о том, что сегодня вечером он не уходит из дома, как ему показалось, расстроило её. Или он это просто выдумал?

— Боюсь, я уделял тебе слишком мало внимания.

— Ну, что ты, конечно, нет, дорогой, — ответила Линда. — У мужчин всегда много своих дел, приходится допоздна задерживаться на работе.

Возможно, в этом и была ошибка с моей стороны, зло подумал Харви. В этот момент зазвонил телефон. Он давно ждал этого звонка. Для своего крупного сложения он оказался весьма проворным. Линда только успела приподняться, а он уже держал трубку в руке.

— Я отвечу, Харви… — начала она, но тут же поняла, что опоздала.

— Это может звонить мой брокер, — бросил он через плечо и, повернувшись к трубке, сказал: — Алло?

Линда медленно опустилась обратно в кресло. Выждав несколько секунд, Харви вновь сказал «алло». Но лишь отдалённое потрескивание в трубке нарушило тишину. Помолчав ещё около минуты и в третий раз сказав «алло», он услышал щелчок отбоя и положил трубку на аппарат.

— Странно, — сказал он. — Никто не отвечает.

— Очень странно. — Линда подняла с колен книгу и перевернула страницу. — Может, телефон не в порядке?

— Нет, дело не в этом, — ответил Харви. — Я слышал щелчок, когда на том конце повесили трубку. Точно как тогда утром, когда я задержался дома перед уходом на работу. Ну, что ж, может быть, ошиблись номером. — Он утомлённо зевнул. — Как насчёт того, чтобы лечь спать? Завтра у меня может быть трудный день.

Следующим утром, придя на работу, Харви Бенсон как всегда яростно набросился на дела, чётко обозначив стоящие перед ним проблемы и решая их одну за другой, быстро и уверенно. На стене его кабинета висела табличка из гондурасского красного дерева, на которой было вырезано единственное слово — «Действуй!» Он презирал в людях нерешительность и чувствовал, что нерешительных как раз-таки большинство.

Он намеревался задержаться дома за чашечкой кофе, уйти на работу позже, чем делал это обычно, чтобы лишний раз убедиться, что телефон зазвонит, а когда он поднимет трубку, то ему никто не ответит. Но в этом теперь уже не было необходимости. В конце концов, вчера ему позвонил Мунго и сказал, что явится сегодня с отчётом. А он предупреждал Мунго, чтобы тот представил ему отчёт тогда и только тогда, когда сам будет окончательно во всём уверен. Очевидно, теперь Мунго знает всё наверняка.

Перед самым полуднем прожужжал зуммер внутренней связи. Секретарша сообщила, что мистер Мунго просит принять его.

— Пусть подождёт, — ответил Харви, подчиняясь внезапному импульсу. — Сначала я хочу, чтобы вы зашли ко мне, мисс Вудард.

— Слушаюсь, мистер Бенсон.

Через секунду секретарша, высокая костлявая женщина с последними следами молодости и несбывшейся надежды, задержавшимися на лице, вошла в его кабинет с блокнотом в руке.

— Да, сэр? — проговорила она, присев на краешек стула.

— Блокнот вам не понадобится, — сказал он. — Просто мне захотелось немного поболтать с вами.

Она взглянула на него с внезапной паникой в глазах.

— Я не понимаю, мистер Бенсон. Что-нибудь не так?

Харви приятно было видеть, как пугались его служащие, когда он поступал неожиданно для них. И ему нравилось время от времени заставать их врасплох, особенно, когда ему удавалось неприятно удивлять их. Это заставляло их быть настороже, не расслабляться.

— Просто мне захотелось поговорить с вами, вот и всё, — сказал он приятным голосом. — Мне кажется, раньше нам никогда не приходилось разговаривать, как человек с человеком, не так ли?

— Э… нет, сэр. — Она тихонько сидела на краешке стула, напряжённая и встревоженная.

— Дело в том, — продолжал Харви, — что тогда я не нуждался в совете женщины. Принимай решения сам и действуй — таков мой девиз. Но сейчас я хочу спросить вашего совета, не как секретарши, а как женщины.

— Э, я… я постараюсь быть полезной, если смогу.

— Хорошо. — Откинувшись на спинку кресла, он сплёл между собой сильные пальцы на своём массивном затылке. — Я хочу, чтобы вы представили себе женщину, мисс Вудард, женщину, которая всегда отличалась практичностью, выдержанностью и, скажем, хладнокровием. И вдруг эта женщина становится мечтательной и рассеянной. Она застывает в задумчивости на целые минуты. Вы обращаетесь к ней, а она едва слышит, что вы ей говорите. Какие из этого можно сделать выводы?

— Э… я бы предположила, что она влюбилась, — ответила мисс Вудард, и краска смущения залила лошадиные черты её лица.

— Именно. А теперь предположите, что эта женщина замужем. Представьте себе, что два раза, когда её муж неожиданно оказывается дома в те часы, когда его обычно дома не бывает… Вы следите за ходом моей мысли, не так ли?

— Да, конечно, сэр.

— Представьте себе, что в этих двух случаях, когда муж неожиданно оказывается дома, звонит телефон, а эта замужняя женщина берёт трубку и говорит звонящему, что тот ошибся номером. Что вы об этом думаете?

— Ну, я думаю, такое может быть, мистер Бенсон — Мисс Вудард слегка нахмурилась. — Мне самой часто приходится отвечать на ошибочные звонки.

— Не сомневаюсь. Но теперь, мисс Вудард, — Харви наклонился вперёд и улыбнулся ей, показав ослепительный ряд ровных зубов, — представьте, что в двух других случаях, когда муж так же неожиданно оказывается дома и сам отвечает на звонок, то на другом конце ничего не говорят и молча кладут трубку.

— Ну… — мисс Вудард тщательно обдумала такую возможность, — это похоже на то, что кто-то хочет поговорить с женой, но не хочет, чтобы об этом разговоре знал муж.

— Именно. Я чувствовал, что не могу ошибаться. И вы своим мнением ещё более поддержали мою уверенность. Большое вам спасибо, мисс Вудард.

— Ну… э… не за что, мистер Бенсон. Очень рада, что смогла вам помочь.

— А теперь пригласите ко мне мистера Мунго.

Внезапный всплеск ярости заставил Харви Бенсона изо всех сил сжать зубами сигару. Конечно же, Линда влюблена. И так же определённо не он, собственный муж, является предметом её любви. Она не любила его тогда, когда он делал ей предложение, не полюбила его и позже. Но теперь влюбилась в кого-то другого. И эту любовь необходимо стереть, истребить любыми путями, иначе ему никогда не вернуть тот холодный здравый смысл, которым он так успешно руководствовался всю свою жизнь.

— Итак, я был прав? — строгим тоном спросил Харви Бенсон, когда, войдя в кабинет и обворожительно улыбнувшись, Мунго присел на стул, который только что освободила мисс Вудард. — Встречалась ли она с кем-нибудь из тех мужчин, фамилии которых я вам назвал?

— Да, сэр. — Улыбка Мунго стала ещё шире. — Встречалась.

— Ну, с кем из них?

— Не с тем, которого вы считали наиболее вероятным, мистер Бенсон. Не с врачом. Миссис Бенсон ходила на свидания к архитектору.

— К Аркрайту? Дональду Аркрайту?

— Да, сэр. Я провёл его до самого Кливленда, его родного города.

— Да, — сказал Харви, стараясь скрыть охватившее его нетерпение. — Миссис Бенсон тоже из Кливленда. Они были знакомы ещё там. Я сам рассказывал вам об этом.

— Да, сэр. — Улыбка Мунго теперь стала застенчивой. — Но вы не рассказывали, что там они ходили в одну школу и несколько лет поддерживали очень и очень тёплые отношения. Он хранит у себя дома её портрет и, кроме того, фотографию, на которой они сняты в обнимку на выпускном вечере. А подпись под фотографией сообщает, что они — счастливая парочка.

— Она никогда не рассказывала мне ни о чём подобном.

— Могу представить себе, — отозвался Мунго. — Так вот, за последние две недели они встречались несколько раз.

— Вот как, да?

— Больше она не встречалась ни с кем.

— Где они встречались?

— В ресторане «Дроверз», например, — сказал Мунго. — Честно говоря, там я был свидетелем только двух их свиданий…

— Вы только что сказали, что несколько раз.

— Да. Но не все их свидания происходили в ресторане. В пяти случаях, когда я следил за вашей женой, она приезжала из вашего дома в центр города. Каждый раз она заходила в ресторан «Дроверз». Три раза она обедала в одиночестве, расплачивалась по чеку и проходила в задние помещения, где расположена комната отдыха для женщин. Оттуда она не возвращалась. Очевидно, она выходила через заднюю дверь и присоединялась к нему на улице, чтобы продолжить э… рандеву.

— Вы не следовали за ней! — в ярости воскликнул Харви.

— Не мог же я находиться в двух местах одновременно, не так ли? В любом случае, у меня есть основания полагать, что в тех случаях, когда она ускользала из-под моего наблюдения, она шла на встречу именно с этим Аркрайтом. Потому что дважды он встречался с ней прямо в ресторане, и они обедали вместе. Сидели они очень близко друг к другу и разговаривали тихими голосами. Я находился всего лишь в двух столиках от них, но не смог уловить ни слова. Оба раза он уходил первым, расплатившись по счёту. Миссис Бенсон заказывала себе ещё кофе, благодарила управляющего за обслуживание, затем минут через пятнадцать уходила сама. В первый раз они встретились там десять дней назад. Во второй — в прошлый понедельник.

Харви откинулся на спинку кресла. Да, именно в понедельник вечером Линда витала в облаках. И во вторник утром, когда Харви намеренно задержался за завтраком на целый час по сравнению с обычным временем своего ухода, и когда он в первый раз ответил на телефонный звонок, но не дождался никакой реакции на свои «алло».

— Я не удивлён, что им оказался Аркрайт, — сказал он Мунго. — Она упоминала о нём пару раз, стараясь, чтобы это прозвучало вскользь, как обычно делают женщины, когда хотят показать, что кто-то им совершенно безразличен. Что ещё у вас есть?

— Ну, он звонил ей пять раз за последний месяц, согласно журналу телефонистки, обслуживающей его квартиру. Значительно больше звонков, возможно, он сделал из телефонов-автоматов. Естественно, она ждала, когда он позвонит ей, потому что за звонок в город из вашего дома на тихоокеанском побережье взимается дополнительная плата, как за междугородный. И это отразилось бы в ваших телефонных счетах. Далее, если вы хотите, чтобы я следил за ней до…

— В этом нет необходимости.

— Можете быть уверены, что это он, — сказал Мунго, вставая. — Осмелюсь заметить, с вашего позволения, что у меня имеется достаточный опыт в подобных делах. И по лицу вашей жены, когда она входит в ресторан, очень хорошо видно, что она собирается встретиться с любимым человеком.

— Вы всё мне сказали, что хотели, не так ли?! — К собственному удивлению Харви обнаружил, что он почти кричит. — Я не расспрашивал вас, что вам подсказывает ваш богатый опыт!

— Да, сэр. — Мунго отступил к двери. — Я только хотел сказать, что мы, хоть и знаем, кто этот человек, но не имеем пока никаких доказательств… для развода, я хочу сказать.

— А с чего вы взяли, что мне нужны доказательства для развода? Всё, что от вас требовалось, это установить мужчину. Теперь давайте мне свой доклад и забудьте обо всём.

— Хорошо, мистер Бенсон. — Мунго нерешительно подошёл к столу, опустил на него сложенный вдвое листок бумаги и скользнул обратно к двери. — Я всё забуду, как вам будет угодно. Даже в собственных записях я ещё не сделал никаких пометок.

— Вот и не делайте.

— Мой счёт…

— Моя секретарша заплатит вам наличными. Когда вы будете выходить.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Мунго, выскользнул в дверь и исчез.

Нажав на столе кнопку, Харви распорядился, чтобы мисс Вудард расплатилась с Мунго наличными и внесла сумму на счёт его личных расходов. Затем, закурив новую сигару, он откинулся на спинку кресла и стал задумчиво выпускать к потолку облачка дыма. Да, думал он, Линда влюбилась. Первая любовь вспыхнула вновь после случайной встречи три месяца назад. И теперь она, несомненно, находится на грани того, чтобы попросить у него развод. Линда, как он знал, просто так не сдастся. Но есть одно обстоятельство, при котором ей всё же придётся сдаться.

Харви Бенсон обдумывал свой план ещё несколько минут, потом поднял со стола доклад, оставленный Мунго. В нём кроме всего прочего упоминались и номера телефонов Дональда Аркрайта, рабочий и домашний.

Запомнив оба номера, он разорвал отчёт на мелкие клочки и высыпал их в урну. Затем набрал один из номеров, воспользовавшись прямой линией. Через несколько секунд он услышал голос, запомнившийся ему после единственной встречи на новоселье у Джонсонов.

— Алло, Аркрайт! — прокричал он в трубку. — Это Харви Бенсон. Муж Линды. Слушайте, мне нужна помощь архитектора, который мог бы претворить свежие идеи в разработку моей земельной собственности. Не могли бы мы выехать туда вместе и осмотреть всё… ну, скажем, после обеда? Отлично! Значит, я заскочу за вами в два.

Положив трубку, он блаженно вздохнул и с громадным удовлетворением выпустил к потолку струю дыма. Лучше того плана, что был у него на уме, вряд ли можно было что-нибудь придумать.

Свернув с щебёночной дороги, Харви направил маленький импортный автомобиль по едва заметной тропе, пролегавшей на протяжении пятисот футов по заросшей пучками травы земле вплоть до самого края утёса. Сидевший рядом с ним высокий молодой человек с песочного цвета волосами в нетерпении оглядывался по сторонам. В Доне Аркрайте была какая-то обаятельная ребячливость, которая, по мнению Харви, притягивала женщин. Линду, по крайней мере, привлекла.

— Это и есть ваша собственность, мистер Бенсон? — спросил он. — Четыреста акров, — ответил Харви добродушным и приветливым тоном.

— Четверть мили вдоль вершины утёса с видом на Тихий океан.

Маленькая машина была снабжена четырёхскоростной коробкой передач, и он переключился на вторую. Билл, готовя машину в гараже, предложил ему воспользоваться большим седаном; но он выбрал этот импортный автомобиль, несмотря на то, что он давно нуждался в мытье. «Там, куда я еду, будет много пыли, Билл», — сказал он тогда.

Теперь, вздымая позади себя клубы пыли, он вёл машину к самому краю утёса.

— Сейчас она не производит большого впечатления, — продолжал он. — Но если эту землю с умом застроить, она будет стоить миллионы. Я собираюсь создать здесь центр для проведения культурных мероприятий, этакую жемчужину с превосходным видом на океан.

— Звучит заманчиво, — с воодушевлением отозвался Аркрайт. — В том случае, если, конечно, обеспечить необходимое водоснабжение.

— В том-то и вся проблема, — согласился Харви, — но думаю, что с этим мы справимся. Сейчас меня интересуют хотя бы предварительные намётки.

Он остановил машину в дюжине футов от края утёса, и они вышли из неё. Аркрайт с удовольствием потянулся и вдохнул запах океанского бриза. В сотне футов под ними синие волны Тихого океана облизывали белый песок, утыканный острыми скалами.

— Посмотрите, посмотрите туда! — закричал Аркрайт. Он вытянул руку в направлении севера. — Тюлени греются на скалах! Я и не знал, что они заплывают так далеко на юг.

— А, да. — Харви увидел десятка два крошечных чёрных тел, вытянувшихся на плоских скалах, выступавших из воды почти в полумиле от них. — Когда-то их было здесь очень много. Я слышал, что они опять начали сюда возвращаться.

Внимательным взглядом он обвёл простиравшуюся к северу местность. Деревьев в той стороне не было — только беспорядочное нагромождение скальных пород, и ни одной живой души: ни туристов, ни курортников, ни просто бездельников. Ничто не шевелилось. Он повернулся в другую сторону. На дороге, с которой они съехали несколько минут назад, не было видно ни одной машины. Южная сторона была столь же бескрайней и пустой. Можно было подумать, что они — два последних человека на земле, случайно оказавшихся в этом заброшенном месте. На эту заброшенность он и рассчитывал.

— Место сулит прекрасные возможности, — сказал Аркрайт в тот момент, когда Харви уже заканчивал свои наблюдения. — Поверьте, я невероятно признателен вам за то, что вы даёте мне возможность взяться за эту работу.

— Вашу кандидатуру предложила Линда, — ответил Харви и улыбнулся.

— Да? Как это мило с её стороны, — сказал Аркрайт. Он весело, по-мальчишески усмехнулся. — Я даже не был уверен, что она вспомнит меня, когда мы встретились на том новоселье.

— О, она вас очень хорошо помнит. — Тон Харви стал язвительным. Краем глаза он следил за одиноким седаном, который возник на щебёночной дороге, миновал их и исчез вдали. — Я заметил, как она была рада снова встретиться с вами. В конце концов, вы ведь любили друг друга ещё со школы.

— Да, мы действительно были вместе какое-то время, — ответил Аркрайт. — Подумать только, двенадцать лет уже прошло с тех пор! Трудно поверить. — Опустившись на колени, он заглянул за край обрыва. — Нам придётся снести этот выступ, — предложил он. — Просто в целях предосторожности.

— Я как раз эксперт в том, что касается предосторожностей, — проговорил Харви, подходя сзади к Аркрайту. — И это одна из них!

Только Аркрайт успел выпрямиться, как Харви, выставив вперёд обе руки, толкнул его в грудь, намереваясь спихнуть своего более молодого соперника с края утёса прямо в пропасть. Но Аркрайт в этот момент поворачивался, и удар пришёлся ему в бок, закрутив его вокруг оси и лишив равновесия.

— Мистер Бенсон! — воскликнул он. — Что вы делаете?!

— Принимаю меры предосторожности! — прорычал Харви и нанёс своему противнику удар кулаком в челюсть. Аркрайт пошатнулся, но успел схватить Харви за руку. Харви рывком выдернул у него руку, упёрся ладонью в середину груди Аркрайта и толкнул. Яростно замахав руками, архитектор полетел спиной вперёд в пропасть с края обрыва.

— Нет! — прокричал он. — Ради Бога…

И пропал из виду. Вопль боли и ужаса, постепенно растворившись где-то внизу, тоже смолк.

Резко развернувшись. Харви огляделся по сторонам в поисках возможных свидетелей. Местность во всех направлениях была совершенно пустынной. Тяжело дыша, он подошёл к краю утёса и глянул вниз. Дональд Аркрайт распростёрся далеко внизу на усеянном скалами песке. Он был абсолютно недвижим и определённо мёртв.

Затем Харви Бенсон сел в свою маленькую машину, завёл двигатель и, предусмотрительно придерживая ногой педаль тормоза, медленно подвёл автомобиль к краю обрыва. На ходу выскользнув из машины, он включил автоматическую подачу газа и смотрел теперь, как его автомобиль, постепенно набирая скорость, перевалился через край утёса. Перевернувшись несколько раз в воздухе, он с оглушительным грохотом рухнул в нескольких футах от тела Аркрайта.

Харви ещё раз внимательно огляделся по сторонам, дабы удостовериться, что ни одного свидетеля, даже самого отдалённого, у него нет. Затем, удовлетворённый, он повернулся и пошёл в сторону дороги. Прошло ещё некоторое время, прежде чем проезжавшая мимо машина подобрала его и отвезла в полицейский участок, расположенный в шести милях к югу.

Разговор его с лейтенантом Грейлингом — молодым, вдумчивым, авторитетным — оказался коротким. Харви рассказал ему о случившемся, внеся в своё повествование некоторые необходимые изменения. Они с Аркрайтом выехали на утёс для осмотра земельного участка. Когда они уже собирались уезжать, Аркрайт вызвался развернуть машину. Вероятно, незнакомый с четырёхскоростной коробкой передач иностранной марки, он включил первую передачу вместо заднего хода. Охваченный паникой, он попытался выбраться из машины вместо того, чтобы остановить её, и они вместе полетели с утёса в пропасть.

— Никто больше не присутствовал при несчастном случае? — спросил Грейлинг, делая записи.

Харви покачал головой.

— Это очень изолированное место. Мне очень долго пришлось ждать машину, которая подвезла меня сюда. Я и не пытался спуститься на берег — бедняга Аркрайт наверняка разбился.

— Понимаю. — Грейлинг пометил что-то в блокноте. — Приблизительно в двух милях к северу от этого места находится лагерь бойскаутов. Я подумал, может быть, кто-то из ребят лазил в это время по скалам.

Никого там не было. Харви был совершенно уверен в этом. Грейлинг отложил в сторону свои записи и протянул руку к телефону.

— Сейчас я пошлю людей за телом, — сказал он. — Это займёт некоторое время, скалы там крутые и труднодоступные. Вы подождёте?

Харви вытер лицо носовым платком.

— Естественно, я просто потрясён, — сказал он. — Я бы хотел вернуться домой. Если я больше ничем не могу вам помочь…

— О нет, ответил Грейлинг. — Вы свободны. У меня есть ваш адрес. Если мне понадобится дополнительная информация, я позвоню вам. И, вы, конечно, понимаете, будет расследование.

— Разумеется, — сказал Харви. — Благодарю вас, лейтенант. Если бы вы вызвали мне такси…

В четыре тридцать такси доставило Харви домой, за добрых полтора часа до его обычного возвращения. Линда, ухаживавшая за цветами во дворике, удивилась, увидев его входящим в дом.

— Харви, — сказала она, — ты сегодня рано.

— Естественно, — ответил он. Его распирало необузданное веселье. Подойдя к бару, он достал из него бутылку «скотча» и налил себе на два с лишним пальца.

— Интересный день был у меня сегодня, — сказал он, сделав первый глоток. — Очень интересный, Линда. — Интересный? — озадаченно переспросила она.

— Встретил твоего дружка.

Руки её, занятые цветами, резко замерли в воздухе. От горла к щекам распространился стыдливый румянец.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Да ладно, перестань, Линда, — сказал он, усмехнувшись. — Ты ведь не можешь думать, что водила меня за нос последние несколько недель. Глядя на то, как ты застывала в мечтаниях, и идиот догадался бы, что ты влюбилась. И потом ещё эти телефонные звонки… когда ошибались номером, и те два раза, что я поднимал трубку, а мне никто не отвечал… Господи, неужели ты думаешь, что я давным-давно не заподозрил, в чём тут дело?

— Ни в чём не было дела, — ответила она спокойно и уверенно. — Но ты прав, Харви, я влюблена. Сегодня вечером я собиралась рассказать тебе обо всём. Харви, я прошу дать мне развод.

Долгим глотком опрокинув в себя остаток виски, он рассмеялся.

— Развод, моя дорогая? На каком основании?

— На том, что я люблю другого. Я никогда не любила тебя. Ты сам это знаешь, Харви. Ты думал, что я, в конечном счёте, полюблю тебя, и я пыталась, но этого не случилось. Теперь….

— Теперь ты слегка запуталась, дорогая. Это случается с многими женщинами. Но ты сумеешь преодолеть в себе эту любовь. И сделать это тебе будет легче, зная, что твой дружок мёртв.

— Мёртв? — Руки её взметнулись к лицу. — Мёртв? Думаешь, я тебе поверю? Ты просто хочешь, чтобы я помучилась!

— Вовсе нет. Сегодня утром я позвонил ему. Договорились о встрече, о деловой встрече, так я ему и сказал. Отвёз его на тот земельный участок, что я приобрёл на утёсе. Мы вышли из машины… и он упал со скалы. Погиб на месте.

— Ты хочешь сказать… что ты убил его?

— Ну, конечно нет. Нужно быть конченным идиотом, чтобы сказать такое, — заметил он, — даже если так оно и было. Машина сорвалась с утёса, и он сорвался вместе с ней. Оба разбились вдребезги…

— Ты убил его! — Ты расстроена, Линда, так что я, пожалуй, не буду обращать внимания на твои слова.

— Ты убил его, да?

— Постарайся думать обо мне, как о человеке, который защищает то, что принадлежит ему.

— Ах, ты думаешь, что я принадлежу тебе? Ну, конечно! Именно так ты и думаешь.

Выбежав из дворика, она скрылась в комнате. Он услышал, как захлопнулась дверь, и в ней повернулся ключ. Не спеша он подошёл к её комнате и постучал.

— Линда, — позвал он и услышал за дверью шум выдвигаемых ящиков — она что-то доставала из них. — Линда!

— Я ухожу от тебя, Харви. — Голос её звучал приглушённо. — Я ухожу от тебя, как только упакую вещи.

— Не глупи, Линда, — сказал он.

Она не ответила, и он, вернувшись во дворик, закурил сигару. На столе лежал её кошелёк. Он открыл его и достал оттуда двадцать три доллара — всё, что там было. Далеко без денег она не уйдёт, а счёта в банке у неё нет. Отсутствие денег быстро приведёт её в чувство.

Он успел выкурить половину сигары, прежде чем она вышла из комнаты. Она была одета в костюм и несла в руках сумку. На пороге она остановилась.

— Верни мне мой кошелёк, — сказала она. — За остальными вещами я пришлю позже.

— Ты расстроена, — повторил он. — Куда ты пойдёшь? У тебя нет денег. Как я только что убедился, тебе нечем даже заплатить за такси.

Схватив свой кошелёк, она заглянула в него и побледнела.

— Какое ты чудовище! — воскликнула она, дрожа от негодования. — Я пойду пешком. Если придётся, я буду спать на улице. Но сначала я пойду в полицию и расскажу им, что ты убил его.

— И все будут смотреть на тебя как на дуру. Это был несчастный случай, и никто никогда не сможет доказать обратного.

— Я знаю, какой ты хитрый. Но не думай, что это помешает мне попытаться доказать твою вину.

Внезапно он испытал прилив ярости. Шагнув вперёд, он схватил её за руку.

— Не будь дурой, Линда! Вбей себе в голову, что Дональд Аркрайт мёртв. Это был несчастный случай, и никто не будет тебя слушать, если ты попытаешься доказывать, что это было не так!

Удивление, изменившее её лицо, заставило его отпустить её.

— Дональд Аркрайт? — выдохнула она. — Ты убил… Дона Аркрайта?

— Этого я не говорил. Я сказал, что он погиб. Ну-ка, возьми себя в руки, Линда, и распакуй вещи. Ты сама знаешь, что тебе некуда идти.

Но она продолжала смотреть на него с неподдельным удивлением. — Но Дональд для меня ничего не значил, — проговорила она.

— Ты хочешь сказать?..

— Он был просто моим старым другом, который чувствовал себя одиноко и позвонил мне пару раз. Иногда я соглашалась пообедать вместе с ним. Когда ты сказал о ресторане, я подумала, что ты действительно всё знаешь.

Харви смотрел на неё и не мог произнести ни слова.

— Я всегда ходила в ресторан «Дроверз» по той простой причине, что это давало мне возможность видеться с человеком, которого я люблю. Он работает там управляющим. И теперь я ухожу к нему.

Она схватила свою сумку, развернулась, подбежала к двери и выскочила в неё. Он хотел было задержать её, но его остановил телефонный звонок. Уже предчувствуя, что его ожидает, он схватил трубку.

— Алло! — заорал он в неё. — Алло! — Подождав ещё несколько секунд, он уже тихо произнёс: — Алло?

Но ему никто не ответил.

Харви Бенсон был пьян, когда полчаса спустя приехал лейтенант Грейлинг в сопровождении двух детективов. Ему всё же удалось разыскать свидетелей, сказал Грейлинг. В нагромождении скал в восьмистах футах от того места, где он убил Аркрайта, прятались пятеро бойскаутов со своим руководителем, наблюдавшие за игравшими в воде тюленями. Когда Харви и Аркрайт остановились поблизости от них, они с любопытством обратили на них свои бинокли и видели всё происшедшее с начала и до конца.

Шестеро свидетелей…

Перевод: Александр Курчаков

"Бывают преступления похуже убийства", сказал невысокий человечек в сером костюме. "И бывают наказания похуже электрического стула."

Я не знаю, почему люди вечно рассказывают мне истории, но они делают это в барах, в поездах, в ресторанах. Этот невысокий человечек казался скорее одиноким, чем общительным, и он едва ли принадлежал к тому типу людей, кто затевает разговор с незнакомцем. Его седая бородка скрывала слабый рот, а глаза были слегка дальнозорки за толстыми очками. Он сидел в баре, а я ни с кем еще не перекинулся даже словом. Я просто заказал еще пива, когда общая дискуссия у телевизора обратилась к теме смертной казни, и кто-то сказал, что она недостойна нашей цивилизации.

"Цивилизации?", сказал невысокий, когда бармен подал мне пива. "Что это вообще такое? Тщательно культивируемый мир. Да мы просто дикари, живущие в меблированных пещерах. Дайте любому достаточный стимул и в нем проявится варвар."

Он отпил скотча со льдом.

Возьмите в качестве примера Мортона (сказал он). Ну, вы понимаете, это не его настоящее имя. Если кого-то можно было считать цивилизованным, то, конечно, Мортона. Он любил музыку и искусство, был щедр на благотворительность, был приверженцем закона и никогда в своей жизни никого не обижал сознательно. Он был англосаксом, значит человеком не весьма эмоциональным, любил справедливость или думал так, и, конечно, он любил свою дочь Люси. Потом в один прекрасный день Люси утопилась.

Вначале Мортон был сражен горем. Потом он узнал, что за самоубийство Люси несет ответственность мужчина. И его горе обернулось ненавистью, он никогда не думал, что может чувствовать такое.

Человека, которого ненавидел Мортон, звали Дэвис. Это был атлет, футболист, бегун и пловец. Шести футов ростом, он был полон жизненной силы, словно громадный кот. Не вызывало удивления, что Люси в него влюбилась. Она познакомилась с ним в колледже, когда училась на первом курсе, а он на последнем. Но он убил ее чувства, а она убила себя.

Первоначальное горе Мортона обернулось ненавистью, не дававшей ему покоя. Он пытался уговорить себя, что должен остаться цивилизованным, что сделанное Дэвисом не хуже того, что делают многие другие мужчины. Но когда он узнал, что Люси вовсе не была первой девушкой, с которой Дэвис обошелся так на самом-то деле одна из ее подруг по курсу тоже умерла, хотя в ее случае это было результатом заражения крови, он решил, что должен взять закон в собственные руки и покарать Дэвиса.

Если бы Мортон обладал латинским темпераментом, он, возможно, застрелил бы Дэвиса лично. Но Мортон был англосаксом, и его ненависть, медленно возрастая, стала ледяным пламенем, которое нелегко было просто так успокоить.

Поэтому Мортон потратил определенное время, планируя, как именно он должен покарать Дэвиса, и в поисках места, которое в точности подходило бы для этого. Он путешествовал по множеству разных городов, пока не нашел того, что искал удобный пентхаус, ранее занимаемый артистом.

Пентхаус находился на крыше громадного здания, и Мортон снял его под вымышленным именем. Он прикидывался импортером с частыми поездками за границу, и приезжал и уезжал без всякого порядка, иногда отсутствуя целыми месяцами. Во время таких периодов он, разумеется, просто возвращался домой к своему настоящему бизнесу. Он тщательно запирал квартиру, говоря суперинтенданту и агенту арендной компании, что в ней находится множество ценных и редких предметов, и что ни при каких обстоятельствах туда нельзя входить, как бы долго он не отсутствовал.

В течение первого года Мортон, уезжая, оставлял на всех дверях незаметные печати, поэтому мог судить, выполняются ли его инструкции, и не входили ли в квартиру в его отсутствие. Этого никогда не случалось. В дорогом многоквартирном доме аккуратно платящий арендатор может добиться любой степени уединения, и к его желаниям относятся с уважением, за исключением чрезвычайных происшествий, вроде пожаров или взрывов. Поэтому Мортон почувствовал, что можно без опаски сделать следующий шаг.

Он соорудил несколько фальшивых фирменных бланков и на одном из них написал Дэвису, обещая ему хорошую работу за высокую плату в несуществующей фирме. Для ответа он дал Дэвису номер почтового ящика.

Дэвис отозвался, говоря, что заинтересовался предложением, и тогда Мортон позвонил ему. Он предложил Дэвису приехать (расстояние было примерно в сотню миль) и встретиться следующим вечером в известном ресторане в районе, где он снимал пентхаус. Он обязал Дэвиса держать в секрете как саму встречу, так и предложение работы, и попросил привести с собой оригинал письма. Он рассказал Дэвису историю, что другие руководители компании противостоят ему, поэтому он вынужден проявлять определенную осторожность, пока все не устроится. Работа связана с секретностью, в большом бизнесе такое случается.

Конечно, если б Дэвис заартачился, Мортон придумал бы что-нибудь еще. Но кто станет артачиться от перспективы хорошо оплачиваемой работы? Дэвис появился в ресторане точно в назначенное время, громадный, белокурый, излучающий животную энергию и в прекрасном настроении. Скромно сидя за столиком Мортон видел как поворачиваются женские головы, чтобы посмотреть на Дэвиса, шествующего по ресторану.

Мортон, конечно, узнал его сразу — он видел маленькую патетическую коллекцию фотографий этого человека, собранную Люси. Но сам Дэвис не имел ни малейшего понятия, как выглядит отец Люси. Мортон представился, они вместе выпили и через пятнадцать минут ехали в город на машине Дэвиса. Они встали в паре кварталов от здания с пентхаусом и прошлись пешком. Было уже поздно и в вестибюле было пусто. Даже в самых роскошных многоквартирных домах в наши дни используют автоматические лифты.

Мортон провел молодого человека боковым входом, и они поднялись прямо в пентхаус, ни с кем не встретившись. Здесь Мортон, до сих пор чувствовавший себя напряженно, расслабился. Он отпустил несколько шуток и смешал напитки. Дэвис, и в самом деле бывший великолепным животным, принял три бокала, прежде чем снотворное в скотче подействовало. Как раз тогда, когда Дэвис начал осознавать, что что-то не так, что его что-то щекотит. Но он потерял сознание до того, как подозрение стало ясным. Поразительно, каким безвредным может казаться хорошо одетый, приятно говорящий человек, особенно когда он обещает вам хорошую работу.

Когда Дэвис в наркотическом забытьи развалился в большом кресле, запрокинув голову, Мортон некоторое время рассматривал его. Молодой человек обладал трогательным шармом и на мгновение Мортон почувствовал, что его решимость слабеет. Тогда он вспомнил о папке документов, которую частная детективная фирма собрала о Дэвисе, и еще раз достал из кармана снимок Люси на ее шестнадцатом дне рождения и взглянул на него. Его решимость снова стала твердой.

Дэвис был большим и тяжелым, но Мортону удалось затащить его по узкой лестнице, которая вела в комнату-студию на верху пентхауса. Это была необычная комната. Прежде всего, она была круглой. Когда-то в ней находился резервуар для воды. Потом построили больший резервуар, а этот превратили в комнату.

Они также была звуконепроницаемой. Мортону нужна была именно такая, но предыдущий арендатор-артист уже позаботился об этом.

В ней не было окон — только световой люк. Он был сделан из матового стекла и открывался всего на пару дюймов. Встроенный в стену кондиционер вдувал прохладный воздух, вентилятор в потолке вытягивал застоявшийся.

Здесь Мортон снял туфли Дэвиса, его ремень и опустошил его карманы. Он сделал еще несколько мелочей, включая сожжение оригинала письма Дэвису, которое молодой человек любезно принес с собой. Потом он спустился назад по узкой лесенке, заперев за собой тяжелую дверь, которая была единственным входом в студию.

Теперь оставалась машина Дэвиса. Будучи найденной, она, конечно, привлечет внимание к отсутствию Дэвиса и укажет на его пребывание в этом городе. У Мортона не было возможности спрятать машину, однако он не беспокоился. У него были ключи, поэтому он поехал к игорному заведению с дурной репутацией и поставил машину на стоянке рядом. Он предполагал, что если оставит ключи в зажигании, то через день-два она исчезнет, и оказался прав. Понимаете, у него было воображение, и он просто работал теми инструментами, что оказались у него в руках. В большом городе есть потрясающее количество инструментов, которые с пользой может употребить решительный человек, например, автомобильные воры. Но вернемся к Дэвису…

В конце концов, Дэвис проснулся. Его одежда поменялась, голова дико раскалывалась, левая лодыжка болела. Он нетвердо сел и огляделся. Он находился в круглой комнате около двадцати футов диаметром, приятно декорированной. Жужжал кондиционер. Телевизор, повернутый к кушетке, на которой проснулся Дэвис, был включен — передавали кулинарную программу. Дверь была закрыта, и он был в комнате один.

Дэвис попытался встать. Тогда он в первый раз понял, почему болит лодыжка. Ее охватывала тесная металлическая манжета, и тонкая цепочка соединяла ее с кольцом, вделанным в стену у ножек кушетки.

Поняв, что прикован к стене, Дэвис несколько минут сидел, пытаясь думать. Его мучила ужасная жажда, и когда в голове прояснилось, он увидел пластиковый кувшин с водой, стоящий на столе примерно в шести футах. Он похромал к нему и смог достать его, лишь вытягиваясь изо всех сил. Несколькими долгими глотками он отпил с кварту воды и бросил кувшин обратно на стол. Он увидел так же, что на столе сложено несколько буханок хлеба, но не был голоден. Утолив жажду, он вернулся на кушетку и попытался понять ситуацию.

Он ясно помнил предыдущий вечер и догадывался, что все еще находится в квартире Мортона. Было достаточно ясно, что Мортон, должно быть опоил его, а потом зачем-то приковал к стене. Какова у Мортона для этого причина, он не имел ни малейшего понятия, поэтому решил, что это, наверное, какой-то смешной розыгрыш.

Но если это розыгрыш, то цепочка, наверное, не должна по-настоящему удерживать его. Он несколько раз попытался разорвать ее. Она казалась крепкой, как якорная цепь. Он изучил, как манжета закреплена вокруг лодыжки. Запирающий ее замок был маленьким, но казался очень прочным и совершенно не поддающимся взлому.

Дэвис встал и по цепи добрался до стены. Другой конец цепи был прикреплен к кольцу, вделанному в стену, и когда Дэвис рванул его рукой, оно издало металлический звук, говоривший, что под штукатуркой кольцо прикреплено к металлу.

Так как цепь нельзя было вырвать, а манжета была слишком тесной, чтобы стянуть ее, он исследовал звенья. Они не были массивными, но оказались заварены наглухо и, похоже, были сделаны из какой-то специальной стали, что и было на самом деле — специальный шведский стальной сплав, который устоял бы и перед хорошим напильником.

Джордж Реймон откручивал болты, которыми хромированная стальная лестница крепилась к кафельному борту бассейна. Бассейн был очень глубокий, но к этому моменту вода уже спустилась настолько, что показалась последняя ступенька короткой, длиной в два фута, лестницы. Вторую лестницу, с противоположного борта бассейна, Джордж уже снял и отнес в гараж.

— Эти ребята — сущие варвары, — сказал он Бет. — Берут или ломают все, что попадется на глаза. Просто так, для развлечения. Поэтому я и постараюсь оставить им поменьше соблазнов.

— Ты думаешь, они не смогут забраться в дом? — спросила Бет. Например, через эти большие окна.

— Придется нам рискнуть, — ответил Джордж. — Если ты не будешь больше купаться, Бет, я сниму лестницу.

— Подожди, дорогой, я еще чуточку поплаваю, если ты не возражаешь. Мне очень хочется попрощаться с моим чудным бассейном.

— Хорошо, Бет. Я пока оставлю лестницу. Может быть, когда упакуем все вещи, ты успеешь еще немного поплавать.

— У меня уже никогда не будет такого бассейна, — с грустью сказала Бет и попыталась улыбнуться. — Мы надолго уезжаем, Джордж?

— Не знаю. Во всяком случае, сюда мы не вернемся. Это уже решено.

— Да, я знаю.

Он взял ее под руку, и они пошли к невысокому дому, уютно примостившемуся в глубине тенистого ущелья.

— Давай быстренько укладывать вещи, — сказал он. — Мы должны быть в международном аэропорту не позднее пяти часов. И не забудь, ты можешь взять всего два чемодана. Только самое необходимое. Никаких безделушек, никаких вещиц на память. Я не беру даже пишущую машинку. Мы путешествуем налегке.

— И почему-то очень спешим, — сказала она. — Ты не хочешь объяснить мне, в чем дело, дорогой? У меня такое ощущение, что мы не просто едем путешествовать, а поспешно убегаем. Только не пойму, от чего. Может быть, ты расскажешь мне, чем тебя обеспокоило письмо, которое ты получил сегодня утром? Оно от твоего агента?

— Я все расскажу тебе. Бет, когда мы будем уже в Испании, — терпеливо ответил он. — Сейчас это займет слишком много времени. Сейчас мы просто перелетные птицы, и мы улетаем.

Бет была озадачена и немного напугана, но больше ни о чем не спрашивала.

Часом позже старый автомобиль с откидным верхом выехал из-за поворота шоссе, проходившего по каньону. Почти сразу же за поворотом шоссе обрывалось, и начиналась грунтовая дорога. Здесь машина остановилась перед запертой на замок тяжелой цепью, натянутой между двумя столбами. На одном из столбов висела табличка: "Реймонд. Частное владение".

За рулем сидел толстый человек средних лет с красным от загара лицом. Он снял солнечные очки, посмотрел по сторонам, затем обернулся к своему молодому спутнику и сказал:

— Это здесь, Джо. Мы нашли Профессора.

— Он выбрал прекрасное местечко. Частная дорога. Железная цепь. Густые деревья до самого конца каньона. Здесь мало кто увидит его.

— На это он и рассчитывал, — сказал толстяк, вылезая из машины. — Дела у него сейчас идут хорошо. За последние три года — два бестселлера. Женитьба на красивой женщине. Между прочим, всего пару лет назад она входила в состав женской олимпийской сборной по прыжкам в воду.

Он подошел к железной цепи и осмотрел замок. Затем вынул из кармана связку каких-то инструментов, напомина-. ющих лезвия, немного повозился, и цепь упала на дорогу.

— Чем они больше, тем их легче открыть.

Молодой человек пересел за руль и проехал через валявшуюся на дороге цепь. После чего толстяк снова пристроил цепь на место.

— Ну, поехали к дому, — сказал он, усаживаясь в машину. Поздороваемся с хозяевами.

Вскоре автомобиль выехал на усыпанную гравием площадку около бассейна. Молодой человек и толстяк вышли из машины.

— О, здесь еще и бассейн имеется, — сказал толстяк. Огромный. Наверное, для жены. Наконец-то, Джо, мы попали в приличное место. Недаром говорят, что жить стоит только в Калифорнии.

Джо огляделся вокруг.

— Смотри, — сказал он, показывая на машину Джорджа Реймонда с открытым багажником, стоявшую перед гаражом. — Похоже, мы успели вовремя. Чемоданы уже в машине. Хозяева собрались путешествовать.

— Да, мы успели вовремя, — сказал толстяк, направляясь к дому. — Вода так и манит. Надеюсь, у Профессора найдутся лишние плавки. Мы бы с тобой порезвились в бассейне. Разумеется, после того, как он нас радушно поприветствует.

Они пересекли двор и пошли в дом, даже не подумав позвонить.

В это время Бет Реймонд закрыла вторую сумку и крикнула в соседнюю комнату:

— Джордж, я готова.

Он взглянул на часы и, подойдя к двери, сказал:

— Хорошо, у нас в запасе час. Ты можешь немного поплавать, и у нас еще останется время, чтобы заехать в банк. Может, немного выпьем?

— Я сейчас принесу, — сказала Бет и направилась в гостиную.

Она уже вошла в комнату, когда вдруг увидела толстого краснолицего мужчину, сидевшего на стуле со стаканом бренди в руке.

— Привет, миссис Реймонд, — развязно обратился к ней толстяк. Присоединяйтесь ко мне.

— Кто вы? — строго спросила Бет. — Что вы здесь делаете? И как вы вошли в дом? Я не слышала звонка.

— А я и не звонил. Вы можете звать меня Максом, — миссис Реймонд, сказал толстяк, ухмыляясь. — У вас прекрасный бар. И вообще мне здесь очень нравится.

— Немедленно уходите отсюда. Или я позвоню в полицию.

— В самом деле? — захихикал толстяк. — Не думаю, что вам удастся это сделать.

— Сейчас вы это увидите.

Телефон стоял у нее за спиной. Она шагнула к нему и начала набирать номер. В этот момент кто-то подошел к ней сзади, обхватил мускулистой рукой и крепко прижал к телу, пахнущему потом. Бет сразу поняла, что мужчина настолько силен, что ей с ним не справиться, и заставила себя не сопротивляться. Она повернула голову и взглянула на человека, державшего ее. Он был молод, невысок, но атлетически сложен.

Наверное, он стоял в углу, у камина, где были развешены ее фотографии с олимпийских игр шестидесятого года, и она просто не заметила его.

— Послушай, куколка, — шепнул он ей в самое ухо, — ты хороша не только на этих фотографиях, обнимать тебя — одно удовольствие. У Профессора недурной вкус.

— Отпусти ее, Джо, — сказал Макс. — Мы не собираемся ссориться с хозяйкой дома. Не будем спешить.

— Ты прав, Макс, — согласился парень. — У нас еще будет время познакомиться поближе.

Он отпустил Бет. Сдерживая дрожь, она отступила на шаг и обернулась. Парень бесцеремонно разглядывал ее с ног до головы, не скрывая своего восхищения. Его взгляд оскорблял Бет.

— Я не понимаю, что все это значит, — сказала Бет, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости. Имейте в виду, местная полиция очень строго относится к тем, кто врывается в частные владения.

— А знаете ли вы, — сказал Макс, нагло улыбаясь, — что ваш муж едва ли захочет, чтобы вы звонили в полицию. Не правда ли. Профессор?

Бет обернулась. Джордж подошел к ней и, взяв ее за руку, сказал:

— Нет, Бет, мы не будем звонить в полицию.

— Ты знаешь этих людей?

— Я знаю Макса. Мы когда-то… жили в одной комнате.

Маке хихикнул:

— Можно, конечно, и так сказать. Видите ли, миссис Реймонд…

— Я сам расскажу ей, Макс, — перебил Профессор.

Толстяк пожал плечами.

— И все же пусть она узнает правду. Вообще-то женщины чересчур чувствительны к таким историям. Но миссис Реймонд, мне кажется, относится к другому типу.

— Джордж, о чем он говорит?

— Это то, о чем я хотел рассказать тебе в Испании, Бет, Именно из-за этой истории я никогда не рассказывал тебе о своем прошлом. Дело в том, что мы с Максом сидели в тюрьме, в Нью-Йорке, в одной камере. Восемь лет назад я сбежал…

— Не принимайте это слишком близко к сердцу, миссис Реймонд, вмешался Макс, внимательно наблюдавший за ней во время разговора. — Дело было так. Профессор, то есть ваш муж, просто сидел в машине с парочкой хулиганов, которые решили ограбить бензоколонку. Случилось так, что служащий этой бензоколонки был убит. Ваш муж не имел к этому никакого отношения, но у него были кое-какие грешки в прошлом, и его отправили за решетку на двадцать лет.

— Мне очень жаль. Бет, — сказал Джордж, крепко сжав ее руку. — Мне жаль, что ты узнала об этом таким образом.

— Не волнуйся, Джордж. Все в порядке. Я же очень хорошо тебя знаю, лучше всех. Я знаю, что ты не способен на убийство.

— Спасибо, Бет… Макс, как вы здесь оказались?

Макс поднялся, не спеша подошел к бару и снова наполнил свой стакан.

— Выпьешь, Профессор, за старой времечко? А вы, миссис Реймонд? Не желаете? Ну потом не говорите, что я вам не предлагал.

Он вернулся к своему стулу и лениво растянулся на нем.

— Как мы здесь оказались? Видишь ли, Джордж. Я совершенно случайно прочитал твою последнюю книжку и узнал кое-что, о чем когда-то рассказывал тебе в камере 413. Меня разобрало любопытство. И когда меня освободили под честное слово, я решил найти автора этой книжки. Джо помогал мне. Тут выяснилось, что этот весьма популярный автор, Джордж Реймонд, таинственная личность. Никто ничего не знает о нем. фотографии его нигде не печатаются. И адрес его нигде не значится. Многие из его почитателей думают, что это такой прием, рассчитанный на публику. Но я все понял сразу. Я понял, что Джордж Реймонд — это Джордж Райе. То бишь, Профессор, мой старый приятель.

Он отхлебнул из стакана и облизнул губы.

— Я послал Джо поговорить с секретаршей твоего литературного агента. Джо умеет обращаться с женщинами, и ему удалось выудить у нее твой адрес. Мы купили старую машину и отправились на Запад. Я очень рад за тебя. Профессор. Живешь ты весьма недурно.

— Мой агент написал мне, — сухо сказал Джордж. Секретарша в конце концов ему все рассказала. Давайте ближе к делу. Макс. Для чего вы искали меня? Что вы хотите? Денег?

— Денег? — переспросил Макс и снова захихикал.

Джо сидел около рояля и перебирал пальцами клавиши.

По его лицу блуждала издевательская усмешка.

— Деньги мы сами умеем зарабатывать. Но Джо сейчас разыскивает полиция, а я нарушаю свое честное слово. Нам бы хотелось установить новые связи, а пока нам нужно тихое местечко. Пожалуй, мы поедем с вами.

— Нет, — невольно вскрикнула Бет. — Мы уезжаем за границу.

— Вы собирались уехать за границу, — поправил ее Макс. — Вы собирались смотаться до нашего появления здесь. Не так ли, Джордж?

Джордж нехотя кивнул и, повернувшись к Бет, сказал:

— Когда я сегодня утром получил письмо от Питера, я понял, что кто-то напал на мой след. Поэтому мы стали так поспешно собираться в поездку.

— Я думаю, мы здорово проведем время вчетвером, — усмехнулся Макс. Пока мы с тобой будем вспоминать было, Джо и твоя жена смогут потанцевать. Она, наверное, любит серьезную музыку, а он научит ее играть буги-вуги. Джо, продемонстрируй свои таланты.

— С удовольствием, — сказал Джо и повернулся к роялю.

Он довольно бойко сыграл блюз. Затем поднялся, раскланялся и церемонно произнес:

— Спасибо за внимание, ребята.

— Джо вполне мог бы зарабатывать на жизнь, играя в ночных клубах, сказал Макс. — Собственно, так он и начинал, пока в один прекрасный день не понял, что за убийство платят гораздо больше.

Бет взглянула на улыбающегося Джо. У него было красивое мальчишеское лицо. Оно чем-то напоминало обиженного ребенка. Только глаза и губы придавали этому лицу какое-то иное, пугающее выражение.

— Что вы на меня так смотрите? Макс говорит сущую правду. Я действительно выбиваю людям мозги.

Он наставил на нее палец и быстро проговорил:

— Паф-паф-паф…

Так делают дети, изображая выстрел. Но Бет почему-то сделалось страшно. Она невольно вздрогнула и почувствовала, как Джордж крепче сжал ее руку.

— Вот так, — продолжал Джо. — В сердце, в глаз, в череп. Куда захочу. Я еще ни разу не промазал. И никогда не попадался.

— Но в последний раз ты был близок к тому, — сказал Макс и добавил, обращаясь к Бет и Джорджу, — именно поэтому полиция сейчас очень интересуется Джо.

Он поднялся, налил себе еще и снова осушил стакан.

— Мы чертовски долго добирались сюда и буквально взмокли от жары. Джо, как ты относишься к тому, чтобы переодеться к ленчу. который организуют для нас наши друзья.

— Я бы хотел сначала поплавать в бассейне, — ухмыльнулся Джо. — Я ни разу в жизни не плавал в частном бассейне.

— O'кей. Профессор, надеюсь, у тебя найдутся лишние плавки?

— В комнате для гостей.

— Ну что, Джо, пойдем переоденемся. А Профессор с женой пока обсудят свои дела.

Они направились в комнату для гостей и закрыли дверь.

— Джордж, — начала Бет.

— Давай выйдем отсюда, — перебил он ее.

Они вышли во двор и остановились возле бассейна.

— Бет, — сказал Джордж. — Честное слово, я был уверен, что мне ничего не угрожает. Иначе бы никогда не женился на тебе. Теперь есть только один выход. Я остаюсь здесь, а ты сейчас сядешь в машину и уедешь. Куда угодно. Это не имеет значения. А потом ты разведешься со мной. Я очень прошу; забудь меня.

— Прежде чем решать за меня мое будущее, — ледяным тоном сказала Бет, — может быть, ты все же расскажешь мне немного о своем прошлом. Но на этот раз только правду.

— Честно говоря, это не очень красивая история. Я был беспризорным мальчишкой. И как-то само собой получилось — сделался воришкой. К двадцати годам я уже успел побывать в тюрьме. Там я много читал, и мне захотелось учиться. Но как только я оказался на свободе, меня затянула прежняя среда. И вскоре произошел этот случай с убийством на бензоколонке, о котором рассказал Макс. Это все правда. Я действительно разъезжал с двумя парнями, которые мне не слишком нравились. И в конце концов — доигрался. Посадили не их, а меня, так как я уже раньше отбывал наказание в тюрьме. Мне было тогда двадцать четыре года. Я снова стал ходить в тюремную библиотеку, и меня даже сделали помощником библиотекаря. Тогда же я получил эту кличку Профессор. И писать я начал тоже в тюрьме — это были рассказы о людях, которых я знал. И вот однажды я сбежал. Все получилось неожиданно просто: я вышел вместе с группой врачей, которые инспектировали тюрьму. Затем уехал в Калифорнию. Долгое время жил в лачуге, скрываясь от посторонних глаз, и писал. Когда книги стали издавать и пришел успех, я не разрешил публиковать свои фотографии. Вообще я старался как можно меньше бывать на людях и общался только с несколькими преданными мне людьми. К тому моменту, когда мы с тобой познакомились, мне казалось, что и внешне я уже изменился настолько, что вряд ли меня сможет узнать кто-нибудь из прежних знакомых.

— Что же будет теперь? — спросила Бет.

— Теперь я во власти Макса. Если он сообщит обо мне в полицию, я снова окажусь в тюрьме. Но ты ничем не связана, Бет. Ты должна уехать. Пожалуйста, оставь меня.

— Покинуть тебя сейчас? За кого ты меня принимаешь? Я никогда не сделаю этого.

Он на мгновение замолчал, потом взволнованно проговорил:

— Спасибо, Бет. Большое спасибо.

— Но что же нам делать? — спросила она. — Я чувствую, что если они останутся, случится что-то страшное. Этот Джо, он ужасен. Я боюсь его. Он…

— Бет! Иди в полицию. Сейчас у меня есть деньги. Я смогу нанять адвокатов и надеюсь, что меня оправдают.

— Нет! — она схватила его за руку. А если тебе не удастся выиграть процесс? Нет, Джордж. Я не буду так рисковать. Я не могу. Я никому не отдам тебя.

Она оглянулась и увидела Макса и Джо, направлявшихся к бассейну. На Максе были красные плавки. А на Джо цветастые, с гавайским рисунком.

— Эй, — крикнул Джо, когда они подошли поближе. — Вода в бассейне опускается. В чем дело?

— Мы начали спускать воду, — ответил Джордж. — Мы ведь собирались уезжать.

— Теперь в этом нет нужды — перекрой воду. К тебе приехали друзья, и ты никуда не едешь.

— Хорошо.

Джордж подошел к клапанам: завернул выходной и отвернул входной.

Джо взглянул на Бет.

— Я показал тебе, как я играю на рояле, — с ухмылкой сказал он. Надеюсь, теперь ты покажешь мне, как ты умеешь прыгать. Кажется, тут ты мастерица, куколка. Конечно, если здесь достаточно воды.

— Здесь достаточно воды, — сказала Бет. — Сейчас я надену купальник.

Она побежала в дом, и Джо проводил ее взглядом.

Макс, хихикая, обратился к Джорджу:

— Ну что. Профессор, поделился наконец с женушкой некоторым подробностями своей прошлой жизни?

— Я рассказал ее все, — резко сказал Джордж.

— Прелестная куколка, — сказал Макс, продолжая хихикать. — Мы кое-что читали о ней: занималась музыкой, была бронзовым призером на Олимпиаде, давала концерты и даже сама сочиняла музыку. Я думаю, ты женился на ней, потому что был уверен, что ты уже в полной безопасности. Да, я должен признаться, ты совершенно не похож на того костлявого парня, с которым я когда-то сидел в одной камере. Я не узнал бы тебя, если бы не был уверен, что это ты.

— Чего же ты все-таки хочешь, Макс? — спросил Джордж. — Если тебе нужно только убежище, то на какое время?

— Посмотрим, посмотрим, — уклончиво ответил Макс. — Мне нужно время, чтобы установить связи с друзьями. После этого ты и твоя женушка будете свободны, как птицы. Ну и само собой разумеется, теперь, когда ты живешь припеваючи, тебе захочется кое-чем поделиться со старым приятелем.

— Шантаж?

— Ты к этому привыкнешь, Джордж. Да я и не слишком часто буду докучать тебе. Смотри, вон идет твоя прелестная жена. Знаешь, мне кажется, Джо начинает ей нравиться. Все женщины от него без ума. Послушайся моего совета, Джордж, — не ревнуй.

И они оба посмотрела на выбежавшую из дома Бет в купальнике и шлепанцах на деревянной подошве.

— Нет, Макс, — с яростью сказал Джордж. — Это все не для меня. Я сейчас же иду в полицию…

Он не успел договорить до конца, когда Макс быстрым неуловимым движением заломил ему руку за спину.

— Джо, — позвал Макс.

Джо подошел к ним и, лениво улыбаясь, залепил Джорджу две оглушительные пощечины. Затем с силой ударил его кулаком в челюсть. Джордж повис на руках у Макса. Тот опустил его на кафельный пол.

— Джордж, — вскрикнула Бет и опустилась на колени около мужа. — Вы ударили его. Он потерял сознание.

— Не волнуйся, куколка, — сказал Джо, не переставая улыбаться. — Это всего лишь маленький урок. Легкий нокаут. Скоро он придет в себя и будет как огурчик.

— Он собрался ехать в полицию, — объяснил Макс. — Я советовал бы вам поговорить с ним, когда он очнется. Если он не передумает, мы будет вынуждены действовать более решительно. Тогда бы я не позавидовал ни ему, ни вам. Может, даже скорее вам…

И он посмотрел на Бет долгим взглядом, от которого холодок пробежал у нее по спине.

— Нам бы не хотелось причинять неприятности такой красотке, делать ей больно и все прочее, — добавил Джо. Пусть Профессор приходит в себя, а мы пока что проведем урок плавания, который ты мне обещала. Позже и я кое-чему тебя научу.

Он помолчал и снова ухмыльнулся:

— Может быть, играть буги-вуги.

Бет вздохнула и медленно поднялась с колен. Джордж был все еще без сознания, но дыхание стало ровным и спокойным.

— Ладно, — сказала Бет. — Похоже, у меня нет выбора.

Она подошла к вышке, скинула шлепанцы, взбежала вверх, замерла на мгновение на краю помоста и нырнула.

Подплыв к бортику, она сказала:

— Ну, теперь вы убедились, что воды достаточно. Я думаю, около шести футов. Вообще глубина бассейна девять футов, так что нырять нужно не слишком глубоко, если, конечно, вы сможете.

— Я смогу все, что можешь ты, — ответил Джо, прыгнул с края борта и вынырнул рядом с ней. — Это занятие мне под душе. В бассейне я готов быть твоим учеником.

Он помахал рукой Максу и крикнул:

— Иди сюда. Макс. Здесь очень здорово.

— Ладно, — хихикнул Макс. — Поплаваю немножко, пока Профессор не очнулся. — Потом, надеюсь, нас все-таки покормят. А бассейн теперь в нашем распоряжении, и времени у нас предостаточно.

Он уселся на край бассейна, опустил ноги в воду, неловко спрыгнул и, вынырнув, долго пыхтел и отфыркивался.

— Да, Джо, малыш, — наконец проговорил он. — Вот это жизнь.

— Что надо. Макс. А? Как раз для нас.

— Сейчас я вам еще кое-что покажу, — прервала их восторги Бет.

Она подплыла к лесенке и выбралась из воды.

— Мы ждем, куколка, — сказал Джо. — Чем еще ты нас удивишь?

Бет наклонилась над водой, быстро вытащила болты, которые почти вывернул Джордж, вынула лестницу из воды и положила ее в нескольких футах от края бассейна.

— А теперь, — сказала она, — вы научите меня кое-чему. Например, как выбраться из бассейна, где нет мелких мест, нет ни одной лестницы и вода спустилась слишком низко.

— Эй, — крикнул Макс с внезапной тревогой. — Она вытащила лестницу, Джо, как мы выберемся отсюда? Здесь слишком высокие борта.

— Я тебе покажу, куколка, — со злостью сказал Джо. — Ты решила немного поразвлечься. Я научу тебя развлекаться.

Он быстро подплыл к борту, опустился глубоко под воду и резко выпрыгнул. Закругленный край бассейна был в трех футах над уровнем воды, но ему все же удалось кончиками пальцев зацепиться за борт, и он стал дюйм за дюймом медленнo подтягиваться, пока голова его не поднялась чуть выше бортика.

Тогда Бет, внимательно наблюдавшая за ним, взяла один из сзоих шлепанцев на деревянной подошве и стукнула его по пальцам. Сильно, будто прихлопывая муху, она ударила его сначала по правой, затем по левой руке.

Джо вскрикнул от боли и упал обратно в бассейн. Он выплыл, задыхаясь и ловя ртом воздух.

— Ну смотри, — прохрипел он. — Ты очень пожалеешь об этом, куколка, когда я до тебя доберусь.

— В самом деле, Джо? — она наклонилась над водой и посмотрела ему прямо в лицо. Тогда выбирайся пoскoрей. Я еще не видела человека, которому удалось бы вылезти из бассейна, где так мало воды и не за что ухватиться.

Она наклонилась еще ниже.

— Послушай, что я тебе расскажу. Несколько лет назад я оказалась в такой же ситуации, и мне пришлось проплавать три часа, пока мне не помогли выбраться. Но я хорошая пловчиха. А ты, Джо, сможешь проплавать три часа? А может быть, три дня. Я все время буду здесь, рядом. И всякий раз, когда ты захочешь вылезти, я буду бить тебя по рукам.

— Джо, — в отчаянии закричал Макс. Он был в панике, беспорядочно молотил руками по воде, захлебывался, с трудом пытаясь держать голову над водой. — Джо, мне нужно выбраться отсюда. Я очень нервничаю и почти выбился из сил.

— Ну ты, клоун, — зло огрызнулся Джо. — Ложись на спину и успокойся. Плавать можно очень долго. Это я тебе говорю.

Он быстро поплыл к противоположному борту, а Макс что-то жалобно кричал ему вслед. Джо снова попытался выпрыгнуть и еще раз сумел ухватиться пальцами за край. Скривившись от боли, он попытался подтянуться, но в это время подошла Бет и, встав над ним, спросила:

— Еще один урок, Джо?

И она вновь ударила его по рукам. Джо упал в воду, непристойно ругаясь. Затем он немного отдохнул, чтобы восстановить дыхание, и опять поплыл к противоположному борту. Но Бет уже ждала его там.

Некоторое время он медленно плавал туда-сюда, не делая новых попыток выбраться. Он не спускал глаз с Бет. И она глядела на него с отвращением.

— Вы сами во всем виноваты, — сказала она. — Вы бесцеремонно проникли в иаш дом, ударили моего мужа. Вы причиняли боль людям, убивали, но никто никогда не причинял боли вам, не так ли?

— У тебя ничего не выйдет, куколка, — прерывисто дыша, сказал Джо. — В любую минуту кто-нибудь может прийти.

— Сюда никто не приходит без приглашения, — спокойно сказала Бет. — И криков ваших никто не услышит. Мы живем слишком уединенно. Вы хотели уничтожить моего мужа и наше счастье, вместо этого сами попали в капкан. Неужели вы этого еще не поняли?

— Джо, — в отчаянии сказал Макс, — она говорит серьезно. Послушайте, миссис Реймонд, это была просто шутка. Понимаете, просто шутка. Мы вовсе не собирались оставаться у вас. Спустите нам лестницу, и мы сразу уйдем. И никогда больше не побеспокоим Профессора.

Голос у Макса был заискивающий, но Бет жестко ответила:

— Нет, Макс. Вы не шутили. Вы пришли сюда, чтобы остаться. И вы останетесь здесь. Там, где вы сейчас находитесь. В бассейне.

— Макс. — резко сказал Джо. — Плыви к одному борту, я-к другому. Она не сможет остановить нас обоих.

Макс с сомнением посмотрел на возвышающиеся над водой три фута гладкой стены и, чуть не плача, сказал:

— Бесполезно, Джо. У меня руки короткие. Я не смогу уцепиться за край. Ты высокий, а я — коротышка. Мне отсюда не выбраться.

— Ты уже сдаешься. Макс, — в голосе Бет прозвучала насмешка, — не слишком ли быстро. Вы такие сильные храбрые бандиты, вам все ни по чем. Все женщины, в вашем представлении, слабые и пугливые. Их вовсе не следует принимать во внимание. С ними можно делать все, что заблагорассудится. Теперь вы видите, что ошибались. Женщина на многое способна, если она за что-то борется. А я борюсь за свое счастье.

Она ходила по краю бортика, а двое мужчин с ненавистью наблюдали за ней.

— Твой план плохо продуман, куколка, — сказал Джо. — Рано или поздно здесь появится полиция, и твоего Профессора арестуют.

— Не думаю, — спокойно возразила Бет. — Когда вы устанете плавать, мы отгоним вашу машину миль за тридцать-сорок в горы, здесь много ущелий… И если вас все же когда-нибудь найдут и опознают, ничто не будет связывать вас с моим мужем, ничто.

— Джо, — прохрипел Макс. — Я немного передохнул, но долго мне не продержаться. Даже нa спине. Я очень слаб. Ты должен что-нибудь придумать, Джо.

— Не ной. Я ухе придумал. — грубо сказал Джо. — Мой рост — шесть футов. Если ты встанешь ко мне на плечи, то легко выберешься из бассейна.

— Понятно, — радостно затараторил Макс; — Ты подплывешь к борту, я взбираюсь к тебе на плечи и вылезаю отсюда. И тогда мы ее схватим.

Бет предупреждающе подняла свои шлепанцы.

— Ты не забыл, что тебя ждет. Макс?

— Ха, — фыркнул Макс.

Он уже плыл к стенке бассейна вместе с Джо.

— Дай мне только добраться до тебя, куколка, я тебе все ноги переломаю. А, может, и хребет. А может, стащу тебя сюда, тогда посмотрим, что ты запоешь. Во всяком случае, от пары ударов я не умру.

Джо вынырнул из воды, и Макс неуклюже попытался взобраться ему на плечи. Первая попытка не удалась, но они начали снова. Бет, понаблюдав за ними с минуту, побежала в гараж, схватила шланг, которым они пользовались для мытья кафельной площади вокруг бассейна, и быстро вернулась назад. Джо уже выпрямился в воде, и голова Макса показалась над краем бассейна. Он упал грудью на кафель и, цепляясь за плитки и задыхаясь, дюйм за дюймом поднимался вверх. Бет торопливо привернула шланг к трубе и открыла кран. Со шлангом в руке она подбежала к бортику и остановилась в трех футах от Макса.

— Попробуй это, Макс, — крикнула она и направила на него шланг.

Сильная струя воды ударила Максу в лицо. Задыхаясь, он соскользнул с бортика, судорожно ловя ртом воздух. Он попытался сделать вдох, а вместо этого наглотался воды и плюхнулся в бассейн прямо на Джо. Пытаясь удержаться на поверхности, он схватил Джо за шею, и они оба ушли под воду.

— Отпусти меня. Макс, ты нас обоих утопишь, — с трудом прохрипел Джо, вынырнув на мгновение.

Макс не отпускал его, и они снова скрылись под водой.

Через несколько секунд они в последний раз показались на поверхности, но лишь на секунду. Бет услышала последний отчаянный вопль Джо, и в это же время у нее за спиной тихо Застонал Джордж.

Бет подбежала к нему и, опустившись на колени, прошептала:

— Джордж, дорогой.

Он глубоко вздохнул и, открыв глаза, осмотрелся. С трудом улыбнувшись, он спросил:

— С тобой все в порядке. Бет?

— Да. У меня все хорошо. А как ты себя чувствуешь?

— Как-то не очень здорово. Помоги мне подняться, пожалуйста.

Через несколько минут Джордж был в порядке и, как бы вспомнив случившееся, осмотрел бассейн и площадку вокруг него.

Бассейн был пуст, поверхность воды спокойна. На площадке тоже никого не было.

— Где они? — спросил Джордж. — В доме?

— Нет, — сказал Бет, крепко держа его за руку. — Их там нет.

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Тогда где же они?

— Мы избавились от них. Я и мой бассейн. Я сразу поняла, что сделаю это, как только они захотели искупаться. Я знаю, ты бы этого не позволил. Но это необходимо было сделать. Бандиты не пощадили бы нас. Я — женщина, Джордж, а женщина любой ценой защищает свое счастье. Никто не сможет разлучить нас, Джордж, никогда.

Она спрятала лицо у него на груди и разрыдалась.

Придя в себя, она объяснила Джорджу, что еще они должны сделать, чтобы уничтожить все следы происшествия. Выглядела она совершенно спокойной и удовлетворенной.

Перевод: Виктория Полищук