Давайте вспомним двух классиков: Агату Кристи и Максима Горького.

Я люблю истории Агаты Кристи, в них автор описала практически все варианты отношений между людьми. В одной из серий фильма с Джоан Хиксон, «Отель “Бертрам”», очень хорошо представлен портрет героини с нарциссической личностной организацией в сочетании с антисоциальным поведением.

Мать Эльвиры – авантюристка и преступница. Жесткая, насмехающаяся над другими, постоянно находящаяся в состоянии эмоционального возбуждения: либо эйфоричного, либо негативного. Это образ матери, отдавшей двухлетнюю дочь на воспитание опекунам. В фильме, когда уже взрослая двадцатилетняя Эльвира пришла к ней в номер отеля, между матерью и дочерью состоялся такой диалог.

Эльвира: «Я сама нашла вас».

Мать: «Что ты хочешь?»

Эльвира: «Встретиться с вами».

Мать: «Ну вот, встретилась».

Эльвира: «И это все, что вы можете сказать?»

Мать: «А что тут еще говорить? Мы ведь чужие. Тебе было два года, когда я видела тебя последний раз».

Эльвира: «Почему вы не взяли меня с собой?»

Мать: «Извини, но я не хотела лишних забот. Я знала, что отец позаботится о тебе».

Эльвира: «А когда он умер?»

Мать: «Тебе в чем-нибудь отказывали?»

Эльвира: «Я не о материальном».

Мать: «Я ничего не могла тебе дать. Я не создана для материнства. Извини, но это так».

Эльвира: «А мы не могли бы встречаться хоть изредка?»

Мать: «Не вижу в этом смысла».

Эльвира: «Все эти годы я возносила вас на пьедестал, я верила, что вы романтичная, нежная женщина, которая в глубине души любит меня».

Мать: «Теперь ты видишь, что я не такая. Эльвира, тебе будет лучше без меня, правда».

Ее мать, авантюристка и убийца, в конечном счете закончила суицидом, так как разоблачение для нее было неизбежно, а для людей с нарциссической личностной организацией смерть не так страшна, как фиаско разоблачения.

Эта женщина могла бы сказать, что она заботилась о дочери наилучшим образом, сделав ее богатой, обеспечив образование и воспитание. Самое главное, она в этом уверена, как и в том, что не способна дать дочери душевного тепла.

Люди с нарциссическими чертами часто говорят правду, но мы не верим, поскольку «так не должно быть». Мы считаем, что «где-то в глубине души» мать всегда любит, «потому что она мать».

Это миф, который поддерживается в связи с потребностью маленького ребенка в заботе и внимании. Его жизнь и безопасность в руках матери. Ожидается, что и душевная связь с ребенком появляется с его рождения и сохраняется на протяжении жизни. Часто так и бывает, но не в случае, когда матерью становится нарциссическая личность.

Она искренне не понимает, почему подобный вариант не принимается обществом. Выслушивая претензии со стороны ребенка и окружающих, долго не думает об этом, так как мозг этих людей очень активен и быстро переключается на что-то актуальное, – мать живет дальше, не делая выводов. Особенно если они не в ее пользу.

Более того, она много раз слышит высказывания окружающих о душе, любви, привязанности. Да и сама может очень хорошо об этом рассуждать. Когда же за этими человеческими свойствами обращаются непосредственно к такой личности, это скорее приводит ее в состояние яростного возбуждения, нежели заставляет задуматься о собственных чувствах.

Другим примером может быть Нунча, персонаж «Сказок об Италии» Максима Горького. В истории об этой жизнерадостной, активной, имеющей свой взгляд на жизнь женщине вначале ничто не воспринимается читателями как нарциссизм. Но ошеломляющая ревность и зависть к выросшей красавице дочери заставляет Нунчу включиться в соревнование с ней по бегу. И, даже победив, женщина продолжила соревнование в танце.

Танец закончился смертью Нунчи. Впереди ее ждала собственная старость и расцвет молодой женщины, ее дочери. Остаться победительницей навсегда можно было только умерев.

Не уверена, знал ли Горький, что подобные люди не в состоянии жить с нанесенной им нарциссической раной, не уничтожив морально, а иногда лишив жизни соперника – даже, если это собственный ребенок, – но описал процесс точно.

Нарциссизм как черта характера присущ в какой-то степени всем людям. До определенного уровня представленности качества в структуре личности специалисты (психологи, психиатры, психоаналитики) называют его «здоровым». Как организующая часть личности он характерен для многих матерей, травмирующих детей. Например, матерям игнорирующего, истероидного, контролирующего и противоречивого типа.

Да, моя жизнь насыщенна и интересна, и всегда была такой. Я хорошо чувствую гармонию мира. Это мое особое свойство, я опираюсь на это чувство в своих суждениях и решениях. Я знаю, что предложить другим людям.

К примеру, подруги всегда рады, когда я предлагаю им выбранное мной в магазине. Даже если не сразу соглашаются, когда я аргументированно показываю им пользу и красоту того, что мне понравилось, соглашаются. Например, совсем недавно я нашла прекрасную сумку для подруги, она сначала отнекивалась, но позже согласилась.

Я купила и привезла ей эту сумку. Позже я переспрашивала несколько раз, нравится ли ей, и она всегда отвечает утвердительно. Все близкие отмечают мой вкус.

Мои советы подругам, дочери и внучке всегда важны. Правда, дочь соглашается редко, но у нее такой характер. Не слушает меня до конца, возражает, раздражается. В детстве была совсем другим ребенком!

Я всегда хотела мальчика, даже придумала ему имя – Сергей. Но родилась девочка. Это не так уж сильно меня расстроило. Главное, я стала матерью. Это необычное чувство, переполняющее меня после ее рождения. Помню, как иду по железнодорожному вокзалу, на одной руке держу трехлетнюю дочь, а в другой тяжелый чемодан. Но иду гордая собой и своим ребенком, представляя, что я как Сикстинская мадонна с младенцем на руках.

Я очень гордилась тем, что я стала мамой. Мы с мужем делали много фотографий. Я всегда любила фотографироваться, так как я красивая. Муж тоже был красив, похож на цыгана. Я была влюблена в него. Мы развелись только потому, что он превратился в алкоголика. Но любовь свою я пронесла через всю жизнь. Ни один мужчина больше не вызвал во мне столь же ярких чувств.

Я посвятила свою жизнь дочери! Я решила дать ей все, что только смогу. Много работала в институте, стала начальником, зарабатывала больше, чем многие женщины. Откладывала деньги на путешествия. Мы ездили ежегодно, а то и два раза в год, к родственникам в разные города. Везде посещали интересные места, выставки, музеи, театры.

Я показывала ей мир прекрасного. Я умею видеть и чувствовать красоту, всегда раскрывала дочери природу, особенные места.

Помню, как мы добрались до Алтая. Меня никогда не смущали физические преграды, трудные и долгие дороги, не очень комфортабельные места проживания. Главное – это увидеть красоту, почувствовать. Я всегда хотела делиться впечатлениями с дочерью и подругами. Я брала дочь с собой, чтобы разделить с ней свой прекрасный мир.

Я преодолевала финансовые трудности, смогла обеспечить нас жильем. Так как с мужем я развелась, когда дочери было восемь лет, алиментов не было, он уехал к родителям, и больше я о нем ничего не знаю. У меня не было мужчин, но зато была дочь. Она, конечно же, хорошо училась, я отправила ее в музыкальную школу, на фигурное катание. Устраивала дни рождения, у нас были гости, и мы ходили в гости. Пока мои родители были живы, и мы часто бывали у них. Даже школу выбрали рядом, чтобы дочери было удобно самой добираться до них после уроков. Мой папа стал на пенсии садоводом. Они с мамой много времени проводили на даче.

Я всю жизнь старалась заботиться и о них. Но родители предпочитали мою младшую сестру, хотя в конце жизни папа признал, что был не прав в столь строгом отношении ко мне. С сестрой я не общаюсь давно, она ужасный и дурацкий человек, даже говорить о ней не хочу.

Я много работала. Ездила на дачу. А после смерти папы мы стали вести дачное хозяйство с дочерью. Конечно, она помогала, не могло быть по-другому. Я же все делала для нее. И дачный участок сохранила, чтобы было место для отдыха. Мне нравится выращивать не только цветы, но и всякие ягоды и овощи.

Я выращивала цветы, а сестра выкапывала их и уносила на свою половину. После смерти папы мы поделили участок. Конечно, у меня все красивее, так как я умею выбирать. Но совесть-то надо иметь! Я находила свои растения на ее стороне. Я окончательно порвала общение, даже не здоровалась с ней!

Я всегда читала много и сейчас тоже. Старалась поделиться эмоциями. Даже рисовала то, что вызывало у меня восхищение.

Я шью и перешиваю одежду, вяжу, хорошо готовлю. Люблю украшения, даже на даче не снимаю кольца. Дочь спрашивает, зачем я копаюсь в земле, не снимая колец с изумрудами и бриллиантами. А я отвечаю, что без них не чувствую себя собой.

Я хотела, чтобы она вышла замуж. Но ее выбор вызвал у меня ужас. Он мне сразу не понравился. Я и сейчас его терпеть не могу и слышать о нем не хочу, хотя они давно в разводе.

Помню, как утром в день свадьбы мне было плохо как никогда. Но я все делала, чтобы дочери было хорошо, терпела. Когда у них родился ребенок, а меня сократили на работе, я взяла заботу о внучке на себя. Мы жили вместе, я терпела ужасного зятя. Старалась с ним поменьше разговаривать и ни о чем не просить. Я считаю, что люди, которые живут рядом, сами должны видеть и понимать, в чем нуждается другой человек. Я не должна объяснять и просить. А они ничего не видели, особенно зять. Дочь вышла на работу, внучка оставалась со мной до трех лет, пока не пошла в детский сад, но и потом я часто ее забирала к себе, так как родители были на работе.

Я ее вырастила. Отдавала все время. Я могла бы выйти на работу, но посвятила себя ей. Мне было очень трудно, но я позволила дочери работать, как ей хотелось.

А потом, когда они съехали, продолжала быть рядом. Меня раздражало, когда дочь спрашивала о моих планах на завтра. Какие могут быть планы, если я живу для них! Если у меня появлялось дело, а дочери нужно было оставить внучку, она сердилась и спрашивала, нельзя ли отложить. Я, конечно же, откладывала и ничего не говорила.

Я многое помню, как со мной несправедливо обращались. Но когда пытаюсь сказать об этом дочери, она злится и говорит, что не хочет слышать мои бесконечные воспоминания двадцатилетней давности. Дочь часто обвиняет меня непонятно в чем, а мои обиды выслушивать не хочет.

Она резкая, быстро все решает. Настаивает на своем. Я уже и так соглашаюсь. Всегда предлагаю ей сесть и поговорить спокойно обо всем. Но не было такого, чтобы она согласилась. Поэтому общение всегда на бегу, я даже не успеваю сообразить, что хотела сказать. Она говорит, будто я перебиваю и со мной невозможно разговаривать. А как по-другому, если тебя не хотят спокойно выслушать.

Я плохо переношу негатив, никогда не распечатываю конверты, если мне кажется, что там что-то неприятное. Когда у дочери были проблемы с разводом через суд, я не хотела ничего знать. Это рушит мой мир, построенный на красоте и гармонии. Я не могу слышать о болезнях внучки и дочки, мне страшно, когда она начинает посвящать меня в это. Я долго прихожу в себя, не сплю. Мне страшно звонить, если у них что-то не так. Жду и боюсь. Невыносимо, когда что-то не в порядке. Я стараюсь дать совет и помочь, как могу. Но они редко меня слушают.

Внучкой я восхищаюсь, но боюсь за ее судьбу. Она совершает какие-то немыслимые поступки, даже рассказывать об этом страшно. Например, ходит с кольцом в носу, и это еще самое легкое. Я все жду, когда она будет жить как положено, но боюсь сказать. Говорю дочери, чтобы она повлияла на нее. Я так много вложила в воспитание внучки, она должна быть счастливой. Я так этого хочу.

Ненавижу свою мать. Точнее, я не могу ее любить и за это ненавижу. В ее присутствии я чувствую напряжение по разным поводам. Сейчас, когда я взрослая и могу оценить причину этого, мне не легче.

А в детстве это напряжение росло вместе со мной и воспринималось как что-то естественное. Как дышать… ты же не забываешь дышать. Ну, вот и про мать не забываешь, даже когда ее нет рядом, она всегда в твоей голове… постоянная оценка откуда-то сверху, как высшая сила. Она и казалась Божеством… Так хотелось ее радовать, заранее готовить подарки, соответствовать всему, о чем она говорила. Ведь говорила же все правильно, красиво, логично и последовательно. Очень многое делалось именно для меня, и это принесло пользу. И я испытываю благодарность и уважение, но не любовь.

Я так удивлялась подружке, которая хотела проводить время с мамой, предпочитая это прогулке во дворе. «Я с мамой иду гулять», – говорила Лена из соседнего подъезда. И я сначала никак не могла поверить, что этого можно хотеть, а потом еще больше удивилась, когда увидела, что этого действительно можно хотеть!

Мамы было всегда много, а после развода с отцом еще больше. Исчезли какие-то редкие радости без напряжения, когда мы проводили время с отцом.

Например, как-то раз мы с папой жарили картошку с яйцом и смеялись. А потом пришла мама и не обрадовалась, потому что картошка с яйцом – «недостойная еда». Она никогда так не говорила, но не присоединялась к нашей радости, а с недовольным выражением лица уходила из кухни. И радость тоже уходила…

Радоваться можно было чему-то высокому, достойному. Например, опере или балету. Походам по музеям и выставкам. В поездках тоже важны исторические места, прежде всего, театры, выставки. Важно, как ты одет, но не модно, а классически. Мода – это что-то неважное, точнее, общая мода, а не собственная. Как и спорт – для неучей. Почему? Мама считала, что спорт и образованность несовместимы. Можно, конечно, интересоваться чем-то прекрасным, например фигурным катанием, но все остальное – не серьезно…

Это не насаждалось, просто исключалось из жизни. А поскольку жизнь была насыщенной – школа, музыкальная школа, фигурное катание, – я и не задумывалась, что кто-то живет иначе. Мне все казалось правильным, хотя каким-то тяжеловесным…

Я была очень жизнерадостным ребенком, но все вокруг не располагало к выражению этого состояния. Нужно было что-то постоянно делать. Или рассказывать маме, как прошел день, выслушивать ее оценку. И уяснить, что нужно было сделать правильнее, а что вообще не так. Главное – всегда можно лучше, чем уже есть. Это настолько связано с моей самооценкой, что потребность слушать авторитетных и умных людей, учиться, развиваться стало наркотиком, без которого плохо.

И, конечно, сомнение в правильности собственного мнения, вкуса. Во всем, кроме математики. Умение решать приносило наслаждение, особенно когда логика направляет мышление к правильному ответу. Ты уже знаешь, как шаг за шагом придешь к результату. Прекрасное предвкушение и удовольствие от процесса! Это тоже превратилось в потребность выстраивать логические цепочки в жизни автоматически. И умение, как мне казалось, в эти моменты увидеть лучшую дорогу к цели давало и дает хорошие результаты.

Как-то я спросила, почему она так уверена в том, что говорит, и услышала: «Я чувствую гармонию». Я тогда еще не знала, что мир состоит из множества гармоний, а не только маминой.

Напряжение, напряжение, напряжение. Задержалась, не тем тоном ответила (самая частая претензия – «Каким тоном ты разговариваешь!»), что-то сказала не соответствующее приличиям. И я стала конформным ребенком, послушным, предсказуемым, радующим маму. Точнее, не очень-то радующим, так как нужно еще лучше. И лучше, и лучше. Постоянно указывались недостатки, а на мои попытки возмутиться сразу откат: «Я просто сказала». Как я ненавижу это «просто сказала». Хотелось крикнуть, так не говори, если это «просто сказала»!

Однако я верила в красивую, модную, умную, сильную маму, которая знает, как лучше.

И верила долго. Оттого была правильной занудой, боялась проявления чувств к мальчишкам (не прилично). От окружающих ждала такого же правильного поведения. Подружки от меня не так уж далеко ушли, вели себя прилично. Но у них была еще какая-то жизнь, которую со мной мало или совсем не обсуждали. И это касалось любви. А мне нравилось учиться, особенно математика. Нравилось, чтобы все было по правилам. Учителя и взрослые меня любили. Хотя до сих пор не понимаю, как со мной дружили сверстники, ведь, с моей точки зрения, я была редкостной занудой. А так хотелось жить легко и весело, в смысле настроения. Все могли задержаться на вечеринке, просто поболтать во дворе, а я нет. Нужно было идти домой. Я не хотела, любила, когда мамы не было. Однако это случалось редко.

Я постоянно чувствовала, что не дотягиваю до уровня, чтобы мама была счастливее. Причем, в отличие от других матерей, это был скрытый запрос. Некоторые напрямую говорят детям, что их здоровье, настроение и счастье в личной жизни зависит от ребенка. Например, поведение моей подруги регулируется высказываниями мамы: «Ты меня в гроб загонишь, я все для тебя, а ты… у меня из-за тебя личная жизнь не сложилась…» Она боится что-нибудь сделать «не то».

Моя мама ничего подобного не говорила, она жила интересной жизнью, но я должна была быть рядом, везде и всегда. Даже когда меня начали отпускать к друзьям, в голове звучали строгие наказы, как прилично вести себя, какие люди хорошие и какие плохие…

Один раз я купила бабочку-брошь и раскрасила крылья масляной краской. Радостно ждала, когда краска высохнет. И вот день настал. Возмущение от увиденного со мной до сих пор. Мама заново, ничего не сказав и не спросив, раскрасила мою бабочку. Ей показалось, что «так будет красивее». Ужаснее было то, что она так и не поняла, в чем трагедия. Она просто считала, что имеет право редактировать мое творчество, не спрашивая разрешения, вот и все… Потому что, с ее точки зрения, она сделала бабочку красивее…

Внутри меня бурлила радость и жизнь, но обрамленная приличиями, ограничениями и обязанностями.

Пока были живы бабуля и особенно дед, дача была уголком счастья, игр в карты, походов в лес и на речку. Хотя дед был строгий. Говорил: «Нет слова “хочу”, есть слово “надо”», но оно было конкретным, например час собирать смородину.

За выполненную работу хвалили меня мне, а не кому-то в мое отсутствие, как делала мама.

А потом, после «надо», была свобода передвижений без осуждений. Собственно говоря, что осуждать-то – «мама в моей голове» всегда наблюдала за приличиями. Но все же с дедом и бабулей я чувствовала себя прекрасно. Думаю, они тоже не любили ее, поскольку мать тяжелый человек, пристально следящий, как именно относятся к ней люди.

Недавно на семинаре я услышала от коллеги важную мысль: «Многие супруги пытаются получить власть над эмоциями другого». Да, мама пыталась заставить себя любить… и это ужасно. Она просто требовала: обняться, поцеловаться при прощании и встрече… я с удовольствием это делаю с другими, но не с мамой…

Страшный процесс – предписание. То, что хочешь сам, в момент предписания забирает у тебя радость, легкость и желание… Ты должен, обязан и все, ничего нет…

Первой серьезной победой было поступление в медицинский институт. Мама помогла перейти в сильную школу, оплачивала репетиторов, не препятствовала занятиям в кружках медицинского института. Но часто и настойчиво предлагала подать документы на биологический факультет. Так как выдающимся биологом, известным в стране генетиком была старшая сестра бабушки, а также моя тетка.

Но я не согласилась…

После моего поступления в институт мама не вмешивалась в учебу и пристрастия. Однако приличия и требования (точнее, непреклонные ожидания) возвращаться в определенное время продолжались. И только на пятом курсе я серьезно задумалась над словами парня, с которым только что вернулись из похода: «Ты, как ребенок, боишься нарушить запреты мамочки и остаться со всей группой на вечеринке». Я должна была быть дома до 23:00. Мне было двадцать четыре года.

Мама имела другое мнение, непоколебимое. Хотя сама никогда не признавалась в этом. Сказанное превращалось либо в «я просто сказала», либо «я этого не говорила никогда».

Как и в том, что замуж нужно выходить девственницей и «за достойного». А рядом «достойных» не было. Когда позже мама спросила о парнях из нашей группы, я ответила: «Там же одни алкоголики». И действительно тогда считала их алкоголиками, таков был стандарт, заданный в детстве. При этом ни один таковым не был и не стал. Мы дружим до сих пор.

Мама вспоминала все, что только можно, а что нельзя – придумывала. Причем в придуманное верила свято. Переубедить ее было невозможно. Эти разговоры заканчивались моими слезами и отчаянием. Все разговоры заканчивались воспоминаниями о том, где, когда и как я вела себя неправильно по отношению к ней, что сказала и т. п. Сам процесс, очевидно, у таких людей (а я их уже видела много) вызывает наслаждение, сходное с оргазмом. После слез или отчаянного крика собеседника они успокаиваются и становятся миролюбивыми.

В тот момент, когда мама доказывает мне что-то из того, в чем я ужасно себя вела и веду, лицо ее выражает ненависть. Помню, как она орала на меня за что-то в электричке, а я была на 9 месяце беременности… Не помню из-за чего. Помню только, о чем думала: «Разве это важно, чтобы так орать на беременную дочь?»

Вот в этот момент и думаешь: она тебя любит или ненавидит?

Я сбежала от матери замуж, как делают многие, и уехала в другой город. Я любила мужа только за то, что он не мама. Но после родов, по его настоянию, мы вернулись к ней.

Помню указания после родов, когда и что делать. За ночь приходилось вставать по десять-двенадцать раз, я боялась засыпать, чтобы не испытывать муки просыпания, когда ребенок снова плакал. Помню мамин крик: «Вставай, у тебя ребенок плачет», я взглянула на часы – девять утра, – прошло тридцать минут с тех пор, как я заснула. Зато, когда мы с мужем встали на крик детища в четыре утра в чем мать родила, мама оказалась в комнате, даже не постучав… А зачем? Она же лучше знает, что делать и как…

И опять не удалось объяснить недопустимость врываться в комнату взрослой дочери, тем более супружеской пары. У нее свои объяснения, доводящие до состояния отчаяния…

А мой мозг все продолжал рассчитывать, что умной, интеллигентной женщине можно объяснить, казалось бы, очевидные вещи. Или надеяться, что она выполнит просьбу просто потому, что тебе так лучше. Но мама уверена, что знает, как мне лучше… И круг замкнулся.

Когда дочери было одиннадцать месяцев, я сбежала из этого ада. Сбежала на работу, бросив ребенка маме. Сейчас жалею, но зато не сошла с ума.

Летом мы всей семьей улетели к родителям мужа. В какой-то день, оставив малышку свекрови, поехали в лес и задержались часа на полтора. Я возвращалась с ужасом предстоящего недовольства. Свекровь намного старше мамы, с болезнями и деревенскими заботами… Как же я была потрясена, когда зашла в комнату, где внучка с бабушкой смеялись, разбирая какие-то тряпочки… Свекровь с радостью рассказала, как они замечательно провели время без нас. Ей было хорошо, а не ужасно трудно… И я не была ни в чем виновата!!!

Мир перевернулся! Оказывается, можно все воспринимать по-другому. Вот оно, вернувшееся чувство свободы, которое я обрела, уехав в другой город после замужества. Оказывается, мама может не мешать этой свободе, правда, это мама мужа.

С этого момента я знала, что мы будем жить отдельно. С начала детского сада дочери свобода вернулась! Я поняла, что нужно держать дистанцию и границы. Причем пришло осознание, что эта позиция должна быть пожизненна.

Я стала прерывать всяческие попытки выяснять отношения, просто положив трубку. Сначала сердце замирало, как же мама, обиделась же. Потом убедилась, что если не торопиться, выждать пару дней, иногда сутки, она продолжает разговаривать, будто ничего не произошло. И так каждый раз. Потом я стала прерывать ее в очном разговоре, если начинались попытки вспомнить: «А ты помнишь, как я… а как ты…» Уже по тону и выражению лица, да и по внутреннему напряжению понятно, что сейчас будут разборки двадцатилетней давности. Я предлагала закончить или уходила. И уходила, если мама продолжала… Великая сила дистанции! Возможность уйти или не приходить.

Отношения становились лучше, легче для меня. Такая личность, как моя мама, будет всегда начеку, чтобы сократить разрыв. Поэтому, повторюсь, дистанцию нужно держать пожизненно. Отношения могут стать чуть доверительными, но разговоры короткими, иначе снова пойдут воспоминания, кто, где и не так, как нужно…

Что бы у меня ни выросло в саду или какие бы успехи ни были достигнуты – это потому, что мама поливала, вкладывала и т. п. Да, мама это делала, и спасибо ей. Однако держаться от нее хочется подальше настолько, насколько позволяет сознание, оберегающее мою душу от чувства вины и злости.

Елена мало в чем сомневается, у нее всегда есть свое мнение и уверенность в его правильности. Она редко чувствует себя подавленной или скрывает эти состояния. Хотя позже может рассказать, как ей было плохо в определенный период. По умолчанию предполагается, что дочь должна почувствовать себя виноватой.

В ее мире всегда есть объяснения, так как она не оправдывается (не в чем), почему поступает тем или иным образом. Объяснения четкие, с ее точки зрения логичные. Когда поведение других не вписывается в ее представления, это вызывает возмущение, а по отношению к близким – злость и обиду. Если она обиделась, то ждет, когда обидчик догадается и исправит ошибку.

В сущности, она одинока, но не дает этой мысли проникнуть в сознание. Просто близкие слишком заняты собой и эгоцентричны. Зато есть подруги юности. Они принимают ее такой, какой она является, слегка держат дистанцию, но восхищаются ее способностями.

Все недостатки и комплексы они прячут глубоко в себе и от себя. Таким людям невозможно принять, что они не являются знатоками «гармонии мира». Поэтому в том, что с ними эмоционально тяжело, иногда скучно, виноваты другие. Их неправильно понимают, не делают того, что «правильно». У них есть только своя точка зрения, остальное слегка или совсем не соответствует истине. Причем доказывать собственную правоту они будут до конца, иначе им непонятно, как жить…

Отсюда столько критики в адрес окружающих. А если кто-то стал кумиром, то остается им до конца, несмотря на недостойное поведение и т. п. Так как их кумир не может быть развенчан, они же не ошибаются.

Ирине важно принять, что мать может видеть мир только как отражение себя.

Причем себя прекрасной, лучшей. В этом сущность нарциссизма. Люди – это свита, которая аплодирует, слушает и восхищается. Если мир отражает ее образ не так, как хочется, он отвергается, дискредитируется. Это плохой мир, даже если в него входят самые близкие.

А люди нужны как воздух, поскольку в одиночестве подобные личности страдают. Не видя свое отражение в зеркале устремленных на них глаз, ощущают тоску, тревогу. Еще чаще злость на тех, кого нет рядом. Этим объясняется первая обвиняющая фраза матери по телефону, когда дочь позвонила после длительного перерыва. Причем длительность определяется потребностью матери, а не объективными событиями. Дочь слышит: «Я думала, ты про меня уже не вспомнишь…» Это один из типичных примеров. Дочери нужно понять, что ее отсутствие как человека, отображающего образ матери, вызывает злость.

Не обиду матери, как часто думают дочери, а злость. Хотя в претензии могут звучать слова обиды, но если внимательно прислушаться к интонации, то понятно, что мать злится или раздражена. И взывание к логике, оправдания занятостью, болезнью и т. п. не способны вызвать адекватного сочувствия, интереса. Матери так плохо, что она нападет на человека, принесшего ей этот дискомфорт.

Ожидания матери – это бездонный колодец, который невозможно заполнить. Сколько бы дочь (или другой человек) ни уделяла внимания, заботы, этого всегда мало. Как только поток внимания заканчивается, сразу возникает агрессия в той или иной степени выраженности. Поэтому с людьми с явной нарциссической организацией личности стоит держать дистанцию, если нет готовности постоянно говорить только о ней, слушать только ее.

Еще важное и болезненное осознание: с такой мамой трудно, а порой и невозможно поделиться радостью. Ее мозг умеет эмоционально возбуждаться, это внешне похоже на восторг. Но не радость.

Здесь важно подчеркнуть, что любая личностная характеристика имеет спектр расширения от нормы до патологии.

В случае нарциссического и антисоциального личностного расстройства радостные переживания других вызывают неосознаваемую или осознанную зависть, злость, гнев. Это приводит к стремлению прервать рассказчика и перевести внимание на себя. Или дискредитировать радость и переживания другого.

Поэтому Ирине не стоит рассказывать матери что-то волнующее, делиться сомнениями или глубокими переживаниями. Важно помнить: в ответ можно услышать рассказ о самой себе, в лучшем случае с указанием, как жить и что делать, с требованием моментально согласиться с предложенным.

Обычно дочери знают, как поведет себя мать в том или ином случае, но каждый раз надеются, что вот сейчас все будет иначе. В собственной настойчивости видеть мать другой они проявляют ту же ригидность, что присуща матери. Поэтому их диалог чаще не диалог дочери с бесчувственной матерью, а двух бесчувственных по отношению друг к другу личностей.

Каждая хочет, чтобы ее приняли такой, какой она является, и, возможно, хочет остаться…

Ко мне обратилась дочь пациентки с просьбой помочь матери, которая уже десять лет находится в депрессивном состоянии после ухода мужа из семьи. Впервые увидев Людмилу, мать Екатерины и Николая, у меня было впечатление, будто я смотрю на пожилую девочку с косой, выкрашенной в черный цвет, и коротко подстриженной челкой. Держалась Людмила настороженно и сразу сообщила, что пришла только ради дочери.

Я задавала ей вопросы и постепенно удалось узнать о ней многое.

Мне никто не поможет. Я уже десять лет в депрессии, и это не изменить. Весь мир серый, скучный. Так было всегда, с самого детства. Ничего не изменилось. В восемнадцать лет я вышла замуж, раз и навсегда. Я была очень хорошей женой: следила за тем, чтобы дома была приготовлена еда, было чисто, вся одежда выглажена. Порядок везде, весь быт на мне. Это очень большая работа, от нее устаешь. Многие этого не понимают. Потом родился сын. Он был еще маленький, когда родилась Катя. Я совсем забыла про себя. Занималась только семьей. Муж работал, сначала делал карьеру, потом стал бизнесменом. Ему вечно что-то надо было от меня. Человек совсем не понимал, что я устаю и не хочу ходить с ним на его тусовки и что еще там… Дети – это же так много. Накорми, проследи за уроками. Дочка училась хорошо, а с сыном приходилось сидеть рядом. Когда они подросли, наконец-то стали обращаться к папе. А я продолжала держать дом в порядке. И все было хорошо.

Не просила лишнего, одевалась скромно, ничем его не нагружала. Другие требуют от мужей дорогих подарков, мне же хотелось только внимания, чтобы он почаще был дома. Но муж вечно куда-то бежал, а потом и дети за ним: куда-то на природу, в гости. Меня уговаривали поехать с ними, но я не хотела. Пару раз согласилась и пожалела.

Я чувствую себя вне дома некомфортно. Мне тревожно, я плохо соображаю. Это ужасно. Все вокруг веселятся, смеются, рассказывают анекдоты. Их я понимаю плохо, они мне не кажутся смешными. Это какая-то нелепость, все смеются, а я чувствую себя другой. Мне происходящее не важно, не интересно.

Я начала отказываться. Было тяжело каждый раз, когда дети и муж куда-то собирались. Они всегда меня уговаривали поехать с ними. Этот вопрос «Мама, ну почему ты не хочешь?» выводило меня из себя. Что непонятно? Я не хочу, мне это не нравится, почему мне должно нравиться то, что нравится им? Я злилась, мы ссорились. Я спрашивала, почему им не сидится дома? Не понимаю, почему людям надо куда-то мчаться, от себя, что ли, убегают. Суета какая-то. Сесть бы и спокойно поговорить. Но нет, мы начинаем ссориться, кричать. Даже меня, а я человек терпеливый, просто доводят.

Я с детства спокойная, как моя мама. Она всегда была тихой, спокойной и очень грустной. Никуда не ходила. В юности, помню, всегда меня спрашивала, зачем я хожу на дискотеку. Там же опасно и шумно. Сначала я настаивала и уходила с друзьями, но потом, повзрослев, все лучше понимала ее. Я поступила в институт, общалась только в группе. На втором курсе познакомилась с будущим мужем, и мне уже никто не был нужен. Что здесь плохого? Для женщины главное – семья. На последнем курсе я вышла замуж, а потом забеременела Колей. Жизнь была полноценной. Если бы они еще не упрекали меня в том, что я домоседка.

Один раз дети с мужем поехали в Швейцарию на Новый год кататься на горных лыжах. Я сначала собиралась, но чем ближе, тем страшнее становилось. На лыжах я не катаюсь, хотя муж уговаривал просто погулять, посмотреть на красивые места. Да, все это понятно. Но мне это не доставляет радости. Еще и лететь куда-то среди чужих. У меня люди вызывают раздражение и беспокойство. За две недели до поездки я категорически отказалась. Я, конечно, понимала, что они уедут. Но когда это случилось, была потрясена. Это оказалось ударом. У меня совсем испортилось настроение. Муж продолжал уговаривать, пока все же не вернул мою бронь или билет. Я точно не знаю, никогда этим вопросом не занималась. Они улетели. Очень хорошо помню тот Новый год. Я зажгла гирлянду на елке, выключила свет, легла и расплакалась. Мне стало так тоскливо, встретить праздник в одиночестве было ужасно. Почему они бросили меня? Я понимаю, сама виновата, но от этого не легче. Я не хотела никуда ехать. Почему они не остались дома?

Я злилась, когда они присылали фотографии. Зачем? Ну посмотрю, просто картинки. У меня другая жизнь. Это же про них, не про меня.

А потом муж ушел. Сказал, что будет нас финансово поддерживать и общаться с детьми.

Это была катастрофа. Я до сих пор не понимаю, как он мог так поступить. Я его ненавижу, он испортил всю мою жизнь. Каждый месяц мы встречаемся в кафе, он передает деньги. Я использую встречи, чтобы сказать ему, что он предатель, чтобы он не смел общаться с детьми. Я бы наговорила больше, но он уходит. Как я его ненавижу! Никто не может мне объяснить, почему он это сделал, я же была хорошей женой, матерью и хозяйкой.

Сейчас дочь меня понимает, с отцом не общается. Хотя одно время защищала. Сын молчит. Я прихожу к нему раз в неделю, убираюсь в квартире, а то там ужасный бардак. Он злится, орет на меня. Поэтому прихожу, когда его нет. Хочу, чтобы дети были счастливы, я все для них готова сделать. Но им ничего не нужно. Сын даже не ест то, что я приношу. А когда они еще не развелись с женой, вообще со мной не общался. Это все влияние бывшей жены. Она настроила его против меня. Когда она его бросила, я так надеялась, что он снова будет со мной общаться. Но это случается редко. Катя звонит каждый день, но ей тоже некогда. Я жду, когда она расскажет что-нибудь новенькое. От кого еще я могу это услышать? Одна подруга отказалась со мной общаться, сказала, что нет смысла, ведь меня никуда не вытащить. А куда я пойду? Два года уже плохо себя чувствую, сердце начинает биться так, что становится страшно, кажется, я сейчас умру. Даже «Скорую» себе вызвать не могу, звоню дочери. А врач «Скорой» отправляет меня к психиатру, ставит какое-то успокоительное и уезжает. Даже врачи не хотят иметь со мной дело, хотя обязаны. Ни на кого нельзя положиться.

Вторая подруга все время жалуется, мы созваниваемся редко, потому что от нее ничего нового не услышишь. У нее рак, она думает только о том, как умрет. О чем я могу с ней говорить? Иногда гуляю, недалеко. Куда я пойду одна? Катя уговорила записаться на йогу. Два раза сходила, а потом был приступ, и я боюсь. Думаю, мне йога вредна.

Я пришла, чтобы врач назначила лечение от приступов панических атак. И только потому, что Катя настояла. Она меня уговаривает, хотя не вижу смысла. Все равно мужа не вернешь, да я и не смогла бы быть с ним. Я часто думаю, что если бы у него все было плохо и он попросил бы у меня прощения, смогла бы я его простить? Но он так и не принял вину – когда мы видимся, не просит прощения.

Я считаю, нужно помогать сыну, готовить, убирать, разговаривать с ним. Это ему нужен психотерапевт. Но его плохое настроение мешает нам общаться. Ко мне он приходит редко, кажется, был в прошлом году. Они с Катей заходили.

Меня ничто не радует и не интересует. Смотрю телевизор, но там тоже ничего стоящего. Иногда читаю и думаю, что никому не нужна, люди заняты собой.

Я очень переживаю за маму. После того, как ушел отец, она только и говорит о нем при встрече. А сейчас, когда я сама хочу уехать в другой город вместе с парнем, страх не дает принять решение и назначить дату отъезда. Мне двадцать восемь лет. Было несколько неудачных попыток выстроить отношения с мужчинами, и теперь очень не хотелось бы потерять жениха. Предполагается, что, устроившись на новом месте, куда его пригласили на работу, мы поженимся.

У меня есть старший брат, который живет в том же доме, что и мама, в соседнем подъезде. Но на него рассчитывать нельзя. Николай сам несколько лет живет в нестабильном психологическом состоянии, разведен с женой, которая, приезжая из другого города, продолжает останавливаться в его квартире, как у себя дома. Николай надеется, что она вернется, но уже два года его надежды не сбываются. Сам он периодически остается без работы, так как злоупотребляет алкоголем. В общем, никак на него нельзя положиться.

Когда отец ушел, мне было восемнадцать, а брату двадцать. Мать долго ни с кем не разговаривала, а потом запретила нам общаться с папой. Сказала, что, если нарушим запрет, будет считать нас предателями. Мы с братом встречаемся с папой, так как любим его – вместе всегда интересно и весело.

Этот запрет меня угнетает, тем более мы с Колей нарушаем его. Каждый раз я говорю себе, что имею право общаться и любить отца, но чувствую при этом себя виноватой. Мне стыдно перед мамой, так как приходится обманывать.

И сейчас, когда мама согласилась пойти к психотерапевту, я надеюсь, что смогу переложить часть невыносимой заботы на специалиста.

Я фактически ежедневно посещаю мать, приношу продукты, так как она редко выходит из дома. Своим достижением за последние полгода я очень горжусь. Я уговорила маму начать ходить со мной на йогу. Точнее пошла сама, и этим удалось вызвать у нее небольшой интерес. Обычно мама от всего отказывается, так как любые выходы из дома вызывают у нее панические атаки или она боится, что паническая атака начнется.

Все десять лет мама провела в депрессии, никуда не ездила, с подругами не общается. А при встрече жалуется на предательство отца, постоянно возвращается к вопросу: «Как он мог так поступить?»

Ненависть к нему с каждым годом только нарастает. Я часто не знаю, как ее успокоить. У мамы повышается артериальное давление, приходится вызывать «Скорую». Какое-то время я пыталась оправдать отца, защитить, приводила аргументы.

При этом папа продолжает финансово помогать, так как она после рождения Коли не работала. Финансовую помощь мама принимает, в то же время злится и говорит, что это плата за предательство. Я перестала вести беседы об отце совсем, только пытаюсь успокоить маму, отвлечь. Периодически она заявляет, что никому не нужна, что у меня будет своя жизнь и «дочь ее бросит, а сына никто не интересует, кроме его шлюхи-жены».

Я плачу, иногда кричу на мать, а потом корю себя за несдержанность.

Вопрос, который волновал Катю всю жизнь: как же сделать маму счастливой? С детства она старалась хорошо учиться, чтобы мама была довольна. А потом пыталась предложить ей свои радости. Каждый раз, когда не удавалось увидеть мать довольной, она считала, что предложила неудачный вариант или сделала что-то не то. Убеждение дочери, будто все люди хотят большего и лучшего для себя, заставляло искать для матери варианты, в которых та могла бы стать счастливой. После ухода отца Катя взяла ответственность за него на себя. И, испытывая вину перед мамой, начала стараться еще больше: покупала билеты в театр, возила за город, предлагала гулять. Вместе с братом старалась организовать праздники, отметить мамин день рождения. Когда брат женился, Катя приняла всю ответственность на себя. Ошибочно полагая, что способна что-то изменить, Катя жила двойной жизнью, за себя и за мать. Она видела, что мама хочет быть в курсе событий. Но когда что-то рассказывала, особенно приятное, после разговора испытывала горькое чувство, похожее на разочарование в себе. Думала, что зря рассказала, так как Катина радость вызывала обиду Людмилы. И объясняла это тем, что у мамы нет такой интересной жизни как у других. После Катя сделала вывод: нужно постараться ее чем-нибудь увлечь и уходила на очередной виток орбиты под названием «Мама должна быть счастливой». Мама прямо говорила, что ей это неинтересно, но дочь была настойчива, так как хотела иметь счастливую маму для себя. Счастье мамы было единственным ключом к собственному. Иначе это не полное счастье, ведь маме плохо. Катя закончила институт, вышла на работу. Однако мышление о своей жизни было ограничено оправой маминой трагедии и болезни.

На вопрос Кати, почему мама ничего не делает, чтобы быть довольной и радостной, я ответила: «Ей это не нужно», чем вызвала неподдельное удивление.

Конечно, Людмила говорит, что хочет быть счастливой. Но, во‑первых, ее мозг, согласно полученной генетической предрасположенности к тревоге и соответствующее воспитание в семье депрессивной матерью, не научился выдавать интенсивную радость.

Во-вторых, Людмила может радоваться в рамках простой, однотипной активности, такой как ведение хозяйства и уход за членами семьи. Все, что выходит за рамки этого круга, вызывает замешательство, как если бы спортсмену, не имеющему физического образования, предложили написать доклад по фундаментальной физике и выступить с ним на конференции среди ученых-физиков. То, что для мужа и дочери является привычным и естественным, приносит предвкушение радости и всплеск приятных эмоций, вызывает у Людмилы фрустрацию. И эти чувства заставляют ее отказываться от всего, что так радует многих. Она не понимает, как это может нравиться другим, так как никогда, за исключением юности, когда ходила на дискотеки, не испытывала удовольствия от усилий, сопровождающих путешествия, встречу гостей и т. п.

Самое важное заключается в принятии узкого, с точки зрения дочери, мира матери. Не нужно пытаться расширять его, не стоит насильно вносить элементы счастья. Причем счастья в понимании Кати.

Только в таком мире они способны ощутить то, что могут назвать радостью.

Чаще такие люди используют термин «удовлетворенность жизнью», нежели «радость» и «счастье». Термин «счастье» воспринимается ими как какофония громких звуков. Мы слышим от них, что это понятие неопределенное, никто не знает, что такое счастье и т. п. Это их психологическая защита от тех, кто испытывает данное состояние и требует от них того же.

Придется смириться с тем, что Катины радости жизни (и ее отца) пугали мать, как если бы ребенка двух лет бросили в воду (без навыков держаться на плаву). При этом все вокруг говорили бы, что водичка теплая, чистая, а море красивое.

Дочери предстояло выработать новый навык общения с матерью, комфортный для нее самой, и она это сделала. Улетела в другой город, вышла замуж. С мамой созванивается несколько раз в неделю, недолго рассказывая о событиях своей жизни, скорее в повествовательном ключе. А вот с отцом, мужем и друзьями делится переживаниями, предвкушениями и радостью.

С Людмилой мы работали полтора года, встречи были не частыми. Ей был назначен коротким курсом антидепрессант (шесть месяцев). Был определен перечень действий, которые приносили удовлетворение, некоторое разнообразие и были ей по силам. Она восстановила отношения с первой подругой, продолжила посещать йогу, иногда гуляла, ходила в кафе и изредка находила желание и силы на предложение подруги пойти в театр. Со второй подругой поменяла тактику и теперь сама ей рассказывает что-то о себе и жизни дочери. Удалось Людмиле поменять и отношение к бывшему мужу, этому было посвящено несколько сессий. Теперь она согласна, что он мог бы и не поддерживать ее материально, а это означает, что он не пустое место в ее жизни. Людмила высказала благодарность, правда, не ему лично, а поделилась со мной.

Теперь ее миру ничто не угрожает. Беспокойство вызывает жизнь сына, но на момент нашего расставания Николай не был готов обратиться за помощью к специалисту. Сама Людмила поддержала мнение, что не нужно оказывать на него давление, так как сама перестала испытывать подобное со стороны окружающих.

Упорство в принятии только своего образа жизни травмирует обеих.

Я была очень привязана к сестре. Какой она была яркой, красивой! Я сейчас живу одна с дочкой, так как Розы больше нет. Она ушла за два года, рак. Несмотря на все возможности зятя, мы не спасли ее. До сих пор не могу радоваться жизни.

Я понимаю, в чем смысл жизни таких прекрасных людей, какой была Роза! А я? Иногда даже не чувствую, существую ли вообще.

У меня всегда была частая смена настроения. Психотерапевт сказала, чтобы я вела дневник, когда на это есть силы. Иногда я читаю, что у меня было хорошее настроение, хотя в тот момент, когда мне плохо, кажется, будто плохо, невыносимо одиноко, тяжко было всегда. Это мое обычное состояние, оно мучительное. Мне кажется, оно преследует меня с подросткового возраста. В детстве я была активной, с Розой мы были самыми красивыми в школе. Она старше на два года. Но мы были очень дружны. Как же мне ее не хватает…

Зять купил мне парикмахерскую. Я даже наняла сотрудников и руководителя. В те периоды, когда настроение улучшалось, выходила на работу. Мне нравится быть парикмахером, я училась в юности с удовольствием. Благодаря коллективу и зятю, у нас с дочерью есть деньги. Клиенты любят меня, несмотря на то что иногда я не могу выйти из дома, когда моя смена.

Я отключаю телефон, мне становится плохо, лежу на диване и не могу встать. Мысли расплываются, не могу собрать себя. Только чувствую, что я беспомощна, поэтому ничтожна, абсолютно бесполезна. Мне кажется, что все, связанное с моим профессионализмом, хорошим отношением клиентов, – это не про меня. Все неправда. Мне кажется, все врут, чтобы успокоить меня.

Я даже в зеркало на себя не могу смотреть. Многие говорят, что я красива, а я не вижу этого. Я себе противна, особенно когда мне плохо. Это какое-то непонятное чувство, я вижу правильные черты лица, большие глаза. Но ощущаю себя кошмарной.

Однажды я попыталась пересилить себя и вышла из дома. Это было лето. Сильная слабость заставила меня лечь прямо на газон. Кто-то привел меня домой.

Я принимаю психотропные препараты, они мало помогают, но без них еще хуже.

По заданию психотерапевта я написала свои желания, чего хочу в этой жизни. Написала много, пунктов тринадцать, кажется.

Мне жалко дочь, но я ничего не могу сделать для нее. В такие периоды я даже думать про нее не могу. Она ходит где-то рядом по квартире, а у меня нет сил даже отозваться. Она приносит воду и еду. А когда я встала в туалет и упала от слабости, она меня поднимала. А ей только десять лет.

Когда мне легче, я испытываю радость, что у меня есть ребенок, и ужас от того, какая у нее мать. Мне хочется сбежать подальше, чтобы не ранить ее.

Аня рядом, что-то делает, что-то спрашивает. Но я воспринимаю ее как сквозь туман. Понимаю, что нужно ответить, но губы не слушаются. Нужно что-то сделать, но не могу пошевелиться.

По дневнику я вижу, что периоды, когда есть улучшения, стали более длительными. Без психотерапевта хуже, хотя, по-моему, мы обе не всегда понимаем, что происходит, во всяком случае, я. Она считает, что многое в моей жизни случается из-за сравнения с сестрой, недостаточного внимания к собственной личности. Я согласна, но как обратиться к себе, если не чувствуешь присутствия в этой жизни?

Розу отпевали в церкви. Мы крещеные. Но я в церковь не ходила, а сейчас решилась. Как хорошо и спокойно мне стало в храме. Я могла подолгу находиться там. Два месяца я не была у психотерапевта, думала, что нашла решение основной проблемы и углубилась в религию. Я поехала по святым местам, встречалась со старцем, который благословил меня на то, чтобы я приехала к ним в монастырь на два месяца.

Через полгода у меня закончились таблетки, я соскучилась по психотерапевту и пришла на прием. Рассказала о чудесах, которые произошли со мной, но не рассказала о планах.

А когда прошли еще два месяца, я написала ей, что остаюсь в монастыре навсегда.

Мама всегда была непонятной. Часто погружена в себя, будто в подавленном состоянии, а на мои вопросы взрывалась, что я сказала что-то ужасное. С ней всегда нужно было разговаривать аккуратно, словно ходишь по минному полю: наступишь на невидимую мину – взрыв, слезы. Мама могла плакать часами, иногда рыдая, иногда подвывая.

Меня сопровождали постоянные чувства вины и страха, когда я была с ней. Если она приходила к бабушке и деду, было проще, так как на все ее эмоциональные выпады реагировали родители, а меня отправляли в комнату.

Мама всегда была будто младше меня. Иногда она вдруг становилась веселой, энергичной. Тогда с ней было хорошо. Мы болтали, гуляли, сидели в кафе.

Она работала парикмахером, и ее очень хвалили. Но денег обычно у нее не было, все финансовое благополучие держалось на тете и ее муже.

Отца я не знаю, он не присутствовал в нашей жизни. Бабушка говорила, что это были недолгие отношения с мужчиной, которого они с дедом даже не видели.

Что с мамой, я не знаю. Я воспитывалась бабушкой и дедом до школы. Мама жила с родной сестрой и ее мужем. Только став взрослой, я поняла: так решили их родители, чтобы приглядывать за ней.

Все стало хуже после смерти тети, она умерла от рака. Ее муж сразу после похорон уехал к своим родителям, детей у них не было. А я вернулась к маме. У нее была парикмахерская, меня там подстригали, но спали мы на матрасе, даже кровати не было. Это происходило перед школой. Там мне нравилось, я училась так себе, но меня никто не ругал, а с друзьями было весело.

Мама редко что-то готовила, хотя бабушка приносила продукты. Я научилась готовить, а потом и поддерживать порядок. Деньги какие-то были, позже я узнала, что муж тети присылал их, поддерживая маму, в память о ее сестре, которую очень любил.

К маме у меня всегда было много нежности, но я боялась ее проявлять. Она такая хрупкая, чувствительная. И даже в периоды хорошего настроения, а это могло длиться целую неделю, я постоянно боялась спугнуть, сделать что-то, что все разрушит. Это делало мое счастье неполным. Я не могла «радоваться громко» не потому, что кто-то запрещал, а потому что все интенсивное влияло на мамино настроение и самочувствие. Иногда она лежала в больнице, меня к ней не пускали. Я скучала, зато было спокойно. Можно было бегать, петь, не боясь, что мир вокруг рухнет.

Я люблю маму, хотя давно ее не видела. Она уехала далеко, в монастырь, когда мне было одиннадцать лет. Иногда присылала весточку, что у нее все хорошо и она нас любит.

Мне уже двадцать восемь, я замужем. Работаю с мужем в одной фирме, в хорошем коллективе программистов. Бабушка и дед живут недалеко, мы с удовольствием к ним заезжаем. А какая у нас дача! Мама тоже говорила, что любит дачу. Я помню ее, лежащей в тени яблони. Не помню, чтобы она что-то делала. О ней говорим редко, просто потому, что особо не о чем.

Несколько лет назад бабушка рассказала мне все, что считала нужным, о ней, так как я задавала вопросы. Мне хотелось понять, почему она меня оставила и уехала в монастырь.

Бабушка говорила, что мама несколько раз пыталась покончить с собой, поскольку у нее было психическое заболевание и частые депрессии. Поэтому она лежала в больнице. А после смерти сестры стала очень религиозной, ездила по святым местам. И в конце концов решила, что так будет лучше.

Иногда я очень хочу увидеть ее, но, представив встречу, пугаюсь, как в детстве. Вдруг что-нибудь спугну, и станет плохо и страшно.

Эльза – заложник особой активности мозга, который легко меняет ее эмоциональное состояние на крайне неустойчивое, часто характеризующееся как отчаяние. Оно мучительное, полное неразберихи в чувствах и мыслях. Кроме одного: нужно покончить с этим страданием как можно скорее, но и на это нет энергии. У Эльзы пограничное личностное расстройство достаточно тяжелой формы.

На фоне общих переживаний она не может выйти за пределы собственных, несмотря на то что рядом дочь. Наличие любящего мужчины, если бы он был, тоже мало бы повлияло. После периода влюбленности Эльза бы вернулась к привычному неустойчивому состоянию. На какие-то чувства вовне у нее нет достаточного количества психической и физической энергии.

Как и дочь, она не уверена в периоды подъема настроения, что это не закончится через минуту. Поэтому, как и дочь, не чувствует способности радоваться «по полной». Всегда есть страх, что это «ненастоящее», и уверенность, что точно закончится…

Несмотря на то что Эльза не смогла дать материнскую любовь дочери, она не отняла ее. Оставив место для фантазий ребенка, что мама ее любит, но «что-то с ней самой не так».

Хотя страх и вина, что Анна может что-то разрушить, проявив себя «не так», способны возникнуть в значимых для нее ситуациях или в период стресса.

Для Анны важно понять, что такое пограничное расстройство личности. Это знание может помочь принять уход матери в монастырь. Ей предстоит строить свой жизненный сценарий, опираясь на опыт бабушки и деда. А потом писать новый: пережив травму «отказа матери», создать собственный сценарий, возможно с помощью специалиста. Туда, быть может, войдет образ матери, которая ушла, чтобы не травмировать ее своей личностью, а оберегать в молитвах, обращаясь к Богу.

Рядом с такими людьми очень трудно близким, не осознающим причину подобных изменений. Им кажется, что «нужно взять себя в руки, начать работать, подумать о ребенке и т. п.»

Увы, эти рекомендации не для людей с пограничным личностным расстройством. Им следует двигаться настолько быстро, насколько они способны. А бывает по-разному. Иногда вообще никак. Просто лежать и все, им даже думать трудно. Хотя в периоды активности мозга, люди могут сделать многое и быстро. Например, одна из клиенток вела стратегические проекты в холдинге. А потом внезапно закрывалась в квартире, отключала телефон и несколько дней никто не знал, что с ней. Ее талант стратега ценили и пережидали периоды психологического спада. Но каждый раз, когда менялось руководство, перед ней вставала угроза увольнения.

И пациенту, и близким нужно принять постоянство эмоциональных и физических спадов и подъемов как составляющую личности на долгие годы, возможно десятилетия.

Жизненный опыт, помогающий различать повторяющиеся ситуации и применять усвоенный ранее навык, стабильное комфортное окружение, прежде всего семья, материальное благополучие, привычная активность (творчество или работа) улучшают состояние.

Действительно, такой матери трудно удерживать во внимании потребности другого, пусть даже и очень близкого человека.

Мы нередко видим людей, у которых всегда плохое настроение. Они негативно настроены на все, что происходит вокруг. Умудряются добавить ложку дегтя в бочку меда не только в своей жизни, но и близких. Дисфория – это мрачное состояние, плохое настроение.

Мир ужасен, все плохо. Особенно с моим здоровьем. Какая-то бесконечная череда болезней. Я боюсь за здоровье дочерей, мужа. Он не слышит меня. Хуже всего, что он пьет. Приходит домой пьяный и делает вид, будто не слышит. Столько лет я пытаюсь объяснить, что такой образ жизни до добра не доведет. Бесполезно. Он ездит куда-то с друзьями по выходным. Вроде даже играет в каком-то спортивном зале, точно не знаю и знать не хочу! Глупость какая! Ведь у него был инфаркт. Меня ни во что не ставит, а ведь я забочусь о нем и дочерях всю жизнь! Готовлю завтрак, обед и ужин. Они даже не знают, как это делается. Я на кухню никого не пускаю, все равно все сделают неправильно.

Старшая замужем. Муж у нее ужасный, но уже есть ребенок, приходится терпеть. Лида, старшая, несколько раз пыталась уйти, но потом возвращалась к нему. А я говорила, что с таким последнее здоровье потеряет. Но меня же никто не слушает! Ничего не боятся! Совета никто не спрашивает…

Доводят меня до крика, простые слова не доходят. А от крика у меня повышается давление. Приходится вызывать «Скорую помощь».

Свое здоровье не беспокоит, мое хотя бы поберегли. Нет же. Иногда мне кажется, они специально это делают. Младшая вечно болеет, думает только о себе. Я, конечно, беспокоюсь о ней. Задаю вопросы, ругаю за то, что бегает по подружкам. Ей с мужчинами не везет, да и сама не подарок. Так и говорю. Нужно уметь вкусно готовить, чтобы кормить и воспитывать мужчину. Я сколько терплю ее отца! Все ради них! Всю жизнь им отдала, себе внимания не уделяла.

Я никуда не хожу, только если дочери везут в поликлинику или в магазин. Врачам не верю, я сама все про себя знаю лучше. Стараюсь не говорить, что мне плохо, просто молчу, пока не поднимется давление или температура. Но приходится вызывать «Скорую», так как я постоянно волнуюсь за всех, принимаю близко к сердцу, а давление скачет. «Скорая» все равно ничего не делает толком, говорят, не надо так реагировать… А как так? Если то муж пьяный, то дочь в панике, боится, что умрет от чего-то несущественного. Младшая паникерша, это раздражает.

Я мать строгая, говорю все по существу, всегда подчеркиваю, что именно мне не нравится. Я человек прямой, сразу говорю, что думаю. Да и матом могу, если нужно. В выражениях не стесняюсь, не считаю нужным. Они того заслуживают. Другого языка не понимают, не доходит.

Я не работаю много лет, здоровье не позволяет. У меня сахарный диабет, я перенесла онкологию несколько лет назад. Мне, может, недолго осталось, а они потом будут жалеть, что мать довели…

Я всегда была очень тревожной, остро реагировала на любую тревожную информацию, особенно о смерти. Мне всегда было страшно умереть. Я берегла себя, каждый раз перепроверяла возможные осложнения от поездок, еды и от многого отказывалась. Особенно боялась за папу, так как он перенес инфаркт миокарда и периодически выпивал. При этом постоянно занимался спортом, ездил с друзьями на рыбалку. Себя не берег никогда. Мама и я очень ссорились с ним из-за этого. С двадцати пяти лет я посещала психотерапевта, работала над страхами, преодолевала, мне становилось немного лучше.

Однако страх умереть резко уменьшался и даже исчезал только в периоды, когда я была влюблена и встречалась с кем-то из мужчин. А их было несколько в течение жизни.

Все отношения заканчивались через полгода, максимум два года. Один из парней, в которого я была страстно влюблена, ответил взаимностью. Антон мой ровесник, с ним было весело, спокойно и хорошо. Но я ревновала его к прежней девушке Алене, с которой они расстались после двух лет совместной жизни. Они часто ругались. Отношения были жесткими. Я с ней тоже была знакома. Считала, что Алена красивее меня, и очень боялась, что Антон к ней вернется. Наши отношения развивались стремительно, я была счастлива, но очень внимательно следила за ним. Что сказал, как сказал, кому звонил, где был, все ли рассказал, почему не все вещи забрал у Алены, почему разговаривал с ней в общей компании… таких вопросов было множество, я не сдерживалась. Сначала Антон успокаивал, и это было прекрасно. Я чувствовала себя любимой.

Но через какое-то короткое время мне снова казалось, что что-то не так. Он уже меньше успокаивал, просто отвечал, что уже говорил много раз одно и то же. Потом стал отмалчиваться, что вызывало ужас и слезы. Я начала обвинять его в невнимании, требовать вести себя определенным образом, правильным для мужчины, с моей точки зрения.

Антон стал пропадать, я узнала, что он заезжал к Алене. Устроила скандал. Через восемь месяцев отношения разрушились окончательно. Меня накрыли панические атаки, я проанализировала с психотерапевтом ошибки, но было поздно.

Впрочем, анализ не помог в следующих отношениях, я будто забывала предыдущий опыт и все повторила с Сергеем. От него тоже требовала идеального поведения, следила за всеми проявлениями чувств ко мне. Сердилась и устраивала скандалы, когда чувствовала его невнимание, по моим ощущениям. Считала, что он должен помогать мне во всем, так как оба работаем.

Сергея я ревновала к его родителям, хотя жили мы в его квартире отдельно от них. Очень быстро из внимательного парня он превратился в монстра. Стал унижать и оскорблять меня. Я пыталась что-то исправить, вспомнить слова психотерапевта.

Я чувствовала себя несправедливо обиженной.

В конце концов Сергей сказал, чтобы я собирала вещи. Я вернулась к родителям и очень переживала очередную неудачную попытку построить семейную жизнь. Полгода мы не виделись, потом он что-то написал, я ответила, встретились. Следующий раз мы продержались вместе чуть больше месяца, все повторилось. Только оскорбления с его стороны стали еще обиднее. Я снова вернулась к родителям.

В очередной раз я попыталась выстроить семью с таксистом, который меня подвозил с работы. Он предложил встретиться и взял номер телефона. Так как никого другого не было, я согласилась. Нужно сказать, что мне всегда нравились красивые мужчины, про них еще говорят «фактурные». А Олег был старше, с золотыми зубами, без высшего образования. Относился он ко мне хорошо, но я всегда стеснялась его, не знакомила с подругами. Потом стала требовать, чтобы он нашел приличную работу, так как мужчина должен зарабатывать больше жены. Мы прожили чуть больше года, он стал меня раздражать, я начала кричать на него, злиться, что не стремится к развитию, к другому уровню жизни. И в конце концов я вернулась домой. Это был единственный мужчина, от которого я ушла сама.

Снова начался период нарастающей тревоги, страха за здоровье. Я пыталась бороться, вопреки страху выезжала с подругами за город. Мучительно завидовала им, создавшим семью и родившим детей. Получала от общения удовольствие, но постоянно преследовало чувство, будто я не успею создать семью и родить ребенка, ведь годы проходят, а болезни нарастают. Несмотря на уверения врачей, что мое состояние вполне позволяет иметь детей, я ощущала себя больной и старой, везде опоздавшей.

Потом мне досталась квартира по наследству. Я долго не переезжала, боялась оставить родителей одних. Я всегда думала, что хочу отделиться и быть самостоятельной. Но, когда закончился ремонт, я обнаружила, что тяну время. То за папу боюсь, то за маму. А когда переехала, оказалось, что боялась я за себя. Мне было одиноко, каждый день я бегала на ужин к родителям. С двадцати пяти лет меня мучили панические атаки, а после переезда все обострилось. А еще через неделю меня госпитализировали из-за маточного кровотечения. Из больницы я, конечно, вернулась к родителям. И только через несколько месяцев переехала к себе.

Я обнаружила, что не могу готовить себе каждый день, да толком и не умею. Нам всю жизнь готовила мама. Она почти не выходила из дома, но разнообразие блюд было всегда. Шла борьба за здоровье, вся жизнь была посвящена преодолению, я все ждала, когда тревога отпустит. «Вот тогда заживу!»

В один из походов с подругами в кафе я познакомилась с Георгием. Он был чуть младше. Это меня сначала беспокоило. Меня всегда беспокоит то, что не соответствует моим представлениям о том, как должно быть в идеале, как правильно. Чтобы все восхищались и завидовали.

Георгий жил с мамой, иногда со мной. Он не работал, но оказался творческим человеком, превращал разную простую одежду в креативную и продавал. Оживилось мое желание, чтобы мужчина был главой, занимался бизнесом. Я стала помогать ему продавать вещи в интернете. Однако встретила внезапное сопротивление. Георгий то был не в настроении что-то шить, то проспал, то забыл… Жили в основном на мои деньги в ожидании, когда он начнет зарабатывать. И ссорились, поскольку меня не устраивало такое положение вещей. Я давила, он злился и пропадал. Мы даже вместе ходили к психотерапевту. Стало понятно, что на данном этапе жизни Георгий хочет быть свободным художником и не думать о заработке. Он вернулся к маме и продолжил жить за ее счет.

Еще через год я пошла на танцы и в тот же день влюбилась в красивого парня. С трудом дождалась следующего занятия. Сама, первая познакомилась с ним. Это было нарушение моих правил. До тридцати семи лет я свято верила, что мужчина должен проявлять инициативу. Я считала, что «низко пала» в собственных глазах, но боялась, что он больше не придет и я его потеряю.

Однако Егор проявил внимание, мы стали встречаться. Оказалось, он намного младше меня, и это было мучительно. Мы переписывались, встречались. Я забыла обо всем, кроме страха потерять его. Но, удивительно для меня, отношения перешли в близкие. Сначала он приезжал ко мне, потом ночевал и потом переехал. Мы прожили вместе два года.

Сначала Егор зарабатывал мало, потом нашел хорошую работу. Мы много разговаривали, правда, интересы были разные, особенно книги и фильмы. Я пыталась его перевоспитать, он злился. История повторилась. Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Когда Егор сделал мне предложение и подарил кольцо, я все еще злилась после прошедшей ссоры и ответила, что подумаю. Мне показалось, он сделал предложение не совсем так, как мне хотелось, не идеально, может не искренне.

Я ждала, что он повторит предложение и делала вид, что ничего не произошло. Егор исчез. А потом был долгий период разбирательств, я пыталась объяснить свою позицию, настоять, что моя точка зрения правильная. Егор начал говорить гадости, я плакала. Отвечала ему тем же. Но в течение года все еще надеялась, что он одумается и вернется. И только потом поняла, что нет. У мамы обнаружили рак, я сообщила ему об этом и не услышала никаких слов поддержки.

А дальше жизнь изменилась катастрофически. Бесконечная череда больниц, поликлиник, лабораторий. У мамы оказалась четвертая стадия. Но она не хотела ничего знать. Мы с сестрой даже представить не могли, что можно ей сказать о болезни.

Она часто говорила, что мы неблагодарные, не ценим ее. А когда заболела, еще чаще стала произносить коронную фразу: «Вот умру, будете знать». Ее я слышала с детства и очень боялась. Я всегда была уверена, что не переживу смерти мамы. Она все решала, все знала за нас и папу, что лучше делать. Каждый вечер я звонила ей и по часу разговаривала. Мама всегда была в курсе моих дел. Перечить и возражать означало обидеть ее и вызвать шквал стенаний, ворчания и недовольства. Вплоть до оскорблений. Мы с сестрой и папой старались избегать слов и ситуаций, которые могли вызвать подобную реакцию. Обычно что-то все равно находилось, поэтому мама была вечно недовольной. В связи с болезнью раздражение усиливалось с каждым днем.

Мы заботились о ней, готовили, возили на химию, ухаживали. С каждым месяцем ее настроение ухудшалось, поток оскорблений усиливался. Рекомендации психотерапевта поговорить с ней, чтобы последнее время посвятить друг другу, сказать слова любви и благодарности, выглядели нелепыми.

А потом жесткие выражения превратились в поток брани, обвинений и стало понятно, что речь идет о психических изменениях. И все равно было больно, я пыталась объяснить маме, что мы все делаем для нее. Перед Новым годом она умерла.

Прошло три месяца. Я вдруг стала замечать, что меня покинули многие страхи. Я начала заниматься уютом в квартире, тратить деньги, отложенные на черный день, на одежду, театр. Охотнее общалась с подругами, проще и чаще. Записалась в театральную студию. Меня шокируют изменения, ведь я думала, что жизнь закончится после смерти мамы.

А похоже, что только началась…

Постепенно приходит осознание, что и с мужчинами я вела себя, как мама с отцом. Кричала, командовала, требовала. Сейчас я снова в отношениях.

Понимание, что обидела гражданского мужа, приходит после того, как прокричусь и успокоюсь. Эту манеру орать и унижать я невольно переняла от мамы как единственно правильную, не задумываясь. Лишь отец терпел, а мои мужчины нет, отвечали тем же и уходили. Папа пил, работал, рыбачил с друзьями, перенес инфаркт, но не уходил.

Вдруг стало ясно, что мамина фраза «Вот умру…» была вечным источником страха за жизнь…

А еще страшно, что сейчас, когда мамы не стало, я чувствую себя спокойнее и увереннее…

Татьяна – типичный представитель всегда недовольных, гневливых людей. Ее восприятие себя и мира держится на психологической защите «со мной все в порядке – это мир неправильный». Данная позиция позволяет видеть узкий круг событий, за пределы которых выйти страшно, так как можно почувствовать себя ничтожной. А это непереносимо. Для Татьяны быть беспомощной хоть в чем-то означает переживать состояние ужаса.

Дискредитация окружения позволяет держаться на плаву жизни. Разрушить ее психологическую защиту все равно, что отобрать круг у человека, не умеющего плавать. Поэтому Татьяна не в состоянии допустить критику в свой адрес. Все, что сказано или сделано не так, как она считает нужным, автоматически рушит ощущение всемогущества и грандиозности. А это означает сразу, без переходов, что она ничтожна, никому не нужна. Это приводит к постоянному обвинению близких в том, что они ее не ценят. Обвинения помогают отвлечь внимание от тяжелого характера, заставить детей и мужа чувствовать вину и пытаться угодить.

Психологические защиты у подобных людей мощные. Разрушить их можно только после помощи в построении адекватной позитивной оценки себя, осознания и принятия собственных ресурсов, что постепенно дает возможность принятия некоторых замечаний в свой адрес, не упав на дно пропасти своей никчемности.

Но люди с такой личностной организацией не принимают помощь по этой же причине. Нужно сначала согласиться, что «с тобой что-то не так». Даже предложение что-то улучшить в жизни воспринимается как «Вы хотите сказать, что со мной что-то не так?». Эта структура личности также базируется на нарциссизме в сочетании с негативным взглядом на окружающий мир, так как чистых вариантов не существует. Но, в отличие от предыдущего образа, состояние недовольства и раздражения является базовым фоном функционирования.

Поэтому в кабинет специалиста они не приходят. А врачей, близких, друзей ругают за само предложение обратиться к специалисту. Вплоть до отказа от общения.

Многие стереотипы поведения, если не большинство, невольно копируются из семьи. Даже отрицая то, как взаимодействуют родители, не желая этого, взрослые дети повторяют поведение в сходных ситуациях. Это случается из-за отсутствия другого примера, и, соответственно, навыков иных взаимоотношений. А в таком случае будут работать заложенные, как рефлексы, стереотипы.

У Валерии функционирует бессознательная схема убеждения, что рассказать о своих чувствах, признать себя в чем-то недостаточно компетентной означает получить в ответ насмешки и обвинения, как было много лет в отношениях с матерью. Поэтому она автоматически переняла защитное поведение в виде нападения, не задумываясь, что может быть во многом не права.

Валерии предстоит длительная психологическая работа по выработке новых, непривычных для нее навыков уважительного отношения к мужчинам. Мало просто осознать…

Большинство людей принимает, что, например, если не только нужно, но и хочется выучить новый язык, придется осваивать его долго, день за днем, совершенствуя всю жизнь. А к психологическим навыкам часто относятся так, что главное – понять… Увы, это необходимо, но недостаточно.

И перед тем, как вырабатывать новые навыки по отношению к мужчинам, Валерии придется научиться распознавать ситуации, где она ведет себя как мать, используя не всегда осознанные патогенные схемы убеждений. То есть надо отслеживать повторяемость таких схем в жизни, что называется «эпизоды отношений».

Каждый раз в моменте или после привычного паттерна поведения, неуважительного высказывания в адрес мужа нужно осознать: это и есть эпизод отношений, где используется патогенная схема убеждений (в данном случае: он не прав, я права), несмотря на чувство праведного гнева, кажущегося вполне уместным. Непростая задача, но вполне выполнимая. И, конечно, со специалистом, который поможет проанализировать то, что заставляет Валерию реагировать в том или другом случае именно так и что именно явилось спусковым крючком. У нее много идеальных ожиданий, которые заставляют воспринимать реальную жизнь как неправильную.

Принять отсутствие идеала, несмотря на понимание, очень трудно. Реакция злости на то, что происходящее не соответствует ожиданиям, кажется верным. Ей предстоит схватывать моменты конфликта между происходящим и не всегда осознаваемыми ожиданиями. А эмоции опережают наше осознание. Зато изменение отношения к происходящему меняет эмоции.

Сначала Валерия будет реагировать привычно. Потом начнет осозновать то, что снова злиться. Затем думать, как можно было отреагировать по-другому. Этот процесс требует значительного времени и усердий, как и изучение нового языка. И лишь потом новый стереотип начнет проявляться все чаще, замещая привычный.

В моменты стресса старый, деструктивный стереотип способен опередить новый, конструктивный, в проявлении. Но, если Валерия к этому времени научится узнавать его и останавливаться, то сможет и отреагировать по-новому. Возможно, после некоторой паузы.

Меня спрашивают, что делать, если уже накричала на мужа или на ребенка?

Пример. Если Валерия накричала на мужа за то, что он снова не убрал посуду со стола, сопровождая это комментарием, якобы он ее ни во что не ставит, следует сделать паузу, от одной минуты до одного дня. Время определяется готовностью говорить спокойно, осознав свою реакцию как деструктивную. После, извинившись, попросить мужа убрать посуду, делая акцент на том, что ей это будет приятно. Тон голоса должен быть спокойным, мягким, уважительным.

Люди часто не обращают внимания на семантику своих сообщений, зато чутко реагируют на других.

Синтаксис – это содержание речи, набор слов, входящих в предложение. Семантика – это интонация, которую мы используем, невербальные знаки, мимика, поза, расстояние до собеседника.

Зачастую она искажает слова до прямо противоположного значения. Можно сказать о своей любви к другому таким тоном и выражением лица, что признание вызовет ужас. И, наоборот, критика, высказанная уважительным тоном, воспринимается как поддержка, желание помочь. Приятные чувства от того, что другой подсказал, перекрывают досаду от собственной ошибки.

Работая с супружескими парами или родителями и детьми, много внимания уделяется семантике высказываний. В качестве домашнего задания каждый член семьи должен осознать не только необходимость учитывать тон и мимику сообщения, но и оказывать поддержку другому. Можно договориться о сигнале, который поможет дать обратную связь. Например, помахать рукой или белой салфеткой, бумагой, платком как символом перемирия – «белый флаг». А еще лучше, когда такой стоп-сигнал придумывают сами члены семьи, вместе.

С человеком, умеющим распознавать, признавать и исправлять гневливое поведение, жить гораздо приятнее. Постепенно «дурные манеры» исчезнут.

Одна пытается заполнить ненасытный колодец, а другая страдает оттого, что дочери это никак не удается, «так как она недостаточно старается».

Дочери, имеющей дисфорическую мать, важно принять, что мир родительницы разрушится, если она признает себя хоть в чем-то неправой. Это похоже на карточный домик: невозможно убрать одну карту, не разрушив все. Конечно, есть виртуозы, которым это удается в случае с картами. Но они тратят на это почти всю жизнь. А с такой же хрупкой конструкцией личности данный вариант не проходит. Только длительная психотерапия может помочь найти новые точки опоры, которые позволят выслушать критику. Как уже известно, обращение за помощью, т. е. признание собственной неполноценности, исключает подобную ситуацию.

Сколько бы ни делала дочь для матери, пытаясь заслужить одобрение, все упадет в бездонный колодец того, что «так и должно быть, это само собой разумеющееся».

Подмечаемые недостатки в поведении не только дочери, но и других срабатывают как инстинкт самосохранения.

Общаясь с дисфорической матерью, взрослой дочери будет трудно выстраивать уважительное отношение к себе. Прежде всего, поможет семантика сообщений, спокойный тон, короткие предложения. Например: «Мама, я буду говорить с тобой только о приятном», «Я приду, когда у тебя будет хорошее настроение». И так много-много недель… Сначала мать будет кричать, гневаться, обвинять. Дочь должна уходить или класть трубку телефона. Через какое-то время можно перезвонить, в ответ на обвинения снова проговаривать, что беседа будет проходить лишь в уважительном тоне. Сама дочь в коротких заявлениях должна удерживать доброжелательную интонацию, несмотря на свои эмоции. Попытка достучаться до матери, объясняя, что дочь заслуживает другого отношения, и оправдывание не принесут результата.

Через три-четыре месяца таких односторонних диалогов мать научится более спокойному тону, а потом и нейтральным выражениям в адрес дочери. Через несколько лет дочь может услышать какие-то теплые слова, а может и нет…

Есть такие замечательные дочери, матери которых очень ими довольны. Это заботливые, добрые, внимательные девочки, девушки и женщины. Но за ширмой жизни можно увидеть жесткие рамки, ограничивающие их фактом нездоровья матери, фактического или предполагаемого. Иногда они уже рождаются у больной матери, иногда недуг развивается после определенных событий. Часто он не подтверждается диагностически, однако мать страдает от различных болезненных, дискомфортных симптомов. Она считает совершенно очевидным тот факт, что дочь теперь будет заботиться о ней. Разве может быть по-другому?

У меня плохое здоровье, с детства. Что поделаешь, все люди разные. Я смирилась с этим, тем более дочь всегда рядом. Хотя и живет в отдельной квартире, но на одной лестничной площадке со мной.

Это необходимо, так как мне часто нужна помощь. Я впечатлительный человек. Это с детства. Даже моя мама, помню, говорила мне в детстве, что я очень чувствительная девочка. Я часто плакала, потому что меня обижали. Подружки во дворе дразнили «плаксой-ваксой», но в гости приходили.

Мама умела устраивать праздники со всякими вкусностями, играми и подарками. Я была счастлива в эти дни. Мамочка у меня замечательная, даже сейчас, когда ей за семьдесят, она бодра, интересуется политикой и ходит в театр. Внучку с собой берет, если я хорошо себя чувствую.

Мама водила меня по врачам все детство и юность. Каких только диагнозов мне не понаставили. Она никак не могла понять, почему я грустная и у меня все время что-то болит. Школу я не любила, училась на тройки. Много пропускала по болезни. Мамочка всегда разрешала оставаться дома, если что-то болит. Я иногда хитрила. Нарочно говорила, что болит живот или голова, и в эти дни оставалась дома с игрушками и телевизором, а еще получала какой-нибудь подарок «как больная».

Когда я поняла, что так делать нельзя, я перестала врать и все равно была слабенькой, поэтому в школе меня видели редко. От физкультуры отстранили. Какое-то время мне нравилось рисовать.

У мамы до сих пор рисунки хранятся.

Папа умер, когда мне было десять лет. Он много работал, инфаркт. Я тоже боюсь за свое сердце, наследственность. У меня часто бывают боли в этой области.

Потом появился отчим, он мало обращал на меня внимания. Считал, что я ленивая… Мама ссорилась с ним из-за меня. Она считала, что отчим не прав, когда говорит, что меня нужно заставлять что-то делать и учиться, несмотря на слабое здоровье. Он сам попытался наехать на меня, в результате я расплакалась и упала в обморок. После дома был скандал, и он отстал от меня.

Я тихо сидела в комнате, когда он был дома. Мы виделись только за ужином или в выходные.

На даче летом он тоже предложил мне поработать на грядках, но я плохо переношу жару, поэтому мама сказала, чтобы он оставил меня в покое.

Я поступила в колледж, где работала мама. На втором курсе познакомилась с Витей, и мы поженились. Через год родилась Оля. Колледж я бросила. Беременность прошла легко, я почти ничего не заметила. У меня ничего не болело и меня не тошнило! Все близкие трепетно ко мне относились. Муж дарил цветы, он старше меня на десять лет. Очень хотел ребенка, боялся, что после армии не сможет стать отцом.

Врачи назвали это постродовой депрессией. Мне не разрешили кормить Олю грудью и назначили какие-то таблетки. Да я и сама понимала, что не справлюсь. Хорошо, что у мамы длинный отпуск, потом она еще взяла отпуск и помогала. Дальше взял отпуск Витя.

Отчим злился, так как мама была со мной. Он из тех людей, которые не понимают, что другому человеку может быть плохо.

Когда Олечке исполнилось два года, мне стало полегче. Мы много гуляли, рисовали. Муж работал в нескольких местах, лишь бы нам с Олечкой было хорошо. Вместе ездили на дачу.

Это были прекрасные годы. Я не хотела отдавать ее в садик, но муж настоял. Дома было скучно, и я пошла на простую работу. Устроилась в отдел по продаже шляп. Я всегда любила различные головные уборы. А в этом отделе все было так красиво! Посетителей мало. Мне очень нравилось. Я проработала до весны, а потом у меня начались головокружения, приступы сердцебиения, стало повышаться артериальное давление. Пришлось вызывать «Скорую помощь».

Потом Оля пошла в школу, я помогала ей учиться, занималась домом. Самочувствие было вполне удовлетворительным. Когда дочь пошла в пятый класс, я снова собралась на работу. В этот раз в библиотеку. Я была уверена, что справлюсь. Правда, коллектив подобрался сложный: юные девушки и совсем пожилые женщины, которые постоянно подгоняли молодых. Я их немного побаивалась. В один из дней произошел скандал между старшей и юной сотрудницами. Мне стало так жалко младшую, я вспомнила, как меня дразнили в школе, что сама расплакалась. Поднялось давление, и снова вызвали «Скорую».

Муж сказал, чтобы я больше не работала. Так и не работаю до сих пор.

Я боялась заниматься спортом, поскольку сразу появлялась одышка и давление. Я боялась инфаркта. Мама втихаря ото всех прибегала и помогала с уборкой.

Я сильно располнела, с трудом ходила в магазин. Муж считал, что я должна двигаться. А мне было страшно. Витя все больше становился похожим на отчима. Мы часто ссорились, я обижалась. Он вызывал «Скорую».

А потом случилось то, чего я не ожидала никак. Позвонила какая-то женщина и сказала, что любит моего мужа, а он ее. Что Витя не бросает меня только из-за дочери. Я не поверила, обозвала ее, бросила трубку. Позвонила ему в надежде, что он опровергнет слова незнакомки. А получилось наоборот. Муж сказал, что это не телефонный разговор, и собирался обсудить все вечером. Но это правда, он придет собирать вещи и подаст на развод.

Я очнулась в больнице. Сначала не поняла, где нахожусь. Потом все вспомнила и начала плакать. Муж принес фрукты и букет, но ничего не написал. Через два дня меня выписали, сказали, что волноваться вредно.

Дома я обнаружила, что муж действительно собрал вещи. Вечером он пришел. Сказал, что мы уже давно не живем как семья, он чувствует себя медбратом по отношению ко мне, я давно должна была заметить, что у нас нет отношений, включая сексуальные.

Я и правда не замечала. Мне не хотелось, думала, и ему не надо.

Мы развелись, до сих пор не могу ему простить предательство. Плачу до сих пор, хотя дочери уже двадцать пять.

Здоровье еще хуже, я почти никуда не выхожу. Только с Олей в больницу. Она всегда со мной, звонит по три раза в день, спрашивает, как самочувствие. Заходит, готовит еду, если мне плохо. Вывозит на дачу.

Отчим умер. Мы на даче втроем, с мамой и Олей. Недавно у нее появился парень. Я рада, но боюсь, что станет со мной. Хотя дочка-то меня не бросит. Как и мамочка…

Мне двадцать пять, я закончила институт. Сколько себя помню, я постоянно привязана к маме. В детстве это как-то не сильно удручало. Только помню, что ее всегда было много. Еще помню страх, что с ней что-то случится. Школьный психолог сказала, что нормально бояться за близких, у всех есть такой страх.

Я поняла, что действительно нужно бояться за маму, это естественно. Поэтому очень переживала, когда она ссорилась с папой. А когда приезжала «Скорая помощь», громко плакала и думала, что она сейчас умрет.

Помню, меня удивил отец, когда сначала успокаивал меня, а потом посмотрел в глаза и сказал: «Запомни, ничего с твоей мамой не случится, она здорова как бык». Это было непонятно.

Всю жизнь я помню маму, которая мерит давление и принимает успокоительные. Она всегда была дома.

Если я уходила надолго, она звонила и говорила, что волнуется, что ей станет плохо и придется вызывать «Скорую». Приходилось возвращаться, поскольку путем подростковых экспериментов я убедилась: так и будет.

С трудом меня отпускали в лагерь. Спасибо бабушке. Она страховала меня. Когда мама звонила, говоря, что в этот раз точно умрет, я перезванивала бабушке, и она «принимала огонь на себя». Это ее выражение.

Но маме важно, чтобы я непременно была в курсе ее самочувствия. А когда я сказала, что она мной манипулирует, разразился скандал со слезами, упреками и «Скорой».

Я видела, что папу это злит. Удивлялась его терпимости. Он не так уж часто высказывал маме, что ему все надоело. Но никогда не говорил, что уйдет. Это и для меня стало неожиданностью, так как у нас были дружеские отношения. И сейчас тоже. Я спросила, почему он ничего не говорил? Папа ответил, что берег меня и не хотел оставлять наедине с мамой.

А потом женщина, с которой встречался, проявила инициативу и спасла его.

Папа дал мне деньги на квартиру, а я под влиянием мамы выбрала жилье рядом, на одной лестничной площадке.

Мне так проще, не нужно нестись на помощь издалека. Мамино здоровье с возрастом не улучшается. Она не хочет соблюдать диету, говорит, что это единственная радость в жизни – вкусно поесть. Гулять отказывается. К врачам перестала ходить, так как они говорят, что все проблемы от мнительности и лишнего веса. Ей даже гипертоническую болезнь долго не хотели ставить.

Но теперь это ее диагноз, а значит, угроза инсульта или инфаркта реальна. Мои детские страхи становятся все реальнее.

Рома, парень, с которым мы начали встречаться, говорит, что я должна больше времени уделять себе, своей жизни и ему. Он считает, что мама меня шантажирует. Я никогда об этом не задумывалась. Хотя вспомнила слова отца, что «мама здорова как бык». Может, и правда?

С ним я острее чувствую свою привязанность, как на поводке, к матери. Поводок – это страх, что с ней что-то случится. Но как быть, вдруг я уеду, а маме станет плохо. Рома говорит, что она вызовет «Скорую помощь».

Недавно ночью, когда мы гуляли с Ромой по парку, мама позвонила и потребовала, чтобы я вызвала срочно «Скорую» и вернулась домой. Я вызвала, как обычно. А Рома посмотрел на меня и спросил: «Почему она сама не может вызвать «Скорую»?» «Ей плохо», – ответила я. «Тебе же она смогла позвонить», – сказал он.

Это переломный момент в моей жизни. Я никогда не задумывалась, что мама может это сделать сама. Как и многое другое.

Очевидно, в сознании Лиды отсутствует шантажное поведение. Она действует спонтанно, как только чувствует угрозу здоровью. В ее мировосприятии она старается как может, только болезненность мешает. А потом уже и болезнь. Училась? Да. В колледж поступила? Да. Вышла замуж? Да. Родила ребенка? Да. Выходила на работу? Да.

С ее точки зрения, все, что нужно, она стремилась выполнить и, если бы не болезнь, ребенка бы кормила, и на работе осталась, и спортом бы занялась…

Но, с детства опекаемая энергичной матерью, Лида привыкла реагировать на малейшее изменение состояния отказом от любой неинтересной деятельности и принимать помощь. В ее мире все правильно: она болеет – близкие помогают.

Лида бы очень удивилась, узнав, что дочь страдает. Хотя сама Оля тоже долго не осознавала до конца степень собственной несвободы.

Личностная структура Лидии настолько спаяна в своем мировоззрении, что не в состоянии принять такой вызов, как уход мужа, и измениться. Поэтому Оле придется нелегко. Так как действительно любое увеличение дистанции с матерью приведет к ухудшению ее самочувствия.

Подобный тип взаимоотношений достаточно ригиден для изменений. И мать, и дочь находятся в привычной для них семейной системе. А согласно законам гомеостаза, каждая система стремится остаться неизменной во что бы то ни стало. Согласно закону развития, система меняется неизбежно. Например, Ольга взрослеет и выстраивает отношения с мужчиной, который помог ей взглянуть на отношения с матерью со стороны. Это важно для нового видения дочерью своей жизни, но недостаточно для изменений.

На первом месте понимание и принятие порочного круга, в котором всю жизнь провела мать. Жалоба приводит к помощи окружающих, оказание помощи другими приводит к собственной беспомощности, что, в свою очередь, приводит к жалобе. Важно осознать: оказание помощи приводит к ухудшению самочувствия матери. Как если бы давали наркотик больному наркоманией, чтобы предотвратить у него ломку.

В данном случае выученная беспомощность матери приводит к психосоматическим изменениям, позволяющим шантажировать дочь, почти не прибегая к словам.

Оле предстоит путь преодоления собственных страхов за мать, чувства вины, когда она предложит ей вызвать «Скорую» самостоятельно. А это один шаг из многих, которые впереди. Затем предстоит отлучаться на все более длительное время, на все более значительную дистанцию. Длительность и частота определяются не потребностями и состоянием матери, а психологической готовностью Ольги к определенному шагу.

Если предложить ей сразу уехать, например на две-три недели в отпуск, Ольга либо не поедет, либо быстро вернется. Причем, вполне вероятно, бессознательно использует тот же механизм, что и мать, – ей станет плохо. Можно представить, что, находясь за границей, у нее начнутся обмороки, диспепсия, повышение артериального давления, панические атаки и т. п. Все это связано с привычным страхом за мать, чувством вины и тревоги.

Поэтому изменение стереотипов поведения должно соответствовать психологическим возможностям Ольги и наращиваться постепенно. На одном из семинаров по стратегической терапии я услышала прекрасное выражение, подходящее ко многим ситуациям в психотерапии: «Переплыть море так, чтобы небо это не заметило».

Лида должна делать все из того, что может, сама. И это не мало, хотя и мать, и дочь считают иначе. Оле поможет специалист. Лида, скорее всего, откажется от помощи, так как уже много раз это делала.

Женщине придется принять новые условия дочери (не на словах, а на деле), когда Оля перестанет делать за нее все, что Лидия способна сделать сама. Есть высокая степень вероятности, что, окажись она в ситуации, когда жалобы можно предъявлять только врачам, то по их настоянию дойдет и до специалиста.

Такие пациенты приходят впервые, чтобы сообщить: они здесь только потому, что уже все подряд врачи отправляют к психиатру или врач отказывается брать на лечение без консультации психотерапевта. Во время первой консультации, узнав, как работает механизм психосоматики, они могут задуматься и через какое-то время вернуться на прием.

Долгое время пациенты держатся за свою модель мира. Это понятно, привычно. Страх осознать и тем более признать, что жизнь могла бы сложиться по-другому, требует такого же медленного подхода, как и в случае Ольги. Терапия может длиться несколько лет.

Когда я работала в многопрофильной больнице, терапевт направила мне пациентку 26 лет. Она находилась в отделении по поводу язвенной болезни желудка. На момент обследования были обнаружены четыре язвы. Гастроэнтеролог предположила психосоматическую природу язв, что впоследствии подтвердилось.

Все держится на мне. Я должна уследить, чтобы они не наделали глупостей. Думала, дочь вырастет, выйдет замуж и станет самостоятельной, но нет. Она абсолютно беспомощная. Меня это злит. Почему я должна тянуть их? Ее муж тоже не очень-то взрослый. Зарабатывает мало, им на себя не хватит, если не буду помогать.

Что за жизнь! Пять лет назад я познакомилась с мужчиной, он живет в другой стране. Сюда переезжать не хочет. Я езжу к нему на месяц раз в год. И то не могу как следует расслабиться и отдохнуть. Он не понимает, почему я не могу оставить дочь в покое, так как она уже взрослая, замужем, сама мать. А я объясняю, что это невозможно, я постоянно на телефоне. Обязательно что-нибудь происходит не так.

Сейчас Юля снова в больнице! Мало того, она еще и болеет бесконечно! Я ей постоянно говорю про правильное питание! А она ест плохо с самого детства. Аппетит никакой, не заставишь поесть нормально. Сидит, ложкой ковыряет, смотрит в тарелку. Муж у нее рохля, не может ее заставить жить как взрослая женщина. Закроются в комнате и не выходят. Лиля, внучка, тоже с ними сидит. Хотя любит со мной гулять во дворе. Но я редко с ней гуляю, нужно же дома все сделать, а Юлю с ней не отпускаю, не убережет ребенка. Хорошо, что Лиля в детский сад пошла. Все полегче. Я же еще и работаю на полставке. Мой мужчина присылает деньги, немного, но хватает.

Пристроила дочь в храм, пусть хоть что-то делает, раз работать не может. Это с университетским-то образованием!

Чувствую себя в западне, не вырваться. Когда уже повзрослеет, ведь двадцать шесть лет. Приходится с ними и в кафе ходить, и в магазины. Купят ведь ерунду, только деньги потратят. Юлин муж выступил тут недавно. Сказал, что они и сами справятся. Ну я ему объяснила, на что он способен и как они будут жить без меня. Замолчал, а потом неделю только «здрасте» и «до свидания». А тут и Юля в больницу попала. Миша начал общаться как обычно. Дошло, наверное, что без меня никуда.

Вот и несу свой крест. Это же дочь, как я ее брошу в таком состоянии!

Была один раз у психолога. Она сказала, что я должна дать дочери возможность принимать решения и действовать самостоятельно. Возмутительно! Я так ей и сказала, что «похоже, у вас самой детей нет, поэтому не понимаете, что значит быть матерью».

Уж эти психологи… Теоретики…

Я очень не уверена в себе, постоянно боюсь, что что-то сделаю не так. Часто болею, чем расстраиваю маму. Она замечательная, добрая, заботливая, всю жизнь воспитывала меня одна, я не знаю отца, мама не хочет говорить о нем. Сколько себя знаю, мама всегда со мной. До девяти лет она переводила меня через дорогу, держа за руку. Я не сопротивлялась, хотя другие девочки приходили в школу сами. Но мама считала, что я не смогу правильно перейти на другую сторону из-за рассеянности. Мне никуда нельзя было пойти одной – ни к подружке, ни во двор. Мама говорила, что вокруг много плохих людей, а я не смогу разобраться, кто плохой, кто хороший. Поэтому меня кто-нибудь уведет.

Я мало общалась в православной гимназии, в которой училась, поскольку не знала, о чем говорить с одноклассниками. Мама забирала меня после уроков до седьмого класса. А потом и в институте, по той же причине, что и в школе. Я держалась в сторонке, так как стеснялась одногруппников и думала, что на меня никто и не смотрит.

Я и не думала, что кто-то обратит на меня внимание. Мама говорила, что мне бы с учебой справиться, какие уж могут быть отношения!

Мой будущий муж – единственный – почему-то заметил меня. Мы стали общаться на третьем курсе, а после института поженились.

Сейчас я в очередной раз расстраиваю маму, так как лежу в больнице, в отделении гастроэнтерологии. У меня обнаружили четыре язвы желудка. Это не первый раз, но так много впервые. Мама вынуждена ухаживать за моей четырехлетней дочкой. Она заботится о ней лучше, чем я. Мне иногда кажется, мы обе дочки моей мамы. И так говорит муж. Это неправильно, я же взрослая женщина.

Мы живем в двухкомнатной квартире, мама почти всегда дома и готова помочь. Я чувствую, что нужно стараться быть взрослее, самостоятельнее. Мне двадцать шесть лет, а я все еще многое не умею делать. Недавно решила сама сварить кашу дочери, но каша стала подгорать. Мама прибежала на кухню, схватила кастрюлю и снова сказала: «Когда ты уже вырастешь, ничего тебе поручить нельзя». Она так часто говорит.

Я бы хотела готовить сама, но у мамы все получается лучше, и она доверяет мне не много. Я ухаживаю за дочкой, одеваю ее и иногда гуляю с ней во дворе. Еще хожу в церковь на службу. Но покупки, в том числе одежду, мы совершаем только вдвоем с мамой или втроем, когда муж дома.

Муж добрый и мягкий. Он тоже жил один с мамой. Но после свадьбы настоял, чтобы мы жили с моей. Его слишком жесткая и много командует, как он говорит, постоянно лезет в его жизнь. С моей ему легче. Хотя он был недоволен, так как после того, как я забеременела, мама сказала ему, что теперь сексом заниматься не нужно. Мы стараемся не шуметь, ждем, когда мама заснет, чтобы не расстраивать. Сексом занимаемся очень редко, раз в два-три месяца, потому что мама просыпается и стучит в дверь.

Она говорит, что знает, как нам жить, ведь мы не взрослые и не самостоятельные.

В кафе и гулять ходим вместе с мамой. Она уезжает в другую страну к своему мужчине на протяжении четырех лет, но редко, раз в год. Один раз, когда она уехала, мы пошли в кафе с мужем и дочкой. И справились с заказом! Это было странное ощущение какой-то свободы или полета. А с другой стороны, страх наказания, если мама узнает, и чувство вины, что не дождались ее возвращения. Решила промолчать, но дочка сказала. Мама не ответила ничего, замкнулась в себе.

Я не всегда понимаю, чего она хочет на самом деле. Ведь часто говорит, скорее бы я стала самостоятельной, ведь она устала все делать за меня.

Я часто посещаю храм, обращаюсь к Богу с просьбой дать мне силы, чтобы не бояться быть самостоятельной, найти и начать работать, приносить пользу семье и другим людям.

Я не работаю. Только помогаю в храме. Мама говорит, что какая мне работа, если я кашу сварить не могу. Я привыкла доверять ей, она любит меня и заботится. Муж тоже, но много работает, поскольку зарплата у него после института небольшая. После того раза, как мы были в кафе без мамы, он стал говорить, что мы имеем право ходить куда-нибудь и без нее. Я согласна – и тоже очень этого хочу. Но не знаю, как сказать маме. Она рассердится и обидится. Не хочу и боюсь ее обижать, моя вина перед ней станет еще сильней. Ведь она всегда была рядом, как же я могу ее бросить?

Я всегда соглашаюсь с ней, критиковать маму – грех. Мама – самый святой для меня человек.

Я помню, когда мне было девять лет и я захотела перейти через дорогу сама, она, крепко держа меня за руку, сказала, что всегда будет оберегать меня, пока жива.

Я очень люблю маму.

Я встречалась с Юлей несколько раз, пока она лежала в стационаре. Ее мать гиперопекающая, не дающая свободы, жестко контролирующая жизнь других личность. Сама мысль, что на действия матери можно взглянуть по-другому, допустить, что не все можно трактовать как заботу, вызывала у пациентки тревогу. И это понятно. Подобные допущения могли бы разрушить ее душевный мир, к которому она адаптировалась в сознании.

Мать вырастила ее в контексте противоречивых сообщений: «Когда же ты станешь взрослой!» С одной стороны, высказывание звучит как призыв к зрелости. А с другой, подразумевает, что дочь все еще маленькая. Таким образом формируется явление, которое называется «выученная беспомощность». Личность формируется с ожиданием осуждения со стороны матери.

Так как до возраста психологической сепарации от родителей мама и папа воспринимаются ребенком всемогущими фигурами, то ребенок воспринимает их замечания без адекватной критики. Если критика нацелена на личность самого ребенка, тем глубже и сильнее формируются убеждения «я плохая», «нуждаюсь в помощи», «ничего не могу сама», если речь идет о девочке. Те же процессы аналогично влияют и на личность мальчика.

Со временем формируется поведение, подкрепленное двумя психологическими процессами. С одной стороны – тревога или боязнь ошибиться, выглядеть глупо, смешно, с другой – не нужно напрягаться, за тебя кто-то, в данном случае мама, все сделает. Не нужно прилагать усилий и преодолевать сложности. Сформированное представление о собственной «дефектности» не позволяет даже фантазировать на тему «как это сделать», личность уже заранее знает, что это невозможно…

С возрастом внутренний конфликт личности между незрелостью и страхом преодоления усиливается, что выражается в психосоматических проявлениях. Они очень разнообразны: от тревожных приступов, которые часто называют «паническими атаками», язвенной болезни желудочно-кишечного тракта до невероятных изменений показателей в анализах, которым врачи не находят подтверждения клинически.

Во время короткой терапии, пока мать находилась за границей, Юля с мужем впервые втроем с дочерью были в кафе. Сколько было эмоций по поводу самостоятельного шага! Юля радостно рассказывала, как они покупали Лиле колготки, сами! Радость от чувства свободы и собственной дееспособности омрачались страхом перед приездом матери. Юля не готова была скрыть от нее свои действия. Это воспринималось как предательство.

Выражение «Переплыть море, чтобы небо это не заметило» помогает во многих случаях, когда терапевтическое вмешательство требует медленных изменений. Таких, к которым готов сам пациент. И в данном примере таких очень маленьких самостоятельных действий, чтобы контролирующая мать это не заметила и не обрушилась с обвинениями на дочь.

Первое, что важно, – само разрешение на то, что взрослая дочь способна и имеет право не все рассказывать матери о своей жизни, мыслях и чувствах. Это серьезный шаг. Одним из моментов должно быть внутреннее разрешение не посвящать мать в то, о чем она говорит со специалистом, или вообще не говорить о сеансах.

Для дочери, выросшей в полной убежденности, что мама должна знать все, это уже огромный шаг к сепарации. Психологу важно принять, что травмирующая связь с матерью мощнее и прочнее, чем поддерживающие, новые, непривычные отношения с другим человеком. Укрепление доверия к специалисту – это долгий путь.

Негатив к матери способен разрушить весь мир такой дочери, так как присутствует в сознании с рождения. Окружающий мир тревожен и опасен, ребенок убежден, что без постоянной поддержки матери не справиться, не разобраться. Работа с привычными убеждениями позволит дочери найти точки опоры в других людях, прежде всего в общении со специалистом, затем в муже, друзьях. А также в матери, в случаях, когда ее помощь адекватна.

Постепенное осознание собственных возможностей и ресурсов будет происходить в действиях Юли. Покупка колготок дочери или себе, небольшое приобретение чего-то в комнату, поход к друзьям мужа… Медленно и долго, преодолевая сопротивление, так как мама будет расстроена тем, что что-то выходит из-под ее контроля. Но именно действия изменят отношение Юли к себе при поддержке специалиста и мужа.

В данном случае осознание и принятие мира матери – последнее звено в терапии. Разрешить себе любить мать, отказывая ей в контроле над своей жизнью, – непростая задача. Любить мать и одновременно говорить ей «нет» означает признать мать способной не разрушиться психологически вследствие сепарации дочери.

В силу того, что личность самой матери достаточно сильная, она будет сопротивляться изменениям в поведении дочери. Но эта же характеристика позволит ей создать свою интересную жизнь. Юля способна без помощи специалиста переключиться на построение более близких отношений с мужчиной. Она имеет работу, коллектив.

Когда контролирующая мать не работает, живет за счет супруга, занимающего отстраненную позицию в семье, не имеет подруг, то отдаление дочери будет для нее настолько болезненным, что это позволит самой обратиться к специалисту. Если же в семье есть подходящий объект (внуки, племянники, младшие братья или сестры), она, возможно, переключится на какого-то другого человека, предлагая ему заботу, от которой тот не сможет отказаться. Это приведет к выученной беспомощности, если он или она вовремя не окажут сопротивления.

Дочь ждет разрешения на возможность действовать самостоятельно. Зрелой личности на реализацию своих задач оно не требуется. Мать подтверждает беспомощность, при этом высказывая формальный запрос на ее автономность.

Иногда очень трудно провести границу между любовью и гиперопекой, между интересом к жизни другого и навязчивым участием. Часто одно только знание, что человек ждет от тебя рассказа о том, как прошел твой день, чем подробнее – тем лучше, способно держать в напряжении, убивающем желание общаться.

Как получается, что желание поделиться чем-то важным, волнующим исчезает в момент осознания или ощущения, что эта потребность на самом деле обязанность?

Мать ждет, когда же наконец-то ей расскажут, дадут возможность высказать свое мнение, принять участие. Можно даже услышать требование, поскольку мать имеет право знать о жизни ребенка все. А иногда это требование по умолчанию.

Я люблю свою дочь, она лучшее, что у меня есть в жизни. Она сейчас взрослая, я редко ее вижу. Дочка постоянно на бегу, что по телефону, что в тех случаях, когда забегает ко мне. Двадцать минут раз в один-два месяца, а то и реже. Кроме лета, когда мы видимся на даче, но она разрешает приезжать не чаще раза в неделю. Я смирилась с этим, хотя считаю, что так не должно быть между матерью и дочерью. На друзей она находит время. Могла бы и со мной больше времени проводить.

Мои объяснения, что нужно разговаривать, делиться всем, дочь не воспринимает. Это очень обидно. Ведь вся моя жизнь была посвящена ей. Все лучшее я старалась отдать ей, отказывая себе во многом. Театры, выставки, путешествия – мне так нравилось разделять с ней все, что я так люблю. Я прививала ей любовь к красоте, классической музыке.

Сама я не имею музыкального образования, но люблю классическую музыку, балет и оперу. Я чувствую гармонию и красоту. Поэтому всегда верно понимаю истинно прекрасное, включая картины.

Я горжусь собой, так как для дочери я сделала очень много: музыкальная школа, спорт, образование в лучшей школе, репетиторы в последнем классе. А мне это давалось непросто, так как воспитывала ее одна.

С ее отцом я развелась, поскольку не хотела, чтобы дочь видела наши конфликты и пьяного отца. С этого момента все заботы легли на меня. Было очень трудно, но я никому этого не показывала.

До четырнадцати лет дочь была чудесным, послушным ребенком. Всегда со мной. Все праздники, поездки. А потом как подменили. Она запретила мне ее обнимать, чего-то начитавшись. Стала сопротивляться тому, что я говорила. Сначала не так агрессивно, а к девятнадцати у нас были скандалы, потому что она все отвергала. Я пыталась аргументировать свои предложения, а дочь начинала кричать и прерывала разговор. Требовала, чтобы я вела себя так, как ей нужно.

Однажды, вернувшись из института, начала высказывать, что я ничего не приготовила из еды. Будто я обязана знать, во сколько она вернется сегодня. Это была частая претензия, что я начинаю готовить после того, как она уже пришла голодная. А у меня тоже работа, я устаю. И почитать хочется. И вообще, кто ее знает, что она захочет на ужин. Она и сама может готовить прекрасно. Я ждала ее, чтобы начать готовить ужин вместе. Но когда она приходила, то шла на кухню сама, а мне говорила, чтобы я не мешала. Хочет все делать одна. Почему нельзя вместе? Это так приятно, дружно. Я всегда хотела вместе.

Дочь вечно спорит со мной, не дает договорить. А я во многом разбираюсь, потому что читаю, смотрю новости. И главное, умею думать.

Не зря же я была руководителем в своем институте. По профессии я инженер. Хотя всю жизнь хотела быть педагогом. Учить детей прекрасному. Я была бы очень хорошим учителем, несла бы элементы этикета, логики и гармоничного восприятия мира. Это мне присуще не просто с рождения, многое я узнала и развила в себе сама.

Судьба распорядилась иначе, но я несу эту миссию, воспитывая дочь, и в общении с подругами.

Сейчас, конечно, много дурацкой музыки и всего ужасного, что нравится не только молодежи. Много дураков и идиотов. Иногда я не понимаю даже подруг, но что делать, у каждого свои странности.

Тогда она поймет, что я могу многое подсказать. Я далеко не глупа, что-то понимаю гораздо лучше других. Как убедить ее проводить больше времени в спокойной беседе? Я стараюсь быть всегда полезной. Приготовить что-нибудь и для нее. А дочь не хочет брать. Предлагаю красивые вещи, у меня хороший вкус, но она отказывается. Я уже и не покупаю, спрашиваю, а дочь все отвергает, даже не посмотрев.

В двенадцать лет я услышала, как мама говорила подруге, что теперь она посвятит свою жизнь дочери. Помню леденящий ужас, который охватил меня. «Не надо жить для меня, я сама хочу жить для себя». Мужчин в доме не бывало, кроме деда и мужей маминых подруг на праздники. С мамой было скучно и нудно. Из меня постоянно что-то добывали вроде: «Ну расскажи что-нибудь еще…»

Жизнь мамы наполнялась моими событиями, а я их создавала, так многого хотелось и было интересно. Мама была занята собой, работой, планами, отношениями с родителями и плохими отношениями с родной сестрой. Все это выливалось и на меня.

Ее младшую сестру любили болезненно, после смерти предыдущего ребенка. А мама была старшей и всю жизнь доказывала, что правильнее и лучше. Не знаю, входила ли я как часть ее достоинств в процесс завоевания собственных родителей. Скорее всего, да. Поэтому мною нужно было гордиться, что мама и делала. Правда, я об этом должна была сама догадаться. Гораздо позже я узнала, что она хвалилась перед другими людьми моими достижениями, и очень удивилась.

Границ не было, мы даже спали на одной кровати, я старалась отодвинуться подальше и терпела, когда мама брала мою руку в свою. А потом потихонечку вызволяла себя. Я вообще не любила, когда она меня трогала, в этом как-то было много всего. И опять же – как обязанность. Когда моя взрослая подруга положила голову на колени своей матери, я сжалась от неприятного чувства. Но им было хорошо!

Мама нарушала границы почти во всем. Зная это, я написала в дневнике: «Какие мерзкие и гадкие люди, которые смотрят чужой дневник». Я была уверена, что она его читает. Но больше уже ничего не писала.

Начались конфликты, в которых странным образом мама оставалась при своем мнении, однако успокаивалась, как только я начинала плакать, поскольку отчаянный крик не помогал… Эту особенность я заметила. Но не знала тогда объяснения и не знала, что с этим делать. Упорно и настойчиво я пыталась доказать, что есть другие точки зрения, не хуже и не лучше, а может, даже и хуже, и лучше, но другие. В том числе мое «Я хочу».

Ей долго удавалось скрывать от меня алкоголизм отца. И когда я увидела его пьяного, лежащего головой под табуреткой, очень удивилась. Хотя иногда слышала, как они ругаются, но не придавала значения – все было негромко и коротко. Вскоре после этого случая мама с отцом развелась, и мы переехали жить в однокомнатную квартиру. Она категорически не признавала диванчиков, поэтому у нас была 1,5-спальная кровать. Мама не признавала и одиноких узких кроваток. Мы спали вместе.

Так я превратилась в «психологического мужа». Все больше требований, ожиданий и самостоятельности под контролем мамы. Помощь и дача! Я перестала любить лето из-за дачи.

Поэтому в школе в подростковом возрасте, как и полагается, начала искать ответ на вопрос, почему так тягостно жить, если жизнь хороша. Начала читать и наблюдать за поведением людей. Впрочем, они мне всегда были интересны, особенно отношения. Читала сначала В. Леви, первые его две книги знала почти наизусть. В отношениях с мамой начала отстаивать физические границы: мне купили тахту и поставили в другую комнату.

Дед умер, когда мне было пятнадцать лет. Бабуля ездила туда все реже. Но я обязана была каждый выходной помогать маме. Какая радость – пригибать малину на зиму – конец дачному сезону. Хотя саму дачу, место и воспоминания, как мы проводили время с дедом и бабулей, я любила.

Мышление о себе как «Я» не поощрялось, мама всегда добавляла, как она участвовала в моих достижениях и успехах. «Давай делать вместе» – еще одно выражение, которое возмущало меня. Зачем, когда ты можешь делать свое, а я – свое и в разное время?

Повторюсь, маме многое в жизни нравилось делать, но со мной. Даже к ее подругам мы долго ходили вместе. Я воспринимала это как норму. Впрочем, всяко лучше, чем остаться с ней вдвоем. Помню, как упрашивала мамину подругу провести с нами Новый год, только чтобы не остаться наедине.

Каждый раз приходится разрываться между своим желанием куда-то уйти или уехать и тем, как отреагирует мама. Вдруг обидится? Да, точно обидится. Может сначала промолчать, делая паузы в разговоре с понятным значением. Или тон голоса становится тихим, подавленным. Или откровенное заявление, что я не подумала о ней. Что она должна делать в это время?

Как выбрать между желанием быть подальше, чувством вины и ответственностью за хорошее мамино настроение?

Приходит время, когда каждая мать проходит экзамен на любовь. Он заключается в том, чтобы быть способной предоставить взрослому ребенку свободу выбора в жизни, предлагая свое мнение только по запросу дочери и сына.

Многие об этом ничего не знают, так как руководствуются шаблонами спаянной семьи, характерной для традиционного общества. Такой тип семьи долго был актуален для России. Когда три-четыре поколения жили под одной крышей. Конечно, они имели одну на всех историю, были в курсе почти всего, что происходило с каждым. Границ не существовало. Хотя присутствовала субординация. Старшему поколению предоставлялась возможность вмешиваться в решения младших, но не наоборот. Комментарии и критика младшими строго пресекалась.

Сейчас данные шаблоны восприятия семьи особенно яростно отстаивают люди, не способные или малоспособные создать собственную интересную жизнь (речь идет о родителях).

Лариса описывает свою жизнь как интересную и насыщенную. Ее дочь Софья также подтверждает это. Проблема в том, что Лариса воспринимает ее как одну для двоих, жизнь дочери неразрывно от себя.

Потребность ребенка в автономии воспринимается негативно, с обидой и агрессией. Взгляд матери на отношения со взрослой дочерью остается неизменным на протяжении многих лет. Это ее мнение, и оно считается единственно правильным.

Софье нужно оставить попытки отстоять свою автономию в глазах матери, поскольку та не хочет, а возможно, и не имеет ресурсов жить по-другому.

Лариса всегда боролась за внимание и любовь родителей, старалась стать лучше или хотя бы равной в их глазах, но проиграла младшей сестре.

Ребенок – это тот человек, который должен принадлежать ей. «Это моя собственность и никуда от меня не денется», – такова бессознательная компенсация проигрыша.

И снова повторяется попытка завоевать навеки внимание и любовь Софьи, делая для нее все, что в силах. Но на определенных условиях, в обмен на «жизнь для двоих». Лариса искренне вовлечена в судьбу ребенка, воспринимая ее как продолжение своей, наполняя свою жизнь событиями жизни дочери. И будет отстаивать мировоззрение, искаженное психологическими защитами, так как второй раз проиграть невозможно.

Софье важно пройти собственный путь, осознав и приняв, что она имеет право не обслуживать сценарий, придуманный матерью для них обеих. Научиться принимать ее дискомфорт, связанный с неоправданными ожиданиями. Более того, только этот дискомфорт способен поддержать интересную жизнь Ларисы вне общения с дочерью. Дистанция необходима физически: реже звонить, реже видеться, меньше информации.

Если дочь не будет заниматься своей жизнью, опираясь на личное мнение и желание, мать сразу сократит дистанцию и включится в сценарий «жизнь на двоих».

Постепенно Софья перестанет испытывать чувство вины и ответственности за настроение мамы, продолжая жить по собственному усмотрению.

Куда исчезнет чувство вины? Софья увидит, что мать справляется, хотя и не перестанет говорить, что ей хочется проводить больше времени с Софьей всякий раз, когда представится возможность. Эта потребность не иссякнет никогда. Как и никогда не будет полного удовлетворения, даже если дочь посвятит всю себя матери.

Многие матери сочетают в себе качества всех описанных в предыдущих главах типажей. В зависимости от контекста ситуации, настроения такая женщина ведет себя по-разному, прямо противоположным образом. Это ставит ребенка в эмоциональный тупик, так как невозможно предугадать реакцию матери на свое поведение или высказывание.

Все не так, как должно было быть в моей жизни. Все не так. Только поверишь, что вот оно счастье, про которое все говорят, а нет, одно разочарование.

У меня все должно было сложиться прекрасно. Я всегда была интересной и яркой, умела производить впечатление на других. Подруги убеждены в том, что у меня потрясающая жизнь, и я стараюсь их не разочаровывать. Еще чего! Пусть завидуют!

Я энергичная, могу решать вопросы. Ставлю на место тех, кто не выполняет свои обязанности. Я была бы хорошим руководителем, но мне это ни к чему. Я и так скажу все, что думаю. Люди меня раздражают. И подруги тоже, хотя я им этого не показываю, все равно не поймут. Они восхищаются мной и не знают, как я разочарована жизнью.

Первое мое разочарование – муж. Я считала, что вышла замуж за человека, на которого могу положиться. Я вообще считаю, что женщина не должна работать. Или если работать, то ради общения. Но муж на протяжении жизни зарабатывает так мало, что приходится работать самой. Были годы, когда моя зарплата не отличалась по сумме от его заработка. Подруги, конечно, об этом не знают. Все считают, будто у меня замечательный муж. Ходит за мной, спрашивает, что сделать… Как он меня раздражает!

Я пыталась убедить его перейти на другое место, найти подработку. Но он всю жизнь работает водителем междугороднего автобуса! И не хочет ничего менять! Отмалчивается, иногда обещает, но ничего не меняет. А недавно заявил, что уже до пенсии недалеко…

Дочь тоже не радует. Я не была готова к беременности, но одного ребенка надо было когда-то родить. Счастья это не добавило, только забот. Родители помогли, три года мы работали, Алла жила у них. Конечно, каждые выходные мы приезжали. С мамой было хорошо, ничего не нужно делать. Я снова чувствовала себя маленькой девочкой у них дома.

Дочь раздражала, так как была всегда бестолковой, делала то, что не нужно, или не вовремя. Она раздражала меня своим присутствием. Я должна быть мамой. Я вообще не понимаю, что все хотят от мам, будто мы не люди, не имеем своих переживаний.

Я человек чувствительный, меня легко задеть, обидеть. Что мои близкие и делают, словно нарочно. Они не замечают моего настроения. Особенно дочь. Только и говорит о себе. Требует какой-то особенной любви. Я ей говорю правду, что не готова была к беременности. А она хочет услышать другое. Я должна врать? Это раздражает. Уже взрослая, а все пытается из меня что-то добыть, объяснить, что я не такая какая-то. Пусть на себя посмотрит. Иногда это невыносимо, я ухожу в комнату, нет сил с ними разговаривать. Иногда плачу, невыносимо осознавать, что моя жизнь идет совсем не так, как я заслуживаю.

Я могу не разговаривать с ними, с мужем и с Аллой, по нескольку дней, так они меня обижают своим непониманием. Я их видеть не могу.

Единственное достижение дочери – это мой зять. Он яркий, интересный, много зарабатывает. Мы сразу нашли с ним общий язык. Вот такого мужа я хотела! Но он достался моей непутевой дочери.

Мы с Мишей строили планы, он советовался со мной, куда вложить деньги. Всегда спрашивал мое мнение. Вот для кого хотелось что-то приготовить повкуснее, посидеть вечером на кухне. И наша шикарная дача построена совместно, за организацию строительства отвечала я, так как дочь все равно ни на что не способна!

Но зять меня разочаровал. Погиб в аварии… Я опять осталась одна. Это невыносимо.

Как хочется уюта, тепла, свернуться бы калачиком, чтобы мама укрыла одеялом. Было ли это в детстве? Хочется верить, что было. Но не помню. Я всегда была хуже других. Мама сравнивала меня со всеми, кто был лучше, красивее, умнее. Я старалась, но без особой веры в успех.

Я вообще, со слов мамы, получилась случайно, не вовремя, «зацепилась» как-то… Меня это всегда беспокоило и казалось, что она неудачно выразилась. Я спрашивала периодически: «А как вы с папой меня ждали?» «Да никак, – слышала в ответ. – Получилась и все, я вообще была не готова».

Не так давно, будучи давно замужней женщиной, я снова подошла к этому вопросу. Но сначала решила маму подготовить. Я сказала, что мне больно, когда она говорит, что я не долгожданный ребенок. «Ты все-таки меня ждала?» Но мама была непреклонна, объяснив, что я непонятно чего от нее хочу, я испортила ей настроение и хочу доказать, что она плохая мать. Потом ушла в комнату. Два дня ни с кем не разговаривала. Ни со мной, ни с папой. Правда, с подругами много говорила по телефону, весьма живо.

То, что мама может не разговаривать по неделе и больше, обидевшись на меня или на папу, мы привыкли. С ним отношения теплые, но тогда, когда мама отсутствует. Обычно папа живет на работе, рано уезжает, поздно приезжает. Всю жизнь слышит мамино недовольство тем, что у других «мужья как мужья», а ей приходится работать, потому что на папину зарплату прожить невозможно. Мне его жалко, но папа смирился со своим положением, а когда я его защищаю, тихо уходит, чтобы не злить маму.

А я так старалась понравиться. Увлекшись кулинарией, научилась выпекать красивые десерты. Но мама каждый раз, попробовав, говорила, что это не в ее вкусе либо в лучшем случае «сойдет» или «ничего». Другие люди хвалили и даже многие заказывали. Я носилась по магазинам в поисках подходящих продуктов, стараясь успеть вовремя выполнить заказ. Это было начало мини-бизнеса. Мама морщила нос и говорила, что все несерьезно. Почему? А потому что у меня все равно ничего толкового не получится, так как я бестолковая с детства.

Как-то я сидела в очереди, и ко мне подсели мама с дочерью лет двенадцати, и женщина просто, без повода приобняла девочку, прижала к себе. Мне от такого теплого проявления чувств стало немного не по себе, потому что я вдруг поняла, что моя мама никогда в жизни так не делала… Не обнимала, не целовала, не гладила по головке, не называла ласково по имени, не применяла диминутивы, ничего…

Таким простым и, казалось бы, элементарным проявлениям материнских чувств в нашей семье отчего-то не было места.

Много лет я пыталась всеми правдами и неправдами заслужить эту любовь… Я пыталась быть хорошей, удобной, так хотелось, чтобы меня оценили, выделили среди других сверстников или знакомых, но неизменно оставалась самой проблемной, бестолковой девицей, которая вечно занималась чем-то не тем.

Вместо того чтобы пересдавать тройки по математике, я писала сочинения на пять листов, участвовала в литературных конкурсах со своей недооцененной семьей поэзией. Вместо того чтобы делать уроки сразу после школы, как все нормальные дети, неслась на пение или в театральный кружок.

Мне так нравились эти занятия, они меня увлекали, и самое главное, у меня неплохо получалось. Однако я никогда не слышала поддержки или гордости за себя, когда приносила домой дипломы лауреата городского вокального конкурса, в котором мы выступали от школы. Более того, меня постоянно отговаривали, ссылаясь на то, что все бесполезно, лучше бы я физику сидела учила.

Мне прекрасно давались гуманитарные науки, я много читала, но даже за это умудрялась отхватить: читаешь не то, не в то время суток, лучше бы посуду помыла или пропылесосила. Может, поэтому, даже спустя пятнадцать лет, я всей душой ненавижу уборку. Она для меня как антагонист творчеству, которое так часто рождается в хаосе.

Так я и жила с мыслью, что любовь нужно заслужить, просто так любить не будут. Вот только способы выбирала неподходящие для своей семьи. Сейчас я понимаю, что, как ни старайся, все равно это не привело бы к тем теплым проявлениям, которых мне так не хватало.

На мое счастье, у меня были прекрасные бабушка и дедушка, и, если дедушка был, как и мама, скуп на эмоции, бабушка проявляла чувства более очевидно. Я знала, что она очень сильно меня любит. Когда мне было семь, родители сказали, что в первый класс я пойду в школу возле бабушкиного дома и жить буду у нее. Этот момент, должно быть, стал переломным, наверное, я не понимала тогда почему. За что от меня избавились? Почему меня так редко забирали? Но вряд ли я думала о том, что меня не любят. Наверное, этих мыслей в детском сознании еще не могло возникнуть.

Три года продолжалась моя жизнь с бабушкой и дедушкой, и, пожалуй, это были самые счастливые годы, я хорошо помню тот период, хотя это случилось почти двадцать лет назад. Бабушка ничего не жалела, помогала в решении любых задач, доверяла мне, мы вместе готовили, и благодаря этому, возможно, став взрослой, я так трепетно отношусь к данному процессу, в отличие от мамы, для которой это ненавистная рутина.

Три года спустя родители забрали меня. Сказать, что я не хотела, – не сказать ничего! Мне было плохо с ними, меня не понимали, зато активно принялись наверстывать упущенное в воспитании. У меня стало падать зрение, как мне кажется, из-за психосоматических причин. Мне страшно было смотреть в будущее, я чувствовала себя незащищенно, не понимала, как подстроиться под новые обстоятельства жизни.

А буквально через три года не стало бабушки и дедушки, и это время было для нашей семьи невероятно тяжелым… Мама не могла найти себе места, но мне тоже было больно, ведь я провела с ними все детство… Но горе было только у мамы, она никого не замечала, тем более мои переживания…

С тех пор мы жили по принципу: если плохо маме – значит, плохо всем. Никто не имеет права чувствовать себя счастливым, пока маме плохо. Если она обиделась и не разговаривает, нужно идти и вымаливать прощение, даже если ты ни в чем не виноват. А она могла и не простить с первого раза. И вот я ползаю на коленях, со слезами умоляя: «Мамочка, прости, я не хотела огорчить тебя, я больше так не буду», только она могла даже не сказать ни слова в ответ…

Я очень долго не понимала, почему у меня не складываются отношения с людьми, почему так мало друзей. А те, кого я считала друзьями, легко от меня отказывались. Лишь позже поняла…

Хотелось, чтобы они стали мне мамой, чтобы любили так, как должна была любить она. Не получая этого, я начинала «покупать» любовь какими-то смешными, но такими серьезными, как мне казалось, поступками.

Я завоевывала их расположение через стремление быть удобной. Забрать вещи из химчистки? Легко! Купить продуктов? Непременно! И так далее. И в момент, когда мне становилось понятно, что ответных чувств на мою услужливость не наблюдается, испытывала обиду и разочарование.

Так заканчивались одни за другими «дружеские» взаимоотношения. Бывали и такие ситуации, где я выступала для подруги в роли матери, постоянно выслушивая проблемы и жалея, сочувствуя и наставляя, и это приносило какое-то извращенное удовлетворение. Я чувствовала себя нужной и важной для человека, хоть и понимала: как только все наладится, обо мне даже не вспомнят.

Раз за разом разочаровываясь и не прекращая поиски ответов, я приходила к умозаключениям, что вся эта околесица родом из детства.

Я снова аккуратно начала разговаривать с мамой, задавать вопросы из серии: а что ты чувствовала, когда узнала, что ждешь меня? Проснулся ли у тебя материнский инстинкт? Почему ты не никогда не называла меня ласково?

Ответы были максимально бездарными и отстраненными, из серии: ну, у нас же в семье никто не сюсюкается, это не принято, и вообще, я не люблю целоваться, и все это «телячьи нежности».

Я до сих пор не понимаю, как и почему можно не хотеть проявлять эти чувства по отношению к самым близким людям?

Я долгое время не могла представить саму себя в роли матери. Странно, не правда ли? Я боялась стать ей, боялась, что буду плохой, не справлюсь, не смогу проявить любовь, мне было страшно, что моя жизнь больше не будет мне предоставлена, не смогу свободно перемещаться и заниматься любимыми делами.

Муж, наоборот, очень хотел ребенка, чем вызывал во мне животный страх.

Пару лет спустя что-то изменилось и я наконец осознала: мне очень хотелось, чтобы мы стали родителями, хотелось, чтобы в семье появилось наше маленькое продолжение. Захотелось подарить свою любовь, показать мир, вложить все лучшее, то, чего не было когда-то у меня. И я приступила к тщательному планированию будущей беременности.

Ее отсутствие снова натолкнуло меня на поиски психосоматических причин, и в одном из источников была фраза: «Кого вы кормите с ложечки?» Я поймала себя на мысли, что это не о муже, а о маме.

Она давно использует меня, чтобы сливать негатив, решать свои задачи, бесконечно жалуясь на папу, вынуждая меня выступать в роли семейного психолога и жалеть ее. И раньше это приносило удовлетворение, казалось, будто я помогаю, ей это полезно, она гордится тем, что у нее такая умная дочь, которая немного смыслит в психологии человеческих взаимоотношений.

Иногда я выступала в роли стилиста, и она изводила меня вопросами о том, в чем ей пойти на какое-либо рядовое мероприятие, причем длиться это могло по несколько дней. Это, скорее, угнетало, так как в детстве мне постоянно твердили, что я, как сорока, кидаюсь на все блестящее, и вообще, у меня нет вкуса, все вещи на мне «как на огне горят». Я даже припоминала ей, мол, я же как сорока, зачем ты со мной советуешься. Мама не отвечала на такие вопросы. Невозможно было понять, я имею авторитет или нет? Если нет, зачем ты ко мне обращаешься, а, если, да, то почему не хвалишь?

Долгожданная беременность наступила. Эту радость невозможно было описать словами! Я носила себя как хрустальную вазу, правильно питалась, не поднимала ничего тяжелее трех килограммов, высыпалась, несказанно раздражала своей эфемерностью маму.

У меня не было токсикоза, я чувствовала себя прекрасно, разговаривала с маленькой клеточкой внутри себя, любила ее больше всего на свете. Но конфликты с мамой продолжались, несмотря на мое состояние. Я столкнулась с очень сильным непониманием, неприятием меня и моего поведения. «Ну что ты все время лежишь? Надо двигаться! Мы вон на работу ходили с токсикозом, и ничего, у тебя даже этого нет, а ты до маразма тут себя обезопасила даже от походов в магазин за продуктами».

Я раздражалась, но отстаивала границы, а в один из дней моему терпению пришел конец: мы поссорились, так как маме вздумалось занять позицию капризного ребенка. Мы ехали в машине около трех часов. Она что-то высказывала мне, не помню… Я тогда так сильно злилась на нее внутри себя… Мне хотелось ее высадить, чтобы не слышать тот бред, который она говорила. Было так страшно за маленькую жизнь, которая росла внутри. Спустя три недели я проснулась с кровотечением и помчалась в больницу, где мне сообщили, что беременность замерла. Примерно три недели назад.

Мамина поддержка была выражена словами: «Ну что ты переживаешь? Это ведь даже был не ребенок! Срок маленький, ничего страшного! Ну и что теперь? Да успокойся!»

Я с этим цинизмом не могла смириться. Я страдала, винила себя, прокручивая в голове моменты, когда злилась на маму, утешаясь, что, раз это случилось, значит, для чего-то я должна пережить все это…

Сегодня наши взаимоотношения видоизменились, я все-таки добилась признания в том, что она не умеет любить, не знает, что это такое, и, соответственно, я понимаю, что ждать этого бессмысленно. Она не помнит ничего хорошего из своей жизни, но помнит каждую мельчайшую обиду, даже из времен собственного далекого детства. Я тоже помню, но и хорошее тоже, в отличие от нее.

Раньше мы созванивались каждый день, проводили за беспредметными разговорами от получаса до полутора. Теперь я стараюсь не звонить без острой необходимости, она тоже отмалчивается, вероятнее всего из-за гордости.

Зная мою непростую ситуацию после замершей беременности, она не поинтересуется, как мои дела, как себя чувствую я, ее дочь, чем занят мой разум, чего я хочу от жизни, что доставляет мне радость. Она не читает мои философские мысли, которыми я делюсь в социальных сетях. Человеку, который дал мне жизнь, нет дела до того, что я транслирую и как смотрю на мир. Иногда мне кажется, она совсем меня не знает. До сих пор искренне удивляется, как я занимаюсь тем или иным делом, что я в нем нашла?

Педагоги постоянно хвалят, а мне неловко, ведь я не привыкла к подобному. Я все воспринимаю как лесть, но ведь все не может быть лестью. У меня занижена самооценка, инфантильный характер, я избегаю ответственности, ищу себя, при этом обесценивая достижения и страдая «синдромом самозванца». Я трачу время на деятельность, которой, ввиду финансовых соображений, мне не позволялось заниматься в детстве. Она бесперспективна в плане монетизации, но приносит мне радость и удовлетворение, вызволяя откуда-то из недр зачатки раздавленной самооценки.

В детстве я то и дело слышала, что непунктуальна, безответственна, ленива, неаккуратна. Зачем мне вообще все эти многочисленные увлечения, которые приносят мне радость и удовлетворение, но не пользу? Я всегда все делала не так. Неправильно. Я не познала безусловной любви матери к своему ребенку, я не знаю, стану ли матерью сама, смогу ли переписать программу, которая пришла со мной из детства, но знаю одно: все, что было в прошлом, – не более чем тоскливые воспоминания. Я выбираю радость и не хочу до седых волос возвращаться к этому, чтобы предаваться унынию и самобичеванию. Родители дали мне все, что могли, и не дали то, чего у них самих не было. Не дали любви. Но я не выросла озлобленной, я выросла осторожной, боюсь людей, боюсь, что они сделают мне больно, поэтому у меня мало друзей, не люблю большие компании и не переношу сравнения.

А сейчас я вдова. Прошло полгода. Боль и одиночество не отступают. Я снова пытаюсь прижаться к маме, мне кажется, она иногда теплее, чем обычно. Может, просто хочу это видеть?

Я учусь принимать себя такой, какая есть. Наверное, я сильнее, чем думаю, и талантливее, и красивее, но только от одного пока не сумела отойти: от желания постоянно получать подтверждение этого, от стремления приносить пользу тем, что делаю, быть признанной, восхищать, завоевывать одобрение, быть для кого-то вдохновляющим примером… Некому…

Я у себя одна…

Есть женщины, с самого детства фиксированные на себе. Как правило, это следствие той безусловной любви, о которой многие мечтают. Меня любят просто потому, что я мамин и папин ребенок.

Как правило, такие люди не задумываются о необходимости что-то отдавать взамен.

Особенно если у ребенка не выработаны навыки заботы о себе и окружающих, ожидание другого вызывает недоумение, протест и даже гнев. «Другой должен делать для меня все, что хочу».

Когда мы говорим о женщине, воспитанной подобным образом, ее аргументом в пользу своих ожиданий и требований к мужу является известный нам шаблон «ты же мужчина», а к ребенку – «я же твоя мать».

По отношению к миру такая женщина остается вечным ребенком. Ольга обладает генетической энергичностью, возможно определенными способностями. Но ее ожидания направлены не на себя, не на развитие своих качеств и навыков, а вовне, на мужа, ребенка, зятя.

Сама она готова действовать, но при наличии «идеальных» условий, которые также должны создать для нее другие. Ольга настолько остро реагирует на то, что происходит, по ее мнению, не так, не вовремя, не в той форме, что не может удержаться от крика, слез, связанных с интенсивной обидой, которая проецируется на окружающих. Ее интенсивность настолько велика, что какое-то время она не в состоянии продолжить общение.

Ольге необходимо время, чтобы вернуть душевный баланс. В этот период она не отвечает на вопросы и запросы близких, что воспринимается ими как игнорирование, особенно со стороны детей. Удивительным образом в этот же период женщина способна общаться с подругами или сотрудниками. Происходит своеобразное «расщепление» на два состояния. Ольга способна легко переходить из одного в другое, что вызывает изумление. Ребенок не может понять, расстроена мама, если говорит с ним холодно или вообще игнорирует, или не расстроена, так как весело болтает с подружками по телефону. А мать переходит из одного состояния в другое в зависимости от того, с кем общается, как если бы переходила из спальни, где только что лежала, в кухню, где начинает готовить еду.

Алла не понимает, почему мать не хочет проявлять теплые чувства по отношению к близким. Нельзя проявить то, чего не чувствуешь. Даже на сцене нужно войти в роль и почувствовать своего героя. А в жизни нет необходимости, есть желание быть такой, «какая я есть».

Особенно когда личность организована как у Ольги: нет понимания, что, кроме ее матери, никто не может принять ее безусловно. Все другие будут от нее хотеть чего-то конкретнее: заботы, интереса, а муж и ребенок еще и любви.

Она же ждет все это для себя, не думая о потребностях близких. Касательно подруг, для Ольги это другой мир, где нужно выносить себя в наилучшем виде, как удачливую, счастливую. Ни в коем случае они не должны заподозрить, будто она неудачница. Поэтому такая личность громко говорит, смеется, когда общается с ними. Однако с близкими превращается либо в капризного ребенка, демонстрирует беспомощность, либо в разгневанного родителя, объясняющего, что дочь и муж виноваты в ее злости.

Возможно, речь идет о том, что Ольга имеет истероидную личностную организацию или личностное расстройство. Это более глубокие, устойчивые характеристики личности, которые сложно корректируются даже при активном участии самого человека. Когда используется термин «личностная организация», имеется в виду более гибкая и способная к изменениям психологическая структура. Такому человеку легче помочь при условии его стремления к потребности в изменениях, а также готовности к сотрудничеству.

Истероидные черты наполняют личность напряжением текущего момента, в котором редко происходит то, что требуется человеку. Проблема еще и в том, что желания не всегда конкретизированы, они аморфны. Но если потребность в чем-то сформулирована, необходимо, чтобы реализация была удовлетворена немедленно.

Так получилось, что Ольгу я увидела на похоронах зятя. Она стояла у гроба, наклонившись, что-то говорила, обращаясь к покойному. Сзади и под руки ее поддерживал муж, предохраняя от обморока, которого не случилось. Все время прощания дочь Алла сидела, сжавшись в комочек, в изголовье гроба, одна. К ней подходили другие люди, но ни мать, ни отец не подошли ни разу.

В своем горе мать была поглощена собственными переживаниями, а муж – с ней. Складывалось впечатление, словно в этот момент жизни они забыли о наличии дочери, что у нее горе, боль, ужас и все те чувства, появляющиеся, когда внезапно, трагично теряешь любимого.

Ольга была полностью увлечена собой. И как она говорит, зять тоже разрушил ее надежды своей смертью.

После периода острого переживания горя Алле предстоит работа по осознанию и принятию собственных личностных и творческих ресурсов, а их немало. Лучше это сделать со специалистом: определить варианты развития своей жизни, выбрать лучший и начать действовать. Физическая дистанция от родителей поможет быстрее научиться опираться только на себя.

Также стоит постепенно оставить рядом только тех, кто поддерживает и повышает самооценку, даже имея иную точку зрения. Поддержка не всегда совпадает с согласием, а критика далеко не всегда разрушает.

У Аллы уже есть негативный опыт завоевания друзей. Но, принимая себя, выстраивая адекватную самооценку, она сможет выбирать людей, которые будут ее любить. И отказываться от тех, кто будет снижать ее самооценку. Но к матери за поддержкой обращаться бессмысленно. Как видно, в мире Ольги существует только она сама.

Алла должна действовать, шаг за шагом, согласно выбранному пути. Только действие даст новые эмоции, новое знание о себе и новое понимание отношения к ней окружающих. Этот путь будет долгим, но, скорее всего, короче, чем кажется сейчас. Важно не останавливаться надолго под воздействием привычных сомнений и недостаточной веры в свои ресурсы.

Дочь взывает к матери из позиции «Дитя к Родителю» и ждет ответа от «Родителя к Дитя». А мать отвечает из такой же позиции «Дитя к Родителю».

Рисунок показывает перекрестную коммуникацию, т. е. конфликтную.

Если в семье не один ребенок, а два, три и больше, встречаются отношения, в которых сиблинги ревнуют к одному, любимому мамой. Отношение к ним может быть вполне хорошим, но к кому-то одному значительно лучше. А может выделяться один, другие же не то, что не существуют, просто мало значимы. Менее любимые дети часто испытывают противоречивые чувства к матери и сиблингу, пытаясь понять, что вызывает такую любовь к одному из них. Почему мама к ним относится иначе? Далеко не всегда дети объединяются, так как бывают разного возраста и конкурируют между собой за родительскую любовь.

Каждый несет свою боль в одиночку. Хотя они могут дружить, но не откровенны в своих чувствах. Поделиться означает признать, что мама не любит, а промолчав, можно остаться с иллюзией, будто это только кажется.

Я всегда была красивой, точнее мы обе, так как я родилась в тройне. С сестрой мы были близнецами. Третий – брат. Я была неразлучна с сестрой, она родилась первой, всегда была главной в нашей паре. У нее тоже две дочери. И младшую она любит больше, как и я.

Я следовала за сестрой по пятам, но и она без меня не могла. Замужество развело нас по разным городам. Однако созванивались мы постоянно. Муж сестры рано умер. Мы с мужем всегда ездили к ней и ее детям. Сестра была главным человеком в моем мире, никто не смог бы нас разлучить. Мой муж принял это, хотя, может, и был недоволен.

Наши с ней дети не смогли разрушить эту привязанность. Мы обо всем говорили, советовались. Сестра всегда самый близкий мне человек. Поэтому рождение старших дочерей мы приняли как должное. Вышла замуж, должна иметь детей. Нельзя сказать, что мы не любили девочек. Мы ими гордились, воспитывали.

Но у сестры младшая дочь родилась с плохим слухом, а я потеряла вторую дочь почти сразу после родов. Мир перевернулся, я не могла ни о чем думать, кроме потерянного ребенка.

Муж утешал меня, я ему благодарна. Он отправлял меня к сестре, мы долго с ней говорили. Наконец я смогла думать о следующем ребенке. Но беременность не наступала.

Когда наконец после смерти Валечки (я успела дать ей имя) я забеременела Леночкой, все внимание переключилось на сохранение и рождение ребенка. Ах, Леночка, она была такой красивой! Самой красивой из всех детей, моих и сестры. Я очень боялась за ее здоровье. Меня начинало колотить, если она болела, тряслись руки и ноги, если у нее поднималась температура.

Муж удивлялся, но жалел меня, понимал. Мне было все равно. Главное, помогал.

Вера, старшая, училась хорошо, но постоянно требовала от меня внимания. Это раздражало. Тем более все у нее было в порядке, кроме характера. В отца. Постоянно что-то нужно от меня. Сначала муж хотел, чтобы я меньше времени уделяла сестре. Потом Вера все время что-то говорила про Леночку плохое. Никак не могла оставить меня в покое.

Ведь уже выросла, замуж вышла. Живет отдельно. Но, как приходит, пытается сказать нелестное о сестре. Меня это так расстраивает, что хоть в гости не зови. Я прямо боюсь старшую дочь. Но нельзя же ей сказать, чтобы не приходила. Меня прямо трясет перед ее приходом. То я одно делаю не так, то другое…

После того, как расстроилась свадьба Леночки, меня положили в психбольницу. Кажется, это называется «депрессией», но я плохо помню. Опять Вера накричала на меня. Сказала, что все из-за Леночки. Что мы с папой любим только ее.

У меня действительно особое чувство к младшей. Ну это же понятно. Я боялась ее потерять, не смогла бы это пережить еще раз. Я Веру тоже люблю, но она все время напряженная, как бы следит, сколько внимания я ей уделила, а сколько Леночке. Это тяжело.

Мы Вере помогаем. С внучкой сижу с удовольствием. Но Леночкину судьбу нужно устроить. Когда она вышла замуж, как я плакала, от счастья и от страха, что сейчас она с мужем будет жить отдельно. Это такое испытание.

Мы забрали мою пожилую тетю к себе, а Леночка с мужем переехала в тетину квартиру.

Как я переживала! Беременность старшей прошла легко, я ее почти не заметила. Они тогда жили с мужем и строили дачу. Мой муж помогал. Как-то все прошло легко. Родилась внучка. А потом Вера разошлась со своим. Это было ужасно. Хорошо, что они жили отдельно.

Леночка забеременела не сразу. Я и хотела, и боялась. Вдруг с ней что-то случится. И вот долгожданный ребенок лежит у нас дома, в кроватке! Помню, как все пришли, Вера, внучка, друзья. Как мы любовались Катенькой, назвали ее в честь моей сестры.

Мой муж плохо себя чувствовал, перестал ездить на любимую дачу, почти ни с кем не говорил. Он пил снотворные и однажды, перепутав дозу, умер во сне.

Катеньке не было еще и года, когда муж Леночки подло сбежал. Я для нее осталась одна. Вера меня не поддерживала, постоянно злилась.

Леночка повторно вышла замуж, но опять муж ушел, когда второй дочке было два года.

Вера не поддерживала, ревновала. Леночка с девочками жила со мной. Но и старшей внучке мы с мужем в свое время много уделяли внимания.

Когда Вера нападает на меня, я теряюсь, ведь уже не молодая. Всю жизнь что-то от меня хочет. Никак не могу ее понять. У сестры тоже старшая ревнует, несмотря на глухоту младшей. Но они общаются, даже дружат. А Вера не хочет разговаривать с Леночкой. Считает ее какой-то ужасной. Но ей так трудно! Приходится растить двух детей.

Я со старшей внучкой много занималась, научила ее готовить, вышивать. У нее нет ко мне претензий. Она уже в институте.

Вера меня постоянно ранит, мне плохо после ее посещений. Она старается приходить, когда Леночки нет. Может и ничего не сказать, но никогда не знаешь, когда начнется критика. Я чувствую себя несчастной, когда она приходит. Я приезжаю к ним в гости, но всегда опасаюсь. Хотя, когда внучка дома, легче.

Вера никогда не говорила, что я плохая мать, но впечатление, словно она хочет об этом сказать. И все пытается оторвать меня от Леночки, как муж когда-то от Катеньки, сестры.

Я в семье старшая. Сестра младше на восемь лет. Мама относится к ней с такой любовью, что вся моя жизнь отравлена завистью. Когда Лена родилась, я радовалась, потому что перед ее рождением у мамы умер ребенок, тоже девочка. Я ее не видела, это случилось в роддоме. Мы с папой ждали, смогут ли спасти ребенка, это было страшно. Кажется, мне было три года.

Но потом папа привез маму одну, и это было намного страшнее. Мама очень изменилась. Она все время плакала, папа утешал. Про меня забыли. Папа отвозил меня в детский сад. Там было весело, но помню свой страх, когда папа приезжал за мной и нужно было ехать домой.

Дома мама, но ее как бы не было. Не для меня. Она не реагировала на меня. Даже когда я болела, мама просила папу посидеть со мной. Мне ее так не хватало. Папа читал, потом учил, и я начала читать сама. Погрузилась в чтение сказок и стихов. Хорошо рисовала. Но родители были погружены в горе мамы.

Я очень старалась вести себя тихо и правильно, не расстраивать маму. Старалась быть полезной, помогать. А когда пошла в школу, старалась учиться на отлично.

В школе меня хвалили учителя. Появились подружки. Я была дисциплинированной ученицей. Но дома все заслуги принимались как должное. Мне никак не удавалось заслужить восхищение. Я старалась рассказывать, хвалиться. Мне отвечали: «Ты молодец», и все… Никакого интереса.

А потом родилась Леночка. Маму как подменили! Она не отходила от нее! Спала рядом! Ходила с ней гулять… Я не помню, чтобы мы с мамой гуляли. Может, года в три, но не могу вспомнить, и фотографий таких нет. Зато с Леночкой фотографий множество, особенно «Леночка с мамой».

Я тоже хотела быть с Леночкой, но мама оберегала ее от меня. Говорила, что боится, вдруг я ее уроню или еще что-нибудь страшное случится…

В конце концов я перестала подходить к сестре, еще больше занялась учебой. Я была уверена, что меня все равно любят, так как я правильная, отличница, меня хвалят учителя. Но постепенно, по мере взросления сестры, я все более четко видела разницу в общении родителей с ней и со мной. И начала задавать вопросы. Почему Лене можно, а мне нельзя? Почему ей покупают красивые платья, а я хожу в старом? Почему ей прощают капризы, а меня наказывают?

Лена училась на тройки. Капризничала, обижалась по любому поводу. Сначала относилась ко мне хорошо, а потом, поняв мою незначимость для родителей, начала дразнить. Мои жалобы всегда пресекались, я слышала одно и то же: «Ты старшая, не будь занудой, она же маленькая. Почему ты не любишь маленькую сестру?»

Далее все развивалось по нарастающей моего чувства ревности и зависти. Да и капризы Лены, тут же исполняемые родителями, начинали вызывать гнев и злость.

Я поступила в институт, но не в медицинский, как хотела, а в тот, где недолго преподавал отец. Не смогла сказать ему нет, надеясь на то, что, может, он станет ко мне ближе. Увы… Я так же, как и школу, закончила институт на отлично. Но ничего не изменилось.

Вышла замуж по любви, надеясь, что ему буду нужна больше всех на свете. Он выпивал немного, я была счастлива, но недолго. Папа отправил его на вахтовую работу, по договоренности, чтобы повысить заработок, а затем предложить престижную работу. Но муж вернулся с вахты алкоголиком, с которым жить было невозможно, и мы развелись.

А Леночке подбирали мужа из высшего общества. Институт она закончила еле-еле. Папа постоянно включал связи, чтобы ее не выгнали. Первого жениха одели, обули, но он сбежал перед свадьбой. Второго уговорили, так как Леночке было уже за тридцать. В те годы это было катастрофой, не выйти замуж до двадцати трех. После рождения ребенка он сбежал.

Мама трагично взывала к отцу, что он что-то должен сделать для Леночки. Она должна быть счастлива. Папа, будучи достаточно сильной личностью, почему-то терялся и пытался всеми путями, с моей точки зрения иногда унизительными, решить проблему.

Если я критиковала Лену, маму начинало трясти, в прямом смысле слова. Она что-то нелепое говорила, мне становилось ее жалко, и я прекращала нападки. А иногда пыталась довести диалог, точнее монолог, до логического конца. Я хотела услышать, почему Лену мама любит больше. Мама закрывалась от меня руками, кричала, чтобы я прекратила. Но ни разу в жизни не сказала: «Я тебя тоже люблю».

Я, воспитывающая ребенка, имеющая хорошую работу по специальности, выбранной папой, красивая, умная и образованная не была им интересна и любима. А троечница, не очень умная, капризная и злая Леночка была кумиром и центром их вселенной.

Потом папа стал относиться ко мне мягче, даже сказал, что был не прав в отношении ко мне. Это изменение пришло за три месяца до его смерти.

Две женщины, обе матери и обе имеют психологическую травму. У матери погиб ребенок. У дочери исчезла теплая мама и появилась другая, которая начала ее игнорировать. Не злобно, не агрессивно, не чтобы проучить. Перестала замечать, преключившись на другого ребенка. Ее мама стала мамой только для ее сестры.

Что произошло с Софьей? Будучи младшим близнецом, она уже развивалась в созависимых отношениях, которые не прерывались даже после замужества.

И только после гибели второй девочки, на фоне психологической травмы появилось желание иметь еще ребенка как способ избавиться от боли потери. Включился процесс, который в перинатальной психологии называется «гестационная доминанта». «Геста» – плод. В такой ситуации появляется сверхценное отношение к беременности и ребенку. Мозг переключается только на тему здоровья, а потом и хорошего настроения ребенка. Сверхценная идея начинает доминировать, все остальное кажется не столь важным. Возможно, в подобных ситуациях вырабатывается большое количество окситоцина, отвечающего за чувство привязанности.

Возникает тоннельное видение жизни, в которой существует лишь один ребенок. Как правило, ему не предъявляют требований и ожиданий. Можно было подумать о безусловной любви, но скорее это болезненная зависимость, без критики. Так как невозможно взглянуть на отношения со стороны, поскольку мать находится внутри. Попытки вытащить ее из «тоннеля» воспринимаются болезненно, она «уверена» на уровне подсознания, что ребенок сразу умрет, если она отвернется. Такие дети часто не имеют каких-то значимых успехов в учебе, ленивы, капризны. Формируется уверенное потребительское отношение к родителям, что вызывает гнев со стороны других детей. В данном случае Вера постоянно злится и пытается разрушить отношения матери и сестры. Она не понимает, что критиковать, наказывать Лену для ее матери означает на уровне чувств убить дочь. Это мощный подсознательный сплав реакции Софьи на все, что связано с Леной. Ее неудовольствие воспринимается как плач погибающего ребенка. Критика к этому отсутствует.

Поэтому призыв Веры не приносит никакого результата, кроме подавленности и страха матери. Та начинает бояться старшей дочери, ведь она в своих требованиях несет угрозу разрыва, а, соответственно, «смерти» младшей дочери, требуя уделять Лене меньше внимания.

Вере придется трудно, так как чувство несправедливости, обиды лежит в области осознанного. А происходящее с мамой по отношению к сестре невозможно объяснить логично.

Как оторваться от мысли о несправедливости, о том, что «дети равны»? Тем более Вера так старается. Без помощи специалиста сложно разобраться, понять, что связь матери с младшей дочерью закреплена на уровне химической зависимости, вызывающей прежде всего страх потери.

Иногда родители испытывают к детям почти одинаковые чувства, но крайне редко. Даже те, кто утверждает, что любят одинаково, могут различить, что чувства наполнены множеством оттенков, любовь бывает разная. Миф, будто всех детей нужно любить одинаково, несет угрозу несостоятельности человека как родителя, если он признается в большей любви к кому-то из детей.

Этот миф подкрепляет уверенность Веры в справедливости ее претензий и мешает посмотреть на ситуацию со стороны. Признание отца перед смертью только укрепило ее в том, что справедливость есть и ее нужно добыть в отношениях с мамой.

А чтобы что-то изменить в своей жизни, ей придется принять болезненную привязанность матери к сестре как неизменную. Как нечто монолитное, без возможности измениться, не разрушив при этом психику матери.

Конечно, процесс будет болезненным и в том, что важно принять себя «всегда второй». Однако в этой роли Вера сможет не нападать на мать, стать для нее безопасной. Софья перестанет отстраняться, будет рада разговаривать с Верой, конечно, о Лене. Но потом начнет задавать вопросы и о Вере, немного, коротко. Это будут их зыбкие теплые отношения.

Отстранившись от переживаний, Вера вспомнит про собственную жизнь и вполне может насытить ее другими теплыми чувствами.

Среди типажей, которых мы относим к токсичным или травмирующим матерям, я не встречала описания матери, злоупотребляющей алкоголем или наркотиками. А психологическое напряжение, в котором находятся дети, имеет не менее деформирующее влияние. Я описала два различных варианта, можно сказать, противоположных друг другу. Но обе страдают алкоголизмом, и это изменило жизнь их дочерей.

Путь не простой. Когда дочь выросла с принятием ответственности за мать, если та злоупотребляет алкоголем с ее раннего возраста, сама мысль, что можно оставить мать наедине с проблемой, ужасает.

Придется принять, что мать может умереть по ее собственному выбору. А дочь бессильна в попытках помешать. Лишь когда мать останется на этом пути одна, постепенно поняв, что осталась одна в своем алкоголизме, есть шанс, что она обратится за помощью к специалисту. Или умрет.

Дочери стоит появляться в жизни матери только тогда, когда она трезвая. И не реагировать на пьянство. Это трудно.

Обычно дочери требуется помощь специалиста или группы созависимых.

Я действительно ничего не знала. Дочь рассказала об этом совсем недавно. И я не знаю, что нужно сделать сейчас, как поступить.

Мы жили как все. Я, муж и мама мужа. Росли две дочери: Наташа старшая, Оля младше на три года. Мы с мужем много работали, строили наш старый домик, приходили поздно. Денег было немного, но хватало. Мы очень старались обеспечить дочек всем необходимым.

Наташа всегда была тревожной, не очень уверенной в себе. А Оля, наоборот, посмелее, но плохо слушалась.

Я человек мягкий, полагаюсь на мужа. Ему трудно возражать, а я особо и не пытаюсь. Его часто не бывает дома, работает. А еще постоянно ремонтирует и улучшает наше скромное жилье.

Наташа никогда не жаловалась. Она привязана ко мне, и я всегда готова оказывать поддержку. Я не сразу заметила, что она худеет. Разговаривала, убеждала, что нужно кушать получше. Дочь соглашалась. Мне казалось, начинала стараться. Наташа очень ответственная. Мне становилось спокойнее. Но через какое-то время я замечала, что она похудела еще больше.

Мы обращались к врачам, дошли до психиатра. И ее предложили госпитализировать. Сказали, что это анорексия. В приемном покое Наташа так плакала и кричала, что сердце мое не выдержало. Мы отказались класть ее в психбольницу. Врач приемного покоя дала телефон психотерапевта.

Мы очень надеялись на доктора. На ее помощь. Периодически Наташе становилось лучше. Она училась. После школы выбрала институт. Видно было, что ей трудно, но ответственность помогала.

Потом стало хуже. Врач рекомендовала взять академический отпуск.

Мы с надеждой ждали возвращения хорошего самочувствия. Наташе полегчало, она занялась творчеством, помогала по дому, в огороде. А с сентября возобновила учебу. Однако весной ушла из института окончательно. Мы с мужем не возражали, понимали, как ей тяжело.

Олечка в это время перестала учиться, грубила или ни с кем не разговаривала. К психотерапевту отказалась идти. Мне приходилось больше времени уделять ей. Оля, получив документы за девятый класс, уехала в другой город, поступила в колледж. Дома появлялась редко. Пришлось больше денег тратить на ее проживание.

Да, наверное, в этот момент Наташе стало еще хуже. Но у меня не было сил на всех. Я готовила, поддерживала порядок в доме, ухаживала за свекровью, которая тяжело заболела. Я работала, но уже на полставке.

Единственной радостью были недолгие поездки, на день-два, на природу с мужем. Девочки отказывались ездить с нами.

Психотерапия не была достаточно эффективной. Но я видела, что Наташе становится плохо, если она долго не посещает врача. Поэтому мы всегда поддерживали ее посещения и даже уговаривали. Точнее, я поддерживала. Муж считал, что Наташа могла бы больше стараться.

И совсем недавно дочь рассказала мне о сексуальных притязаниях мужа. Я не очень поверила сначала. И сейчас трудно это представить. Но я знаю Наташу, она никогда не врет.

Не знаю, что делать. Может, тогда, узнав об этом, я смогла бы развестись и как-то вырастить девочек. А сейчас, когда я не работаю, когда прошло тринадцать лет… Что я должна сделать? И станет ли ей лучше, если я разведусь? Где и на что жить? Наташа не может работать. Олечка еще учится, уже в институте.

Наташин парень живет в соседнем городке, с отцом. Зарабатывает на еду и копит на билеты, чтобы иногда приехать к нам. Здесь мы его кормим. Это естественно. Но опереться на него Наташе невозможно в материальном плане.

С мужем я поговорить не могу. Что я скажу, что он мне может ответить? Мы давно не разговариваем по душам, только обсуждаем что-то интересное ему или мне, как приятели. После рождения Оли у нас супружеские отношения постепенно сошли на нет. Мне было не до секса. Уставала. Да и муж не настаивал. Может, это было причиной произошедшего? Но что делать сейчас?

Я стала несчастнее, это так. Но Наташеньке от этого не лучше.

Я так много хочу, но у меня нет сил. Все уходят на то, чтобы лежать. Это невыносимо. Хочется уйти в лес, в зиму и не вернуться. Не быть обузой для родителей. Ведь мне уже двадцать пять лет, а я иногда даже по дому не могу помочь. Мне так жалко маму, она тянет нас. Хорошо, хоть сестра все же пошла в институт, может доучиться.

А я не смогла. Наш художественный институт меня привлекал. Я всегда хорошо рисовала и лепила. С детства. Но он выжал все силы. Сначала меня поддерживали подружки. В одну я влюбилась, мы были нежны друг с другом. Этот период был самым счастливым. Но что-то снова произошло. Я не чувствовала прежнего внимания и сама стала отдаляться. Вернулось страшное время школы. Я чувствовала себя забитой, уродливой. Мне казалось, на меня все смотрят с презрением. Я боялась отвечать, хотя училась хорошо, все домашние задания делала.

Особенно я боялась парней, держалась подальше. Мне казалось, они будут смеяться надо мной. Но меня не замечали. Никто не знал, что я могу играть на гитаре, занимаюсь творчеством! Однако мне было бы страшно, если бы узнали.

В старших классах у меня появилась тошнота. Я зациклилась на свежести продуктов, дате изготовления. У меня возник страх рвоты. Я очень мало ела, так как думала, что вот-вот вырвет.

Вес падал, страх усиливался. Я уже ни о чем не могла думать, кроме того, что сейчас стошнит. Меня направили в психиатрическую больницу. Но родители не хотели меня травмировать и отказались от госпитализации. Психиатр дала координаты другого врача. Так я познакомилась со своим психотерапевтом.

Вместе с ней я долго боролась за цифры на весах и калории. Наконец вернулись месячные, я немного выдохнула. Эта борьба между страхом тошноты и голодом, страхом больницы и желанием учиться творчеству продолжалась долго.

Как только мы стали говорить не только о еде, разговор принял серьезный оборот. Вопросы о моем отношении к женственности, особенно своей, выбивали меня из колеи. Я отвечала. И, рассказывая историю своего становления, вспомнила ужасный период.

Я всегда доверяла папе и маме. Правильность их суждений никогда не вызывала сомнений. Особенно маме. Но она всегда поддерживала папу. Говорила, что он работает ради семьи.

Я почти забыла об этом времени.

Отец усаживал меня на диване, расстегивал ширинку и сначала показывал член, говоря, что нужно знать, как устроены мужчины. Потом предложил потрогать его, а затем гладить.

Я доверяла и, хотя мне это все не нравилось, делала, как он просил. Это продолжалось года два, не часто, но периодично.

А потом прекратилось. Я считала, что так и нужно. Папа меня учит быть женщиной.

И только рассказывая психотерапевту, я осознала весь ужас того, что происходило. Я вспомнила стыд и чувство тошноты, с которым справлялась тогда. Но папа не может принести мне вред! Это же папа!

Мне казалось, я простила себя, поскольку не могла тогда сопротивляться, я не знала, что это инцест. Но поняла, почему так боялась парней. Ведь от них можно было ожидать чего угодно.

Я проходила психотерапию, принимала препараты. Мне становилось лучше. Но как только выходила на уровень достаточно хорошей жизни, все внезапно ухудшалось так, что я оказывалась в депрессии, не могла есть и худела. Я училась, хоть и не без труда, дружила, творила, а потом резко исчезали силы. Я переставала ездить в институт, лежала и плакала.

Так происходило несколько раз. Только начинаю чуть-чуть верить в себя, что-то делать, помогать маме, как все рушится. Снова страх, тошнота. Я опять считаю калории, становится легче, прибавляются силы. Я стараюсь. Но сил хватало на два месяца, потом на месяц, потом на две недели. Появились месяцы бездействия и две-три недели небольшой активности.

Мы с психотерапевтом снова вернулись к отношениям с отцом. Пока я описывала его как личность, оказалось, что я его не простила. Я увидела его с другой стороны, как человека, который всегда делал то, что хотел. Например, бесконечно занимался тюнингом машины, хотя говорил, что нет денег.

Финансово мы очень ограничены. Ведем хозяйство, питаемся почти с огорода. Когда психотерапевт говорит, что мне нужно есть мясо из-за низкого гемоглобина, его покупают только мне. Это стыдно. А еще лекарства.

Тем не менее я осознала, что отец много тратит на машину. С мамой они ездят в отпуск путешествовать по области, с палатками. Им нравится. Я езжу редко, у меня нет сил. Оля предпочитает подружек.

Мне было трудно, но я поняла, что папа почти все, что зарабатывает, тратит на машину, немного на домик, который они достраивают всю жизнь. А живем мы на деньги мамы.

Я разозлилась и решила поговорить с папой. Я очень волновалась. Мне было понятно, что я его не простила, этот страх перед жизнью был связан со страхом женственности.

Каково же было мое изумление, когда папа к моим обвинениям отнесся спокойно. Сказал, что не знал, что может так на меня повлиять. И не извинился. Я плакала, а он говорил, что давно пора все забыть…

Вторую попытку рассказать о своей боли я осуществила года через два-три. Не помню. Я боролась за энергию, за дееспособность. К психотерапевту ходила редко. Раз в месяц, в три.

В этот раз я поговорила с мамой. Она обняла меня, поплакала, посочувствовала. Мне стало легче, но ненадолго. Я осознала, что мама ничего не поменяла. Даже не поговорила с отцом, не рассердилась, не накричала. Просто продолжала с ним жить, будто ничего не узнала!

Я старалась не думать, оправдывать ее. Не хотела идти к психотерапевту. Я знала, что она скажет. А я не хотела, не могла об этом думать.

Мне было так плохо, что снова встал вопрос о госпитализации. Я пробыла в психушке дней десять. Я так просилась домой, что мама не выдержала и забрала меня. Я снова начала ходить на сеансы.

И опять мы говорили не о том. Психотерапевт хотела со мной говорить о важных для меня вопросах. Но я просила не делать этого, потому что была не готова.

И снова после депрессии небольшой прилив сил. Я начала заниматься творчеством и даже продала несколько поделок. Как я гордилась! Начала строить планы.

В интернете познакомилась с парнем. Мы долго списывались. Потом он приехал в гости. Я влюбилась. К сексу не готова, но так было приятно обниматься и засыпать вместе. Мы решили жить вместе, но ничего не получилось, так как он не нашел работу и уехал в другой город. Однако мы не расстались.

Ивана не сразу, но приняли в семье. Смирились с моим желанием. Папа тут же решил загружать его мужской работой. Но Иван помогает мало, тоже творческий и физически слабый человек.

Он приезжает два-три раза в год. На неделю-другую. Потом уезжает. Но мне с ним очень хорошо.

Психотерапевт снова спросила о сексуальных отношениях. Мы же с Иваном предпочитаем ласки, я не готова к обычному сексу. А он не настаивает.

Снова всплыла тема запрета на сексуальность и женственность.

Я опять попыталась поговорить с отцом. Он как раз выздоровел после тяжелого гриппа, лежал в больнице, долго был слабым, почти немощным. И даже сказал, что теперь понимает меня, когда я жалуюсь, что даже сидеть не могу. Я решила, что он изменился, почувствовал нашу заботу и многое понял.

Попыталась рассказать ему, как он сломал мою жизнь, спросила, как он мог, о чем думал. Папа рассердился, ответил, что уже исправить ничего нельзя и мне стоит все просто забыть. Добавил, что раз я немного заработала денег, хорошо бы вложиться в семейный бюджет.

Я так рыдала, что мама долго меня успокаивала. Но теми же словами! Нужно забыть, он не знал, ничего сделать нельзя…

Психотерапевт предположила, что вся моя жизнь направлена на то, чтобы отомстить отцу. Пусть имеет вечно недееспособную дочь! Поэтому я и не выздоравливаю, хотя так стараюсь…

Похоже, что так…

А потом пришло осознание: я не могу простить маму. Она не только не выставила его за дверь, но даже не попыталась обвинить. Она не защитила меня, предала. Да, предает меня до сих пор, это невозможно переносить. Пусть она не бросает мужа, но хоть что-то скажет. Не знаю, что именно, не знаю… Но то, что говорит, все не то…

Я люблю маму. Я не могу и не хочу злиться на нее. Я ее уважаю. Но это противоречие раздирает меня изнутри. Каждый раз, когда нужно идти к психотерапевту, мне становится плохо.

Я даже пыталась поменять специалиста. Это ни к чему не привело…

Но я знаю правду… Я понимаю, что моя психотерапевт права в своей интерпретации. Она предполагает, что улучшения дают надежду родителям: вот сейчас я стану дееспособной. Папа, действительно, всегда наготове и начинает рассуждать о том, как я смогу финансово вкладываться в дом. А потом резкое ухудшение самочувствия делает их беспомощными, приводит в отчаяние. Хотя несколько лет они стараются не показывать это, смирившись с моей недееспособностью.

Однако я этого не хочу! Я хочу творить, у меня получается, я способная! Но вырваться из замкнутого круга я не могу…

У меня нет сил принять родителей такими, какие они есть. Я их не простила!

Инцест – это всегда психологическая травма. Глубокая. В данном случае вытесненная в бессознательное. Несмотря на то что ребенок может не знать, что происходящее недопустимо. Наташа доверяла родителям, как и большинство детей. А в тот период, когда должна была произойти сепарация и взросление, угроза разрушения устоявшегося мира привела к развитию симптома: страх общения с повзрослевшими одноклассниками, особенно мальчиками, и тошнота, которая привела к анорексии.

Тут анорексия вторична. Не как основной симптом. Основным был иррациональный страх рвоты.

Беспомощность и относительная недееспособность как наказание родителей. В этом бессознательном тупике развивалось расстройство личности, которое имеет смешанный характер. Можно предположить сочетание тревожного и пограничного спектров личностного расстройства.

Сформировался порочный круг. С одной стороны, личностное расстройство мешает Наташе эмоциональными падениями. Ее выученная беспомощность за многие годы стала частью ее личности, а не только бессознательной местью родителям.

С другой стороны, страх разрушить мир, который поддерживает ее дискомфортное, но привычное жизненное пространство, не дает возможности разозлиться на родителей, принять их собственные ограничения. Ведь тогда придется признать, что дальше нужно действовать самой. Разозлиться не означает конфликтовать. Принятие собственной агрессии в адрес родителей – важный этап сепарации личности.

В этом случае показана длительная индивидуальная, а также семейная терапия. Не сразу, а после восстановления процесса психотерапии для Наташи. Ей придется не только составить контракт с психотерапевтом (или обновить) относительно частоты и дисциплины в плане посещений, но и соблюдать их. Иначе работа не будет эффективной.

Когда она подготовится к принятию собственной агрессии в адрес каждого из родителей, станет возможно продолжить терапию в рамках семейной. Это позволит создать новую систему взаимоотношений, так как нынешняя поддерживает симптоматику Наташи.

Самостоятельная работа мало продуктивна в силу особенностей личности каждого члена семьи (особенно отца). Относительная недостаточность психологических ресурсов матери и дочери очевидна, поэтому помощь специалиста обязательна.

.

То, что я не умею любить дочь, обнаружилось не сразу.

Дело в том, что я всегда была уверена, что любить детей – это так естественно, во всяком случае, своих. К чужим была достаточно равнодушна, быстро теряла интерес. И это не очень-то меня угнетало. Скорее удивляли люди, которые испытывали огромную радость при общении с детьми, находили, о чем их расспросить, во что поиграть. Это меня восхищало, но в себе я не обнаруживала таких способностей.

Перед беременностью дочерью была одна замершая. Врачи удивляли своим спокойствием и словами: «Первый блин комом».

Попытки пережить случившееся как горе пресекались мужем и врачами. Я училась относиться к потере как к жизненному эпизоду. Сразу узнала, что многие столкнулись с подобной потерей на разных сроках. Внушение и самовнушение как-то помогли отключиться.

И все мысли устремились к следующей беременности. А сначала обследование, анализ причин… В общем, нужно было подождать не менее шести месяцев. Их приходилось чем-то заполнять, и я заполняла. Спасала любимая работа и те же процедуры и анализы, которые вовлекали в процесс, приближающий к рождению ребенка.

Еще котенок, маленький живой комочек. Он быстро рос. Это тоже был путь к ребенку.

Задумываться, какой я буду матерью, было не то, чтобы некогда. Я была вовлечена «в поток» ожидания ребенка.

Беременность наступила сразу, как только врачи разрешили.

Но все пошло не так… Оказалось, мою резус-положительную девочку атакует шквал антител матери, поскольку я носитель резус-отрицательного фактора.

С того момента началась борьба за ее выживание как таковое… Капельницы через день, инъекции, анализы, сохранение. Какие тут эмоции! Страх потери преследовал меня весь срок. Не помню ничего, кроме палаты и докторов.

Врач стационара пригласила в ординаторскую и предложила прервать беременность… На мой вопрос о дальнейшем спокойно заявила, что третья беременность наверняка будет с резус-конфликтом, поэтому я могу родить только от другого мужчины, ведь мой муж резус-положительный. Нужен резус-отрицательный партнер.

Тогда я не ругалась матом, даже про себя. Но сейчас, когда пишу это, очень хочется что-нибудь такое сказать…

Я отказалась и продолжила борьбу. К счастью, меня сопровождали врачи, всеми способами, доступными в тот период, снижавшие агрессию антител, разбавляя мою кровь.

Итак, я убивала собственную дочь в утробе, не желая этого. Осознавать подобное было ужасно, мучительно. Я обращалась к ней, называя «девочка», и говорила, что мы прорвемся.

В тридцать пять недель беременности (я уже не выходила из стационара) врач сказала, что «сегодня будем рожать…»

Я старалась, вела себя правильно, родилась, как известно, девочка. И опять первым чувством был страх, так как я уже знала: сейчас-то все и начнется, но уже в ее организме… Название этого ужаса – «гемолитическая болезнь новорожденных».

После родов в палату пришел врач и сказал, что все в порядке, девочка родилась резус-отрицательная, я могу спокойно спать. Снова шок, с мыслью, что это невозможно, но раз врач сказал, значит, так и есть, я уснула.

Прошло почти тридцать лет, а эти моменты я помню, как сейчас…

Утром врач сообщил, что, конечно же, девочка резус-положительная, он хотел, чтобы я уснула. А сейчас дочь в реанимации, они будут следить за нарастанием билирубина. После определенных цифр возможна интоксикация мозга, что приведет к слабоумию или смерти.

Рождение дочери стало не радостью, а ужасом, страхом, беспомощностью, отчаянием. Каждые тридцать минут мне сообщали цифры. Все были очень вежливы, почему-то это запомнилось.

Оставались какие-то две миллимоли до катастрофы, когда цифры перестали расти.

После реанимации переезд в больницу. Месяц на разных этажах, со свиданием три минуты в день. Мне разрешали на нее посмотреть. На третьей неделе я решилась дать моей девочке имя Лиза.

Состояние тяжелое, состояние средней тяжести, выписка…

И вот мы дома!

Дочь много плакала, спала на руках, просыпаясь сразу, как только я пыталась ее положить. Я укачивала ее по сорок минут несколько раз в день. Просыпаться и вставать приходилось по десять-двенадцать раз за ночь. Помню, что боялась заснуть, поскольку не могла вырываться из сна, только погрузившись в него.

Страх за ее здоровье постепенно рассеивался. Но накапливалась усталость, связанная с невозможностью отойти даже на пять минут. Вокруг царило общее недовольство, особенно со стороны моей матери. Я все делала не так. Впрочем, как всегда.

Один эпизод запомнился. Когда мама меня разбудила через двадцать минут после того, как я уснула, заявив, что пора кормить дочку, я подумала, взяв ребенка на руки: «Вот оно, счастье материнства!»

И перестала быть счастливой. Я всегда ощущала себя таковой, несмотря на ужас и подавленность, связанные с ситуацией. Это как основа личности. А в тот момент стала несчастной. Не тотально. Жизнь все же вносила радость.

Дочка была очень красивой. Но не спала до трех с половиной лет, не только днем, но и ночью. Укладывать ее нужно было полтора часа. Каждый раз я надеялась, что вот сегодня уснет быстрее, но нет… Стоило отойти, кричала так, что звенело в ушах.

Весь этот период, да и потом я была уверена, что люблю ее. Если бы меня кто-то спросил, что я чувствую, то услышал бы: усталость, раздражение, злость. Тому были объективные причины. Муж и мама ссорились. Мама все высказывала мне. Дочка росла, сопротивляясь всему предложенному. Хотела вечный праздник и громко кричала, когда приходило время его окончания.

Мое понимание любви укладывалось в то, чтобы заботиться о дочери. Но даже накормить ее было трудно, поскольку что-то приготовить можно было, только держа ее на руках.

Думаю, я бы справилась лучше, если бы не мамино недовольство мной, мужем, всем происходящим.

Первое осознание, что со мной что-то не так, пришло, когда я четко поняла: я не хочу гулять с ребенком. Невыносимо скучно, разговоры мамаш раздражали. Я не понимала, как можно обсуждать и сравнивать, как кто поел из детей, как перенес прививку, педиатров и все, что крутится вокруг детей. Они же разные, у каждого свое, в чем смысл сравнения? Я ощущала тоску и осознавала: как мать я не состоялась. Мне нравилась дочка, я за нее переживала, страх и напряжение не исчезли, ушли на задний план. Но не знала, чем с ней заняться, точнее, знала и занималась. Но осознанно, а не по потребности, которую видела у других.

Мое материнское самолюбие спасло высказывание коллеги: «Лариса, вы мать для взрослого ребенка». Это вселило надежду, что это норма для некоторых больше скучать с младенцами, чем жить их жизнью. А дальше все будет хорошо.

Денег не хватало, не голодали, но… Муж категорически заявлял, что больше, чем на ставку младшего научного сотрудника в НИИ, работать не может. Хотя я ушла в декрет с такой же ставки, нагрузка относительно небольшая. Тем более научных работ не написал. Я злилась.

Когда Лизе было пять месяцев, мне предложили заменить сотрудницу в командировке, которая хорошо оплачивалась. И впервые я оставила дочь на пять дней. Чувство вины заглушили слова психолога, что детям иногда лучше без нас некоторое время. И я поверила, так как хотела вырваться из плена маминого недовольства и Лизиного частого плача.

На пять дней я вернулась в профессию и принадлежала сама себе. Снова проснулось перманентное чувство радости жизни, я приехала отдохнувшая.

Когда Лизе было девять месяцев, мы всей семьей улетели к родителям мужа. Там, в ответ на мои жалобы, что муж не хочет напрягаться, чтобы улучшить финансовое положение семьи, свекровь высказала важную мысль. Раз мне это нужно, а мужу нет, то и делай сама.

Я согласилась. Тогда только появились куклы Барби. Китайцы везли их разобранными на части, вместе с красивыми отрезками тканей. Вот я и шила для Барби одежду, собирала и укладывала в коробки, а затем отдавала в магазин. Появился дополнительный доход.

Но жизнь и общение с дочкой в тот период могу восстановить только по фотографиям. Лиза всегда была рядом, но меня не было. Зато помню яркие обрывки тканей для кукол и швейную машинку…

Напряжение в семье нарастало. Я все списывала на то, что не справляюсь с обязанностями, так как Лиза засыпала днем на руках, я продолжала укачивать ее по сорок минут, а вечером те же полтора часа. Не могла и отойти, она тут же приползала и не давала ничего делать.

Это был какой-то порочный круг. А когда я брала Лизу на руки, она не прижималась, предпочитая свисать наружу. Ей так больше нравилось…

И я снова злилась, не понимая, почему ей нравится все делать «не как положено маленьким детям». Сквозь отчаяние, беспомощность, злость, напряжение просвечивали вспышки радости и счастья.

Когда Лизе исполнилось одиннадцать месяцев, я сбежала…

Вышла на работу, на четверть ставки. Мне казалось, что иначе я сойду с ума. На работе я могла завершить любой процесс, никто не вмешивался, не прерывал. Это было наслаждение.

Лиза осталась с мамой. Я возвращалась в ад. Мама практически всегда была недовольна. Это отдельная история. Но страх где-то задержаться, чтобы не встретить ее злое выражение лица, не выслушать критику, подгонял лучше будильника. С этого момента временной счетчик в голове уже не выключается.

Мы сняли квартиру. Лизу отводили маме, а потом в детский сад. Я вышла на работу. Жить стало морально легче.

Но дочь я не понимала. Преимущественно протест, капризы, крики. А когда я спросила, понравились ли ей дети в садике, Лиза ответила, что не хочет ни с кем дружить. Я заметила, что в таком случае дети тоже не захотят с ней общаться. На что услышала, что ей все равно, она возьмет палку и побьет всех. Лизе не было трех лет…

Я растерялась: у нее совсем другой внутренний мир. Она мало интересовалась другими, не пыталась быть удобной.

Однако Лиза была в детском саду, периодически у бабушки, и я вернулась к привычной жизни, насыщенной работой, друзьями и поездками. Лиза всегда была с нами, кроме рабочего времени и редких командировок.

Желая заработать, я занялась трудом в сфере услуг. Бизнес обрастал различными направлениями, хотя оставался небольшим. Каждое имело развитие, а потом переходило в стагнацию и эффективность снижалась. Я придумывала что-то новое. Было интересно, и я не сдавалась.

Дочь пошла в подготовишку, потом в школу. Я не заметила интереса к достижениям и придумала стимулировать Лизу финансово. Тройки исчезли. Вторым моментом стала наша договоренность о том, что, «если мы хотим жить хорошо, учеба – это ее ответственность, а работа – моя».

По настоянию мужа мы вернулись со съемной квартиры к маме. И вернулся кошмар. Хорошо было только на работе. Муж работал в моей фирме, дома постоянно критиковал и говорил, что нужно делать и как. Сам же был пассивен, упрям. Мама просто была недовольна всем.

Через полгода я поставила условие, что мы снова снимаем квартиру, хочет муж того или нет.

Однако нашу супружескую жизнь это не спасло. В момент, когда мы начали строить дом, я осознала, что не хочу дальше жить с этим человеком… Я продумала все несколько раз и расставила все точки над i.

Я вспоминала цитату из «Мэри Поппинс». Этот принцип я применила в жизни: без моего мужа мне будет лучше или гораздо лучше. Вот с этим настроем и развелась, ни разу за всю жизнь не пожалев об этом.

Мне казалось, что дочь достаточно спокойно отнеслась к разводу. У нас с Лизой началась веселая жизнь. Мы жили вдвоем, ездили в гости к друзьям, гости были у нас. Лиза училась в музыкальной школе и любила петь. Учителя ее хвалили и с удовольствием занимались и вокалом, и обучением игры на фортепиано. Дочке это давалось легко.

На заключительных концертах, слушая ее пение, я думала, что плохая мать, нужно больше сил, если не все, посвятить развитию талантов Лизы. Но потом включалась в свою жизнь, насыщенную, интересную и приносящую нам единственный доход. А бывший муж всегда ныл, что у него нет денег.

С Лизой занимались хорошие вокалисты. Но я не считала, что это серьезно, поскольку сама закончила музыкальную школу по настоянию мамы. Удивлялась, как Лизе может это нравиться! Правда, сейчас она говорит, что я заставляла ее ходить в музыкальную школу… Действительно, жизнь в параллельных мирах!

Но этот период закончился быстро с моим вторым замужеством. Он (не хочу называть его имя) сначала пытался обаять Лизу, и ему удалось. Дочь начала называть его «папой». Мы втроем много путешествовали по разным природным местам. Это было прекрасно. Пока ситуация не превратилась в его недовольство и зависть ко мне, поскольку он долго не задерживался ни на одной работе, мы жили за мой счет.

У Лизы начало меняться настроение, я отнесла это к проблемам переходного возраста. В школе сказали, что она стала беспричинно и громко смеяться. Дома была раздражительной, ничего не рассказывала. А в шестнадцать лет попробовала выпить несколько таблеток успокоительного. Вот тут я снова оказалась в бездне страха за нее. Искала и не находила причины. Старалась быть рядом. У меня началась двойная жизнь, я оберегала Лизу, она не замечала, как я начала скрывать полную сумму заработка от мужа.

Через три года я уже знала, что разведусь, но ждала возможности материальной компенсации. Ждать пришлось еще три года. За это время он нанес множество психологических ран не только мне, но, главное, дочери. Это было всегда внезапно. Например, я не могла предположить, что он выбросит канарейку Лизы в окно, на тридцатиградусный мороз. А рыбок сварит в аквариуме.

К счастью, муж уехал на вахту, мы видели его редко. Это помогло дожить до развода и окончания трехлетнего судебного разбирательства по разделу имущества.

И, о счастье, свобода! Лиза училась в институте, который выбирали по принципу «туда и туда не хочу», поступила на бюджет. А на предпоследнем курсе ее педагог по вокалу предложила поступить в музыкальное училище, на эстраду. Лиза поступила, попробовала учиться сразу в двух местах. Но взяла академический отпуск, закончила вуз и продолжила обучение вокалу.

Я предоставляла ей полную свободу. Но, очевидно, ей нужна была какая-то дополнительная свобода от меня. Помню, как Лиза со словами: «Все равно увидишь» – показала татуировку во всю руку. Я опешила. Она прекрасно знала мою отрицательную реакцию на татуировки, кольца в носу и тому подобные украшения тела. Также в этот момент у меня было много финансовых обязательств, ведь мы, наконец, жили в своей квартире, взятой в ипотеку. А татуировка стоила дорого.

Я была так обижена, что не могла говорить с ней неделю. Не «не хотела», а не могла. Еще больше я почувствовала, насколько мы разные. Вот так, исподтишка, я действовать не могла.

Только по отношению ко второму мужу смогла скопировать его подлую тактику, скрывая свой заработок, так как подобные люди не оставляют выбора…

Следующим ударом со стороны дочери был ее выбор сексуального партнера, девушки. Я долго думала, что они просто дружат. Даже когда они обе переехали на съемную квартиру, я гасила тревогу объяснением, якобы многие девочки, учась в институте, снимают вместе квартиру.

Лиза училась, редко приезжала, редко звонила. Но производила впечатление вполне самостоятельной личности. Татуировок не добавилось, но появилось кольцо в носу, а вскоре и гепатит С. Опять взрыв страха, поиск лекарств и денег на их покупку. Подруга тут же предложила помощь, и уже через неделю Лиза начала лечение.

Каково было мое удивление, когда в диалоге, уже не помню, о чем именно, я заметила, что Лиза должна быть благодарна мне и подруге, что так быстро и вовремя начали лечение, она ответила, что меня никто ни о чем не просил и вообще она бы справилась сама. «У тебя нет совести», – закричала я. И услышала: «Это у тебя нет совести».

И снова я не могла с ней говорить, в этот раз гораздо дольше. А позвонила Лиза сама, спросив, как дела, и заявив, что никогда не думала, что я смогу так долго с ней не разговаривать. Извинилась по моей просьбе, но с комментарием, что не понимает за что.

Вспомнились и мои попытки сказать о своих потребностях и ее обязанностях, которые неизбежно наталкивались на протест.

Этим летом, приехав в отпуск из другого города, Лиза заявила, что сама определяет, как и сколько будет помогать, это не зависит от моей потребности, а только от ее желания.

Лиза не закончила учебу в училище и приняла решение уехать в столицу. Она решила, что все сможет сама. С ней поехала и ее девушка, или она с ней. Я не могла принять эти отношения, так как воспитана по-другому. Было больно. Дочь сердилась на меня за то, что я не могу принять ее такую, какая она есть, со всеми решениями. А я не могла… Это разрушало мир, мои принципы, опоры. Понимание, что внешний мир не такой ортодоксальный, как мой внутренний, не приносило облегчения. Кто угодно, только не Лиза. Этого принятия я не могла ей дать.

У Эриха Фромма я прочла о безусловной любви родителя к ребенку. И окончательно поняла, что я мать, не способная любить безусловно. Я не знаю, как это, – точнее, понимаю, но не могу.

Я не могу испытывать радость, когда дочь грубит, игнорирует, выбирает непонятный для меня стиль отношений. Конечно, это не мешает ей опираться на мои связи и финансовую помощь. Конечно, я кинусь на амбразуру (а это происходит не так уж редко), если нужно ее защитить. Это страх за нее, который начался до беременности, биологическая связь, которая не позволяет мне отказать. А ей не мешает пользоваться моими ресурсами. При этом считая, будто мне она поможет, только если захочет…

Психолог успокаивала, что со временем все изменится. Действительно, Лиза пришла в мир отношений с мужчиной. Работает, снова учится, но пока не обходится без моей поддержки.

Я жду, когда смогу не бояться ее звонков, так как через раз это «крик о помощи» в форме плохого настроения, растрепанности чувств и психики. Чем лучше идут дела у дочери, тем реже она звонит.

А мне хочется, чтобы у нее было оптимально все хорошо, и я снова смогу жить в полную силу, со своей любовью к жизни, без страха за плечами.

Я мать, которая не любит безусловно. Мать, которая хочет жить собственную интересную жизнь, имея взрослого ребенка. Мать, которая хочет разделять с дочерью радость, а не только печаль.

Я уверена, что имею на это право как личность, но не уверена, права ли как мать…

К маме у меня не всегда мне понятное отношение.

Помню с детства, что она куда-то исчезала, а я оставалась с бабушкой и орала, не хотела, чтобы мама уходила, но она уходила. А бабушка оставалась. Я постепенно успокаивалась. Бабушка постоянно что-то от меня хотела. Помню напряженное состояние, я не понимала, чего от меня хотят.

Потом приходила мама, я радовалась. Однако она тоже чего-то от меня ждала. Теперь они вместе с бабушкой хотели того, чего я не могла дать. Это было невыносимое чувство. Хотелось куда-нибудь испариться, исчезнуть.

Отец был в их тени, он что-то говорил, но я серьезно не воспринимала его. Как и сейчас. Если описать его личность, он никакой. Хотя претензии и нелепые требования предъявляет до сих пор. Он всегда всем указывал, что и как делать. Они с мамой ссорились, она громко кричала. А потом развелись, и стало лучше.

Я была в школе. Помню, как мы гостили на даче у ее подруги, тети Светы. Это было классно! Я до сих пор восхищаюсь ей. Она показала мне моду и вкус! Не могу сказать, что у мамы и бабушки нет его. Просто у нас с тетей Светой он совпадал!

С мамой было интересно. Но ей все нужно быстро и сейчас. Это напрягает. Она быстро взрывается, кричит. Умеет сказать так жестко, что я прихожу в себя несколько дней.

Бывает, в душе понимаю, что она права, но форма высказываний, а главное, уверенный тон вызывают желание сопротивляться или исчезнуть. Прямо здесь и сейчас…

После развода мы с мамой жили вдвоем недолго. Она опять вышла замуж. И сначала отчим мне понравился. Мы ездили на природу, в какие-то необыкновенные места. Я называла его «папой». Мне кажется, что был период, когда я любила его. Сейчас мне трудно вспоминать что-то хорошее. Он оказался редкой сволочью. Начал придираться по мелочам, цеплял и жрал конфеты. По-другому не скажешь. Раньше у нас с мамой конфеты стояли в красивой вазочке на столе, и я могла потихоньку ими наслаждаться, я сладкоежка. Теперь приходилось сразу съедать, сколько сможешь, так как придет отчим и все исчезнет. Сейчас мне трудно даже в воспоминаниях называть его «отцом».

Иногда он делал шикарные подарки. Внезапно, но это было приятно. Отец ничего такого вроде горных лыж не дарил. Всегда говорил, что нет денег.

Мама работала, говорила, как устала. Я все больше чувствовала себя в одиночестве. Я училась в школе, музыкалке и занималась спортом. Мне нравился тренер. Он талантливый человек, известный в стране. Это было ярко и интересно.

Но я начала часто болеть. Мама сказала, что нужно перейти из спортивной группы в любительскую. Это был удар по гордости. И хотя я понимала, что не вывожу, не согласилась. Отказалась от спорта совсем.

И погрузилась в первую депрессию. Мама крутилась рядом с отчимом, что-то бурно обсуждала. Они часто ругались. Атмосфера в квартире была так себе. Единственное спокойное место оказывалось в моей комнате. Я закрывалась и не хотела ни с кем говорить.

А когда наш класс разделили, моя компания оказалась в параллели. И они перестали со мной общаться! Это было так больно и непереносимо, что я решила напиться таблеток. Не сказать, что это было серьезно. Я сама не знаю, как все произошло. Долго спала. Однако мама испугалась так, что изменилась…

На летних каникулах мы поехали с ней вдвоем за границу. Я впервые узнала, что она врет мужу, поскольку просила сказать, что деньги за мою путевку дал родной отец.

Мы хорошо провели время, хотя с мамой было скучновато. Я сказала, что хотела бы поехать со сверстниками.

С ней всегда есть чувство, что я что-то не делаю или делаю не так. Это напрягает. Она знает, как нужно, но нужно-то ей, а не мне. Я сама не всегда знаю, чего хочу. Ее предложения и предположения, что я могла бы захотеть, бесят.

У меня всегда чувство, что я плохая дочь и вообще плохой человек, в ее присутствии. Хотя она этого не говорит. Но претензии, будто я не помогаю, не мою посуду, редко убираю, звучат часто.

Помню свои рассуждения на тему посуды. Помню хорошо, поскольку поделилась с мамой, а она потом рассказывала об этом, и не раз, знакомым.

Я сидела и думала: вот сейчас придет мама, а я не помыла посуду. Она спросит почему. Это бесило. А если ничего не скажет, меня это тоже будет бесить. А если я помою посуду, мама скажет, что я молодец. А если не скажет, то и это тоже бесило.

После таблеток я периодически посещала психологов. Было интересно, но толку мало. Особого эффекта я не видела.

Наконец-то мама развелась с ненавистным к тому времени отчимом. Но жизнь не стала лучше. Я попала к бабушке, так как ездить в институт от мамы было далеко. А жила она в это время во взятой в ипотеку квартире, где кроме бетонных стен и унитаза не было ничего. Мама жила в комнате за клеенчатой занавеской, пока шел ремонт.

Пришлось выбирать между пылью и бабушкой. Я выбрала бабушку. Они с мамой похожи, хотя мама это отрицает. Бабушке пришлось дать жесткий отпор в ее притязаниях на то, что она лучше знает, как мне жить. И до сих пор она меня не трогает, высказывает что-то очень аккуратно.

Я училась в институте, который выбрала мама. Я не знала, куда хочу, и согласилась. Хотя мама утверждает, что и институт, и музыкальная школа были выбраны с моим участием, мол в музыкалку я хотела сама. Помню, меня заставляли. Я постоянно находилась под гнетом того, что нужно понравиться маме.

Ее мнение всегда было важным. Если ей что-то не нравится, я чувствую, даже если она ничего не говорит. Сразу все понятно. Это угнетает, обесточивает и обездвиживает.

Мои чувства к женщине мама игнорировала. А когда узнала, все было ясно. Лучше с ней не говорить на эту тему. Бесполезно, она не примет. Я считаю, мама должна принимать меня такой, какая я есть, и уважать мой выбор.

Это было обидно и больно. Но я даже не пыталась что-то объяснить. Смысла не вижу.

Мы с подругой улетели в другой город. Я поступила на второе высшее, уже ближе к тому, чему хотела посвятить жизнь. Мама помогала финансово, оплачивала. И сейчас оплачивает. И вроде не укоряет. Но ощущение, что я не оправдываю надежд, не покидает. Особенно когда мы видимся. Всегда к концу встреч мне становится хуже, и я долго восстанавливаю душевный баланс.

Мои отношения с подругой закончились давно. В прошлом году я влюбилась в мужчину, не сразу, долго присматривалась. Мамин опыт научил меня не очень-то им доверять. Но Игорь сумел растворить мою «паранойю».

Наступило счастье! И его я могла разделить с мамой. Она радовалась со мной и за меня! Ах, какое было прекрасное время. Было, так как стало меняться. Я начала разочаровываться в Игоре, даже пыталась расстаться с ним. Это оказалось болезненно, мама поддерживала.

А зря… Через какое-то время я поняла, что хочу вернуть отношения с ним, тем более он все время был рядом.

Теперь мы вместе. Но что-то не так. С ним, со мной, с мамой, с миром…

Я пытаюсь найти ответ. Меня преследует ощущение, что я не могу схватить что-то важное, опять делаю что-то не то…

У Ларисы с момента беременности сформировалось отношение к дочери как к ребенку, которого нужно спасать.

Агрессия организма матери по отношению к внутриутробной новой жизни была совсем не символической. Врачебные манипуляции помогли не убить собственного ребенка. Осознание этого процесса уже поставило Ларису в дистантную позицию. «Я мать, которая убивает. Нужно держаться подальше, чтобы не убить собственного ребенка».

Дистанция была определена сразу после родов. Дочь поместили в реанимацию, далеко от палаты матери. Жизнь разлучила их. Лиза попала в заботливые, но чужие руки, слышала чужие голоса, чувствовала незнакомые запахи. Ничего родного и узнаваемого. Одна во всем мире.

И это продолжалось целый месяц. На две-три минуты появлялась мама, что-то родное и узнаваемое, запах, голос. Но потом покидала ее, бросив одну. Месяц для младенца – целая жизнь. Лиза видела и слышала разные лица и голоса.

А потом появилась мама. Но снова могла исчезнуть в любой момент. Дочь кричала, чтобы не остаться одной, выплескивая все горе потери, которое пришлось пережить. Но к маме сформировалось тотальное недоверие. Тем более негативные ожидания подтвердились… Она рядом была недолго и, оставив Лизу собственной матери, сбежала от обеих.

Девочка росла среди близких людей, но в неустойчивых взаимоотношениях. Опереться, прижаться было не к кому. Лиза выучилась держать дистанцию, чтобы не так больно было расставаться. Прежде всего с мамой.

Выводы, интроецированные в подсознание, оказались не в пользу окружающих людей. Дочь выросла без навыка доверять мнению других и, соответственно, без опоры и достаточной поддержки. Приходилось опираться на личное мнение и отстаивать противоположное, отталкиваясь от уверенных предложений мамы и бабушки. Собственное мнение не всегда было устойчивым, так как первичным было «сделать наоборот». Лиза плохо научилась различать свои потребности.

У Ларисы изначально не было возможности заботиться о дочери, успокаивая ее своим присутствием и надежностью. А потом она оказалась не готовой к той нагрузке, которую можно было перенести гораздо легче, если бы в этой семье умели заботиться друг о друге, делегируя нагрузку и оказывая поддержку. Но, как видно из рассказа, взрослые указывали друг другу, что нужно делать, и обстановка царила напряженная.

Это все чувствовала маленькая Лиза и кричала от страха.

Лариса стремилась вернуться в жизнь, где ей многое удавалось и радовало. Оправдывая себя необходимостью содержать семью, она оставила дочь, заботясь о ней через улучшение материальной стороны жизни. Стремление к интересной жизни в позитивном смысле отразилось и на дочери. Она участвовала в путешествиях, встречах друзей, была в театрах и кино. Но один на один, глаза в глаза с мамой практически не находилась. А именно это дает то чувство собственной значимости, которое рождает в человеке уверенность в себе, помогает легче пережить мамино мнение и выстроить свое, сходное или противоположное.

И Ларисе, и Лизе нужно научиться слышать друг друга, при этом осознавая собственные чувства, иногда дискомфортные. Лиза должна научиться чувствовать и понимать себя. И то, что ей хотелось бы донести до матери, проговорить. Ларисе важно услышать то, что говорит дочь, попытаться, если не принимать важные вещи для Лизы, хотя бы научиться уважительно высказываться в адрес интересов дочери.

Ларисе важно оценить свои чувства к дочери в целом, а не к тому, что, с ее точки зрения, Лиза делает не так. Страх «разрушить дочь физически» никак не останавливает Ларису от морального нанесения травмы. Возможно, она недостаточно хорошо осознает этот момент. Лизе предстоит обозначать матери то, что ей сейчас больно, чтобы та могла остановиться. Ответственность дочери как взрослого человека – показать матери границы собственной личности и отстаивать их. Тем более Лариса способна научиться соблюдать границы другого человека. Нарушение ее границ матерью, бабушкой Лизы, оставило эмоциональный след в ее жизни. Поэтому ей нетрудно понять Лизу.