© Чуфистова М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

«Капельки солнца» – так, кажется, называлась хрестоматия по чтению в вашем и моем первом классе, что там были за тексты? Уже не помню, но наверняка что-то тонкое, светлое и радостное, не может быть иначе.

В сборнике Марины Чуфистовой тоже много таких капелек – иногда это и на самом деле просто капелька, капель, как весной с крыш, иногда это – солнечный вихрь, уносящий тебя в чужую жизнь, полную радости и неподдельного горя. Часто это детское горе, юное горе, искреннее – кто сказал, что оно менее настоящее, чем горе взрослого?

Например, в рассказе «Записка» кара настигает того, кто впервые – неумело и страстно – выражает свою любовь, не умея ничего больше, кроме как написать корявую, глупую, грязную и замусоленную записку. Но получает за это только тумаки и пренебрежение, и от затрещины отца кровь стекает на песок. А что же девочка, спросите вы? А девочка станет смотреть на кровь, сама себя еще не понимая, не понимая, зачем рассказала, не совершила ли она какого-нибудь преступления, рассказав. Но, кажется, она вырастет и поймет. Уже поняла.

А сколько горя в рассказе «Кусочек солнца»!..

«При взгляде в ее прищуренные от яркого солнца серые глаза я понял, что не забуду их до конца своих дней». Так думает мальчик явно не из очень благополучной семьи, увидев дочку покупателя яхты, которую он должен с утра вымыть, тщательно отдраивая каждую досочку. И эта дочка протягивает ему деньги – и это в тот момент не просто деньги, но священное послание, означающее: вот она, жизнь, такая странная и непростая, но иногда, вот в таких простых проявлениях, на удивление важная, имеющая свой неповторимый смысл.

Наверное, во многом этот сборник – о поисках вот такого маленького смысла во всем. Например, шестнадцатилетний немой Миша из рассказа «Мишкина невеста», вынужденный каждый день торговать на рынке разбавленным молоком, находит свой смысл в фотографии девушки в журнале – и он идет за ней, за ее призраком, пока хватает сил, потому что только она и кажется настоящей в дремотно-призрачном мире трех скучающих сестер и разбавленного молока. Мишка будто бы сам движется вслепую в мутно-молочной жиже, а потом словно оживает, просыпается, едет с дальнобойщиками куда-то в Воронеж только потому, что видит фотографию той же девушки на стекле. И это снова – священное послание. «Миша потянулся к ручке, чуть скользнув по щеке Анастейши, улыбнулся и открыл дверь. Дорога стелилась гладкая». Может быть, он найдет настоящую жизнь, отыщет что-то прекрасное, ведь недаром – дорога. Иногда дорога все прощает, многое отпускает, если отпустить в нее себя.

Рассказ или маленькая повесть, организующая, финализирующая пространство текста, называется «Суженый». Там пожилая женщина, немного юродивая, немного ведьма, перед смертью просит свою молодую подругу не выходить замуж. Девушка, конечно же, нарушает этот запрет – и всю жизнь мучается: несчастливой беременностью, потом рукоприкладством мужа, потом частичным параличом, а затем полным выключением из жизни. Виновно ли во всем предсказание, нарушение запрета, как это обычно бывает в сказках? Но только, в отличие от сказок, здесь нет никакого просвета для героини: она умирает в хосписе. Впрочем, дожидается внуков, и такое ощущение, что на самом деле она прожила жизнь – да, такую тяжелую и полную разнообразных скорбей, но разве было бы лучше, если бы не прожила, спрятавшись от горькой судьбы? Если честно, то я думаю, что героиню ждала другая жизнь. И это история о том, что найденный смысл истлевает, оказывается прахом в ладони, когда ты посвящаешь себя кому-то, живешь ради кого-то, всецело и безоглядно.

Иногда и нет в этих рассказах никаких «капелек солнца», а есть только брызги соленых слез. И это не менее ценно. Ведь под грушевым деревом так хорошо плакать.

Писательница и поэтесса Александра Шалашова

Однажды мой дед вышел за ворота и не вернулся.

Это был обычный осенний день, какие случаются каждый год в южных регионах. Еще не все желтые листья покинули деревья, и до первых заморозков – больше месяца. Утром дед работал за письменным столом. Вообще-то, никаких важных дел у него не было, он просто любил сидеть за своим столом. Аккуратно сложенные стопки бумаг, свежая газета «Труд», шариковые ручки, печать, треугольная и синяя, – дедушка председательствовал в уличном комитете, который занимался тем, что регулярно записывался на прием к мэру города, чтобы пожаловаться на отключение воды или света. Над столом висел овальный портрет Сталина. Утиное перо всегда лежало справа. Длинное, белое, с пожелтевшими от жира и старости бородками. Зачем оно, знал только дед. Перо не макали в чернила, в него не вставляли стержень от ручки. Оно просто лежало. Если долго смотреть на него, можно дорисовать крыло, а потом и тушку, красные лапки, шею, длинный тупой клюв и черные бусинки глаз. Перо некогда принадлежало Филиппу. Так звали нашего селезня.

Дед любил животных, но старался тщательно это скрывать утилитарностью. Драный кот Тишка ловко ловил крыс, за что ему позволялось есть с хозяйского стола. Маленькая кошка Машка грела суставы, пока дед смотрел хоккей по телевизору. Малыш, невыносимый кобелек, бегал по двору и сигнализировал, если что-то не в порядке. А не в порядке, по его мнению, было все и всегда. Белый петух Петя, который клевал всякого до крови и синяков, жил у нас, чтобы куры несли яйца. Но любимцами деда были корова Марта и бычок Маркус.

Марта родилась в марте и в марте двумя годами позже отелилась Маркусом. Бабушка настаивала на продаже бычка. Но дед убедил вырастить его на мясо. На самом деле он не хотел расставаться с пегим теленком, которого отпаивал теплым сладким молоком.

– Маштак пришел, – сказала бабушка, войдя в дом.

– Зачем? – дед поднял голову от газеты.

– Быка резать.

Дед долго смотрел на бабушку, она ждала.

– Птьфу на тебя, – сказала бабушка, и капелька слюны вылетела из ее рта.

Она вышла и хлопнула дверью. Несколько кусочков побелки осыпалось с потолка. Дед какое-то время сидел за столом и прислушивался к шуму во дворе. Маштак не ушел. Они что-то обсуждали с бабушкой. Дед на цыпочках подошел к окну, спрятался за шторой.

Маркус стоял привязанный за рога к стволу груши и что-то жевал. Марту увели на дальний двор, чтобы она не волновалась. Бабушка приготовила ведро, корыто и расстелила на земле большое брезентовое полотно.

– Му-у-э… му-у-э… – Звуки оборвались.

Маштак воткнул длинный нож в шею Маркуса и быстрыми рывками отделил голову. Колени Маркуса подкосились, он осел на землю. Маштак уложил голову на покрывало и снова взялся за нож. Словно потянув за молнию, он вспорол живот, и оттуда вывалились голубые кишки. Бабушка подставила корыто. Маштак продолжил ловко управляться своим ножом. Тишка пришел, хотя его не звали, и стал заглядывать в корыто. Бабушка, стоя коленями на покрывале, кухонным ножом отделяла красное мясо от массивных ног Маркуса и раскладывала по покрывалу. Малыш, не переставая, лаял в застывшие глаза Маркуса.

Дед стоял у окна. Маркус быстро расползался красными кучками на покрывале. Кошка Машка потерлась о ноги деда и подбежала к двери. Ей не терпелось присоединиться к стихийному пиру Тишки и Малыша. Дед выпустил предательницу и сел за стол. Открыл газету. Шахтеры шахты номер десять объявляют забастовку у памятника Чиху. Опять. Дед вздохнул. Достал из стола маленький нож и разрезал газету на аккуратные прямоугольники. Заточил карандаш. Осмотрел графитовое острие. Сдул серую пыль. Взглянул на Сталина и встал.

В спальне дед открыл платяной шкаф. В нем непременно висел мешок с табаком – от моли. Среди платьев и пальто дед отыскал коричневый костюм, протер тыльной стороной рубашки значок. Дед родился за два года до войны, поэтому героем ему не суждено было стать. Стал он шахтером, ударником социалистического труда.

У зеркала он попытался разгладить вертикальные складки на желтой рубашке. Бросил. Из нагрудного кармана достал гребень, прошелся им по седым волнистым волосам и сунул обратно. Вышел из дома.

Бабушка все еще стояла на коленях и делила большие куски Маркуса на маленькие. Живность облизывалась. Никто не обратил внимания на деда. Он посмотрел на однорогую завалившуюся набок голову Маркуса – Маштак отпилил один рог и забрал в качестве трофея – и не спеша двинулся к воротам. Маркус провожал мутным взглядом закатившихся глаз удаляющуюся фигуру деда.

Дед вернулся спустя два года. Он жил у какой-то Катерины на соседней улице. Бабушка, может, и горевала, но этого не показывала. Забота о полном дворе дедовых животных отнимала все ее время. А наша жизнь не особенно изменилась, разве что стала тише.

Вот он. Жирный, волосатый, занял мою любимую ветку. Пялится на меня. Сердце стучит, кажется – сломает ребра. Ладони липкие и скользкие. Еще движение – и я грохнусь с этого дерева. Лучше так, чем смотреть в восемь мерзких глаз и ждать, что он подойдет ближе.

«Рассвет. Скоро взойдет солнце. Наступил уже май. Цветут вишневые деревья», – доносятся звуки из радиоприемника в доме.

Дурацкий Чехов. Вообще-то, у нас полдень и уже июнь. Каникулы начались вчера. Я вызвалась помогать старикам только потому, что оставаться дома с больной матерью не хочется. Заходить каждые десять минут в темную тихую комнату и прислушиваться.

Солнце на нашей даче вовсю рассыпает свои жаркие лучи. Бабушка возится на грядках. Она повязала белую косынку, но пот из-под нее все равно струится по лицу. Бабушку, когда она входит в посадочный раж, ничем не проймешь, разве что давлением. Дед после копания твердой земли и плотного второго завтрака на железной кровати в прохладном домике слушает радио «Маяк». Будто и без того недостаточно скучно.

Нужно что-то предпринять. Я бью по ветке в надежде, что паук испугается и сбежит, но паутина лишь слабо дрожит и паук делает выпад, как безрассудный мушкетер бросается в заведомо проигрышную схватку. Он выглядит слишком решительным. Я чувствую, как по затылку пробегают мурашки, отпускаю руки и лечу на землю. Больно. Но лучше потерпеть отбитую пятую точку, чем всю ночь ворочаться в кровати, чувствуя на себе беготню восьми мохнатых лап.

Где-то недалеко от нашей дачи живет мой одноклассник. Володька. Его в прошлом году к нам перевели. Не хотелось бы встретиться. Он посматривал на меня весь год своим неумытым лицом, а вчера вручил вонючую записку. Его отец работает тут сторожем и важно расхаживает с ружьем за спиной. Можно подумать, завидев грабителей, он встанет на одно колено, прикроет левый глаз и выстрелит солью в то самое мягкое место. Говорили, у них дома даже телевизора нет. По мне, чего у них точно нет, так это стиральной машины. Мы никогда не видели Вовку в чистой одежде. В школу его водила мать, тоже неустроенная. Но ее почему-то жалко. Володьку нет.

Бабушка не заметила моего падения, поэтому лучше поскорее скрыться, чтобы она не придумала мне какое-нибудь дело. Черная вагонетка с водой похожа на оазис посреди потрескавшейся коричневой земли. Как мне хотелось поплескаться в прохладной воде! Но это строго запрещено. Будто завязи огурцов не завяжутся от того, что я немного посижу в воде для их полива. Интересно, пауки умеют плавать? Будь я смелее, проверила бы. Но одно воспоминание о паучьих глазках заставляет сжаться все внутренности.

А Володька боится пауков? Наверняка он может сожрать крестоносца. Как-то на школьном стадионе он поймал кузнечика, поджарил его зажигалкой и съел. Вечно эти неумытые такие кровожадные. И вечно они выбирают самую красивую девочку в классе, чтобы досаждать ей. И другие мальчишки отчего-то считают их крутыми.

Весь год меня выворачивало от одного его взгляда. И надо было ему вчера вручить мне эту противную записку. Я готова была опустить руки в раствор извести, которым бабушка выводит вшей у кур, лишь бы ничем не заразиться от этого клочка бумаги. Когда я пришла домой, слезы уже задушили меня, и ничего не оставалось, кроме как уткнуться в бабушкину грудь. Я бы с удовольствием рухнула на мамину, но мама еле дышала от очередной аллергии на все, что цветет и пахнет.

Бабушка, к счастью, тоже недолюбливала грязнуль. Она забрала записку. Думаю, спалила ее в костре с каким-нибудь заговором от нечистой силы – есть у нее пара книг.

– Доброго вам дня, – послышался бас.

– Здарова, – ответила бабушка, разгибаясь. – На пару слов…

Она медленно – как-то слишком – вытерла потное лицо платком и прошла к сетчатому забору. Я выглядывала из-за вагонетки. У нашей калитки остановился отец Володьки, косматый и страшный, с ружьем наперевес; рядом с ним Володька, чумазый своей обычной чумазостью, ни больше ни меньше.

– Ты знаешь, что твой сын сделал? – Бабушка уперлась кулаками в бока.

– Ах ты, падаль, что опять натворил? – Косматый резко сдернул с плеча ружье и угрожающе навис над Володькой.

– Ничего я не делал, – заикаясь, ответил побледневший Володька.

– Вот, полюбуйся, – бабушка достала из кармана сложенный листок и протянула косматому.

Отец Володьки как-то долго всматривался в записку, читал по слогам. Радио из дома затихло. Сквозь беленые стены я видела, как дедушка подкрался к окну: прислушивался. Бабушка так и стояла подбоченившись. Володька с ужасом смотрел на отца. И это не просто фигура речи. Его лицо вытянулось, как посмертная маска. Я видела такие по телевизору. Он даже не казался таким уж чумазым. Все его тело как-то уменьшилось, он зажмурился. Глухой треск.

Володька закрыл лицо руками, сквозь сжатые пальцы на рыжую пыль закапала кровь. Косматый отец уже повесил ружье за спину и зашагал дальше по улице, приветствуя дачников. Бабушка развернулась и вразвалку направилась к оставленным грядкам. Володька какое-то время стоял, вытирая окровавленные руки о футболку, а потом засеменил за отцом. Дед вернулся на кровать.

«Вы знаете, я сочувствую всей душой, – снова доносится из приемника. – Но надо иначе, иначе это сказать. – Вынимает платок, а вместе с ним падает на пол телеграмма…»

Я наконец выбираюсь из укрытия и подхожу к калитке, где еще минуту назад косматый нависал над Володькой. Рыжая пыль прибита уже высохшими каплями крови. Рядом, не шелохнувшись, валяется раскрытая записка. На ней корявыми буквами выведено: «Я люблю тебя».

Андрей шагал по грунтовой дороге к дому, где провел детство. Пыль под ногами поднималась рыжим облаком. Бабушку похоронили две недели назад, и комья сухой земли теснили деревянный крест. «Не одну лопату сломали могильщики», – подумал Андрей. На кресте одиноко висел рождественский венок, прошитый кислотно-оранжевыми лилиями. Андрей не смог прилететь на похороны, Лене стало хуже.

Дорога от кладбища была покрыта глубокими трещинами и покинутыми в поисках тени муравейниками. Андрей старался не наступать на них – вдруг муравьи решат вернуться. Он вспомнил, как его друг Колька топтал горки и смеялся над тем, как Андрей старательно возводил их вновь и молился, чтобы муравьи не погибли, шепча про себя «Всецарицу», как учила бабушка.

Горячий воздух дрожал и застревал в горле. Андрей сглатывал слюну. Со вчерашнего вечера он ничего не ел. Лену увезли в больницу, и через два дня ей предстояла операция. Солнце жгло голову Андрея, перед глазами плясали черные пятна.

У обочины он заметил шевеление. Тонкое розовое тельце извивалось в пыли. Оно явно оказалось здесь не по собственной воле.

Андрей склонился над червем. Наверно, кто-то выронил по пути на рыбалку. Андрей вспомнил, как однажды чуть не съел червяка на спор.

– Если не съешь, твоя мама умрет, – сказал Колька, держа в вытянутой руке жирного дождевого.

Маленький Андрей, зажмурившись, пережевывал склизкое мясо, борясь с позывом выплюнуть его, а заодно и бабушкин борщ. Червяк боролся за свою маленькую жизнь и всеми силами пытался остаться в горле Андрея. Андрей начал задыхаться, выплюнул червя и со слезами убежал домой. А мама умерла двумя годами позже. Что-то «по-женски» – так сказала бабушка.

Андрей склонился над розовым тельцем. Смог бы он сейчас проглотить червяка? Ради Лены.

Некогда зеленый палисадник, усеянный ландышами, со сладко пахнущим грушевым деревом сейчас напоминал выжженную ударом молнии поляну. Пчелы больше не слетятся на пухлые белые цветы и не ворвутся через форточку в дом, чтобы своим назойливым жужжанием разбудить маленького Андрюшу.

Андрей остановился перед деревянным домиком, в детстве он казался больше. Калитка держалась на одной петле в неполном ряду когда-то выкрашенных зеленой краской, а теперь облупившихся штакетин. Доски на крыльце вздулись от дождя, что пропускает прохудившийся навес. Железный петушок над крыльцом не двигался, обиженный бездействием.

Андрей вошел в дом. Тяжелый запах пошатнул его. Желудок дернулся, но Андрей удержал то немногое, что могло в нем быть. А когда-то тут пахло грушами. Бабушка запекала их, варила повидло и компот. Желудок снова скрутил спазм, Андрей вышел во двор. Он открыл колонку и напился прохладной воды, умылся и зачем-то полил из ладоней сгоревший на солнце куст бархатцев.

Андрей снова вошел в дом. Половицы выкрашенного бурой краской пола мерно скрипели под осторожными шагами Андрея. В комнате было чисто, бабушкино кресло продавлено, словно она только что встала с него. Старый будильник молчал. Андрей прошел на кухню – запах тут стоял невыносимый. Он заглянул в холодильник – банка соленых огурцов и кусочек сала в мутном целлофане. Желудок снова скрутило.

Дверь в кладовую была плотно закрыта. Бабушка там хранила муку и отраву для крыс. Андрей дернул на себя дверь. Темнота и запах сдавили грудь. Он несколько минут постоял в дверях, пытаясь привыкнуть. Оглядел полки – стеклянные банки, жестянки от печенья, оберточная бумага, коробки от всего на свете громоздились тут. На полу в большой кастрюле, Андрей знал, хранилась мука. А рядом в углу лежало что-то темное. Оно не двигалось, но Андрей почувствовал какое-то шевеление. Он понимал, что ничего хорошего там не увидит, но зачем-то достал зажигалку из заднего кармана и чиркнул ей. Искра тут же погасла. Андрей потряс и снова чиркнул. Язычок пламени заметался, ловя кислород в затхлом воздухе.

Андрей поднес слабый огонек к темному углу. Старая кошка Ночка застыла, словно на середине кувырка. Шерсть бурыми клоками свисала с тонкой серой кожи. Пасть открыта в дурном оскале, будто кто-то потянул Ночку за усы. Наверное, в похоронной суете ее заперли в кладовой и забыли. Андрей вгляделся в неспокойную морду и снова почувствовал это шевеление. Тонкий белый червяк копошился в уголке открытого рта Ночки. Андрей отшатнулся и ударился затылком об полку. Стеклянные банки задрожали. В глазах потемнело. Только не здесь, не на Ночку.

Он выбежал на улицу. Упал на колени и дернулся всем телом. Изо рта полилась вода. Желудок все сжимался и толкался, из глаз текли слезы. Андрей вытер лицо и всмотрелся в маленькие розовые кусочки на сырой земле. Он опять не смог.

Андрей сидел под грушевым деревом, шептал «Всецарицу» и смотрел на холмик сухой земли с букетом оранжевых бархатцев из соседнего палисадника. С Леной обязательно все будет хорошо.

Один из самых холодных дней выдался в день освобождения Алексея. Воздух хрустел, прорезаясь сквозь бессмысленные слои одежды. Подошвы дерматиновых ботинок утопали в белом песке.

Он не был дома десять лет, но помнил каждый пригорок и каждое дерево. Помнил покосившийся домик бабы Шуры, жива ли она? Помнил железный гараж Максима Ивановича, в нем когда-то стоял ржавый «Урал». На месте пустыря теперь возводят дом, большой и бестолковый. Школу обнесли забором. От кого отгородились?

Алексей хрустко ступал по такой знакомой и такой чужой улице. Пограничная. Граница между было и стало. Было жарко и липко, когда Алексея забрали в промозглый одинокий край. Стало холодно и сухо.

Алексей закурил. Горький воздух обжег горло, заставил откашляться и выбросить сигарету в сухой снег. Еще целый блок таких в пакете, вместе с клетчатой шведкой, двумя парами носков и рабочими рукавицами. Алексей научился неплохо строчить. Отцу бы пригодились в хозяйстве, если бы не помер два года назад.

Все сложнее становилось идти. Не холод сковал движения – страх постепенно парализовал мышцы. Как там Тамара, дети? Николашка, наверное, уже и в армию сходил, а Тосенька совсем невестой стала. Алексей перестал отвечать на письма от своих пять лет назад, так легче. О смерти отца известили телеграммой, с опозданием.

Сойдя с поезда, Алексей двинулся на кладбище. Отыскал – рядом с мамой. Посидел он у могилки, рассказал, как жил, как исправлялся. Выпил за упокой. Когда чекушка опустела, он приложился лбом к ледяному мрамору, перекрестился, даст Бог, свидятся еще на том свете. Ноги сами понесли вглубь кладбища. Свои-то с краю, третья аллея от входа. А те двое в глубине, в низине.

Он сразу их узнал. Может, тела их уже изъедены червями, но Алексея они ни на минуту не покидали. Чистил ли он снег, строчил ли рукавицы, курил ли, пил ли чай, рядом все время стояли две тени. Одна маленькая, едва доставала до пупка, вторая – могучая, с тяжелым взглядом. Не раз Алексей задавался вопросом, почему этот гигант не одолел его, сухого и жилистого. Почему не выбил нож, не воткнул его в горло, чтобы навсегда избавить белый свет от пропащей души? Так и смотрели на него с укоризной.

Чем ближе Алексей подходил к дому, тем быстрее бежала кровь, все громче стуча в висках. Снял перчатки, руки обожгло. Улица темная, с кругами желтого света у каждого двора. Собака залаяла – знакомые визгливые нотки. Неужто Тошка еще живой? Алексей подкрался на полусогнутых к штакетинам палисадника. Из сугробов торчали голые палки с шипами. То ли калина, то ли рябина. Куда делась яблоня, что сладко пахла весной, созывая пчел из местных пасек?

Тошка рвал цепь. Помнит.

Плотные шторы на окнах скрывали то, как все переменилось. Лавка у калитки новая, со спинкой. Ее почистили от снега еще днем. Едва заметный слой белых пылинок покрывал сейчас зеленые доски. Алексей вдохнул колючий воздух, грудь сдавило. Он гулко сел, достал сигареты. На снег упал листочек, пароль от карточки. Алексей аккуратно убрал его во внутренний карман.

Послышался голос. Басовитый, знакомый. Был у него друг. Генка Лаптин. Они как-то прогуливали школу, стащили соседскую курицу, решили на костре пожарить. Порешили ее Генкиным перочинным ножом, не с первого раза, кровожадно и неумело.

Снова голос. Точно Генка.

Алексей сидел с сигаретой в зубах, забыл прикурить. Выбросил. Тамара гостей позвала? На нее это не похоже. Она любила Новый год в семейном кругу отмечать. Последние письма как раз под праздники были. Писала, что Николашка в Краснодаре, рядышком, служит. Они с Тосенькой вдвоем отмечают, а первого бабу Нюру проведают.

Попробовал открыть калитку. Заперта на ключ. Никогда не запирались. Тошка снова завопил. Дверь отворилась, в прямоугольнике яркого света показалась длинная фигура. Генкина. Он постоял, прикрикнул на Тошку, тот замолчал. «Детвора, наверно», – сказал он в дом и закрыл дверь.

Алексей расслабил шарф, давая воздуху место. Когда отдышался, перелез через забор, там, где штакетина уже десять лет как сломана. Подошел к Тошке. Узнал поганец, руки стал лизать шершавым языком. Алексей заглянул в окно на кухне, самое большое. За тонкими гардинами Тамара разделывала селедку. На голове кудряшки, такие же, как в юности, когда они только познакомились. «Химия» называлось.

Алексея что-то толкнуло в грудь. Он огляделся. Никого. Тошка примостился на носок ботинка. Тамара засмеялась, на румяных щеках проступили ямочки. Алексей улыбнулся, кажется, впервые за долгое время. Тосенька промелькнула. Тонкая, воздушная, настоящая красавица. Дверь снова открылась, Алексей прижался к стене.

– Тоша, Тоша, – позвала она. – Иди, что дам!

Пес нехотя поднялся с хозяйского ботинка и побежал к двери. Тося бросила ему коржик. Тошка снова улегся у ног Алексея и принялся неохотно жевать угощение. Видно, зубы уже не такие острые, да и сытый он.

Алексей вернулся к окну. Тамара что-то сказала и прикусила нижнюю губу. Это всегда сводило Алексея с ума. Даже за тысячи километров, когда тоска заедала, стоило вспомнить это ее движение, и слезы проступали, принося с собой утешение.

Машина подъехала. Генка засеменил к калитке, впустил гостей. Николашка приехал, с девушкой. На собственной машине. Алексей не разглядел марку, но дверцы мягко хлопнули. Значит, хорошая машина, дорогая.

В окне теперь видно всех. Николашу и молодую красавицу с кругленьким животиком. Тосеньку с детским личиком, но уже такую высокую. Тамару, счастливую, и Генку, доброго и порядочного.

Алексей опустился на колени, погладил Тошку. Тот снова облизал замерзшие пальцы. В доме шумно говорили и не заметили, как чья-то тень проплыла мимо окна. Алексей перелез там же, через сломанную штакетину. Лавку уже покрыл тонкий слой инея. Алексей достал листок с паролем, завернул в него карточку и просунул вместе с рукавицами в почтовый ящик. Хорошие рукавицы, в хозяйстве пригодятся.

Он посмотрел на шумный дом, прикоснулся к машине, еще теплой, и двинулся по такой знакомой и такой чужой улице. Мимо дома бабы Шуры, мимо школы, мимо сарая, где они пацанами прятались от пьяного деда с заряженным ружьем, мимо пастбища, к лесопосадке, где они с Генкой жарили курицу.

Алексей шагал по белой пустыне. Дома остались позади. Он то карабкался вверх, то на согнутых ногах спускался. Легкие саднило от ледяного воздуха. Память стала изменять, он то и дело поскальзывался. На одном из бугорков плоская подошва проехала в сторону, и Алексей упал лицом в сугроб.

Снег резал глаза и ноздри. В рассыпчатой белизне растекался алый цветок. Алексей обтер онемевшей рукой рот и перевернулся на спину. Тошка жалобно завыл. Воздух не двигался. Алексей глубоко вздохнул. В груди лопнула струна, и боль отступила.

Две тени стояли неподалеку. Маленькая и большая. Он поднялся и заковылял к этим двоим. Давно уже ждут.

Я проснулся раньше обычного, взглянул на мать. Спит. Выполз из-под тяжелого одеяла и поежился. В комнате уже полгода холодно и сыро. Старые трубы текут и громко лязгают по утрам. Сейчас тихо. Я специально подгадал, когда соседи еще спят и не пользуются уборными.

Я сунул ноги в потертые кроссовки, они мне малы с прошлого года. Прокрался в помывочную. Это маленькая комната с краном из стены и ведром. Повернув вентиль, я поймал нескольких капель и растер их по лицу и шее. Сполоснул рот, вода отдавала ржавчиной.

Натянув свитер, я бесшумно открыл дверь и затворил за собой, не оглядываясь. Рванул по ступеням наверх из полуподвального этажа и оказался на пустынной улице. Глубоко вдохнул сладковатый сырой воздух. Булочная на углу щедро раздавала запахи ванили и растопленного сливочного масла. Я сглотнул слюну и пошел в другую сторону, подальше от пекарни, к морю.

Я шагал по брусчатке, нащупывая ступнями холодную влагу камня. Подошва на моих кроссовках давно износилась до состояния кальки.

Воздух казался полупрозрачным, с легкой розовой дымкой. Днем будет жарко.

В гавани уже работали люди. Я отыскал глазами свой корабль. Белый глянцевый красавец с высокой мачтой, не больше других, но явно быстрее. Крейсерская парусная яхта едва качается на бирюзовых волнах, белые паруса аккуратно сложены.

В воде можно разглядеть мелких рыб и рапанов. Они тут прикормились, и теперь до самой зимы не выгонишь. Можно было бы голыми руками поймать пару рыбин для матери, но масляные пятна на воде отбивают всякую охоту.

Солнце уже показалось из голубой воды, окрасив ее теплыми оранжевыми красками. Самый лучший час в целом дне. Я могу смотреть на солнце не щурясь. Свет этот, мягкий и дружелюбный, нежно обнимает меня. Еще чуть-чуть, и он начнет нещадно подпекать тела, беспорядочно разложенные на гальке.

Я снял кроссовки и пошел к своей яхте. Сегодня мой первый рабочий день. Переминаясь с ноги на ногу, я не решаюсь зайти на палубу. Вдруг я пришел слишком рано и все еще спят?

– Камал, ну чего стоишь? – крикнул высокий загорелый блондин, Виталий, помощник капитана. – Работа сама себя не сделает.

Я кивнул и лихо перепрыгнул через голубую полоску между пристанью и яхтой. Запах лиственницы нежно укутал меня, ноги ощутили тепло деревянных досок. На секунду я закрыл глаза и представил, как отправляюсь в далекое плавание и большие черепахи плывут рядом, изредка высовывая любопытные морды. Говорят, хорошая примета.

– Всему вас учить надо, – сказал Виталий и поставил передо мной ведро и тряпку. – Руками вычищай каждую щель… – Он сделал движение указательным пальцем, как если бы нужно было соскрести со стекла засохший птичий помет.

Начав с нижней палубы, я со всем тщанием вымывал углы и щели. Средство для мытья приятно пахло и казалось мне лучше, чем самый дорогой шампунь, который мама однажды украла в магазине косметики, утверждая, что сделала это в отместку за полные пренебрежения взгляды продавщиц. Мы очень экономно расходовали тот шампунь, и мама всегда выглядела чуть счастливее после душа.

Я уже натирал войлочной тряпкой верхнюю палубу, когда услышал незнакомые голоса. Помощник капитана проговорился, что сегодня придут покупатели и нужно, чтобы все блестело. Я буквально воспринял этот приказ и до блеска полировал каждую доску.

Голоса были уже рядом, я продолжал работать, стараясь производить как можно меньше шума и вообще быть незаметным.

– Кто этот юноша? – спросил незнакомый голос; я вздрогнул, но продолжил натирать полы.

– Это Камал, новый мойщик, – ответил капитан, господин Бреус, немец. – Камал, подойди, – скомандовал он мне.

Я поспешно встал, сжимая в руке тряпку. На меня смотрели пять пар глаз. Виталий стоял навытяжку, будто так и не смог забыть три года Санкт-Петербургской мореходки. Капитан, красивый, как из рекламы арабских авиалиний. Господин в белой рубашке и льняных синих брюках – я знал по фото в каюте – нынешний владелец яхты. Дородный мужчина с копной седых волос, как я понял – покупатель. И она.

При взгляде в ее прищуренные от яркого солнца серые глаза я понял, что не забуду их до конца своих дней. Тонкая, почти прозрачная ткань платья мягко струилась от малейшего ветерка. Мои щеки запылали, я опустил взгляд и крепко сжимал войлок в руках, стараясь подавить волнение. Мне стало стыдно за свои рваные джинсы и мокрую от пота футболку. Я чувствовал себя ископаемым, которое нашли элегантные ученые девятнадцатого века, прерывавшие свои изыскания на пятичасовой чай и партию в бридж. Я стоял и рассматривал ногти на ногах – с черной окантовкой. У того, в синих брюках, гладкие и розовые, будто я сам их отполировал только что войлоком.

– Так это из-за тебя я чуть не упал? – спросил дородный мужчина басом. – Хорош! Натер так, что и ступить страшно… – Он рассмеялся собственной остроте и обратился к владельцу с гладкими ногтями: – Этот же входит в цену?

– Он вообще-то не в команде, – ответил капитан Бреус.

– Надо чтобы был в команде, – отчеканил дородный. – Такие люди мне нужны! С него будет толк.

Вся компания удалилась, обсуждая покупку, меня в том числе. Еще несколько минут назад я был готов умереть за такую возможность. Утром я и мечтать не смел, что могу получить что-то большее, чем разовую подработку. Какая-то горечь обожгла мне горло, пол поплыл подо мной. Я опустился на колени и принялся усердно тереть корабельные доски, ладонью смахивая то, что текло из глаз.

– Камал? – позвал тихий нежный голос.

Я обернулся. Передо мной стояла она, с пшеничными волосами и серыми глазами. Я не мог пошевелиться.

– Папа велел тебе передать, – она протянула мне красноватую бумажку. – Я Лиза.

Я молча взял купюру, Лиза дернула плечом и убрала пшеничную прядь за ухо. Она еще мгновение стояла и нерешительно улыбалась, потом развернулась и упорхнула в свою сказку.

Вечером по пути домой я купил маме самый дорогой шампунь. И буду это делать еще много лет.

Снег скрипел под подошвами кожаных ботинок Татьяны. В свете редких уличных фонарей белое покрывало переливалось миллионами разноцветных бликов, словно великан рассыпал свой великанский мешок бриллиантовой пыли.

Татьяна возвращалась обычным маршрутом с работы. В канун Нового года смена в магазине была сокращенная. Она получила свою небольшую премию и до третьего января могла делать все что угодно. Правда, дел у нее не накопилось. За свои почти шестьдесят лет Татьяна организовала тихую жизнь вокруг себя. Дочь давно вышла замуж и покинула родительский дом. Муж уже несколько лет жил отдельно.

Праздники Татьяна не отмечала, никаких событий не происходило. Пока дочь росла, нужно было что-то придумывать, как-то готовиться к Новому году. Но все, чего хотела Татьяна, – это просто автоматически проживать день за днем, впадать в состояние вакуума, когда нет боли, беспокойства, желаний, идей. Изредка, когда по телевизору показывали детей-инвалидов или сирот, она позволяла себе поплакать и перекреститься на икону Божьей Матери. В остальное время Татьяна не чувствовала ничего. Разве что когда муж переехал в дом по соседству, доставшийся ему от матери, она испытала что-то вроде облегчения.

Первое время после переезда мужа они виделись каждый день за ужином. Татьяна продолжала по привычке готовить на всю семью. Но вскоре эти совместные ужины сошли на нет. Муж продолжал сухо поздравлять супругу с праздниками, она же и вовсе не утруждалась.

Вот и теперь, в канун Нового года, Татьяна могла ничего ни для кого не делать, просто поужинать, посмотреть телевизор и лечь спать не позже десяти часов.

Она шла ровной походкой, не ускоряясь от колючего мороза и не замедляя шага, чтобы посмотреть на украшенные окна соседних домов. Для знакомых она оставалась дружелюбной и вежливой женщиной, но две глубокие морщинки давно залегли между бровей, а улыбка едва могла распрямить опущенные уголки рта.

– Здравствуй, Таня, – окликнула ее женщина возле мусорного бака. – С наступающим!

– Ой, теть Маш, вы? – Татьяна всегда так отвечала на оклики знакомых, потому что надеялась про себя, что когда-нибудь ее перестанут замечать.

– Глянь, какого ребеночка выбросили, сволочи, – она указала в угол, где на горке картона сидел в клетчатом комбинезончике рыжеволосый мальчуган.

– Да, – только и ответила Татьяна.

– Жалко бедняжку, не нужен никому, – причитала тетя Маша, продолжая копаться в контейнере.

Татьяна, поняв, что можно не продолжать светскую беседу, двинулась дальше той же ровной походкой. А образ куклы все еще стоял перед глазами.

Придя домой, Татьяна разогрела жареную картошку и открыла банку огурцов. Она собиралась поужинать под «Иронию судьбы», но пришел муж. Надо сменить замки, мелькнула мысль у Татьяны.

– С Новым годом! – произнес муж и поставил на стол бутылку шампанского.

Татьяна пила редко, только на похоронах.

Она ничего не ответила. За годы, что они с мужем не живут под одной крышей, она научилась игнорировать его. Он еще немного посидел за пустым столом, глядя в телевизор – Татьяна что-то молча мыла, – и ушел к себе. Татьяна облегченно вздохнула и посмотрела на подаренную бутылку. Сколько она натерпелась от пьянства мужа! Один вид его блестящих глаз заставлял ее содрогаться. Вот и сейчас Татьяна поморщилась, глядя на подарок. Нет, так не пойдет.

Татьяна достала из-под раковины пустой мусорный пакет, положила в него бутылку, оделась и вышла на морозную улицу. Она хотела выбросить то, что нарушало ее состояние вакуума. С дочерью она созванивалась еще утром, поэтому вечер обещал быть тихим и спокойным, если бы не муж. Нужно избавиться от любых признаков его вторжения.

Татьяна уже хотела швырнуть пакет с бутылкой в железный бак, как заметила резинового мальчугана на картонке в углу. Она осмотрелась по сторонам, никого. Сделав несколько шагов, Татьяна присела на корточки и вгляделась. Из темноты на нее смотрели два больших синих глаза. Рыжие волосы растрепались, щеки перепачкались, на одежде то тут то там зияли дырки и грязные пятна. Мальчик при этом задорно улыбался, обнажив два передних зуба.

Татьяна глубоко вздохнула и распрямилась. Снова глянув по сторонам, она направилась к дому, забыв выбросить пакет. Ровные шаги и скрип снега при этом не возвращали ее в нулевое состояние. Что-то шевелилось внутри. Ей вспомнилась родная деревня, как они с братьями босыми бегали по зеленой траве с соседскими детьми. Был среди них рыженький Антошка. Такой он был задорный, Татьяна любила с ним возиться. Когда Антошке исполнилось восемнадцать, его забрали в армию, откуда он не вернулся.

Татьяна вдруг остановилась. Теплая слезинка скатилась по щеке. Она повернула обратно. Поглядев по сторонам, взяла на руки куклу и быстро зашагала к дому. Дома она заперла дверь на случай неожиданного прихода мужа. Посадив рыжую куклу на стул в теплой кухне, села напротив. Какое-то время она просто разглядывала чумазые щеки и дырки на одежде.

Набрав ванну, она вымыла куклу. Обтерев резиновое тельце мягким полотенцем, Татьяна расчесала спутанные медные волосы и ласково посмотрела на него:

– Я назову тебя Антошей.

Кукла так и сидела в полотенце, пока Татьяна разглядывала его потрепанный костюмчик. Она достала из шкафа давно заброшенную швейную машинку и лоскуты ткани. Хоть это не модные расцветки, но все-таки лучше, чем его старье.

Татьяна так увлеклась выкройкой, что перестала следить за временем. Румянец выступил на ее щеках. Она посматривала в смеющиеся глазки Антоши и сама невольно улыбалась. Когда она закончила работу, часы показывали без четверти полночь. Татьяна одела куклу в новый костюмчик из красного вельвета, наспех открыла шампанское, подарок мужа, и налила бокал.

Послушав обращение президента, она загадала желание под бой курантов, чего не делала уже много лет, выпила шампанское, достала телефон и набрала номер:

– С Новым годом, доченька! Приезжайте завтра на праздничный обед, – сказала мягким голосом. – И папа будет.

Что-то не так. Что-то явно не так. Ноги не болят после длинного рабочего дня в тесных ботинках. Поясница не дает о себе знать. Словно мне снова двадцать. А как я здесь оказался? Вспоминай! Утром я проснулся до будильника. Клара. Кажется, спала рядом. Да, у нее новый шампунь. Дорогой. И запах незнакомый. Я сделал чай. Отрезал колбасы. Продавщица посоветовала «Любительскую», с мелким жиром. Смотрелся ли я в зеркало? Кажется, да. Я ведь каждый день это делаю. Как я выглядел? У меня светлые волосы. Ведь так? Глаза… Клара как-то сказала, что у меня потухший взгляд. Что это значит? Темные или светлые?

Я оделся. Зеленая рубашка в клетку. Да, на ней еще след от утюга, но его не видно. Брюки. Ремень на последнее отверстие. Клара как-то сказала, что я распустился. Как вязаный носок?

Вышел из квартиры и закрыл на верхний замок. Чтобы Клара могла открыть изнутри. На работу я поехал на машине или на метро? Я не помню лиц рядом, значит, ехал за рулем. Объехал ли тот прорыв на соседней улице? Если нет, потратил бы весь день на сервис. Какая была погода? Одежда осталась сухая. Дождя не было. Я без пальто. Значит, лето или весна.

На работе я заварил кофе. Стол Сергея напротив моего. Он рассказывал про новую компьютерную игру. Там нужно строить города. Сергею нравится Катя. Она недавно работает в нашем офисе. Красивая она? Кажется, у нее темные волосы. И помада розовая.

Что я делал на работе? У меня есть компьютер. Кажется, какие-то цифры на экране. Есть калькулятор. И таблица. Как называется программа, в которой рисуются таблицы?

Сергей что-то сказал, и его рот растянулся, показались зубы. Я сделал так же. Тогда он еще что-то сказал, и рот его открылся шире, а голова затряслась. Из глаз потекла вода. Мои остались сухими.

За окном было еще светло, но Сергей стал собирать вещи. Выключил компьютер. Я тоже встал и нажал на кнопку. Экран погас. Я вышел на улицу. Там было много машин. Какая у меня машина? Серая? Большая? Я достал ключи из кармана. На черной коробочке какой-то знак. Похожий на галочку. Я отыскал такой же на одной из машин. Черная.

Что было дальше? Как я оказался здесь? Здесь ни тепло ни холодно. Желтый свет от торшера. За окном темно. В телевизоре что-то говорят. Как у Сергея, их головы трясутся, а рот широко открыт.

Я слышу, как открывается дверь. Через рифленое стекло вижу силуэт. Клара? Незнакомый голос. Не одна? Кто-то с работы? А кем она работает? Вспоминай! Она как-то сказала, что им в больницу привезли новые аппараты МРТ.

– Сенечка, ты давно тут сидишь? – Голос Клары сквозь рифленое стекло кажется чужим.

– М-м-м… – говорю я.

– Я сейчас приготовлю покушать, – говорит она. – Принесу.

Почему она не вошла? Я не помню ее лица. В телевизоре маленькие человечки на льду прыгают. Я слышу голоса через стенку. О чем они так громко говорят? Какой-то запах. Внутри меня что-то булькает.

Дверь открывается и входит она. Клара? В руках что-то пахнет. Мне очень хочется это. Я протягиваю руки.

– Подожди, я помогу, – говорит Клара.

Она чем-то тычет мне в лицо. Внутри становится тепло и приятно. Я киваю. Хочу сказать, что мне нравится. Лицо Клары мокрое и блестящее.

– Мне нужно уехать на выходные, – говорит она, и вода из глаз течет сильнее. – Иначе я просто не выдержу.

– М-м-м, – говорю я.

– Что ты мычишь? Мы можем нормально поговорить?

Становится громко и неприятно. Я машу рукой, чтобы отстала.

– Я жизнь на него положила! Обслуживала его, обстирывала. А он только и знает, что сидеть перед телевизором! Тебя хоть что-нибудь волнует? – Она смотрит на меня, из глаз больше не течет.

– М-м-м, – отвечаю я.

– А у меня любовник уже два года! – Ее рот некрасивый, я машу на нее рукой. – Мы с Германом уезжаем в Звенигород на три дня. Если тебя это вообще волнует.

– М-м-м, – отвечаю я.

– Вернусь во вторник. Еда в холодильнике. Должно хватить.

Клара уходит. Мне снова приятно. За окном темно. Свет торшера желтый. Перед глазами человечки прыгают по белому льду. И чего они такие быстрые? Можно же медленнее.

– Пап? Па-а-ап?

Я открываю глаза. За окном голубой свет. В рифленую дверь кто-то заглядывает, долго смотрит. С ней маленький человечек.

– Боже, пап, а я тебя ищу по всей квартире, – говорит она. – Мама просила проведать тебя. Дениска, поздоровайся с дедушкой… Ну, не бойся!

Маленький подходит и трогает меня. Мне приятно.

– Па, ты ел? Мама сказала, что пожарила котлет… Но все целое. Ты что, два дня не ел?

Я смотрю на маленького. Он смотрит в экран. Там прыгают шарики. Она ходит вокруг меня. Разглядывает.

– Мама говорила, а я не верила. Хотя чему удивляться? Ты никогда не интересовался ни ей, ни мной. Я думала, что ты занят на работе, поэтому не пришел на день рождения внука! Нет, тебе просто плевать на нас! И правильно, что мама уходит от тебя… Она еще молодая… А дядя Герман хороший человек. Он заботится о ней.

Она и маленький уходят. Мне снова хорошо. Тихо и спокойно. Желтый свет торшера. Я смотрю в экран. Какая-то голова двигается и открывает рот.

– Сенечка, – говорит Клара, – ты что, не ходил на работу? И почему у тебя телефон выключен? Мне позвонил Сергей, сказал, что ты не пришел в понедельник и сегодня.

Я смотрю на нее. У нее белые волосы?

– Сенечка, ты что, не вставал с кресла все четыре дня?

Она трогает мое лицо. Холодно. Я вздрагиваю. Она нюхает меня?

– Ты что, запил? У тебя же печень!

Клара ходит из стороны в сторону. Она быстро ходит. Мне неприятно. Я хочу, чтобы она ушла. Машу на нее. Она не замечает. Достает что-то из шкафа. Одежда? Рубашка и брюки. Рубашка желтая. Мы были в Сочи. С Кларой и Дениской. Ели мороженое. Я нес Дениску на плечах. Он уронил мороженое прямо на рубашку. Мы смеялись. Когда это было? Каким-то летом. Да, ярко светило солнце. И волосы Клары стали еще светлее. Клара смеялась, и вокруг ее глаз были маленькие лучики. Мне было хорошо. Еще были рыбки. Я опустил ноги в аквариум, и было щекотно. Дениска заливисто смеялся, а мне было щекотно и страшно.

Клара стоит совсем близко. Расстегивает на мне рубашку. Ее руки дрожат. Глаза мокрые. Лучиков, как в Сочи, нет. Мне неприятно. Мне больно. Больно.

– М-м-м, – толкаю ее. Она падает. Смотрит на меня. Глаза большие, круглые.

Уходит.

За окном темно. Желтый свет торшера дрожит. На экране мутные пятна бегают, открывают рот, трясут головой. Дверь открывается. Слышу шум. Голоса. Клары и незнакомый. Входят в комнату.

Высокий. Кажется великаном. Наклоняется ко мне, смотрит. Мне неприятно. Но махнуть Ему не решаюсь. Он берется большими руками за мои плечи и трясет. Он тянет. Хочет поднять? Я не сопротивляюсь. Интересно. Он отступает. Дышит. Вытирает воду с лица. Снова хватает меня и тянет. Больно. Мы падаем. Я лежу на Нем. Его глаза круглые и большие. Он выкарабкивается из-под меня и отползает в сторону, к Кларе. Клара зажала рот рукой. Лицо мокрое. Я не двигаюсь.

– Он прирос к креслу, – говорит Он.

– Я так и думала, – говорит Клара. – Когда начала его раздевать, рубашка не расстегивается… Давай поставим его на место. Что ж он так лежать будет?

– Я снизу толкну, а ты тяни сверху, – говорит Он.

Они вдвоем снова меня толкают. Поставили. Неудобно. Мне не видно торшер, экран и окно.

– М-м-м, – говорю я.

– Да, Сенечка, сейчас. – Клара двигает меня маленькими толчками.

Мне снова удобно. Клара и Он уходят. Я слышу голоса. О чем-то говорят. На экране пестрые пятна. Я с интересом наблюдаю. Торшер беспокоит.

Снова входят Он и Клара. У нее мокрое лицо. У Него дрожит подбородок. В руках у Клары какой-то сверток.

– Я так не могу, – говорит она. – Это же мой муж.

– А я кто?

– Ты моя любовь, – говорит она, и из глаз снова вода. – Но с ним у нас дочь, внук.

– Он уже не здесь, Клара, – говорит Он и обнимает ее.

Торшер погас. Мне страшно. Хочу что-то сказать, но не могу. Клара и Он обнимаются. Ее плечи трясутся. Он смотрит на меня. Отстраняет Клару.

– Давай, – говорит Он ей и берет что-то в руки.

Маленькое и черное Он направляет в мою сторону. Я зажмуриваюсь. Экран погас. Больше там никто не двигается. Мне страшно. Я смотрю на Клару. Она подходит ко мне. Ее лицо мокрое и спокойное. Она разворачивает сверток. Плед. Его вязала моя мама, когда я еще жил в деревне. У нас были овцы. Отец их стриг, а мама пряла. Я любил смотреть, как пышное серое облако в маминых руках превращалось в тонкую крепкую нить. Потом ловкими движениями четырех спиц из этой нитки выходили причудливые узоры. Этот плед она связала, когда я привез Клару. Она не успела нам его подарить. Когда у Клары болела поясница, плед вытягивал боль. Когда у меня ныли ноги после работы, я укрывал их пледом, и боль отступала. Когда маленькая Света болела, мы укутывали ее пледом, и она скорее выздоравливала.

Клара стоит с пледом в руках. Маминым пледом. Он стоит рядом. Обнимает ее за плечи. Глаза Клары сухие и добрые. Он тоже совсем не страшный. Клара накрывает меня. Они уходят. Становится темно. И спокойно. Мне приятно.

Раз, два, три, четыре… Я считала шпалы под ногами. На откосах кое-где виднелись остатки жухлого снега, сучья голых деревьев походили на лапки гигантских засушенных пауков, в покосившихся домишках вдоль железной дороги уже редко где горели огни, люди спали. Стояла унылая тишина, лишь чей-то пес жалобно выл, все еще боясь прогромыхавших несколько часов назад салютов.

Я злилась на маму – она не позволила мне остаться у Сидоровых – и ненавидела эту дорогу, особенно ночью. Страшные истории про неожиданный поезд, отрезавший ногу какому-то мужику, так и всплывали перед глазами. Мама же спокойно шагала по шпалам мимо скрюченных домов и заброшенных уличных туалетов, куда подростки скидывали мертвых бродячих собак. Оставалось лишь догадываться, умерли собаки своей смертью или утонули в зловонной жиже.

Я любила бывать у Сидоровых. Их дом казался ярким праздником, словно грузовичок из новогодней рекламы кока-колы посреди густого мрака. Сидоровы все праздники отмечали с размахом, будь то день рождения или Новый год. Звали соседей и друзей. Их трехэтажный дом на два подъезда казался настоящим островком безмятежности. Соседи друг друга знали, ладили, можно было когда угодно и сколько угодно бывать друг у друга в гостях.

Ничем в жизни я так не дорожила, как этими мгновениями у Сидоровых. Дядя Леша был моим крестным, а тетю Наташу я просто обожала. Их дочь Ленка родилась на год раньше, поэтому я подчинялась ей безоговорочно во всем. Я восхищалась и завидовала ее игрушкам, которые крестный привозил из командировок. Однажды я проплакала весь день, когда у Ленки появился тамагочи, представляя, каким бы он вырос большим и никогда, никогда не умер. Я мечтала о такой семье. Полной, жизнерадостной, счастливой.

Мы возвращались домой после безудержного веселья с кучей друзей, танцами, конфетами, подарками и салютами по холодной и неприветливой железной дороге. Вдали показались огни железнодорожного вокзала. За ним ждала остановка и четырехчасовой шахтерский автобус, везущий на смену грустных шахтеров, которым придется работать в первый день нового года. В этом автобусе всегда был спертый воздух, как будто шахтеры уже уставшими ехали на работу.

Я молча смотрела в окно. Где-то в домах еще праздновали, горел свет и мигали гирлянды. Я завидовала тем окнам. Сейчас бы я смотрела новогодний «Голубой огонек» вместе с Ленкой по их большому телевизору, а не тряслась в прокуренном автобусе. Если бы я осталась у Сидоровых, то не увидела бы того, что произошло в прихожей.

Я знала, что мы небогатые. Мама ушла от отца, когда мне не было и четырех, к бабушке с дедушкой. Время считалось непростым, и работу мама с ее экономическим дипломом не нашла, а торговать «тряпьем» на рынке считала недостойным. Так и жили мы на пенсию стариков.

От остановки к дому шли молча. Думала ли мама о том, что совершила, раскаивалась? Я лишь мечтала поскорее уснуть, а утром представить, что ничего не произошло. А может, и не было ничего? Может, я не видела, как мама вытащила из бумажника дяди Леши две зеленые бумажки, пока одевалась в прихожей. В тот момент мой мир будто пошатнулся, все веселье слили через широкую воронку, и лишь мамины беззаботные глаза продолжали улыбаться.

Моя мать воровка. И украла она у самых лучших и близких людей в моей жизни. Я думала об этом, глядя на темный силуэт фикуса с одиноко висящим стеклянным скворцом у нас дома. У Сидоровых елка почти доставала до потолка, светилась разноцветными огнями. И утром там будут лежать подарки для Ленки. А если бы я осталась, и для меня тоже. Настоящее новогоднее чудо.

Утром позвонили в дверь. Мама спросонья накинула халат и пошла открывать. Бабушка с дедушкой первого января с утра всегда уходили к друзьям. Под фикусом появилась коробка с куклой, мое сердце радостно екнуло. Я осторожно подошла к ней. Я мечтала о Барби, блондинке с загаром и белоснежной улыбкой. В коробке лежала брюнетка.

Из коридора послышались приглушенные голоса. Я прислушалась. Нехорошее предчувствие сдавило грудь. Синди, прочитала я на коробке. Никакого калифорнийского загара и розовых туфель. Зачем ей зеркальце? Кена с такой внешностью все равно не встретить.

– Иди сюда, – строгий голос мамы заставил кровь замедлить ход.

Я все еще держала в руках коробку с Синди. В дверях стоял дядя Леша, лицо его было непривычно серьезным. Мама строго посмотрела на меня:

– Это ты взяла деньги?

Дядя Леша смотрел без укоризны, но как-то отстраненно. Мама спокойно ждала. В голове снова всплыли события вчерашнего вечера. Как нас забрали на машине и привезли к Сидоровым, как мы играли во дворе, как ходили по квартирам и поздравляли друг друга, как танцевали под музыкальный центр «Панасоник», как мама взяла деньги…

– Это ты взяла деньги? – повторила мама.

– Да, – ответила я.

– И куда ты их дела? – мягко спросил дядя Леша.

– Потеряла. – Что я еще могла сказать?

– Где ты их потеряла? – спросила мама.

– Когда мы шли по рельсам.

– Да, там уже не найти, цыганча небось все уже подобрала, – дядя Леша махнул рукой.

Через какую-то неделю мы снова пойдем в гости к Сидоровым. Мама будет весело и непринужденно шутить, и я никогда не скажу правду. Синди останется в коробке.

Из проигрывателя звучал Концерт для фортепиано с оркестром номер один Петра Ильича Чайковского, чей портрет висел в классе музыки средней школы номер четырнадцать в Вязево. Елена Робертовна смотрела в окно. Желтые листья, танцуя, падали на землю, солнечный свет мягким теплом уходящего дня приглашал присоединиться к стихийному балу.

Елена встретила своего гения, виртуозного пианиста, на последнем курсе консерватории. Звали его Петр Молчанов. Но вся его наружность говорила о том, что он Петруша. Невысокого роста, со светлыми волосами и светлыми глазами, то ли серыми, то ли голубыми, нескладный и неуклюжий. О последнем качестве в консерватории слагали легенды.

Несмотря на щуплую фигурку, Петруша никак не помещался в пространстве, в котором находился. Когда он входил в комнату, не было в ней человека, которого бы он не задел, плечом ли, коленом, партитурой. А если комната была пуста, доставалось предметам интерьера. Наблюдать за тем, как Петруша проходит к своему инструменту, было особым удовольствием. Оркестр будто сжимался, давая как можно больше места Петруше. Но как бы Петруша ни старался, обязательно находилась труба, которую он задевал локтем, или виолончель, об которую спотыкался, и потом, будто вся сцена недостаточно комична, театрально извинялся перед музыкантом, всплескивая руками, роняя листки с нотами, отчего владелец виолончели или трубы краснел до багрового цвета и опускал голову.

Елена не сразу обратила внимание на Петрушу. В коридорах консерватории таких, как Петруша, неуклюжих, что-то бормочущих себе под нос, было много. Тонкая, почти прозрачная, она не шла, парила по паркету, притягивая взгляды сокурсников и некоторых преподавателей. Петруша тоже не устоял перед красотой тонких пальцев и белой, почти прозрачной кожей. Когда Елена садилась за пианино, она словно становилась его частью. Прямая спина, мягкие локти, гордый профиль. Вся ее наружность говорила о том, что она пианистка. Но как бы Елена ни отрабатывала раз за разом гаммы, она так и не стала виртуозным исполнителем. И учителя лишь пожимали плечами – нет таланта. На защите дипломов в концертном зале Петруша увидел, как вошла, нет, вплыла она, села за рояль, поставила тонкие ножки на педали и заиграла Прелюдию номер два Скрябина ля минор. Петруша забыл, как дышать, так эта композиция подходила всей наружности молодой пианистки. Почему-то он не сомневался, что именно эту прелюдию Скрябина она и должна играть. Он не мог отвести взгляд от ее нежных рук, взволнованного лица. Когда девушка закончила, он невольно зааплодировал, но быстро опустил руки под строгими взглядами экзаменаторов. Елене поставили четыре.

Елена расплакалась и выбежала из зала. Петруша поспешил за ней, наступая на ноги почтенных членов комиссии. Он решил побороть свою робость и пригласить Елену на свидание. В коридоре ему удалось догнать ее. Знал ли он, что значила для нее эта четверка? Как сильно Елена мечтала стать пианисткой, гастролировать с оркестром, участвовать в международных конкурсах, уехать из Вязево?

Так начались неловкие ухаживания Петруши за Еленой. Елена Прекрасная и Петруша, шутили про них. Петруша покупал цветы и мороженое, держал Елену за руку, рассказывая, как она прекрасна на сцене. Но его слова не растопили сердце Елены. Она нашла место учительницы музыки в школе и с грустью ждала сентября. Петруша тоже ждал сентября, чтобы ехать в столицу и участвовать в международном музыкальном конкурсе. Петрушу должно было взволновать такое событие, но он не мог ни о чем думать, кроме своей Елены.

Однажды Петруша пригласил Елену на репетицию, которых летом у оркестра было очень много. Она сидела в последнем ряду, чтобы не смущать и без того смущенного Петрушу. Петруша же в свойственной ему манере прошествовал к инструменту, спотыкаясь и выслушивая сдавленные проклятия коллег. Репетиция никак не могла начаться, музыканты проигрывали гаммы и отдельные куски произведений. Петруша ждал, раскладывая без конца партитуру, отчего листы, словно подхваченные ветром, летали по сцене, и Петруша всей своей неловкой фигурой пытался их ловить. Елена краснела и опускала глаза.

Виолончелист глянул на Елену, на Петрушу, что-то шепнул соседу, тот громко рассмеялся, остальные подхватили. Петруша сделался багровым, собрал наконец партитуру и двинулся к роялю. Но музыкант решил дополнить произведенный эффект и выставил ногу на пути спешащего Петруши. Маленькая фигурка взлетела в воздух вместе с нотными листами. Елена увидела живую картину, которая отпечаталась навсегда в ее памяти. Петруша в воздухе вместе с нотами, ухмыляющийся виолончелист, хихикающие скрипачки, покачивающий головой ударник.

И зачем она только согласилась на эти нелепые ухаживания? Кроме постоянного смущения, она не чувствовала рядом с Петрушей ничего. Тупая боль от несправедливости мира, в котором несуразный Петруша играет в оркестре, а прекрасная Елена учит песенки с детьми, становилась невыносимой. Она оплакивала свою несчастливую судьбу. Она не понимала, чем она хуже Петруши.

Смеху положил конец дирижер. Петруша, пунцовый, сидел неподвижно. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты вскинули инструменты, зазвучал Концерт номер один Чайковского. Но Елена уже не слышала. Она бежала по коридору, скорее к выходу, скорее к спокойствию.

С Петрушей они больше не виделись. Он краснел от одного воспоминания об унижении, которое ей пришлось наблюдать. Лето прошло в репетициях. Осенью Петруша летел на конкурс в столицу, а Елена встречала первых учеников в классе с пианино, проигрывателем и портретом Чайковского. После работы она готовила ужин, заваривала чай с ромашкой и устраивалась перед телевизором. В один из таких вечеров Елена узнала, что их консерватория заняла третье место на конкурсе, а Петруша удостоился Гран-при. Елена плакала всю ночь. Петруша остался в столице.

В классе Елена Робертовна разучивала с учениками песни о Родине, ставила пластинки с великими произведениями Стравинского, Прокофьева, Мусоргского, Скрябина, чтобы сохранить в себе остатки любви к музыке, и скучала. Иногда она подменяла пианистку в музыкальном театре, играла в фойе, пока люди отдавали верхнюю одежду в гардероб и поправляли прически или расхаживали в антракте с бокалами шампанского. Кто-то мог остановиться и послушать, тогда Елена сильнее склоняла голову. Она не смотрела постановки театра, она отрабатывала часы и незаметно покидала здание.

Второй год в школе начался как и первый. Скучающие ученики, теплое солнце за окном, а вечером работа в фойе музыкального театра, где проходят гастроли столичного оркестра. За роялем Петр Молчанов. Думала ли она о Петруше? Едва ли. Когда на глаза попадались новости о новых наградах и международном признании, она вспоминала репетицию и качала головой, дивясь превратностям судьбы. Жалела ли она о том, что сбежала тогда и не увидела игры пианиста, который сейчас покорял мир? Она могла посмотреть записи много раз, но никогда этого не делала.

В театре людно. Все хотят насладиться прекрасной игрой своего земляка, гениального пианиста Петра Молчанова. В фойе Елена Робертовна играет Прелюдию номер два Скрябина. Она не смотрит на гостей в красивых платьях и в предвкушении прекрасного вечера. Она мечтает оказаться дома, с кружкой горячего ромашкового чая.

Сидя в уже пустом холле, она слышит первые звуки Концерта номер один Чайковского. Петр Молчанов за роялем. Не выдержав, Елена подходит к двери в зрительный зал. Прислушивается. Как хорошо. Как чудесно он играет. Билетер открывает дверь и приглашает Елену войти. Елена входит и замирает.

За роялем вовсе не Петруша. Его гордый профиль, его руки, мягкие кисти, все его тело – продолжение рояля. Нет в нем той неловкости и неуклюжести, какие помнила Елена. Все в нем безупречно. Вот он виртуозно исполняет репризу. Больше никого не существует на сцене. Только его гений.

Она узнала наконец, как Петруша преображался, садясь за инструмент. Спина вытягивалась, подбородок заострялся, взгляд устремлялся вдаль, за партитуру, даже волосы на голове будто становились гуще, делая его профиль совершенно неузнаваемым. Он уже не видел дирижера, не слышал аплодисментов. Его длинные пальцы, словно ветки деревьев под порывами ветра, готовы обрушиться на клавиши. Это был другой человек. Это был гениальный пианист Петр Молчанов.

В антракте Елена вернулась за свой рояль. Она улыбалась.

– Здравствуй, Елена.

Рядом с роялем стоял, переминаясь с ноги на ногу и крутя в руках букет, Петруша. Неловко улыбаясь и размахивая цветами, он рассказал, как живет, как гастролирует. Розовые лепестки сыпались из букета. Елена узнала, что Петруша скоро отправляется в большой европейский тур. И праздничный новогодний концерт он даст в Венской опере. Елена играла и слушала с улыбкой.

Когда прозвенел третий звонок, Петруша пожал ей руку и убежал, спотыкаясь по пути в закулисье. Вернулся и положил растрепанный букет рядом с Еленой. Она посмотрела на замученные розы и улыбнулась. Пальцы все еще ощущали теплое прикосновение Петруши.

…Из проигрывателя в классе музыки средней школы номер четырнадцать в Вязево звучал Концерт номер один Чайковского, который играл Петр Молчанов. Ученики скучали, Елена Робертовна смотрела в окно. Снежинки, медленно кружась, падали на подмороженную землю. На каникулах Елена летит в Вену.

Каждый день Мишка ходил на рынок продавать молоко. Соседи брезговали тощей и немытой коровой, поэтому, снарядив сына тележкой и шестью полторашками серой мутной жижи, мать отправляла его в центр. Она знала, что лучше его с этим не справится ни одна из трех ее дочерей. Умных, красивых, говорливых. Миша не умел говорить, но заболтать мог любого.

Полдня он проводил на деревянной скамеечке с картонкой, на которой красивым почерком младшей сестры Настеньки было выведено «40 рублей». Цена занижена, но иначе никто не посмотрит на лохматого паренька с грязными ногтями. Если кто-то подходил и спрашивал, почему так дешево, Миша начинал громко тараторить и оттого, что плохо знал язык жестов, хватал собеседника за руки и заглядывал в лицо. Большинству покупателей не нравилось такое обращение, они отнимали его пальцы от своих кистей и спешили уйти, но некоторые все же жалели несчастного и покупали разбавленное молоко, планируя пустить его на блины или закваску.

Однажды, когда солнце висело высоко в небе и опаляло и без того обветренную кожу Мишки, к нему подошел мужчина в соломенной шляпе. Уставший болтать с покупателями Миша смотрел на последнюю бутыль и лузгал семечки из молодого подсолнуха.

– Последняя? – спросил мужчина, но Миша не ответил.

Мужчина носком коричневой сандалии подвинул картонку и увидел поверх цифры «4» маркером плохо выведенную «5».

– О, как подорожало, – вздохнул он. – А чему удивляться? Жизнь вообще дорожает. Вот только что был…

Миша продолжал грустно щелкать семечки и не обращать внимания на покупателя. Он ждал, когда молоко скиснет, чтобы вернуться домой. В этот раз мать разбавила сильнее, и он уже получил кулаком от какой-то бабули прямо в глаз.

– У меня осталось тридцать шесть рубликов, а жена велела купить молока. Может, уступишь, а я завтра донесу остальное?

Миша молчал.

– Ты немой, что ли? – Мужчина коснулся плеча Миши, и тот вздрогнул и даже замахнулся от испуга.

– Ба-ба-ба-ба-ба…

– Я. Тебе. Тридцать шесть. А завтра. Остальное.

Мужчина чеканил каждое слово в надежде, что немой прочитает по губам. Но Миша хватал его за руки и тараторил свое «ба-ба-ба».

– Ладно, парень. Есть у меня кое-что, – покрутил головой в надежде, что среди идущих по своим делам людей нет тех, кто с интересом наблюдает. – Обмен.

Мужчина подмигнул. Миша перестал «болтать». За свои шестнадцать лет он научился понимать без слов. Он собрал раскладной стульчик, погрузил свои вещи в тележку, туда же сунул последнюю бутылку с молоком и приготовился идти за мужчиной.

Идти пришлось недалеко. За овощной киоск, где круглый год пахло сгнившей капустой. Мужчина достал из-под рубашки журнал и протянул Мише.

– Как раз пятьдесят рубликов.

Миша сжимал в потных ладошках глянцевый, пахнущий свежей типографской краской журнал с самой красивой девушкой из всех когда-либо им виденных на обложке. Ее светлые локоны спадали на плечи, розовые пухлые губы прикрывали белоснежные зубы, а голубые глаза в кайме черных изогнутых ресниц смотрели прямо на него, на немого Мишу.

Мужчина понял, что сделка состоялась. Он тихонько достал белесую бутылку из тележки, бросил последний грустный взгляд на Анастейшу, которую уже успел полюбить, вздохнул, сказал «бывай» и побрел домой, к жене. А Миша так и стоял, с улыбкой разглядывая обложку и боясь пошевелиться, вдруг это все тут же исчезнет.

Миша очнулся, только когда бумага под пальцами стала мокрой и волнистой. С ужасом вглядывался в темные пятна от собственных рук на белой юбочке Анастейши. Попробовал оттереть, но размазал еще сильнее, и бумага под пальцами скаталась, проделав брешь теперь уже на загорелых ногах девушки. Миша замер. «Ничего не трогай», – сказал он себе.

Скрутив журнальчик подзорной трубой, он сунул его в тележку и покатил с рынка, размышляя, как скрыть от матери недостачу. У него было сорок минут на то, чтобы придумать правдоподобную историю исчезновения молока и место, где он спрячет свою Анастейшу. Место, куда он сможет приходить и любоваться ей, рассматривать каждый миллиметр ее безупречного тела. Он знал, что внутри, на тонких страницах, еще больше ее фотографий. Предвкушение этого затмевало собой страх взбучки от матери.

Миша шел, и ноги его то ли от жары, то ли от нетерпения подкашивались. Дорога, которую он знал, которую исходил много-много раз, которую иногда видел во сне, потому что нечего ему было больше видеть, теперь казалась слишком длинной, слишком ухабистой, слишком муторной. Он оступался на кочках, которые здесь были всегда, но для него возникли вдруг, ветки деревьев так низко висели под тяжестью своих листьев, что норовили проткнуть Мише глаз, собаки со дворов рвали цепи и пытались схватить за ногу. Одну из них Миша пнул в живот, та отбежала, но продолжала злобно скалиться. Тогда он поднял камень и со всей силы бросил. Попал. Собака смолкла. Но Миша не слышал, он просто шел дальше.

Дома мать и сестры, кроме младшей, возились на грядках. Солнце припекало их оголенные спины, окрашивая в красно-коричневый загар усеянную почти черными конопушками кожу. Пот крупными каплями стекал в ложбинку между крупными грудями, туго затянутыми верхом от купальников. Лучший загар – загар, полученный от честного труда. Так любила говорить их мать. Старшие не спорили, безропотно ковырялись свежим маникюром в земле, мечтая когда-нибудь выйти замуж и жить в квартире.

Миша притулил к стене тележку, достал оттуда журнал, сунул его за пояс шорт и скользнул в дом. В доме было темно и прохладно. Из-за контраста с улицей Миша покрылся еще большей испариной. Он быстро шагал из комнаты в комнату, ища место, куда спрятать свой секрет. Среди трех спален у него не было своей. В одной жили две старших сестры. Они не были дружны. Им обеим нравился Леша Пекарь. Он не был пекарем, развозил самый обычный хлеб по магазинам, но и Ольге, и Наталье такое прозвище казалось солидным. Как бы они ни соревновались за внимание Леши Пекаря, подсыпая друг другу красный перец в тушь для ресниц или специально ушивая платья, чтобы казаться в них более стройной, свою комнату они оберегали сообща. Во второй, самой маленькой комнате без окон, куда помещались разве что кровать и маленький платяной шкаф, спала Настенька. В третьей спальне, самой бестолковой и некрасивой во всем их бедном доме, жили мать и Миша. Мишина кровать из матраса и тяжелого ватного одеяла была завалена одеждой и всем, что не имело своего места в доме. Мише нравился его уголок, но он никогда не бывал там один. Пришлось искать другое место.

Миша прокрался в комнату Настеньки, забрался на старенький скрипучий платяной шкаф – он достался им от прошлых хозяев дома – и уже хотел бросить липкий сверток на пыльную поверхность, как увидел тетрадь. Толстая, девяносто шесть листов, с синей обложкой, тетрадь вспухла от исписанных страниц. Миша даже на секунду забыл про свою Анастейшу, пока разглядывал Настенькин дневник. В том, что это дневник, не могло быть сомнений. Какая тринадцатилетняя девчонка не вела дневника?

Миша знал, что у него есть не больше минуты, чтобы принять решение. Снова сложив журнал, он запихнул его за пояс и слез со шкафа. В этот момент в дом вошла Настя. Миша же притворился, что ищет что-то в шкафу.

– Ты чего тут забыл? – спросила Настя жестом.

– Футболку ищу.

– В моем шкафу нет твоих вещей.

Миша поднял руки в знак, что не хотел обидеть, и попятился к выходу, строя план выкрасть как-нибудь дневник.

Для Анастейши он не нашел ничего более укромного, чем чердак. И уже взбирался по лесенке, как мать накинулась на него.

– Где деньги?

Миша пошарил в карманах, выгреб все, что там было, и отдал матери, даже свою мелочь. Мать бросила на них быстрый взгляд и тут же закричала:

– Где сорок рублей? А?

Миша так и не придумал, что сказать матери.

– Опять играл?

Это было единственным спасением. Миша кивнул.

– Ах ты гад, – сказала она уже голосом и ударила его грязным полотенцем, которым вытирала пот. Миша для вида прикрывал лицо руками, но ему не было больно. Полотенце не так давно постирали, и оно еще было мягким. Вот если подождать недельку, могло крепко достаться. Как-то острый край порезал ему роговицу, несколько дней пришлось носить повязку.

И хотя в прошлый раз ему досталось за проигрыш почти ста рублей, он был рад новой лазейке. Это значило, что пару дней его не выпустят на рынок и он сможет наконец спокойно рассмотреть свою Анастейшу, которую он временно поместил в наволочку своей подушки. Ближе к мыслям.

Как он и предполагал, следующим утром мать отправила Ольгу продавать молоко. Ольга считала это унизительным, поэтому взяла с собой Настеньку и, прежде чем выйти из дома, несколько раз больно ущипнула Мишу за спину. Все сестры щипались. Это был тихий способ враждовать друг с другом. Драться. За лучшее место за столом, за карманные деньги, за парня, за новый наряд. Каждый носил на теле отметины сестринской любви. У Ольги был особо жестокий метод щипаться. Она захватывала ткань футболки таким образом, чтобы она под пальцами обязательно скользнула, оставляя на коже ссадину. Эти ссадины очень долго сходили. Как-то Наталья все лето проходила в длинной юбке, потому что Ольга почти каждый день щипала ее в одно и то же место. И когда мать все-таки заметила, пришлось обратиться в больницу.

В этот раз Ольга ущипнула брата чуть ниже лопатки, так, чтобы он не смог достать и едва мог разглядеть в зеркале. Он стиснул зубы, сжал кулаки и промолчал. Как всегда. При всей нелюбви к старшей сестре закладывать ее не хотелось. Он понимал, что рано или поздно станет главой этой семьи. Кто-то покинет родной дом, но это будет не он.

Когда сестры отправились с тележкой на рынок, мать велела Мише вместе с Натальей полоть грядки. Он так старался сделать работу быстро, что в какой-то момент Наталья прониклась и тоже ускорилась. Она уже представила, как сядет на велосипед и поедет к пруду, где обязательно встретит Лешу Пекаря. Он уже развез хлеб и свободен до вечернего развоза.

Миша предвкушал, что пока одни сестры на рынке, а другая у водоема, он спокойно поглазеет на новую подругу, как из дома раздался рев. Такой, что даже Миша его услышал. Что-то сотрясло его барабанные перепонки. Что-то, что тут же дало сигнал телу бежать, прятаться, закрыться. Не успел. Мать налетела на него с кулаками. В кулаках были разорванные страницы журнала. Его журнала. Его Анастейши. Он лишь мог разглядеть, прикрывая голову руками, ее выпученные в гримасе ужаса голубые глаза и переломанные загорелые ножки.

Мать била его кулаками со смятыми страницами, кричала ругательства, которые он не слышал, но знал, что они настолько же сильные, как и удары. Один клочок выпал из рук матери, и она не заметила. И Наталья не заметила. Она сделала вид, что занята работой, иначе и она могла попасть под горячую руку. Уж мать нашла бы за что. Например, за то, что вчера пришла поздно или что у нее давно нет этих дней.

Наконец гнев иссяк. Мать бросила остатки журнала в старую бочку и подожгла. Миша все еще сидел у куста, где его застали врасплох, и смотрел на клочок. Что-то там на обороте.

Убедившись, что в бочке осталась только зола, мать позвала Наталью готовить обед. Сестра глянула на побитого Мишу, в ее взгляде было что-то похожее на жалость, и побрела в дом, молясь, чтобы вот так же не получить через пару недель, когда скрывать станет невозможно.

Миша, убедившись, что остался один на грядках, отнял руки от лица и быстрым движением ногой подгреб к себе клочок. Где-то в груди ухнуло, когда он перевернул его, а на обороте Анастейша все еще улыбалась ему. Мишу обдало жаром. На ней были белые гольфики. Такие носят первоклашки первого сентября. Такие носила Настенька, когда они все вместе провожали ее в школу.

Миша почесал мокрые скатавшиеся волосы, сунул картинку в карман шорт, и в глазах потемнело.

Проснулся он уже на своей постели. Тут же потрогал карман, тот тихо прошуршал в ответ. И Миша улыбнулся. Рано или поздно он останется с ней наедине, и тогда… Вот тогда он будет счастлив.

Медленно поднявшись – все еще болела голова – Миша сел в кровати. Он не слышал, но по движению воздуха понимал, что кто-то в соседней комнате. Наверно, сестры вернулись с рынка, мать накрывала обед. Миша не был голоден, но ради мира он вышел к столу. Никто не смотрел на него. Сестры молча стучали ложками, пережевывали пресные котлеты, мать уставилась в телевизор, что стоял на холодильнике. Она все время жаловалась на боль в шее, но сейчас, глядя на то, как мать, не замечая жирной капельки на подбородке, смотрит в экран, Миша понимал почему. Сестры тоже поглядывали, но без интереса. Миша сел на свой стул. Настенька поставила ему тарелку.

Телевизор шумел прямо над головой Миши, и мать, когда думала, что никто не видит, бросала на сына быстрый взгляд. Было ли в нем сожаление, никто бы не смог сказать. Что точно знали все за столом, так это то, что Мишу не выпустят со двора, пока не сойдут гематомы. Миша жевал недосоленную котлету и думал о теплом клочке в кармане, едва заметно отзывающемся даже на движение челюстей. Скоро, скоро, Анастейша. Он никак не мог придумать ей менее официальное имя. Настя? Так зовут сестру, и совсем не хочется их ненароком перепутать. Но у него еще будет время. Он обязательно придумает.

На следующее утро Мишу даже не разбудили отогнать корову на выпас. Он проспал почти до десяти. В доме было тихо. И даже воздух не шевелился. Миша был один.

Медленно встал, потянулся, и даже какое-то подобие улыбки появилось на припухших губах. Миша оглядел комнату. Она выглядела по-другому. Куда делись стопки одежды и разного хлама? Все выглядело слишком упорядоченно. Миша тут же бросил взгляд под ноги. Шорты, что он наспех сбросил, валялись там же. Он вздохнул. И безмятежная улыбка вернулась на посиневшее лицо.

Он натянул шорты, застегнул пуговицу и уже знакомым движением прикоснулся к карману, улыбка стала шире от ожидания мягкого похрустывания тонкой бумаги. В ответ тишина. Ничто, кроме джинсовой ткани, не хрустнуло под пальцами. Миша нырнул пальцами в карман. Пусто. В другой – тоже пусто. Оба задних. Ничего. Даже свалявшейся салфетки или волосяного катышка, крошки от бубликов, которые он часто носил в карманах, прилипшей жвачки, захудалого рубля. Ничего. Этого не может быть. Миша снова стянул шорты и потряс их. Он тряс, бил кулаками, сжимал, выворачивал, нюхал, искал тайный карман. Анастейша исчезла.

Миша сел на кровать, обводя взглядом чистую комнату. Надел снова шорты и принялся переворачивать все, что можно было перевернуть. Вытряхнул шкаф, в котором были две полки отведены ему. Он рывками доставал вещи и тряс их в надежде, что в какой-то момент милая Анастейша выскользнет на пол, он пожурит ее за то, что заставила его волноваться, но быстро простит, потому что невозможно на нее долго злиться.

Кучи на полу росли, и Миша начал терять надежду. Он опасливо подошел к материной кровати с пуховой периной, даже рядом становилось жарко. Осторожно приподнял подушку, провел рукой. Ничего. Отогнул край перины – какие-то письма и старые фотографии. Миша посмотрел их, никого не узнал и сунул обратно. В тумбочке тоже был порядок. Молитвослов, какая-то потрепанная книжка без обложки, трехлитровая банка святой воды, конверт для денег. Быстрым взглядом насчитал три тысячи.

У комнаты старших сестер замялся, отворил дверь. Там обычный девичий беспорядок. Он уже хотел войти, но что-то щелкнуло в голове. Обернулся. Никого. Посмотрел на дверь в комнату Настеньки. Она казалась запертой. Как это можно определить, Миша не знал, но почувствовал, что там что-то скрывают. Подошел, прислушался. Он так делал, когда хотел уловить беззвучные сигналы. Легонько толкнул дверь. Действительно заперта. Замок хлипкий. Миша ножом легко вскрыл.

Когда оказался в комнате, духота и темнота немного сбили его боевой настрой. Он какое-то время постоял, привыкая к темноте, потом щелкнул выключателем слева. Комната выглядела обычной. Ни порядком, ни беспорядком не отличалась. Миша понял, что он точно тут найдет что-то важное. Для начала он осмотрел кровать. Под подушкой нашел учебник по литературе за седьмой класс. Пролистал его, ничего. Он знал, что надо искать на шкафу, но что-то удерживало его на кровати. Хотелось лечь на постель в цветочках и уснуть. Миша тряхнул головой, сбросил с себя накатившую сонливость и бросился к шкафу. Он забрался наверх, взял толстую тетрадь, чуть не сорвался, потому что полка под его весом треснула. Вернулся на кровать и открыл тетрадь.

На первой же странице он нашел ее. Но это была уже не она. Это было чудище без глаз и без зубов, со свиным пятаком на пол лица. Ее прекрасное тело было изуродовано рваными ранами, неумело наметанными толстыми нитками. На белых гольфиках то тут, то там рдели пятна. От уголка рта тянулся дымок. И в дымке было написано синей ручкой «Мишкина невеста». Мишу затошнило. Он откинулся на кровати и ударился затылком об стену. В голове услышал треск. Треск почувствовал и в руках. Он разорвал тетрадь.

Мать с Натальей закатывали огурцы. Смрад от газовой печки и кипящего рассола с укропными ветками разливался по всему двору. Наталья бросала молодые огурцы и дольки болгарского перца в банку, ее лицо отливало такой же зеленью. «Дура», – подумал Миша и бросился к калитке. Мать что-то крикнула. Но какое это имело значение?

Миша бежал, втаптывая ржавую пыль подошвами старых кроссовок. Кто-то продолжал выбрасывать золу на дорогу. Солнце подбиралось в ту часть небосвода, откуда выжигало черные точки на спинах матери и сестер, составляя из них неповторимые россыпи. Синтетическая футболка липла к телу, мешая движению, но Миша не сбавлял темп.

Он бежал по дороге. Редкие машины сигналили и предлагали подвезти, но Миша смотрел вперед, выбрасывая острые коленки так резко, будто хотел от них избавиться. Наконец стали виднеться черные горы. Горки отработанной породы. Рядом с ними искусственный пруд с водой такой холодной, что можно было потерять сознание. Миша чувствовал жжение в легких и горле, язык казался чем-то инородным, хотелось его выплюнуть.

Два «КамАЗа» стояли в слабой тени нескольких тополей. Дальнобойщики часто заезжали на этот пруд по пути в Москву или в Воронеж. Один из водителей качал ножным насосом камеру.

– Смотри, как притопил.

– Видать, приспичило.

– Э, пацан, ты чего! Там мелко!

Оба водителя кинулись к пруду, но Миша уже вошел в воду. Почти без всплеска, будто только и делал, что учился плавно входить в воду.

Дно искусственного пруда было глинистым с мелкими плоскими камнями. Когда в самый зной тут собирались купальщики, вода становилась коричневой. Они месили ногами глину, и она поднималась мелкими частицами. Но когда почти никого не было, как в тот день, когда Миша бросился в воду, гладь казалась черной.

Вода оказалась холоднее, чем ожидал разгоряченный бегом Миша. Тело словно прокалывали иголки, а в голове шумело так, будто все звуки мира вдруг разом решили открыться Мишиному слуху. Наконец он нащупал дно, скользкое и твердое, ступил судорожными ногами и оттолкнулся.

Откашлявшись, он надавил пальцами на глаза, чтобы вернуть резкость, и беззвучно ахнул. Перед ним оказалась она, его Анастейша. Купальник на ней был старенький, но угадывалась некогда ярко-красная краска. Она улыбалась и подмигивала ему. Она звала.

Миша, спотыкаясь все еще онемевшими ногами, вышел на берег. И только сейчас заметил двоих водителей. Один подал ему руку, а второй какое-то одеяло. Но Миша шел к ней. К двери «КамАЗа», на котором бледнела старая наклейка с Анастейшей.

– Ты чего, парень?

Водитель тронул Мишу за плечо, тот вздрогнул.

– Ба-ба-ба, – Миша указывал пальцем на кабину.

– Мы в Воронеж порожняком.

– Ба-ба-ба.

– Да че не подвезти, – усмехнулся водитель. – Будешь вместо радио.

Водители угостили Мишу крепким чаем из термоса и велели переодеться в сухое, прежде чем садиться на поролоновое сиденье. Миша снял футболку. Водители отвели взгляд. Пока Миша в одних трусах выжимал вещи, из кармана выпали перевязанные резинкой деньги. Водитель их поднял.

– Три косаря, – сказал он второму одними губами.

Второй пожал плечами. Миша обернулся. Водитель отдал сверток.

– Больше не теряй.

– По коням, – скомандовал второй.

Миша потянулся к ручке, чуть скользнув по щеке Анастейши, улыбнулся и открыл дверь.

Дорога стелилась гладкая.

Арсалан сжимал ладонями голову. Чернота вокруг озарялась бело-желтыми вспышками, в воздухе висел невыносимый треск. Этот треск больше всего мешал Арсалану. Какую-то мысль он никак не мог зацепить. Мысль казалась такой важной, что ее непременно нужно подумать. Не здесь. В тишине.

Прижимаясь к земле, Арсалан пополз. В учебной части это получалось у него лучше всего. Не поднимая головы, он нащупывал путь, перебирая пальцами ямки в асфальте, камни и травинки. Он медленно продвигался вперед, туда, где, как он помнил, кончалась улица и начинались поля. Боялся, что его заметят. Никто не обращал внимания, да и не обратил бы. Арсалан осмелел и, впиваясь ногтями в асфальт, все быстрее и быстрее полз, дальше от шума, дальше от вспышек, в темноту, в тишину. Только б не смотреть назад. Стоит обернуться, и тебя тут же раскроют. Как бывает в детстве, когда играешь в прятки.

Арсалан перебирал локтями, цепляясь за камни, потом за траву. Мимо домов, мимо людей, он полз, никем не замеченный.

Пальцы впились в рыхлую землю, Арсалан услышал тишину. В тишине остановился. Запах свежевспаханного поля напомнил ему о доме. Когда небо едва подергивалось красным заревом, он уже готовился к пахоте. Где-то вдалеке белели горные пики, и, если соединить их линией, получится тонкая серебряная цепочка. Такая же на любимой шее Иринки, досматривающей последние сны.

Арсалан лежал, уткнувшись лицом в мягкое черное покрывало. Глаза щипало от знакомого с детства запаха. Здесь его не найдут.

Он поднял голову. Черное небо повисло над полем. Где-то впереди виднелась лесополоса. Перейти ее, двигаться на северо-восток, и можно добраться до Ягодного месяца за полтора. В школе Арсалан любил уроки ОБЖ, на которых Василий Геннадьевич, если не читал свои афганские стихи, учил ориентироваться на местности.

Арсалан встал. Босые ступни ощутили влажность вскопанной земли. Впереди шесть тысяч километров. Только б не смотреть назад.

Дома начиналась посевная. Как там без него? Иринка матери не поможет. Мать будет все сама. Он любил Иринку со школы. А мать шутила, что надо было купить сыну куклу в детстве, может, не стал бы засматриваться на таких, как Ирка. После школы Иринка уехала в Иркутск, вышла замуж, родила Сережу, развелась и вернулась в Ягодное. Арсалан ее ждал.

Арсалан шагал по мягкому полю. Босые ноги утопали в жирной земле, готовой проглотить все, что в нее бросят. Где-то в амбарах сеялки ждут зари, чтобы засадить жадную почву, которая осенью даст хороший урожай. Такой бы земли в его родное Ягодное, сколько бы работы было. Не пришлось бы ехать за шесть тысяч километров.

Арсалан шел и видел дом. Мать, нагнувшись, бросает в заготовленные лунки проросшие картофелины. Иринка в тени читает книгу, Сережа рядом пытается ухватить за хвост кота. Мать распрямляется и бросает Иринке, чтобы та делом занялась. Иринка ухмыляется в ответ. Не для того она родилась. Арсалан улыбнулся своему воображению. Только однажды мать с Иринкой согласились. Когда провожали его сюда.

Арсалан втянул прохладный земляной воздух. Вот бы Иринка увидела этот простор. Нет, она любит город. Чтобы каменные глыбы росли прямо из асфальта. В Ягодном такого нет. Он вспомнил, как проснулся среди ночи, а Иринка плачет о новых серьгах подруги. Жалко ее стало, такой она хрупкой была.

Арсалан все шел. Вместо усталости ноги ощущали легкость. Все быстрее он отдалялся от вспышек, все ближе становился к дому. Скорее бы увидеть мать, обнять Иринку. Сколько он уже шел? День? Два? Поля сменяли друг друга. Рыжая земля приходила на смену черной.

А вдруг мать с Иринкой не простят? Вдруг им станет стыдно за то, что он бежал, что не купит новые серьги? А если бы он умер?

Арсалан хлопнул себя по лбу. Мысль эта назойливо кружила все то время, что он прижимал голову к земле. Если бы он умер, стал бы героем. Мать бы крышу перекрыла. Иринка переехала бы в город. Значит, не зря?

Арсалан замедлил шаг. Земля под ногами остыла и больше не обнимала уставшие ступни. Черное поле вдруг стало чернее. Арсалан поежился, тысячи мелких лапок пробежали по телу. Только б не смотреть назад!

Простит ли Ирка за то, что он любил работу в поле? Любил родное село. Солдатский хребет и Черное озеро. Любил, когда мать заставляла собирать колорадского жука, чтобы не использовать отраву. Любил с дядькой Буяном вечерами пить пиво и говорить ни о чем. Не хотел он жить в квартире среди каменных глыб и незнакомых взглядов.

Арсалан остановился. Холодная земля под босыми ногами покрылась острыми трещинами. Воздух стал липким и тяжелым. Он попытался сделать шаг, но ступни вросли в жадную до всего почву. Над полем висело черное небо. Впереди шесть тысяч километров.

Арсалан обернулся.

– СУ-КА!

Звук застрял в душной тишине.

Арсалан без ботинок все так же прикрывал голову руками. Вокруг происходили все тот же треск и вспышки. Иринка в Ягодном уложила Сережу и улыбалась в телефон. Мать спала.

Августовский полуденный зной волнами поднимался над пыльным городом. Пот струился и впитывался желтыми пятнами в белую подшиву Сергея.

Сергей мечтал об отпуске. Представлял, как уже послезавтра он устроится с холодным пивом в тени зонтика, сын будет строить замки из песка, а жена Таня загорать до красноты и озноба. Как же пыльно тут. Хотя бы машину на стоянке зачехлил.

Сергей закончил работу раньше. В магазине, стоя с банкой «Спрайта», он достал телефон и позвонил жене. Не ответила. Он расплатился и вышел, набирая ей сообщение. Пусть будет готова к вечеру. Запотевшая банка холодила ладонь.

Тихо стало вдруг. Деревья замерли, чтобы не нагнетать горячий воздух. Сергей сделал глоток. Прохладная сладость растеклась по горлу. Он втянул горячий воздух, в ноздрях защипал запах рыжей пыли.

Мужчина в толстой куртке шел к магазину. Сергей усмехнулся.

Сергей открыл глаза. Люди смотрели и тихо говорили, как на поминках. Машина скорой помощи мигала, но врач не двигалась. Сергей попытался встать. Досадно. Он, крепкий сорокалетний мужчина, размяк от жары посреди улицы.

Надо позвонить жене. Он посмотрел на правую руку, кисти нет. Жаль новый телефон, да и кольцо. Таня будет ругаться. Он снова попытался встать, но получилось лишь слабое подергивание коленом.

Пыльный воздух обжигал лицо. Губы потрескались и не смыкались. Язык прилип к небу.

«Спать охота, – думал Сергей. – Но днем лучше не спать, голова разболится. А ночью не усну. И утром мы не сможем выехать. А как я поеду без руки? Рассул в санчасти что-нибудь придумает. Главное – доехать до дома. Жарко тут. И липко все».

Сергей снова попытался встать, ни один мускул его не послушал. Он закрыл глаза. Когда снова открыл, людей уже не было. Группа саперов обследовала место.

«Ну хоть кто-то с мозгами, – подумал Сергей. – Не торопятся. Понимаю, протокол. Кажется, нашли что-то… Теперь принялись за куртку… Небось награждают его Там, что майора уложил… Можно уже меня отсюда увезти? Не хочу смотреть на этого в куртке. Я не хочу здесь быть! Эй! Эй! Я хочу домой! К Тане! Она же будет волноваться! Братцы! Миленькие! Посмотрите на меня! Я еще здесь! Я еще живой!»

…

Стрелка часов приближалась к четырем. Здания плавились. Фельдшер склонилась над Сергеем и поискала пульс. Что-то записала в блокнот и кивнула парням.

Двумя часами позже судмедэксперт установит причину смерти – множественные ранения. И хоронить будут в цинковом гробу с небольшим окошком, чтобы Сергея могли видеть близкие. Машина так и останется в чехле.

Антон в четырнадцатый раз пересматривал черно-белое видео. Был тот час ночи, когда одинокие люди уже напитались бессмысленным кино, чтобы забыть свою жизнь во сне.

Антон посмотрел на неподвижные зеленые жалюзи в надежде, что они колыхнутся, впустят свежесть. Движения не было. Рыба в мутном аквариуме устало наблюдала.

На видео майор и два лейтенанта вышли из магазина. В правой руке майора – запотевшая банка «Спрайта». Антон в четырнадцатый раз сглотнул. Человек в пуховике, беззвучный хлопок, дым и зависшая картинка всех четверых на земле.

Равнодушная продавщица, равнодушные зеваки, скорая и неподвижный фельдшер. Майор будет лежать без кисти и «Спрайта», лейтенант – без обеих ног, а голова третьего окажется неправильно прикрученной к телу.

Антон откинулся на спинку неудобного кресла и посмотрел на слабый свет аквариума. Рыба беззвучно открывала рот. Антон прислушался. Показалось. Дальше появятся саперы, в серой «десятке» найдут еще один заряд, фельдшер склонится над майором – поздно, – тела небрежно бросят на носилки и увезут. Все как и тринадцать раз до этого.

Нужно всего лишь удалить эту проклятую запись, пока она не разлетелась по Сети. Ничего сложного, он занимается этим уже пятнадцать лет. Антон вспомнил жену майора. Накачанная феназепамом, она бессмысленно кивала разъяснениям полковника. Антон же стоял в стороне и наблюдал, как начальник берет вдову за руку, говорит, что сделает все для нее и ее детей.

Между бровями больно залегла морщина. Окно почернело. Свет аквариума слепил. Рыба возмущенно открывала рот. Антон медленно моргнул, брови разошлись.

Антон вздрогнул. Рыба из аквариума исчезла. Потом поищет. На мониторе застыл кадр с майором. Антон присмотрелся. Майор едва заметно шевелился в черной луже, с надеждой смотрел на фельдшера. Антон разглядывал, как майор хватается за землю оставшейся рукой. Как он раньше не заметил? Он еще жив! Антон снова перевел взгляд на лицо майора. Тот смотрел широкими черными глазами прямо на него, Антона Селезнева.

– Что будешь делать, капитан? – спросил майор из липкой лужи.

– Свою работу, – пробормотал Антон. – Я должен удалить запись.

– А как же остальные? – Майор поглаживал оторванную руку, словно потянул запястье в тренажерном зале.

– А что остальные?

– Это не первый и не последний раз, – спокойно сказал майор и потянул за толстую и скользкую нить из своей руки.

– Мы продолжим зачищать информацию. Мы в мирное время живем, майор… Ты – просто погрешность…

Антон вздрогнул от звука собственного голоса. Последнюю фразу словно произнес его начальник. Тот любил еще приговаривать, что здесь не Сталинград и незачем мирных граждан пугать единичными терактами. Антон покосился на экран: майор не двигался.

Окно окрасилось в желто-розовый. Антон встал с кресла и потянулся. Суставы хрустнули. Он зевнул и подошел к рыбе. Она беззвучно наблюдала. Ждала.

За дверью послышалась жизнь. Работа закипала. Звонки, бумаги, подписи, совещания… Скоро никто не вспомнит о том, что произошло вчера, не вспомнит о майоре.

От телефонного звонка Антон вздрогнул. Несколько секунд слушал AC/DC: Highway to hell. Звонок оборвался до слов. Сердце застучало в голове. За дверью становилось шумно.

Антон бросился к столу, отыскал в ящике флешку. Дрожащей рукой вставил ее в разъем.

– Все получилось? – Дверь распахнулась.

– Да, товарищ полковник, – ответил Антон, вставая навытяжку. – Все чисто.

– А где рыба? – полковник покосился на пустой аквариум.

– Сдохла. Разрешите похоронить.

– Ты бы умылся, – сказал полковник и вышел из кабинета.

Антон остался стоять, сжимая в мокрой ладони рыбу.

Маша лежала на камне и читала. Это был очередной роман, который она проглотит этим летом и забудет к следующему. Кажется, что-то про французского лейтенанта. Маша любила август. Каждое лето мама отправляла ее на юг к своей сестре есть арбузы и румяниться на солнце. И не было у Маши ближе подруги, чем двоюродная сестра Света.

Полуденное южное солнце жгло бледную кожу Маши. Она не отвлекалась ни на веселые крики Светы, ни на улюлюканье друзей. Все, чего ей хотелось, – это читать и ждать, что и в ее жизни когда-нибудь случится интересная история. Две капли, а вместе с ними и тень упали на хрупкие пожелтевшие страницы библиотечной книжки. Маша вздрогнула.

– А ты че не купаешься?

Над ней стоял Денис, упираясь руками в колени, и щурился совсем как старичок, всматриваясь в лицо Маши. Наверняка заметил новый прыщик на подбородке. Его коричневая кожа и выгоревшие волосы вместе с капельками воды бликовали на солнце, придавая блеск всей его фигуре. Маша опустила глаза и сказала:

– У меня купальника нет.

Она соврала. Маша стеснялась раздеваться. Она казалась себе припухшей, как сдобное тесто, из которого мама печет любимые пирожки с картошкой. Особенно в сравнении с сестрой, у которой есть кубики на животе.

– Да иди так, в шортах, – Денис потянул ее за руку, помогая встать. – Высохнут по дороге.

Денис держал ее за руку и помогал спускаться по острым камням к пруду. Это был заброшенный каменный карьер с прохладной родниковой водой, местные называли его «прудом». Ладонь Маши вспотела, и она отдернула руку. Несколько секунд она стояла в нерешительности, но, заметив на себе взгляды, прыгнула в воду. Денис, не мешкая, прыгнул следом.

Света с другими ребятами играла в водные салки, где водящий должен не просто догнать, но и утопить. Маша отплыла подальше, чтобы не оказаться в этой странной игре. Вода уже не обжигала холодом, а ласково обнимала своей свежестью. Маша легла на спину и закрыла глаза. Через неделю приедет мама, и они вместе вернутся в свое «заполярье». Так Маша называла закрытый городок Советский. Он не был за Полярным кругом, и даже совсем не близко к нему, но Маша не любила зиму, которая там казалась особенно суровой. Она, как и каждое лето, мечтала в следующий раз приехать на юг стройной и загорелой. Машу мало заботило, откуда взяться загару, когда солнце в их краях весьма редкий гость, а если и появляется, то белое и неприветливое. Оливковая кожа в ее мечтах просто прилагалась к стройной фигуре.

Кто-то схватил Машу за руку и потащил по воде.

– Идем играть!

От неожиданности она глотнула воды, но сдержала кашель. Денис крепко держал ее руку и плыл в самую гущу игры. Нехотя Маша втянулась во всеобщее веселье. Ей не нравилось водить, поэтому она быстрее всех отплывала от водящего, собственная проворность доставляла ей особенное удовольствие. Каждый раз, когда Денис водил, он гонялся именно за Машей. Сама того не замечая, она стала все чаще ему поддаваться. Ей нравились его прикосновения. Вместо того чтобы давить на голову и отправлять под воду, он проводил ладонью сверху вниз по ее лицу. Маше казалось, что на лице тут же проступают красные пятна.

– Пойду позагораю, – сказала Света и запрыгала по камням к полотенцу.

Денис смотрел ей вслед, когда Маша подплыла и погрузила его в воду, он увлек ее за собой. Мгновения под водой длились вечность…

Когда они вынырнули, уже никто не играл. Маша смотрела на Дениса, глаза от воды щипало.

– А ты веселая.

Маша не знала, что ответить. Она рассматривала веснушки на загорелом лице Дениса. Так они ему шли.

– Светка ничего про меня не говорила?

Маша не расслышала вопроса.

– Не знаешь, я ей нравлюсь?

Что? Маше вдруг стало не хватать воздуха. В груди заболело, но она улыбнулась.

– В том году она гуляла с Серегой Дубровым, но он поступил в Питер.

Только что она представляла, как они со Светой будут болтать чуть не до утра, смакуя все подробности сегодняшнего дня.

– А ты можешь спросить?

– Что?

– Ну, будет она со мной гулять?

– Почему сам не спросишь?

– Да я подойти боюсь… Вон она какая!

На следующий день Маша слегла с температурой. Тетя Катя ругала Свету, что та долго в холодной воде купалась. «Она же рахитная у нас, – причитала тетя Катя. – Будешь дома сидеть до самой школы». Света злилась на Машу, и всю неделю они не разговаривали.

Маша лежала в постели и дочитывала свой французский роман, который был вовсе не про французов. В комнату вбежала Света, вся раскрасневшаяся. Маша тут же забыла, что злилась на сестру, так та была весела.

– Мне Денис предложил встречаться, – задыхаясь, сказала Света.

– Он же тебе не нравился.

– Ну, теперь нравится.

Маша опустила глаза, сдерживая слезы.

– Ты че, влюбилась в него?

Щеки Маши горели.

– Вот ты смешная, – Света ущипнула Машу за живот и вышла из комнаты.

Маша дочитывала роман, который никогда не забудет.

Следующим летом Маша не приедет к Свете.

Окна электрички медленно окрашивались в красно-желтый. В вагоне пахло потом и зевотой. Алька сидела на краю деревянной лавки у прохода и держала два ведра: свое и Ленкино. Ленка качалась на коленях мужика, который занял своим телом большую часть сиденья. Ехать еще час, и Алька тешила себя мечтами вернуться к обеду, купить духи в промтоварном и вечером увидеться с Димой. Алька как-то подуханилась из флакона Ленкиной сестры, в тот вечер Дима сказал, что от нее вкусно пахнет.

За пятнадцать минут до остановки люди стали тесниться к выходу. Ленка говорила, что работы может не хватить на всех и половина поедет домой на семичасовом поезде. Алька и Ленка тоже двинулись ближе к дверям.

– Как выйдем, беги к тому, на синем «Форде», – рядом с Алькиним ухом шептала своему мужу женщина. – Мы за полдня управимся. Сереже туфли к школе надо купить, и за свет за три месяца уже долг накапал… Ты меня слышишь? Меня не жалеешь, ребенка пожалей…

– Антонина… – прошептал муж.

– А! Олух и есть олух…

Алька поморщилась. Изо рта женщины пахло гнилым мясом. Этот запах напомнил про кота Тишку, которому пьяный сосед сломал челюсть. Кот все лето проходил с открытой пастью, а осенью исчез.

Электричка остановилась, и из пяти вагонов, как из горлышка, выплеснулась толпа. Недалеко от станции уже ждали фермеры. Время собирать помидоры считалось самым прибыльным. Плоды зрели быстро, и убирать их нужно тоже быстро, а потому владельцы теплиц каждый день нанимали людей.

Ленка побежала к синему «Форду». Бегала она всегда быстро. В школе на уроках физкультуры обгоняла даже мальчиков.

– Что ты стоишь, олух? – шипела женщина на мужа.

И мужчина с ведрами в одной руке и пакетом в другой поспешил за Ленкой. Алька наблюдала, как владелец синего «Форда» торгуется с женщиной и Ленкой. Муж женщины, как и Алька, смотрел, как быстро разъезжаются машины со своими работниками, как те, кто не успел устроиться, понуро брели обратно на станцию ждать семичасовую электричку и думать, как заплатить в этом месяце за электричество.

– Я вам в доме приберусь и борща сварю, – говорила женщина, цепляясь за рукав владельца «Форда». – Мы до двенадцати все сделаем.

– Я тоже прибраться могу и борща сварить, – не уступала Ленка.

Алька смотрела на Ленку и думала, что та точно не уступит. Такой у нее характер. Женщина просила, а Ленка требовала. Ее отец, когда бывал трезв, исполнял все капризы. Мать и вовсе побаивалась.

Как Алька и предсказывала, Ленка одержала победу в борьбе за владельца синего «Форда». Она лишь посмотрела на бредущую к станции женщину и семенящего за ней мужа и подумала, как же они теперь купят туфли Сереже.

Алька сидела на заднем сиденье пыльного «Форда». Это был самый дорогой автомобиль среди других фермеров. Ленка впереди, как настоящая хозяйка. Она высунула в окно руку и ловила горячий ветер. Владелец «Форда» улыбался.

На его участке помещались десять теплиц. Две из них нужно собрать сегодня. Срывать только спелые. Чуть покрасневшие оставить дозревать. Алька вошла в теплицу. Горячий кислый воздух чуть не вызвал рвоту.

Алька осторожно срывала плоды и укладывала на дно ведра, помидорные кусты кололись, от этого чесалось все тело. Ленка работала на соседней грядке. Они почти не разговаривали. От слов воздух становился горячее.

– Так это, – в теплицу вошел владелец «Форда». – Тут и одна из вас справится. Идем, я покажу, что делать.

Он махнул Ленке, и она, распрямляясь, потянулась всем телом, точно кошка, которая выспалась на мягком пушистом коврике и теперь собирается полакомиться свежим молоком. Ленка не спеша вышла из теплицы. Алька продолжила собирать помидоры.

Чем выше поднималось солнце, тем жарче становилось в теплице. Пот затекал даже в глаза. Все, что пишут в учебниках про брови, – ерунда.

Алька вошла в ритм, и ничто, кроме пауков, ее не отвлекало. Полосатые крестовики каждый раз заставляли ее вздрагивать. Они селились в глубине куста, там же чаще всего прятались самые спелые и красивые томаты. Тогда Алька зажмуривалась и резко срывала овощ, оставляя на его боках вмятины от пальцев. Такого же крестовика она впервые встретила в малиннике за домом. Она забралась в самую глубь кустов, малина там была большая и сладкая. Маленькая Алька так увлеклась, что не заметила, как наткнулась на растянутую большую паутину с пауком в середине. Алька, крича и дергаясь всем телом, выбежала из малинника и бросилась к дому. На крик вышла мать Альки, запахивая на голой груди халат, а за ней дядя Андрей, живущий через два дома от них. Альку била дрожь, она никак не могла успокоиться, и мама, испугавшись припадка, взяла ее на руки и прижимала к себе. Она гладила Альку по спине и что-то напевала. Дядя Андрей куда-то исчез.

Спустя три часа работы Алька устроилась в тени дерева, чтобы перекусить бутербродом, который ей дала с собой бабушка, и свежим помидором – из тех, что она испортила, слишком сильно сдавливая. Помидор оказался сочным и сладким. Хорошо, что так. Получается, Алька делает полезную работу. Куда-то поедут эти вкусные помидоры.

До полудня оставалось три часа и еще одна теплица. Алька одна не успеет. А если задержаться, придется ждать только четырехчасовую электричку. И дома оказаться не раньше шести.

Алька решила ускориться. Ее больше не волновали полосатые пауки, возмущенно выбрасывающиеся из своих паутин, когда Алька нарушала их размеренную дрему. Она уже не так старалась осторожно укутать своими руками каждый плод. Нет, она срывала и бросала в ведро. Срывала и бросала. Спину ломило, пот пропитал одежду насквозь. Алька ни о чем не думала, ей хотелось поскорее закончить работу. Выйти из горячего дурмана. Она злилась на Ленку, что сейчас работает в прохладном доме. Это Ленка подбила ее сюда приехать. Ленке нужны деньги. Отец работает, только когда не пьет. А пьет он всегда. Мать только за цыплятами ухаживает. Как-то умер один цыпленок, Ленкина мать плакала несколько дней. Ленка закатывала глаза и крутила у виска.

Без четверти двенадцать Алька заканчивала последние кусты последней теплицы. Ей хотелось поскорее уйти с этой фермы и никогда не возвращаться. Бескрайний участок с десятками теплиц. Покрытые полиэтиленом, они походили на надгробия. От помидорного запаха тошнило. И даже помыслить съесть хоть еще один такой плод было невыносимо. Алька все время оборачивалась к двери в надежде, что вбежит Ленка с деньгами и скажет: «Валим отсюда!» И они побегут на станцию, запрыгнут в вагон со смехом и полтора часа пути будут весело болтать и хихикать, ловя на себе осуждающие взгляды пассажиров.

Алька закончила с последней теплицей, вышла, потянула уставшую спину и направилась к беленому домику. Осторожно постучала, никто не ответил. Тогда она дернула ручку, дверь открылась. Из дома пахнуло смесью козьего молока и плесени. Так пахло в доме бабушки, когда рожала ее старая коза и умерла, так и не разрешившись от бремени. Алька сдержала порыв и осторожно вошла в темный коридор.

– Лен, ты тут? – спросила она.

Никто не ответил. Ставни были закрыты, но в темноте угадывалась небольшая комната с угольной печью в углу, железной кроватью, заваленной какими-то одеялами, и большим круглым столом. В комнате было прохладно и сыро, отчего кожа у Альки покрылась мурашками. Она еще раз позвала подругу. Тишина. Привыкнув к темноте, но не к запаху, Алька увидела еще одну дверь возле печки. Она направилась к ней, но вдруг раздался звон, от которого у Альки подкосились ноги и вырвался крик. Пустое ведро, которое Алька задела ногой, упало, издавая пронзительный вой, отражаясь от глиняных стен и прорезая влажный воздух. Алькины трусы намокли, она выбежала из дома и с силой захлопнула дверь, стекла на окнах задребезжали.

Алька побежала к воротам, «Форд» стоял там же, где его оставил владелец. Она еще раз вернулась к теплицам. Обошла все, вдруг Ленка в какой-то из них работает. Но теплицы стояли пугающе немыми.

Алька сидела под деревом и рассматривала, как муха угодила в паутину и паук уже направлялся к ней, сотрясая паутину, отчего муха только сильнее встревала в нее. На электричку они уже опоздали. Придется ждать четырехчасовую, бесцельно ходить по станции взад-вперед под палящим небом.

– Валим отсюда. – Ленка возникла перед Алькой. Вода капала с ее волос.

Алька вздохнула с облегчением. Часы в ожидании лишили всякого желания расспрашивать подругу. Она в мыслях прокрутила все возможные диалоги, и когда Ленка наконец появилась, оказалось, все, чего хотелось, – скорее убраться подальше от этих теплиц с их кислым запахом.

На станцию шли молча, неся каждая свое ведро с помидорами. Альку больше не волновало, заплатил ли хозяин Ленке. Она забыла о духах, вечерней прогулке и Диме. Они казались теперь сновидением, не больше.

Станция была пустой, словно и не работала никогда. Казалось удивительным, что сюда скоро придет поезд, привезет людей, какую-то жизнь. Деревянные лавки плавились под прямыми лучами. Алька и Ленка сели на одну из них и тоже стали плавиться в ожидании электрички. От Ленки пахло чем-то гнилым. Она молчала, пот струйками стекал по шее, оставляя коричневые дорожки. Алька сглатывала, борясь с рвотными позывами, и смотрела, как волнистые рельсы уходят вдаль. Воздух дрожал.

Словно вырвав их из дремы, послышался далекий сигнал электрички. Станционные часы показывали без пяти четыре. Алька взглянула на Ленку. Та смотрела перед собой, ее губы покрылись трещинами. Откуда-то возникли трое парней. Они громко говорили, но Алька не могла разобрать, да и не старалась. Парни смеялись и указывали на ведра с помидорами.

– Че строишь из себя недотрогу? – сказал блондин с бледными глазами.

Алька подумала, что они наркоманы, хотят что-нибудь украсть. От звука приближающейся электрички Алькино сердце больно ударилось о грудину. Они молча встали, взяли ведра и подошли к перрону. Трое парней двинулись следом. Электричка замедляла ход. Блондин с бледными глазами вдруг возник перед ними, он взялся за кулончик на шее Альки. Первое золото в ее жизни – крестные подарили на четырнадцатилетие – тонкая цепочка с буквой А.

– Красивый, – сказал блондин и посмотрел мертвыми глазами в лицо Альки.

– Это подарок, – только и успела прошептать Алька.

Ленка с какой-то нечеловеческой силой оттолкнула бледного блондина. Электричка почти остановилась, Алька выдохнула. Она машинально протянула руку к шее с кулоном, но цепочки там не оказалось. Звуки вдруг вернулись на эту пустынную станцию. Послышались крики, сдавленные рыдания, какой-то непрекращающийся свист. Алька взглянула на Ленку, та молча смотрела вниз, под поезд. Алька не отрывала взгляда от Ленки. «Только не смотри вниз», – шептала она себе.

Алька проснулась поздно. Тело болело. Она медленно встала с кровати, огляделась. Ставни в доме были закрыты, даря прохладу и темноту. Алька услышала звон посуды и весело направилась на кухню, предвкушая вкусный завтрак и уютные разговоры с бабушкой. Войдя на кухню, Алька остановилась. Кисло-сладкий запах ударил в нос, заставил зажмуриться. Бескрайние белые теплицы, темный влажный дом, мужик на железной кровати, белесые глаза, залитые кровью, Ленкины потрескавшиеся губы и вода, стекающая с ее волос. И запах. Мертвый запах от ее тела…

Бабушка прокручивала помидоры, чтобы закрыть на зиму. Красная жижица стекала в ведро.

Погода уже несколько дней стояла ясная, ощущалось подрагивание, как перед самым пробуждением крепко спавшей всю зиму природы. Я вышел побродить как обычно после завтрака. Зря не надел дедовы калоши – ноги тут же промокли. Вспомнил московские тротуары и улыбнулся.

Почти год как переехал.

Ноги утопали в рыхлом снегу, издавая радостный хлюп. Ботинки, некогда купленные в ЦУМе, огрубели, выцвели, кое-где потрескались и теперь ничем не отличались от тех, что носили местные. Я глубоко вдохнул. Кто-то пек пироги с капустой, мои любимые. Наверное, тетя Клава. Обязательно угостит перед обедом.

Я достал из кармана бушлата сигарету. Вообще-то врач запретил, но вдруг разыгравшийся спазм после дедовой поджарки никак не проходил. Я чиркнул спичкой, она тут же погасла. Вторая, третья… А! Бросил сигарету в лужу и зашлепал дальше.

Поравнявшись с домом тети Клавы, я увидел в настежь открытые окна на кухне, как она энергично нависает всем телом над кусочком бледного теста, ее золотой крестик покачивается между больших белых грудей…

Пирожки тетя Клава пришлет с Аней. Хорошенькой молоденькой Аней… Она мне напомнила мою школьную любовь.

Надю к нам перевели уже в выпускном классе. Все мальчишки тогда в нее влюбились. Фарфоровая кожа, длинная коса, голубые глаза – красивая. Я поглядывал на Надю весь год, а она, ловя на себе мой взгляд, хитро улыбалась, я краснел и отворачивался. Однажды на уроке физкультуры я заметил, как торчат под майкой Надины соски, мне пришлось сослаться на больной живот и просидеть на скамейке весь урок. А Надя, будто дразня меня, то и дело оказывалась рядом, и соски ее непременно на меня таращились.

На выпускном мы с другом Пашкой выпили бутылку портвейна, я осмелел и пригласил Надю на танец. Не помню как, но мы оказались в подсобке с ведрами и швабрами рядом с туалетом. Она целовала меня. Ее рот был мокрым и горячим. Сердце временами переставало биться. Умелым движением она расстегнула ремень на брюках и долго копошилась в моих трусах. Я обмер. Мечта, которую я лелеял целый год, улетучилась.

Надо отдать Наде должное, она правда старалась. А я с застывшими слезами наблюдал за ней. Я жалел не себя, лишенного мечты, но Надю, которая, все-таки отчаявшись, посмотрела на меня без улыбки снизу вверх, встала, поправила на себе платье и вышла из подсобки. Больше я Надю не видел. Ее отца перевели в другой гарнизон.

Нет, Аня не такая.

От воспоминаний жар обдал мое лицо. Больше никаких воспоминаний, липких подробностей, сожалений, стыда… Быстрее к спасительной церкви.

Хотел было зайти, поставить свечку и заказать сорокоуст о здравии. Но к чему мне выздоровление? Снова нырнуть в густой и потный город, перебирать лапками, как оса, попавшая в банку с малиновым вареньем. Либо она устанет грести и утонет, либо кто-то достанет ее кончиком ножа и разрежет пополам, оставив царапину на бабушкиной любимый клеенке.

Уж лучше поселиться здесь. Может, даже жениться на Ане.

Я прошел мимо церкви и взобрался на пригорок. Снег тут стаял и образовал озерцо. В тихой глади рисовалось серо-коричневое небо, замершие точно в танце одинокие стволы берез и тонкие ветки, непостижимым образом удерживающие массивные гнезда черных птиц.

Сначала я думал, это вороны. Местные объяснили, что это грачи. Те же вороны, но благороднее. Они улетают зимовать в теплые места и возвращаются, когда весна уже совсем близко. Я всмотрелся в одного: наверное, он занимает хорошую должность – какой профиль, осанка, походка. Чтобы блестеть, его черным перьям не нужны даже солнечные блики. Седеют ли они когда-нибудь? И где проводят старость? На лазурных берегах Ниццы или в Ницце принца Ольденбургского? Как рано засеребрились мои волосы – виски совсем белые. Анины волосики тонкие, мягкие…

Я втянул влажный воздух и закашлялся. В глазах потемнело. Я прислонился к шершавой коре многоквартирного грачиного дома. Во рту пересохло. Зачерпнул мокрого снега и пожевал. Вкус, как в детстве.

Пора возвращаться.

Держась за тонкие стволы, я стал спускаться к церкви. Аня принесет пирожки. Мои любимые, с капустой.

Автобус подпрыгивал на разбитой сельской дороге, оставляя за собой шлейф рыжей пыли. Пот стекал по спине и впитывался в поролон сидений. Ехать недолго. Людмила родилась в Зверево, а три дня назад ее не стало. Только что мы разучили «Верю во Христа», и вдруг ее не стало. Не стало альта. А без альта «Верю во Христа» никуда не годится.

Геннадий, президент нашего прихода, ехал тут же. Рядом сидела Нателла. Она недавно в нашем приходе. Очень добрая и очень стеснительная. В свое первое причастие она расплакалась. Президент Геннадий потом долго с ней беседовал в кабинете. Мне нравились беседы с Геннадием. Даже больше, чем с миссионерами. Он всегда находил нужные слова, вернее, Бог говорил через него. Однажды он доверил мне провести рождественскую вечеринку. Шестнадцатилетней девчонке! Но так Геннадию подсказал Святой дух. И все получилось. У миссионеров не было таких полномочий.

Наш приход насчитывал около двухсот прихожан, из них на службы приходили от силы восемьдесят. Для Церкви Иисуса Христа святых последних дней это ничего не значит. Во всем мире «мормонов» миллионы. Но нам было уютно и хорошо в нашем маленьком приходе. И президент Геннадий прекрасно с ним справлялся. А его жена Людмила прекрасно справлялась с хором. Но вот ее не стало.

Автобус свернул с пыльной дороги на асфальт и остановился возле низкого кирпичного дома с открытыми воротами. В этом доме покойник, и потому ворота будут открыты.

Двор заплетен виноградом, но это не спасало от зноя. Воздух не двигался, несколько вентиляторов обдували старушек, сидящих вплотную у гроба. Геннадий исчез в глубине дома. Старушки у гроба искоса на нас посмотрели и зашептали что-то друг другу. Мы не сильно отличались от них, разве что не крестились. Я оправила прилипшее к ногам платье и обмахнулась Книгой Мормона. Что делать, когда тебе десять и умер твой дедушка, я уже знала. Но когда умирает твоя сестра во Христе и тебе шестнадцать, понятного мало.

Обитый красной дешевой тканью гроб, табуреты вокруг него, ведро с топором под ним – все было уже знакомым, хотя и непонятным по большей части. Как принято в православном мире прощаться с умершими? Подойти и поцеловать в лоб или хотя бы подержаться за ноги. Как прощаются мормоны, было не до конца ясно. Нателла стояла рядом со мной бледная.

Наконец вышел Геннадий. Я ждала, что он скажет. Он громко объявил, что сейчас мы помолимся об усопшей. Усопшая. Как будто они не знакомы. Старушки поспешно встали со своих табуреток, уступая нам место у гроба. Мы подошли.

Лицо Людмилы было гладким и нарумяненным. Я смотрела на это лицо и не видела Людмилу. Нашего хормейстера с нежным альтом. Это была другая женщина. Ничего в ней не осталось. И почему эти старушки так убиваются у гроба? Ведь то, что лежит в гробу, не имеет никакого отношения к тому, о чем они плачут.

Геннадий прочитал молитву. Я не помню, о чем он говорил. Скорее всего, об объятиях Христа, в которых сейчас его Людмила.

На кладбище мы шли пешком. Солнце припекало головы. Пот стекал по спинам и впитывался в одежду, выступая темными пятнами. Геннадий шел рядом с нами. Казалось, родственники Людмилы не хотели с ним говорить. Казалось, он был для них чужим и виноватым.

Похороны прошли как обычно. Священник в рясе что-то бормотал, люди вокруг крестились и плакали, мама Людмилы громче всех. Что-то щемящее в груди вызывал весь ее вид. Геннадий казался стойким.

Обратно к дому родителей Людмилы мы шли группками. В каждой группе что-то обсуждали шепотом. Геннадий шел с миссионерами. Брат Пули, восемнадцатилетний миссионер, приехал к нам из дома, из Юты, и попал в самую гущу событий. Мне было его жаль. Каким ему запомнится наш приход? Жалким и печальным. За брата Джонса я мало переживала. Говорили, он попал в цунами в Индонезии и потом с глубокими ранами спасал людей.

Во дворе уже стояли столы с едой. Я впервые увидела, как Геннадий выпил водку. В Церкви Иисуса Христа святых последних дней не пьют алкоголь. Но Геннадий выпил одну, потом еще и еще. Его лицо становилось красным и теряло прежние черты. Миссионеры ничего не замечали или не хотели замечать. Что они знают о русском горе?

Съев борщ и пирожок, я решила посмотреть на огород, о котором любила рассказывать Людмила. Она часто угощала нас виноградом и помидорами, когда приезжала от родителей. Возле виноградника я заметила шевеление и услышала громкий шепот. Я хотела тут же уйти, я знала, что ничего хорошего не увижу, но все-таки увидела. В винограднике разговаривали Геннадий и Нателла. Они стояли так близко, как не позволялось в Церкви неженатым людям. Геннадий улыбался своим красным лицом и дышал наверняка спиртовым дыханием. Нателла отвечала.

Земля начала плавиться. Вдруг все солнце, которое впитывалось в макушку на кладбище, разом вышло из меня. Внутренности сжались и, казалось, поменялись местами. Я развернулась и, не стараясь быть бесшумной, бросилась обратно. Мне хотелось увидеть доброе лицо брата Пули или бесстрашные глаза Джонса. Мне хотелось узнать, что все еще в порядке. Но вместо братьев я столкнулась с мамой Людмилы. Она все поняла и, ни слова мне не сказав, бросилась к винограднику с каким-то птичьим криком.

Автобус подпрыгивал на разбитой сельской дороге. Мы возвращались домой. Геннадия с Нателлой в автобусе не было. Брат Пули делал вид, что читает Книгу Мормона. Думаю, он мечтал, чтобы его миссия поскорее закончилась, он вернулся в родную Юту и сделал хорошую карьеру в Церкви. Миссионерам, которые попадали в непростые места, как наш городок, словно открывался зеленый карьерный коридор. Брат Джонс мечтал вернуться к своей невесте в Калифорнию и жить жизнью среднего американца. Он станет продавцом автомобилей, но будет каждое воскресенье с женой и детьми ходить на службу.

Геннадий был алкоголиком, Людмила тоже. Церковь помогла им встать на путь праведности. Но не помогла им сохранить любовь и уважение. Геннадий, став из простого шахтера президентом пусть небольшого, но прихода крупной религиозной организации, подумал, что обманул мир. Для Нателлы он был прежде всего президентом прихода, который в будущем мог стать региональным лидером, для которого открывались многие двери. Людмила, наш нежный альт, не смогла справиться с трагедией. Ее муж был никем и стал всем. А потом она стала никем.

Геннадий еще несколько месяцев был на посту президента. Церковь не могла допустить скандала. Вскоре он ушел из Церкви и вовсе испарился. Нателлу после похорон никто не видел. Брат Пули справился со стрессом и снова надел маску доброты. Брат Джонс не изменился. Когда его миссия подошла к концу, на его место приехал новый миссионер. Но я его уже не узнала. Мой последний день в приходе совпал с последним днем брата Джонса. Он сказал, что все понимает и что это не имеет никакого значения. Такие вещи происходят повсюду. Важно сохранять чистоту сердца и трезвый ум. Надеюсь, у брата Джонса все так же хорошо.

Нина была младшим, поздним ребенком. Двое старших братьев погибли в годы войны, она их не знала.

Нина с детства любила готовить. И мать учила ее правильно ставить опару на хлеб, замешивать тесто. Во всей деревне знали, что лучшая выпечка у Пановых. Особенно удавались пироги с грушей. Но секрет был в печи, которую отец Нины вместе со своим отцом сложили по особой схеме, которая потом была утеряна.

Вечерами мать вязала, а Нина читала. В деревенской библиотеке, что помещалась в том же доме, что и почта, Нина перечитала все, что могло ее интересовать. Конечно, как и любой девушке, Нине нравились истории о любви. О романтической любви, не о любви к родине.

Летом у Нины почти не было свободного времени. Нужно было заготовить сено на зиму для Зорьки, закрыть огурцы, помидоры, сварить повидло из груш и яблок, варенье из абрикосов. Иногда Нина купалась в речке. Пологий берег, большие деревья и мерное журчание воды притягивали к себе отдыхающих из соседних городов. Задний двор дома Нины выходил к реке. В детстве они ныряли с небольшого мостика, к которому вот уже много лет была привязана ржавая лодка.

Однажды Нина мыла посуду после готовки. Речка за лето так измельчала, что мостик оставался на берегу. На той стороне в тени кленов она увидела парня и девушку. Они приехали на мотоцикле, взяли с собой плед и корзинку с едой. Они смеялись, плескались в прохладной воде, которая так приятно освежала уставшие руки Нины. Она украдкой посматривала на молодых людей и представляла себя на их месте.

– Извините, – крикнула девушка Нине.

Нина подняла голову.

– Извините, а вы продаете молоко?

– Нет, не продаем, – крикнула Нина в ответ. – Но я могу вас угостить.

Ребята собрали вещи, сели на мотоцикл, он взревел. Через несколько минут они стояли у калитки. Нина вынесла кружку и банку с холодным молоком утреннего надоя. Парень пил жадно. Девушка сделала несколько глотков.

– Какое вкусное, – сказала девушка.

– Не то что в магазине, – ответил парень и подмигнул Нине.

Нина покраснела и опустила взгляд.

– Вы откуда? – спросила Нина.

– Мы из Александровска, – ответила девушка. – Искали, где можно на природе отдохнуть, и заехали сюда.

Они выпили еще по кружке, сели на мотоцикл и уехали. Нина какое-то время смотрела на пыльные клубы; она думала о том, каково это – вот так беспечно разъезжать. Когда живешь в деревне, нет разницы между буднями и выходными. В воскресенье Зорьку так же надо подоить в четыре утра и к пяти выгнать в стадо. Вычистить навоз. Насыпать зерна курам, собрать яйца. Пойти в огород, пока солнце не сильно жарит, вырвать сорняки. К девяти часам уже выполнить бóльшую часть работы по двору и приготовить завтрак для себя и матери. Она совсем сдала в последнее время, все больше лежит.

В одно летнее утро Нина закончила домашние дела, вышла за калитку, глубоко вдохнула чуть сладковатый деревенский воздух и отправилась к соседке. По утрам Нина навещала бабу Нюру, одинокую старушку, что жила на конце улицы. Мать не одобряла их дружбу, но дружить Нине все равно хотелось.

Подойдя к калитке, Нина заметила, что дверь в дом закрыта. Обычно в это время баба Нюра уже вовсю хлопочет по двору. Нина осторожно поднялась по ступенькам к двери и постучала, никто не ответил. Недолго думая, она толкнула деревянную дверь и вошла. Темнота и спертый воздух сразу навели на мысли о самом страшном, но, привыкнув, Нина заметила, что в углу у образа горит лампадка, чего не было раньше. Баба Нюра никогда не ходила в церковь, не постилась и не пекла куличи на Пасху.

– Нечай приснился.

Баба Нюра в ночной рубашке, с растрепанной седой косой, сидела за столом, накрытым кружевным платком, перед ней лежали засаленные игральные карты, сверху пиковый король.

– Баб Нюр, ты чего так пугаешь?

– Помру скоро…

– Да будет тебе! – махнула Нина и открыла окно, впуская утреннюю свежесть. – Что ты там уже нагадала?

Нина поставила пирожки на стол, села напротив и посмотрела на карты.

– Ты знаешь, куда делась его жена? – спросила баба Нюра, глядя на лампадку.

– Деда Мити? Алевтина? – удивилась Нина. – Она умерла от рака много лет назад.

Баба Нюра снова посмотрела на карты, покачала головой и начала рассказывать:

– Мы с Алькой вместе выросли. Подружками не разлей вода были. Мамка ее часто говорила, что я ей как вторая дочь. Я-то без мамки выросла, с отцом. Все равно что сирота. Алька грустила, и я грустила. Я радовалась, и Алька радовалась. Вот как мы дружили. А когда она за Митьку этого пошла, связь наша словно тоньшее стала. Я думала, ну да и ладно, все-таки жена теперь, поди некогда дружбу водить, мужу надо угождать. А только как не встречу ее, все глаза отводит, а то и вовсе в другую сторону начинает идти. Да так быстро, что я и догнать не могу. А я девка шустрая, быстрее пацанов бегала.

Разладилась наша дружба. Когда мамка ее померла, Алька даже пирожков поминальных не принесла. Не хотела я обижаться, нехорошо это. Думаю, пусть живет себе мирно. Не виделись мы всю зиму, а весной смотрю – она пузатая. Так мне тепло на душе стало. Я-то в девках решила жить. Сколько я от отца натерпелась, на несколько жизней хватит. А тут смотрю, счастье-то женское так и светит из нее. Я даже свечку в церковь снесла, чтобы все хорошо было. Летом мальчик родился, Вовкой окрестили. Такой славный чернявенький мальчуган. Как ни посмотрю на него, так сразу сплюну, чтоб не сглазить. Алька без отца росла, погиб на фронте, всегда хотела сыночка.

Я тогда в Александровске работала, наведывалась на выходные, дом проверить. Однажды приезжаю, а мне говорят, что Алька пацана своего к родителям Митьки отправила, километрах в сорока. Что, мол, там у них жизнь интереснее, детей много, а у нас деревня вымирающая… Я тогда удивилась, ведь родители его даже на свадьбу не приехали, сенокос был в самом разгаре. Ну, думаю, матери виднее. А только как ни приеду, так Алевтина бледнее смерти ходит. И все к реке спускается и глядит долго-долго. Я как-то не выдержала, плюнула на гордость и подошла к ней. Она не узнала меня сначала, а потом давай обнимать и целовать. Совсем как в детстве. Мы и посмеялись, и поплакали, вспоминая былое. Черт меня дернул спросить, зачем она Володьку увезла. Алька вся побледнела, осунулась тут же и молча побрела домой. Я тогда пошла к Митьке на почту, там он на машине работал. Нашла его и давай ему выговаривать, что он Альку обижает. Он покраснел, кулаки сжал, желваки так и ходили. Тогда его уже прозвали Нечаем, сильный был. Я стою ни жива ни мертва, думаю, ну и не такое терпела от отца и тут стерплю. А он глядел-глядел, а потом только сказал «ну ведьма» и вышел.

Я уехала в город, а у самой душа не на месте. Взяла отпуск и вернулась в деревню. Нечай как ни в чем не бывало, а Алевтины нигде нет. Я подгадала, когда он уехал с почтой, а сама к ним домой. Нет там Альки. Я к соседкам. Сказали, Алевтине стало плохо, увезли в областную больницу. Не поверила я. Карты разложила. Пиковый король выпал. У меня так все и оборвалось внутри. Вышла из дома, села на лавку и стала ждать Митьку Нечая, спросить начистоту. Дождалась, допросила. Да, Алевтине стало плохо, рак у нее нашли, да поздно, лежит теперь в хосписе, а он ее навещает по выходным.

Не могла в ту ночь уснуть. Неспокойно было. И воздуху не хватало. Я вышла, и ноги сами понесли к речке. Встала я на мосточке, откуда мы детьми ныряли, смотрю, а на черном дне Алька лежит. Вся в белом, волосы развеваются. И камни на груди. Я не думая сиганула в воду. Небо звездное было, хорошо все видно. Сколько я ни пыталась, не нашла Альку в воде. Привиделось. До зари сидела у воды. А утром Нечай пришел на речку купаться. Разделся догола и зашел в воду. И так долго под водой был, думала, утопился. Потом вышел, не стесняясь меня, оделся и пошел домой. Через неделю Альку привезли, похоронили рядом с мамкой. Ни Володьки, ни родичей Нечая не было.

Странная эта история покоя мне всю жизнь не давала. А сегодня снится Нечай и говорит, что это я Альке завидовала и наслала порчу. Что и муж у ней негодяй, и сын выродок, и сама она несчастливая. А я у него спрашиваю, не он ли Альку в реке утопил. А он смеется и все повторяет: судьба у твоей подруги тяжелая.

Баба Нюра замолчала. Нина не знала, что сказать, а только смотрела на карты, на пикового короля.

– Судьба тяжелая, – повторила баба Нюра.

Нина хотела уже встать, но баба Нюра схватила ее за руку и быстро заговорила:

– Ждет тебя дорога, скоро, и жених появится. Но не иди замуж, а то тяжело будет. Лежать будешь как на дне, придавленная…

– Баб Нюр, ты это… поешь пирожков, пока горячие. А я завтра зайду.

Нина высвободила руку и вышла. В гадания она не верила, но все равно порадовалась предсказанию скорой дороги. Может, и правда получится уехать в город.

На следующее утро Нина отправилась к бабе Нюре, прихватив свежего молока. Дверь снова была закрыта. Нина уже не так испугалась, спокойно толкнула и вошла. В доме было прибрано. Нина всегда укоряла бабу Нюру за нечистоплотность. Куда ни прикоснись, все казалось липким, особенно ее карты. Теперь же пол скрипит под ногами от чистоты. Даже окна вымыты и занавески постираны. Стол накрыт чистой скатертью, баба Нюра ее всегда берегла. И в центре стола в вазе пирожки, что Нина вчера принесла.

– Баб Нюр, – крикнула Нина. – Ты чего это, женихов ждешь свататься?

Нина засмеялась собственной шутке. Лампадка так и горела. Нина прошла во вторую комнату и замерла. На кровати лежала баба Нюра в похоронном облаченье. Белое платье, белые мягкие туфли и венок. Она непременно с венком из пластиковых ромашек хотела в гробу лежать.

Нина подошла ближе. Баба Нюра лежала словно живая. Казалось, румянец на щеках проступил и улыбка на губах играла. Нина потрогала покойницу за руку – холодная. Нашла зеркало, поднесла к носу – ничего. Села на стул у кровати и заплакала. Нет больше у нее подруги. Нина погладила бабу Нюру по волосам, та их помыла, расчесала и в гладкую косу заплела.

Баба Нюра часто говорила о своих похоронах, готовилась. Нина вспомнила наказы подруги. Нашла в шкафу узелок. В нем были деньги и письмо:

«Нина, поезжай в город, мать твоя скоро умрет. Поступай учиться на повара. Всегда сыта и при деньгах будешь. Замуж не ходи! Задавит тебя муж. Будь здорова! Как похоронить меня, знаешь. На могилу не ходи. Деньги тебе на дом в городе».

Нина пересчитала деньги. Наверное, несколько лет копила. Спрятала конверт в карман, записку выбросила.

Вскоре пришли соседки обмывать тело. Баба Нюра оказалась чистой. Похороны прошли тихо, без лишних ритуалов. Уже на кладбище, перед тем как заколотить крышку гроба, баба Нюра словно улыбнулась, сверкнув серебряным зубом. Старушки тут же перекрестились, а мать Нины побледнела и чуть не потеряла сознание, Нина успела подхватить. Бросили по горстке земли и пошли поминать.

Тем же вечером мать Нины легла и уже не вставала с постели. Приезжал доктор из города, но лишь развел руками и посоветовал молиться. Нина молилась ночи напролет. И сама себя укоряла за то, что поверила в гадание. Она молилась и просила Бога, чтобы тот сохранил матери жизнь, а она взамен никогда не уедет из деревни. Но Бог не внял молитвам Нины, и через три дня мать умерла.

После похорон распорядок дня не изменился. Нина так же рано вставала, доила Зорьку, кормила кур, пекла пирожки и читала по вечерам. Так прошел остаток лета. Соседи помогли с заготовкой сена на зиму, но Нина чувствовала, что надо продавать Зорьку и уезжать в город. В деревне ей места нет.

За советом Нина обратилась к начальнику почты Алексею Ивановичу. Он приехал в их деревню из Сибири, был грамотным и начитанным. Детей у них с женой не было, но держали полный двор живности. Нина предложила забрать Зорьку и курей в обмен на помощь с переездом в Александровск. Небольшой городок в ста километрах от деревни – не сильно далеко, чтобы иногда приезжать. Начальник почты согласился.

Через две недели Нина ехала в автобусе в Александровск. Алексей Иванович помог ей поступить в кулинарный техникум, хотя занятия уже две недели как начались. Как он это устроил, она так и не узнает. Он и за домом согласился приглядывать, пока Нина не решит, что делать.

В Александровске Нина сняла комнату (не без помощи все того же начальника почты) у тети Шуры, одинокой женщины, бывшей пленницы рабочих лагерей. Она не вышла замуж, не родила детей. С Ниной они сразу подружились. Нине не хватало материнской нежности, а в тете Шуре ее было с избытком.

По совету тети Шуры Нина положила деньги, что остались от матери и бабы Нюры, на сберкнижку. Днем она училась в техникуме, а вечерами они с тетей Шурой пили чай и подолгу разговаривали. Тетя Шура рассказывала о том, как в войну ее, совсем девчонку, немцы угнали в трудовой лагерь. В лагере Шура познакомилась с Густавом, австрийским офицером. Это была любовь с первого взгляда. Война закончилась, и Шура вернулась домой, а связь с Густавом потерялась. Шура чувствовала, что он вернулся в родную Австрию.

Нина не уставала слушать рассказы тети Шуры о молодости и о большой любви. Она ложилась спать в своей маленькой уютной комнате и мечтала о будущей жизни.

Время близилось к зиме. Учеба в техникуме Нине нравилась. У нее появились подруги. Но она редко ходила с ними гулять. Нина спешила домой, чтобы помочь тете Шуре по дому. А в выходные к тете Шуре наведывались соседки, и тогда Нина с упоением слушала истории их молодости.

Однажды подругам все-таки удалось уговорить Нину пойти в клуб на танцы. Приехали музыканты из области. Нина надела платье, которое они вместе с тетей Шурой купили в магазине, накрасила губы и подкрутила щипцами свои тонкие волосы.

Нину нельзя было назвать красавицей. Живя в деревне, она об этом не задумывалась. Для соседок-старух ее молодость была лучшим украшением. Но переехав в город, Нина поняла, что у нее ничем не примечательная внешность. Тонкие русые волосы едва доставали до плеч, серые глаза обрамляли бесцветные ресницы. Фигуры почти и не было. Ноги, напоминающие букву «х», плоская талия и сутулые плечи. Гордиться Нина могла разве что кожей без прыщей. Многие восемнадцатилетние сверстницы не могли похвастаться чистой кожей и тщательно маскировали это толстым слоем тонального крема.

В клубе было жарко. Подруги разбрелись, приветствуя знакомых. Нина осталась в одиночестве. Она разглядывала танцующих и их наряды. Платье Нины вышло из моды, поэтому она поглубже спряталась и наблюдала за пестрой публикой. Внимание Нины привлекла шумная компания, вошедшая в зал. Молодые парни и девушки казались Нине совершенно из другого мира. Как когда-то на реке пара на мотоцикле.

В этой компании Нина сразу заметила его. Он громко говорил густым басом. На нем была пестрая рубашка, каких никто больше не носил. Брюки казались у́же, чем это было дозволено, и бляха на ремне начищена до блеска. Он обнимал за тонкую талию рыжеволосую красотку с красными губами. Они танцевали так, как Нина еще не видела. Нина отметила, с каким обожанием на него смотрят девушки. Он был высоким, русые волосы зачесаны назад, карие глаза блестели.

– Разрешите пригласить.

Нине протянул руку невысокий молодой человек в толстом свитере и очках. Нина хотела отказаться, но не знала, как это правильно сделать, поэтому приняла его руку, мокрую и холодную. Ей хотелось, чтобы песня поскорее закончилась и она смогла вернуться в свой уголок, а может, и вовсе уйти домой. Но песня была невыносимо долгой. Нине ничего не оставалось, как осторожно двигаться и иногда поглядывать по сторонам, ища подруг. Но что-то ее планы нагло нарушило. Сама не понимая как, она оказалась в паре с высоким незнакомцем в пестрой рубашке.

Илья был старше Нины на десять лет. После школы окончил шоферское училище и развозил на грузовике хлеб. Он жил с родителями, поэтому бóльшую часть денег тратил на себя. Купил мотоцикл и мечтал об автомобиле.

Нину он заметил случайно. В клубе, где он танцевал с веселой и красивой Катей, кто-то наступил на его новый ботинок. Илья решил проучить недотепу, поэтому оставил Катю в недоумении, а сам схватил за руку Нину и прижал к себе. Нина не была в его вкусе, но желание мести в нем было так сильно, что он до конца вечера не отпускал Нину от себя. К тому же ему нравилось, как Нина краснеет. Он сразу понял, что эта девушка – нечастый гость в таких местах. Про красивую и веселую Катю он все уже знал, а вот Нина для него была неразгаданной.

После танцев Илья вызвался проводить Нину до автобуса, чем вызвал недоумение не только у самой Нины, но и у всех друзей. Катя от обиды искусала губы до крови.

Нина, вернувшись к тете Шуре, решила не рассказывать про Илью. Все, что произошло в клубе, казалось не более чем случайностью. Но перед сном она в мельчайших подробностях припомнила все события вечера. И карие глаза Ильи, и широкую улыбку, и крепкие руки. Она краснела и улыбалась сама себе. А утром встала перед зеркалом и долго себя разглядывала.

Зимние каникулы прошли быстро. Нина съездила в деревню. Дом стоял одинокий и неприветливый. Нина навела в нем порядок и растопила печь, стало уютнее. Напекла пирожков, чтобы было чем угостить Алексея Ивановича и соседей. Навестила мать на кладбище. Поплакала над крестом и побрела вглубь, отыскать могилу бабы Нюры. Долго не могла найти. Вспомнила, что баба Нюра просила не хоронить ее рядом с отцом. А так вышло, что могильщики напились и выкопали яму все-таки в одной с ним ограде. И никто уже не стал их отчитывать, опустили гроб, засыпали землей, поставили крест с табличкой.

Нина будто даже не удивилась, что крест на могиле бабы Нюры завалился и табличка проржавела и едва держалась на одном болте. Под гробом оказались пустоты, и под тяжестью одна сторона просела.

Дом бабы Нюры так и стоял пустой. Дровяной поленницы не оказалось на месте. Наследников баба Нюра не оставила, а значит, никому больше не принадлежит ее имущество.

Нина спустилась к реке посмотреть, схватилась ли она льдом. Зима выдалась теплой, так что река медленно текла своим маршрутом. Нина вспомнила, как однажды встретила молодых людей на том берегу. И ей даже показалось, что это был Илья. Она попыталась припомнить подробности, но тщетно. Да и какое это могло иметь значение. Нина уже хотела идти домой, как ей показалось, что-то белое мелькнуло на дне реки. Она присмотрелась. Словно белое платье. Нина встала на колени и вглядывалась в темную воду. Силилась разглядеть. Ей казалось, что платье свадебное. Может, у кого-то ветром унесло с веревки. Нине сделалось страшно, платье будто манило ее. Она обернулась, нет ли длинной палки поблизости, чтобы зацепить его. Вещь хорошая. Но не найдя ничего, она посмотрела на воду – платье оказалось плоским камнем на темном дне. Мутное зимнее солнце сыграло шутку с Ниной. Нина побрела домой.

Утром сочельника Нина вернулась в Александровск. Она соскучилась по тете Шуре и своей уютной спаленке. Тетя Шура приготовила столько еды к возвращению Нины, что ничего не оставалось, как позвать подруг.

Застолье было долгим. Разговоры никак не кончались.

– Помню, как отец в деревне гадал по петухам, – рассказывала Тамара. – Посадил всех наших петухов в один мешок и говорит мне тащить одного. Я перепугалась, что клюнет. А он строго так – тащи, говорю. Я руку опустила в мешок, схватила, кто первый попался. Отец вмиг его за ногу подвесил и смотрит на него. А петух горло дерет. Так и сказал мне, что муж будет горластым.

– Да, Кольку твоего даже у нас слышно, – засмеялась тетя Шура.

– Да, орет будь здоров, – покачала головой Тамара. – А мухи не обидит.

Долго еще подруги рассказывали про своих мужей. Но самая красивая история все равно была у тети Шуры. Как всегда после застолья и нескольких рюмок наливки, женщины запели. Нина не умела петь, хотя мать ее с детства учила разным песням. У матери был звонкий голос, звуки она пела чистые. А Нина не могла ни одной ноты вытянуть. У тети Шуры же была хрипотца в голосе, и звук тише, но от того ее песни казались печальнее и трогательнее.

Иногда тетя Шура брала в руки гармошку и аккомпанировала себе. Выходило не очень чисто, но ее лицо преображалось и словно все морщинки разглаживались. Потом только Нина узнала, что гармошку ей подарил Густав.

– А ты сегодня перед сном помолись Божьей матери, – прошептала Тамара, пока все пели. – И скажи: «Суженый, суженый, приснись мне!» Вот увидишь, сон хороший будет.

Когда все разошлись, Нина убрала посуду и пошла спать. Ей не терпелось увидеть во сне будущего мужа. Она разделась, помолилась перед иконой, свечку оставила догорать и легла, прошептав: «Суженый, суженый, приснись мне!»

Утром тетя Шура разбудила ее рано, чтобы пойти на рождественскую службу. В церкви Нина только и думала, что о своем сне, и никак не могла припомнить, снился ли ей кто-то. Ведь так часто бывает, кажется, что не снилось ничего, а потом все в деталях вспоминается. После службы тетя Шура поставила свечки о здравии Нины и Густава. А Нина за упокой матери и бабы Нюры. Но свеча бабы Нюры никак не разгоралась и все время норовила упасть. Наконец Нина закрепила ее в растаявшем воске и долго смотрела на нее, пока не вспомнила сон. Снилась ей баба Нюра. Словно лежит на берегу и встать не может. Нина пыталась ее тащить, а та только рот открывала, как рыба, и ни звука не могла произнести. Вот и весь сон. Нина разозлилась на старую подругу. Значит, суждено ей в девках ходить.

После каникул Нина вернулась к учебе. Она соскучилась и по подругам, и по размеренному порядку. Теперь Нина ждала лета и производственной практики в детском лагере. Выходя из техникума, она увидела Илью, он курил, опершись на перила. Он показался таким красивым, словно киноактер. Она тут же зарумянилась, но решив, что он ее не узнал, прошла мимо. Илья схватил ее за руку.

– Ну здравствуй, – сказал он и широко улыбнулся.

– Здравствуй, – ответила Нина.

Подружки остановились неподалеку и наблюдали, хихикая.

– А я тебя тут поджидаю, – сказал Илья. – Работа вон простаивает.

– Меня? – переспросила Нина. – А зачем?

– Приснилась ты мне…

Илья положил руку на плечо Нины и махнул в сторону грузовика с хлебом. Нина залезла в кабину, Илья сел за руль, снова закурил и медленно тронулся.

– Тетя Шура, ну что же мне делать? – рыдала Нина.

– Ничего, Ниночка, никуда он не денется, – говорила тетя Шура. – За свои поступки надо отвечать.

– Тетечка Шурочка, миленькая, помоги, – взмолилась Нина. – Найди кого-нибудь…

– С ума сошла? – крикнула тетя Шура. – Такой грех на душу брать… Он у меня ответит.

– У него же невеста есть. Катя… Летом свадьбу сыграют.

– У кого и будет свадьба, так это у тебя.

– Но стыдно же…

– Да разве ребеночек может быть позором!

Когда вечером Илья зашел за Ниной, тетя Шура увела его в комнату. Как Нина ни прислушивалась, ни звука не доносилось. Уж не общались ли они на языке жестов? Спустя час они вышли. Илья был поникший, совсем на себя не похож. Тетя Шура, ничего не сказав, прошла в свою спальню.

– Так это… свадьбу давай сыграем, – сказал он. – Надо только родителям сказать.

Илья ушел. А на следующее утро приехал на мотоцикле за Ниной, и они вместе отправились к его родителям.

Свадьбу решили делать в следующем месяце, пока живота не видно. На учебу Нина перестала ходить. Не могла выносить запаха еды. Даже упоминание о котлетах заставляло ее содрогаться от рвотных позывов. Решено было вернуться к учебе потом. Илья с родителями занимались приготовлениями к свадьбе, а Нина все больше лежала. Тетя Шура как могла облегчала ей жизнь, но все-таки Нине было тяжело. Платье заказали у портнихи из другого района, чтобы меньше сплетничали. Она приезжала домой, снимала мерки и уезжала. Живот хоть и маленький был, но казался Нине тяжелым камнем. С тетей Шурой они больше не беседовали часами, как раньше, за чаем с сушками. Нина все больше тосковала по Илье, но и он появлялся редко, ссылался на занятость. Ведь ему нужно столько всего приготовить.

Как-то он приехал и сказал, что родители выделили им прихожую для совместной жизни. Нина вспомнила их домик. В нем всего две комнаты. Маленькая прихожая и основная комната, где жили родители и Илья за шторкой. Нина пыталась поговорить с тетей Шурой, чтобы та разрешила им пожить какое-то время у себя, но та резко прервала разговор, и больше к этой теме не возвращались. Нина вспомнила про деньги, что лежат на книжке. Когда рассказала Илье, он обрадовался. Сказал, хватит свой дом построить. Нина решила дом в деревне продать. Илья быстро все сделал и начал стройку. А пока дом не закончен, жили как раньше. Нина у тети Шуры, а Илья у родителей.

Илья, как и полагается мужу, платил аренду комнаты у тети Шуры, чтобы Нина не беспокоилась. Со дня свадьбы они почти не говорили. Каждый жил своей жизнью. Нина все больше находилась в своей комнате, шила приданое для малыша, смотрела в окно на сад тети Шуры и чему-то про себя улыбалась. Но однажды ей стало плохо. Она заметила кровь. Тетя Шура сбегала за соседом Борисом, тот на мотоцикле с люлькой отвез их в больницу. Роды начались раньше срока, ребенок родился мертвым. Это был мальчик. Илья в тот же вечер напился и подрался. Ему сломали его прямой красивый нос.

Дом строился быстро. Стены возводили всем миром. Илья лишь ставил бутылку водки после смены, а Нина приносила борщ или котлеты. К зиме молодые въехали в свой дом.

Нина со временем пришла в себя. Тетя Шура продолжала заботиться о ней. Даже подарила молодым старинную икону Христа. Переезд в новый дом будто вдохнул новую энергию в их жизнь. Илья весь день работал, а вечерами спешил домой, где его ждала Нина с горячим ужином. Они решили, что в собственном доме у них обязательно все получится.

Весной Нина снова была беременна. Она боялась и скрывала свой живот ото всех. Даже от тети Шуры. Тетя Шура же понимала, в чем дело, и лишь молилась о здоровье Нины и малыша.

Осенью, когда дождь щедро поливал землю, Нина родила мальчика. Назвали его Володей, в честь отца Ильи. Крепкий мальчик с пухлыми ножками и ручками так радовал своих родителей, что они даже дышать боялись рядом с ним. Не пускали к нему никого. Когда же Вове исполнилось три месяца, он умер. Нина в ту ночь спала крепко и ничего не услышала, к утру малыш совсем окоченел.

Илья не мог найти себе места от горя. И лишь кричал нечеловеческим криком. А после похорон напился так, что друзья принесли его домой почти бездыханным. Через несколько часов он проснулся и долго смотрел на Нину, она сидела за столом, бледная. Потом подошел, шатаясь, и с размаху ударил ее кулаком в висок. Нина упала на пол и закрыла голову руками. Она не кричала, а так тихо лежала, что Илья испугался. Он потом долго просил прощения. Но Нина не винила его. Она знала, что заслужила это. Она не услышала, как их сын умирал.

Илья стал приходить домой после работы поздно и нетрезвым. Нина прощала, потому что понимала, как ему больно. Он любил Володю, души в нем не чаял. И справиться с горем помогала лишь водка. Нине помогал справляться с горем труд. Она копалась в огороде, завела несколько кур и петуха, у соседки взяла щенка, потихоньку обустраивала дом. Но чем уютнее становился дом, тем хуже становились отношения между супругами. Илья пил и иногда бил Нину. Нина терпела, не смела перечить. Груз вины за то, что она не могла выносить и родить здорового ребенка, лежал на ней камнем.

Первое время после смерти Володи тетя Шура часто приходила проведать Нину. Она понимала, как тяжело молодой женщине одной справляться с горем. Но когда половина лица Нины после удара в висок потеряла былую чувствительность, а речь стала чуть замедленной, тетя Шура прямо спросила Нину, бил ли ее Илья. Нина ответила, что упала со ступенек и ударилась о штакетину. Тетя Шура не поверила и решила подкараулить с работы Илью. Илья был нетрезв и пригрозил кулаком тете Шуре, сказал, чтобы она не приближалась к Нине и их дому. А дома снова ударил Нину, не по лицу, в живот.

Чем больше Нина старалась для мужа, тем чаще он напивался и бил ее. Он продал свой мотоцикл и купил «Москвич». Ездил кататься с друзьями, на танцы, Нину с собой не брал из-за ее уродства. С тех пор как половину лица ее парализовало, он не мог смотреть на жену. Трезвым он отводил глаза, но чувство вины тут же глушил водкой, называл ее уродиной и дрянной женой, плохой матерью, угрожал разводом. Нина терпела, боялась перечить, потому что остаться одной для нее значило смерть. Все, о чем она мечтала – это забеременеть и родить ребенка. Только так могла наладиться их жизнь. Но муж не только смотреть на нее не мог, но и касаться.

Как-то Нина работала в огороде и нашла в земле пикового короля. Карта была изрядно потрепана, изображение стерто, но фигура короля угадывалась безошибочно. Нину обдало жаром, она вспомнила о предсказании бабы Нюры, дрожь пробежала по телу. Она встала, отряхнула землю с коленей и бросилась в дом. Зажгла церковную свечку перед старинным ликом Христа и поднесла истертого пикового короля к огню. Он слабо загорелся, но потом огонь все быстрее и быстрее съедал изображение. Когда король исчез и вместо него осталась горстка пепла, Нина встала на колени и долго молилась. Она плакала и читала молитвы, которые знала с детства. Когда закончились молитвы, она говорила все, что шло от сердца. Она молилась об умерших детях, молилась о муже, о покойной матери, помянула бабу Нюру, молилась о здоровье и доброте мужа.

Уже вечерело, когда Нина наконец закончила молиться. Она больше не плакала, легко стало на сердце. В тот вечер Илья не задержался после работы.

Через месяц Нина снова забеременела. В этот раз она не стала скрываться. Она доверилась Богу, и, если и этому ребенку суждено умереть, она не станет роптать и проклинать Бога, значит, так надо, значит, ей на роду написано.

Илья задерживался после работы, чтобы ненароком не побить беременную жену. Он старался меньше пить и, чтобы держать себя в руках, подрядился работать в две смены. И денег больше в семью, и соблазнов меньше.

Нина спокойно переносила беременность, продолжала работать по дому, устраивать хозяйство. Она переклеила обои в доме, нашила занавесок и постельного белья, приготовила для ребенка приданое. Как-то Илья проговорился, что это плохой знак, но Нина не придала этому значения. Она радовалась своему тихому счастью, что каждый день росло в ее животе. Ей даже показалось, что зажимы лицевых нервов сгладились и уголок рта больше не стремился вниз. Она коряво напевала песни и гладила живот, когда отдыхала, или разговаривала с малышом, пока работала по дому.

Одним летним днем Нина родила сына. Назвали его Федором. Ни в чью честь. Нина взяла малыша на руки и поняла, что это ее сын Федя. Илья согласился. Ему тоже показалась, что перед ним не кто иной, как Федор Ильич.

Первые месяцы дома царил мир. Илья приходил с работы вовремя, больше не ездил по клубам и танцплощадкам с друзьями. Ночью он просыпался, если малыш начинал ворочаться. И сидел с Ниной, пока та кормила или меняла пеленки.

– Ты спи, я сама, – говорила она.

– Мне нетрудно, – отвечал Илья.

Он хоть и винил Нину в смерти Володи, но в глубине души знал, что никто в этом не виноват, так суждено было. Нина понимала, что Илье так проще – вставать и наблюдать. Нина знала, что с Федей все будет в порядке.

Когда Феде исполнилось полгода, Илья наконец успокоился. Он слышал, что дети в первые месяцы жизни умирают без причины, но теперь и он знал, его сын выживет. Так и было. Федя рос и крепчал. Он был озорным малышом.

Федя родился с черными волосами и голубыми глазами. У Ильи русые волосы и карие глаза, а у Нины и вовсе волосы и глаза светлые. Сначала Илья не придавал этому значения, так он рад был, что сынок выжил, но чем старше становился Федя, тем больше сомневался Илья. Где это видано – в роду все русые, а ребенок чернявый. Родители тоже подливали масла в огонь. Они хоть и баловали внука, но все-таки подозревали Нину в неверности. И каждый раз говорили о своих догадках Илье.

Когда Феде исполнилось пять, он убежал в лесопосадку и там долго прятался. Нина искала его, спрашивала у соседей, никто его не видел. Уже смеркалось, Илья вернулся с работы, а Нина вся в слезах, сына нигде нет. Их пес Черныш все это время рвал цепь, лаял истошно, и Илья, уже не выдержав, отпустил с привязи. Черныш побежал прямиком через огород. Илья с Ниной за ним. Через полчаса нашли плачущего Федю под деревом. Он хотел разыграть мать, но сам заблудился.

Илья так разволновался, что напился дома водки. Нина тем временем наплакалась, накормила и уложила Федю спать. Когда вышла к мужу, он уже поменялся в лице.

– Не мой это сын, – проговорил он.

– Побойся Бога, такое говорить, – ответила Нина.

– От кого он? – не унимался Илья. – Небось твоя подруга тетка Шурка сосватала?

– Да как тебе не стыдно…

Не успела Нина закончить фразу, как оказалась на полу под столом. Илья навис над ней своей могучей фигурой. Кулак уже приготовил для второго удара, но вдруг остановился. Его лицо вытянулось, он осел на пол, закрыл лицо руками и заплакал. Нина хотела его пожалеть, но поняла, что не может поднять правую руку. Не слушается. Кое-как она поднялась на ноги, доковыляла до кровати и рухнула без сил.

Утром она почувствовала, что тело необычно затекло. Правая половина лица словно опустилась вниз, рука плетью висела. Илья вернулся вечером с работы и, увидев, как его жена прихрамывает и пытается управляться одной рукой, помрачнел и уехал на своем «Москвиче». Вернулся он только на следующий день. Федя все спрашивал, что это с маминой рукой и лицом. Илье ничего не оставалось, как отвезти Нину в больницу. Врачи сказали, что это невроз и нужно подождать.

Нина стала привыкать к новому положению и уже наловчилась управляться одной рукой. Федя помогал в делах, где ей было сложно. Сын чистил картошку, потому что Нина никак не могла отрезать шкурку тонко, а толстые очистки в ее семье считались признаком плохой хозяйки. Илья, глядя, как Федя помогает и растет хорошим мальчиком, смягчился. Все-таки он любил ребенка. Как-то кто-то из приятелей за бутылкой пошутил, что он пасынка растит, Илья сломал бедняге челюсть. Больше никто не шутил про Федю.

Шли годы, Федя уже ходил в школу. Он хорошо учился и был спортивным мальчиком, играл в футбол и шахматы. С шахматами у него так хорошо получалось, что даже участвовал в городских состязаниях. Илья бы не одобрил такого увлечения мальчика, если б тот ради спокойствия отца не ходил еще на футбол. Илья даже попросил научить его играть в шахматы, и вечерами они подолгу после ужина играли за столом. Федя поддавался отцу, и тот был благодарен сыну.

Все так привыкли к новому облику Нины, что перестали замечать даже дефекты речи, которые с каждым годом все сильнее проявлялись. Какие-то буквы она совсем не выговаривала. Например «р» у нее звучала как «э». Перейдя в средние классы, Федя начал стесняться мамы, а потому на собрания ходил отец. Нина не обижалась. Она понимала, что парень становится взрослым. На соревнования по шахматам она тоже не ездила. Зато радовалась лишней возможности Илье гордиться сыном. Она ждала своих мужчин дома, иногда тосковала и мечтала о еще одном ребенке – дочке, которая будет рядом. Но на это даже не приходилось рассчитывать. Муж уже несколько лет к ней не прикасался. Она даже не смела помолиться и попросить еще ребенка. Нина исчерпала уже все просьбы к Богу, он и так ей много дал.

Когда Феде исполнилось пятнадцать, отец купил ему мотоцикл. Федя вырос высоким и красивым парнем, девчонки так и бегали за ним. Это не могло не радовать Илью. Он вспоминал свою молодость, каким он был удалым. И каким стал. Совсем обрюзг, живот вырос большой, так что не видно даже собственных коленей. Он и радовался успехам сына, и грустил о своей утраченной молодости. Чтобы похудеть, Илья решил держать Великий пост, чего никогда в их семье не делали.

Когда пост закончился, Илья почувствовал себя моложе. Как-то вечером, когда Федя уехал на своем мотоцикле, Илья сел в «Москвич» и отправился в город. Вскоре Илья стал пропадать по вечерам, иногда не приходить ночевать. Феде он говорил, что работает, но Нина знала, что он нашел себе кого-то.

Как-то Федя гулял с друзьями и встретил отца в закусочной с молодой женщиной. Он сделал вид, что ничего не видел, но Илья понял, что сын его возненавидел.

Они никогда не говорили об этом, но Илья чувствовал презрение сына и обиду стал вымещать на Нине. Сначала он просто ворчал, упрекал ее в неуклюжести, иногда даже высмеивал ее перекошенное лицо и неработающую руку, но со временем стал грубее и злее. Как-то Федя пришел домой и услышал, как отец оскорбляет мать. Он вошел, и Илья замолчал в ожидании. Федя ничего не сказал, прошел в свою комнату и проплакал всю ночь. С того вечера Илья стал подгадывать, когда Феди точно не будет дома, чтобы выместить злость на Нине. Он уже не справлялся с молодой любовницей, поэтому вынужден был вечера проводить дома. И тогда Нине доставалось по полной. Он приходил с работы уже злой и только ждал повода, чтобы начать ссору. Нина же старалась изо всех сил, чтобы его не дать. Она научилась так передвигаться по комнате, чтобы ее рука не попадала в поле зрения мужа, а лицо она и вовсе прятала.

Когда Феде исполнилось восемнадцать, он ушел в армию. Его отправили в далекую Сибирь. Он уходил с тяжелым сердцем, понимал, что теперь отец сможет отыграться на матери за все годы унижений. Федя с детства знал от соседей, что отец подозревал мать в измене, слишком они не похожи с ним. Но сам не верил в это. Понимал, что мать вряд ли могла с кем-то изменить отцу.

Провожали с размахом. Позвали соседей, друзей, праздник был на всю улицу. Нина постаралась, наготовила много блюд, гости не переставая хвалили хозяйку. Нина так раскраснелась от похвалы, что немного выпила и стала смелее. Не часто в их доме бывали гости, Нина отвыкла от общения. Она говорила, смеялась, шутила сама. Это не укрылось от глаз Ильи, хоть он и пил со своими приятелями. Пришла даже тетя Шура, но побыла недолго, подарила Феде нательную иконку, выпила рюмочку настойки и ушла. Когда уже занимался рассвет, бóльшая часть гостей разошлась. Осталась молодежь, которая по традиции провожала друга до самого автобуса. Илья еще раньше уснул, а Нина обняла и перекрестила сына, вышла за калитку и долго смотрела, как шумная компания с песнями идет по улице.

Она закрыла калитку и уже шла к дому, как на пороге появился Илья.

– Проводила ублюдка?

– Эх ты, – только и смогла сказать Нина.

– Я видел, как вы с этой ведьмой переглядывались, – говорил он, спускаясь. – Небось она тебе жениха сосватала…

– Иди спать, – сказала Нина.

Это были последние слова, которые Нина смогла произнести. Илья быстро спустился с крыльца и с размаха всего своего стокилограммового тела ударил жену по лицу. Она упала и закричала. Она никогда раньше не кричала, а лишь молча закрывала голову руками. Тут она распростерла руки, широко открыла глаза, и из ее перекошенного рта исходил истошный вопль. Илья испугался, что сейчас все соседи сбегутся. Он закрыл ей рот руками и несколько раз ударил в живот, чтобы она замолчала, но Нина дрожала и продолжала кричать. Тогда Илья поднял ее на руки и занес в дом, уложил в кровать. Он уже остыл, и ему стало жаль Нину. Он понял, что с ней что-то неладное, когда она спустя несколько минут продолжала кричать. Ее тело словно одеревенело, ноги и руки не сгибались. С ней случился припадок. Илья сел в машину и поехал за врачом.

Нине сделали укол успокоительного, и она уснула. Врач рекомендовал положить ее в больницу для обследования. Нина пролежала в больнице неделю, и врачи развели руками. Паралич. Она не сможет ходить, сидеть, говорить. Главврач посоветовал определить Нину в хоспис. Илья не знал, как поступить, но сдать жену в хоспис почему-то не решался. Федя бы не простил никогда. А лишаться единственного сына Илья не хотел.

Нину выписали, и Илья забрал ее домой. Позвал тетю Шуру посоветоваться. Она пришла, посмотрела на Нину, та пыталась что-то сказать, но получались лишь звуки «и-а». Тетя Шура покачала головой и вышла со словами: «Это твой крест». Больше тетя Шура не появлялась в их доме.

Илья нанял соседку, чтобы та днем присматривала за Ниной, пока он на работе. Он не сообщал сыну о том, что мать больна. Думал, может, она поправится, а может, умрет скоро. Но шли недели, месяцы. Соседка Света аккуратно ухаживала за Ниной, кормила ее с ложки, мыла, меняла белье, по дому с уборкой и стиркой помогала. Илья приходил домой с тяжелым сердцем. Он пытался говорить с Ниной, но она смотрела на него перекошенным лицом и повторяла «и-а».

Прошло полгода. Илья ждал, что Нина умрет, но она все не умирала. Врачи разводили руками. Чудо, не иначе. Илья купил новый телевизор и включал его утром, когда уходил на работу. Когда приходила Света, она выключала его и разговаривала с Ниной, пока работала по дому. А вечером, когда Илья возвращался, снова включал телевизор. Он не говорил с Ниной. Удивлялся, когда обнаруживал Свету у постели Нины, ведущей с ней беседу. Света была болтливой, а Нина охотно ее слушала, хотя это и непонятно было по ее лицу.

Как-то Илья пришел с работы и застал Свету за рассказом Нине про своего покойного мужа, что тот был половым гигантом и из постели они по несколько часов не вставали. Илья вдруг подошел к Свете, схватил ее за руку, прижал к себе и до боли сжал ее грудь. Он уже снял брюки, как заметил, что по лицу Нины текут слезы. Отстранил Свету и бросился к жене. Стоял на коленях и плакал. Нина плакала и повторяла «и-а».

Когда Федя вернулся из армии, он сразу женился на Кате. Устроился работать на металлургический завод, а Катя училась в медицинском училище. За два года, что Федя был в армии, Илья пристроил к дому еще две комнаты. Так они с Федей договорились. Когда Федя узнал, что мать лежит парализованная, решил, что больше не оставит ее одну с отцом. Молодые поселились с родителями. В услугах соседки Светы больше не нуждались, и она перестала приходить. Хотя Нина с ней чувствовала себя живой. Только Света с ней говорила как с нормальным человеком и за два года даже научилась понимать звуки Нины.

Нина хоть и тосковала по подруге, все же находила радость в том, что сын с невесткой живут с ними под одной крышей. Илья тоже изменился. Он признал, что постарел, и перестал ходить по друзьям. Он больше занимался домом. Старался, чтобы к приходу Феди из армии дом был готов. Все свободное от работы время он посвящал ремонту. В погожие дни он выносил Нину во двор, укладывал на железную кровать под грушей, а сам работал в огороде или на стройке. Нина наблюдала и радовалась своей спокойной жизни.

Через три года Катя окончила училище и стала медсестрой в кардиологическом отделении. Работа ей нравилась. Нина просила внуков, медленно и тихо говоря «и-а». Илья вышел на пенсию, но продолжал работать, чтобы помогать молодым. Он продал свой «Москвич» и Федин мотоцикл и купил «Волгу».

Нина стала уставать. Без движения она уже лежала пять лет. Она все больше спала, потому что во сне могла ходить, говорить, читать, жить. В этот период тетю Шуру нашел ее Густав. Нина так расчувствовалась, что с ней случился припадок. Ее отвезли в больницу и через три дня выписали домой «умирать».

Нина не умерла. Она продолжила лежать. Илья кормил, мыл, менял белье. Иногда он злился на Нину, что она так долго живет и мучит его. Иногда в сердцах он ей говорил, когда она плохо ела или требовала что-то, а он не понимал, что жалел, что не убил ее тогда. Так бы он отсидел пять лет и уже вышел, а здесь пожизненная каторга получается. Невестка как могла облегчала его бремя, ставила уколы или делала укрепляющие капельницы. Илья иногда не хотел давать лекарства, может, тогда Нина умрет быстрее. Но потом остывал и винил себя во всех своих бедах. Винил себя, что соблазнил юную и доверчивую Нину. Он часто думал, что было бы, если б он не схватил ее за руку в том клубе. Женился бы на своей невесте, жил бы сейчас в большом городе, ездил бы на иномарке. Что, если бы Нина отвергла его ухаживания? Что, если бы отказала ему?

Он вспоминал их первое свидание. Как он смотрел на бедную девушку из деревни, сироту, приехавшую за лучшей жизнью в город. Каким он в ее глазах был состоятельным. Он не мог не упиваться ее обожанием. Ее любовь и доверчивость подкупили его. Ее нерешительные отказы еще больше распаляли в нем страсть. И какое это было наслаждение – добиться своего. Очередная победа, каких в его жизни были десятки. Но что-то сломалось. И все пошло не так.

Нина, когда была в сознании, тоже думала – что, если бы она отказала Илье? Что, если бы она продолжила учебу? Стала бы она поваром. Работала бы в свое удовольствие, жила бы самостоятельно. Встретила бы достойного мужчину, который любил бы ее и заботился, родились бы у них дети. Трое. Летом они бы ездили в родную деревню. Дети купались бы в речке, а она сидела бы под грушевым деревом и читала книги из деревенской библиотеки, что в одном здании с почтой.

Но эти сожаления редко посещали Нину. Она все больше спала, а когда не спала – смотрела телевизор. Иногда она не понимала, где она. Иногда не узнавала Илью. Он казался чужим. Толстый, с неприятным колючим взглядом, он пугал ее. Тогда она начинала кричать, а Илья злился и кричал в ответ, осыпая проклятиями.

На седьмой год совместной жизни Катя забеременела. Илья уже не работал, все больше бывал дома, иногда уходил в запой на пару недель, но потом снова бросал и несколько месяцев был трезв. В запой он обычно уходил после очередного приступа Нины. Он стал иногда бить ее во время приступов, а потом, чтобы не чувствовать вины, пил.

Осенью Катя родила мальчика. Назвали Ильей, в честь дедушки. Малыш стал настоящей радостью и для Ильи, и для Нины. Нина хоть и не узнавала никого, но, завидя младенца, начинала улюлюкать, и взгляд ее делался ясным. Катя могла положить рядом с Ниной малыша, пока занималась своими делами. И малыш рядом с Ниной никогда не плакал. Илья же брал маленького тезку на руки и носил по соседям, гордился внуком. Маленький Илья был копией большого Ильи.

Когда маленькому Илье исполнилось семь лет, дед Илья надел свой лучший костюм и отвел мальчика в первый класс. Всю дорогу домой он плакал от счастья. А зайдя во двор, упал и умер.

Илью похоронили на городском кладбище. Федя сам изготовил оградку и памятник, место для Нины там давно было приготовлено. После смерти Ильи Катя и Федя ощутили, как сильно он им помогал. Теперь забота о Нине полностью легла на плечи Кати. Они даже не догадывались, сколько всего делал для них Илья, безропотно и втихаря. Помимо заботы о Нине, он часто готовил на всю семью, убирал и стирал.

Федя много работал, но все равно не мог позволить нанять сиделку для мамы. Катя стала иногда говорить о том, чтобы положить Нину в хоспис. Сначала Федя не соглашался, но видя, как худеет его жена, как устает, стал и сам задумываться о хосписе. А когда Катя снова забеременела, сомнений уже не оставалось.

Федя подготовил документы, и когда они с Катей собирали вещи Нины, он увидел, как мать плакала. Ему невыносимо было видеть слезы, но он понимал, что выбора у них нет.

Через неделю он навестил маму в хосписе и был удивлен произошедшей в ней перемене. Казалось, она все понимала и даже пыталась что-то сказать. Но выходило только «и-а». Феде невыносимо было видеть мать в палате с облезлыми зелеными стенами, на рваном постельном белье. Выйдя из палаты, Федя заплакал. Такой жалкой казалась ему мать. И таким ничтожеством он себе казался. Он так и не простил отца за то, что тот бил мать, и себя, что не защитил ее. Он всю жизнь видел, как унижал ее отец, но ни разу не сказал ей ни слова. Он мог заставить ее развестись с ним. И она бы пошла на это. Но он не сказал. Он ни разу не поговорил с отцом.

Все это Федя прокручивал в голове, пока стоял на лестнице, упершись лбом в холодную стену. Как вдруг он услышал нечеловеческий крик своей матери. Она звала: «И-а! И-а!»

Федя рванул обратно в палату. Соседки уже столпились с тревожным видом у кровати Нины. Нина лежала с широко открытыми глазами и смотрела на Федю. Взгляд ее был живым, она подняла руку, позвала Федю. Он подбежал, взял мать за руку. Она сжала его ладонь. Румянец проступил на ее щеках, глаза блестели. Она говорила:

– И-а, и-а, и-а.

– Да, мама. Все будет хорошо, обещаю. Я заберу тебя отсюда. Только вот зарплату дадут. Ты знаешь, ее стали задерживать… А у Кати вообще копейки, вот бегает по домам уколы бабкам ставит за три рубля…

– И-а, и-а, и-а… – перебила Нина и сильнее сжала руку Феди.

– Мама, – заплакал Федя.

Нина тоже плакала.

– Сынок, не вини себя. Я и так сильно задержалась тут. Столько лет была вам обузой. Так хотелось за вас порадоваться. Так хотелось увидеть, как Илюша в школу пойдет. Ты на папу зла не держи. Вот он такой человек был, вспыльчивый, но очень добрый. Посмотри, какой он дом нам всем построил, как за огородом ухаживал, ведь у нас все свое всегда было, а как он обо мне заботился. Светлая ему память. А за меня не беспокойся, я сама свою судьбу выбрала. Так я хотела тебя, что решила – будь что будет! А у вас с Катей дочка родится, назовите ее Аней. Обязательно Аней, будет у нее легкая и хорошая жизнь. Илюшу за меня поцелуй, и когда женится – отдай молодым мою икону Христа.

Федя высвободил руку, когда мама уснула. Он решил на следующие выходные во что бы то ни стало забрать ее домой. Он все думал, как же она все это ему смогла сказать. Он поговорил с врачом, но врач покачала головой. Ничего Нина не говорила, а только мычала. Соседки по палате подтвердят, да и медсестры сбежались на крик.

Дома Федя рассказал все Кате. Она заплакала и упрашивала Федю не ждать выходных, взять отгул и завтра же ее забрать.

Утром Федя рано собрался и поехал в хоспис. Но в палате кровать Нины была пуста. Соседки сказали, что Нина вчера как уснула, так и не проснулась уже.

Нину похоронили рядом с Ильей. Федя сделал им памятник, а Катя посадила ландыши, Нина их любила.

Осенью Катя родила девочку, Анну, а между собой называли ее Нюрой.