Иллюстрации Екатерины Лопатиной

# эксмодетство

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2018

У одно́й ма́тери бы́ло четы́ре сы́на. Всем хороши́ удали́сь сыновья́, то́лько друг дру́жку бра́тьями признава́ть не хоте́ли. Ничего́ схо́жего ме́жду собо́й не находи́ли.

– Уж е́сли, – говори́т оди́н брат, – кого́ и взду́маю я бра́том назва́ть, так то́лько лебя́жий пух и́ли, на худо́й коне́ц, хло́пковое волокно́.

– А я, – говори́т второ́й брат, – на стекло́ похожу́. То́лько его́ и могу́ свои́м бра́том призна́ть.

– А я бе́лому ды́му брат, – говори́т тре́тий. – Неда́ром нас одного́ с други́м пу́тают.

– А я ни на кого́ не похо́ж, – сказа́л четвёртый брат. – И не́кого мне бра́тцем назва́ть, ра́зве то́лько слёзы.

Так и по сей день спо́рят четы́ре родны́х бра́та: бе́лый Снег, си́ний Лёд, густо́й Тума́н да ча́стый Дождь, – друг дру́га бра́тьями не называ́ют, а ма́тушку Во́ду все че́тверо роди́мой ма́терью велича́ют.

Быва́ет тако́е на све́те… Не всегда́ брат бра́та узнаёт!

В да́вней да́вности прослы́шал гусь, то перо́м из его́ крыла́ кни́ги пи́шутся, госуда́рственные бума́ги подпи́сываются, возгорди́лся и загогота́л:

– Го-го-го! Госуда́рственная я пти́ца, а не проста́я! Коли б не моё крыло́ да не моё перо́, чем бы кни́ги писа́лись, как бы ука́зы-прика́зы составля́лись?

Услыха́л э́ту похвальбу́ черни́льный оре́шек, на кото́ром в старину́ черни́ла настаи́вали, то́же хва́статься стал:

– Не просто́й я оре́х, а черни́льный! Ко́ли б не я да не гуси́ное перо́, чем бы кни́ги ста́ли писа́ть, чем бума́ги подпи́сывать?

– То-то что – бума́ги! – гля́дя на них, задрала́ нос ста́рая тря́пка. – Бума́гу из меня́ де́лают! Не будь меня́, да гуси́ного пера́, да черни́льного оре́шка, не́ было бы гра́моты на земле́!

– Го-го-го! – гого́чет гусь. – Пойдём втроём наро́д припугнём. Пуска́й он нам сла́ву поёт, почёт воздаёт. А не то мы его́ пе́рьев лиши́м, черни́л не дади́м, бума́гу приде́ржим! Незамени́мые мы!

Пошли́ гусь, черни́льный оре́х да ста́рая тря́пка почёт добыва́ть, сла́ву тре́бовать. Вы́слушал их наро́д и веле́л вме́сто гуси́ных стальны́ми пе́рьями писа́ть, черни́ла из черни́льного порошка́ гото́вить, бума́гу из де́рева выраба́тывать.

На э́том и ко́нчилась похвальба́ ста́рой тря́пки да черни́льного оре́шка. Тря́пкой ста́ли пол мыть, пыль вытира́ть, а про оре́шек да́же и забы́ли, где и на чём он растёт.

Прити́хли оре́шек да тря́пка.

А гусь всё ещё не унима́ется. Гого́чет! Кры́льями ма́шет, да взлете́ть не мо́жет. На э́то ма́ло кто тепе́рь обраща́ет внима́ние. То́лько е́сли случи́тся в наро́де вы́скочка, и́ли хвасту́н, или крику́н, лю́ди обяза́тельно про тако́го ска́жут:

«Вида́ли, како́в гусь ла́пчатый? А?»

Че́рез Ура́льские го́ры шёл Ду́рень с ко́мпасом.

Шёл да и ви́дит – стре́лка ко́мпаса куда́ не на́до пока́зывает.

Ба́луется. Рассерди́лся Ду́рень на ко́мпас и разби́л его́ о скалу́, а сам да́льше пошёл. По со́лнышку.

Шёл сле́дом за Ду́рнем че́рез Ура́льские го́ры у́мный челове́к. То́же с ко́мпасом. Шёл, шёл да и ви́дит, что стре́лка ко́мпаса куда́ не на́до пока́зывает. Не на се́вер. Дури́т стре́лка.

Заду́мался у́мный челове́к, куда́ и́менно стре́лка смо́трит.

До́лго ходи́л пытли́вый челове́к с озорны́м ко́мпасом. В о́ба гла́за за стре́лкой смотре́л.

Ходи́л так, смотре́л – и уви́дел, что стре́лка на высо́кую го́ру гляди́т. И в каку́ю бы сто́рону он ни пошёл, стре́лка на го́ру воро́тит.

– Эге́! – сказа́л у́мный челове́к. – Ника́к я магни́тную го́ру откры́л, желе́зную руду́ нашёл?

Так оно́ и случи́лось.

В но́вую избу́ наве́сили хоро́шую Дверь. Краси́вую Дверь.

И все её хвали́ли. Потому́ что Дверь легко́ открыва́лась и пло́тно закрыва́лась, не пропуска́я зи́мнюю сту́жу.

Вообще́ Дверь не́ в чем бы́ло упрекну́ть, и о ней переста́ли говори́ть. Зато́ в избе́ о́чень мно́го разгова́ривали о ра́мах. И как о них мо́жно бы́ло не говори́ть, когда́ они́ бы́ли плохи́ми. С трудо́м открыва́лись и закрыва́лись. Набуха́ли. Пропуска́ли холод.

Ра́мам уделя́лось мно́го вни́мания, и э́то обозли́ло зави́стливую Дверь.

– Вот вы как, – сказа́ла она́, – я покажу́ вам, как не замеча́ть меня́. – И ста́ла коро́биться, криви́ться, скрипе́ть.

Её подстру́гивали, выпрямля́ли, утепля́ли. Ня́нчились с не́ю, ско́лько могли́. Её пе́тли ча́сто сма́зывали ма́слом, а она́ не унима́лась, скрипе́ла. Скрипе́ла с таки́м остервене́нием, что э́то ста́ло невыноси́мо для окружа́ющих.

Тогда́ её сня́ли с пете́ль и вы́бросили в дровя́ник. На её ме́сто наве́сили другу́ю. Обы́чную сосно́вую дверь, кото́рая че́стно слу́жит в избе́ до сих пор, зна́я, что легко́ открыва́ться и пло́тно закрыва́ться во́все не каки́е-то осо́бенные досто́инства, а её дверны́е обя́занности.

Вы́брошенная же в дровя́ник Дверь вско́ре поняла́, что вне избы́ и без избы́ она́ ничего́ собо́й не представля́ет. Ро́вным счётом ничего́. Да́же скрипе́ть не мо́жет вне избы́.

Такова́ печа́льная исто́рия одно́й зазна́вшейся Две́ри, кото́рая оказа́лась в одино́честве.

О́чень большо́й котлова́н вы́рыли землеко́пы. Фунда́мент из про́чного ка́мня глубоко́ залега́л под землёй. На фунда́менте бы́ли возведены́ сте́ны до́ма. Высо́кие. В семь этаже́й. Просто́рный, краси́вый дом с балко́нами вы́рос. На сте́нах зда́ния поко́илась кры́ша. Добро́тная. Но не сли́шком све́дущая и образо́ванная кры́ша.

Она́, и́здали зави́дев новосёлов, вме́сто: «здра́вствуйте», «ми́лости про́сим» и́ли «ра́да вас ви́деть», «проходи́те, пожа́луйста» – надое́дливо тверди́ла: «Фунда́мент, сте́ны и весь дом возведены́ для того́, чтоб держа́ть меня́ – кры́шу».

Для ка́ждого я́сно, что э́то сужде́ние явля́ется ве́рхом самомне́ния. Реши́ли ребя́та зазна́йку проучи́ть.

А как её наказа́ть? Е́сли б кро́вельщики не кра́сили её – пусть себе́ ржаве́ет. Нельзя́, прохуди́ться мо́жет. Снежка́ми закида́ть – не добро́сить. А е́сли плака́том пристыди́ть, мол, «Кры́ша – вру́нья»? Но крута́ бо́льно кры́ша, в дождь водопа́д с неё хле́щет. Плака́тик размо́кнет, она́ и не о́хнет…

– А заче́м го́лову лома́ть? Пусть себе́ ме́лет, – реши́л ма́ленький Вася́тка, – ведь кры́ша от э́того не протека́ет.

И все ребя́та с ним согласи́лись: не протека́ет, а бо́льше от кры́ши не сле́дует тре́бовать.

А у них дел и без того́ вы́ше кры́ши и гора́здо интере́снее.

Оди́н надме́нный коро́ль сказа́л друго́му королю́:

– Как же ты смешо́н и мал! Тебе́ никто́ не воздаёт короле́вских по́честей. Тебя́ да́же не называ́ют «ва́ше вели́чество». Како́й же ты коро́ль?

– Увы́, – отве́тил тот, – ме́жду тем я коро́ль. К тому́ же я са́мый изве́стный из всех короле́й! Меня́ зна́ет весь свет. Обо мне́ напи́саны ты́сячи книг. Я беспреры́вно нахожу́сь в сраже́ниях… Но меня́ никто́ не назовёт крова́вым королём. Побежда́я в би́твах, я не пролива́ю ничье́й кро́ви. Ока́зываясь побеждённым, я остаю́сь невреди́мым. Пусть моя́ а́рмия малочи́сленна, но она́ бессме́ртна. Пусть в моём фло́те всего́ лишь два су́дна, но они́ непотопля́емы. Я еди́нственный из короле́й, кото́рого нельзя́ све́ргнуть…

Так говори́л при о́бщем молча́нии, ничего́ не преувели́чивая, не произнося́ ни еди́ного сло́ва непра́вды, всеми́рно изве́стный коро́ль, сто́я ря́дом со свое́й короле́вой в окруже́нии сви́ты на… ша́хматной доске́.

Горе́ла Све́чка в Ста́ром Подсве́чнике, горе́ла да и отгоре́ла. Пога́сла. Ко́нчилась.

– Кака́я она́ недолгове́кая, – ве́село сказа́л Тарака́н, выполза́я из щели́. – Ма́ло пожила́ Све́чка.

– Да, она́ ма́ло пожила́, – сказа́л, вздохну́в, Ста́рый Подсве́чник, – зато́ я́рко горе́ла. Мно́гим от неё бы́ло светло́ и ра́достно.

Ничего́ на э́то не отве́тил Тарака́н, уполза́я к себе́ в щель. Потому́ что в подсве́чник вста́вили но́вую свечу́ и зажгли́. А Тарака́н не люби́л све́та и боя́лся его́.

Э́то бы́ло ещё при царе́ Горо́хе, при цари́це Ку́рице. Заду́мали царь Горо́х и цари́ца Ку́рица в своём ца́рстве-госуда́рстве всей жи́вности, всей расти́тельности чины́-зва́ния присво́ить. И присво́или.

Петуха́ капра́лом назна́чили. Коро́ву ба́рыней назва́ли, свинью́ – суда́рыней, ба́рана – ро́тмистром…

Одним сло́вом, никого́ не забы́ли. Ни морко́вь, ни ре́пу. Ни гусе́й, ни коне́й. Ты́кву и ту «ва́шим степе́нством» велича́ть на́чали.

Все премно́го дово́льные и весьма́ благода́рные сла́вят царя́ Горо́ха, в честь цари́цы Ку́рицы пе́сни пою́т. А в ца́рстве от э́того лу́чше не ста́ло, да́же, мо́жно сказа́ть, нева́жные дела́ пошли́.

И все к царю́ Горо́ху, к цари́це Ку́рице бро́сились:

– Чины́ на нас больши́е, зва́ния высо́кие, а жить мы ху́же ста́ли.

– Что тако́е? В чём де́ло? – спра́шивает царь Горо́х.

– Неурожа́й! – отвеча́ют ему́. —

Ни жева́ть, ни клева́ть не́чего. По пять раз пшени́цу-рожь-ячме́нь-овёс пересева́ем. Не растёт! Не всхо́дит! В са́мую лу́чшую чёрную зе́млю се́ем – и хоть бы что!

Царь Горо́х в по́ле ки́нулся. Пшени́цу-рожь-ячме́нь-овёс спра́шивает:

– Почему́ э́то вы не всхо́дите, не зелене́ете, се́рдце не ра́дуете?

А те хитря́т:

– Что нам всходи́ть, зелене́ть, се́рдце ра́довать, когда́ ты со свое́й цари́цей Ку́рицей нас ни́же всех поста́вил. Никако́го почёта зерну́ не дал. Да́же пло́ше ты́квы посчита́л.

– Ну что ж, – схитри́л царь Горо́х, – мо́жно и вас в чины́ произвести́. У́нтерами жела́ете быть?

А пшени́ца-рожь-ячме́нь-овёс и про́чее зерно́ хо́ром на э́то:

– Да нам и капита́нские чины́ не зва́ния. По на́шей ва́жности мы и в полко́вниках ходи́ть не жела́ем.

– Так неуже́ли ж вы в превосходи́тельства ме́тите? – спра́шивает царь Горо́х.

– А заче́м нам ме́тить, – отвеча́ют пшени́ца-рожь-ячме́нь-овёс и про́чее зерно́, – когда́ мы превосходи́тельств всех превосхо́дим, всё с нас начина́ется…

Заду́мался царь Горо́х. Хоть и не ахти́ како́й ум у него́ был, а всё-таки доста́ло его́, что́бы поня́ть, что с зерна́ всё начина́ется и что зерно́м все ко́рмятся.

Вся жи́вность яви́лась к зерну́ на покло́н:

– Ба́тюшка зерно́, всех ты нас превосхо́дишь, и быть тебе́ превосходи́тельством.

Тут зерно́ засмея́лось, от кра́я до кра́я земли́ зазелене́ло, взошло́ и говори́т:

– Не на́до мне никаки́х чино́в-зва́ний, то́лько на́до мне, что́бы вы все носы́ не задира́ли и по́мнили, что и са́мое большо́е с са́мого ма́лого зёрнышка начина́ется.

Когда́-то, в не столь да́вние времена́, из Аме́рики вы́везли преле́стный золоти́стый цвето́к. Замо́рский краса́вец был о́чень высо́к, поэ́тому его́ сажа́ли в центр клумб и он главе́нствовал над остальны́ми цвета́ми бога́тых садо́в.

Кру́пные наря́дные ли́стья цветка́ бы́ли са́ми по себе́ украше́нием, а его́ больша́я кру́глая голова́ с венцо́м из я́рко-жёлтых лепестко́в обраща́ла на себя́ внима́ние вся́кого.

Таки́м не́когда рисова́ли со́лнце.

А сам цвето́к так люби́л со́лнышко и хоте́л ви́деть его́, что удиви́тельным о́бразом повора́чивался к нему́ лицо́м. По цветку́ при жела́нии мо́жно бы́ло определя́ть вре́мя дня.

Вско́ре вертоголо́вый весельча́к из поме́щичьих садо́в прони́к в дереве́нские палиса́дники. И там полюби́ли его́ ещё бо́лее. Наве́рное, и до сих пор он бы рос наря́дным безде́льником, ба́ловнем со́лнца и обожа́телей цвето́в, но…

Но дото́шный крестья́нин по фами́лии Бо́карев, любу́ясь люби́мцем односельча́н, заду́мался о смы́сле жи́зни и по́льзе пребыва́ния на земле́ э́того ро́слого переселе́нца.

И ко́ли да́же крапи́ва, становя́сь волокно́м, превраща́ется в ткань, а кора́ ли́пы – в ла́пти, моча́лки, лубяны́е туески́, а лоза́ ивняка́ – в корзи́ны, то до́лжен ли э́тот ры́жий весельча́к расти́ то́лько для улы́бок молода́ек да для вздо́хов стару́х на тако́й плодоро́дной воро́нежской земле́.

Рассужда́я так, Бо́карев заня́лся жи́телем своего́ палиса́дника. Он разгля́дывал ко́рень, испы́тывал сте́бель, вя́лил и суши́л ли́стья, про́бовал кури́ть лепестки́… И никако́й уда́чи.

Так насто́йчивый иска́тель дошёл до головы́ жёлтого скры́тника. Мо́жет быть, там пря́чется по́льза. И он не оши́бся. Выва́ривая, поджа́ривая и растира́я мя́гкие зёрна, Бо́карев заме́тил прозра́чные масляни́стые ка́пельки.

– Эге! – кри́кнул он жене́. – Вари́ ка́шу, супру́жница. Я, ника́к, но́вое ма́сло вы́искал. Глянь, как золоте́ют его́ ка́пельки.

Ра́дости не́ было кра́я. И бы́ло чему́ ра́доваться…

Я́рко зацвела́ сла́ва большо́го садо́вого цветка́ в чернозёмных широ́ких степя́х. Зажи́л ба́ловень уважа́емой жи́знью поле́зного ма́сличного расте́ния, получи́вшего хоро́шее и́мя – подсо́лнечник. И нет тепе́рь страны́ в ми́ре, где бы не́ было во сла́ве его́ золоти́стое ма́сло.

Случа́ется на бе́лом све́те и так: роди́тся ска́зка, поживёт среди́ люде́й и умрёт или заснёт. Спит год, друго́й… Сто лет спит. Две́сти спит. Спит до тех пор, пока́ её жизнь не разбу́дит.

И́менно так бы́ло и с э́той ска́зкой. Она́ о́чень до́лго спала́, и её разбуди́ли, зате́м переоде́ли в но́вое пла́тье, потому́ что ста́рое, в кото́ром она́ усну́ла, оказа́лось весьма́ обветша́лым. Посмотри́те, как э́та разбу́женная и переоде́тая ска́зка вы́глядит тепе́рь.

Тсс… Она́ начина́ет ска́зываться…

Шёл молдава́нин Ио́н че́рез ру́сскую зе́млю да и притоми́лся. Заночева́л у ру́сского мужика́ Ива́на.

Хлебосо́лен был Ива́н, да бе́ден. А для го́стя ничего́ не пожале́л. После́дний горшо́к молока́ на стол вы́ставил. Из после́днего пятка́ яи́ц яи́чницу зажа́рил. После́днюю сви́нку прире́зал. На сла́ву угости́л. Нае́лся, напи́лся молдава́нин Ио́н, вы́спался. Сил набра́лся, в доро́гу собра́лся, проща́ться на́чал:

– До́брый ты челове́к, Ива́н, вели́кого ты наро́да сын. Хоть и не бога́т я, а хочу́ вознагради́ть тебя́, что́бы ты меня́ не забы́л и наро́д твой обо́ мне по́мнил.

Сказа́л так молдава́нин Ио́н и вы́нул пять зёрен. Вы́нул и говори́т:

– Э́то пе́рвое зерно́ за горшо́к молока́. Пусть оно́ у тебя́ никогда́ не перево́дится. Весно́й посе́ешь зерно́, по о́сени молоко́ вы́растет.

По́дал Ио́н Ива́ну второ́е зерно́:

– За яи́чницу э́то зерно́. Посе́ешь его́ по весне́, по о́сени оно́ ку́рицами закво́хчет, гуся́ми загого́чет.

Пода́л Ио́н Ива́ну тре́тье зерно́:

– Не пожале́л ты для меня́ после́дней сви́нки. Пусть у тебя́ из э́того зерна́ ста́до свине́й вы́растет.

Пода́л Ио́н Ивану четвёртое зерно́:

– Не проси́л я у тебя́ шерстяны́е рукави́чки, ты сам по́нял, что зимо́й ху́до мне без рукави́ц придётся. Пусть э́то четвёртое зерно́ о́вцами вы́растет, ше́рстью обернётся.

Пода́л Ио́н Ива́ну пя́тое зерно́ и сказа́л:

– А э́то, пя́тое, зерно́ – са́мое гла́вное. Па́мятное зерно́. Что вы́растет из него́ – своему́ наро́ду разда́й. Наро́д век тебя́ не забу́дет, ска́зку про тебя́ сло́жит и меня́ в э́той ска́зке вспо́мнит.

Взял Ива́н зёрна и спра́шивает:

– Как называ́ются э́ти всемогу́щие зёрна, Ио́н, из кото́рых молоко́, ку́ры, гу́си, сви́нки, о́вцы расту́т?

– Называ́ются они́ в молда́вской земле́ папушо́й. А как в твое́й земле́ их звать бу́дут, не мне про то знать.

Сказа́л так Ио́н, прости́лся и в путь-доро́гу отпра́вился.

Ми́нула о́сень, прошла́ зима́, пришли́ кра́сные дни весны́. Хорошо́ взрыхли́л зе́млю Ива́н и зёрна посе́ял. Посе́ял зёрна и при́нялся ждать, когда́ они́ молоко́м налью́тся, нести́сь начну́т, сви́нками, о́вцами вы́растут. Смеётся наро́д:

– Слы́хано ли де́ло, чтоб молоко́ в по́ле росло́?

– Небыва́лое де́ло, что́бы зерно́ порося́тами пороси́лось.

– Как ты, Ива́н, мог пове́рить прохо́жему? В по́ле лён-конопля́ растёт, а не ове́чья шерсть.

Молчи́т Ива́н, а с по́ля не ухо́дит. Моло́чные, яи́чные, свины́е, шерстяны́е всхо́ды ждёт.

Пришло́ вре́мя, проклю́нулись ростки́ и так хо́дко в рост пошли́, как ни одно́ де́рево не росло́. Могу́чие зеленя́. Высо́кие сте́бли.

Сбежа́лся наро́д – глаза́м не ве́рит. По два, по три ко́лоса на ка́ждом сте́бле.

Неви́данные коло́сья – по хоро́шему огурцу́. По пятьсо́т, по ты́сяче зёрен в ко́лосе. И ка́ждый ко́лос – на свой го́лос.

Оди́н коро́вушкой мычи́т, друго́й ку́рицами кво́хчет, гуся́ми гого́чет, тре́тий сви́нками хрю́кает, четвёртый о́вцами бле́ет, пя́тый для до́брых люде́й семенны́м белоя́ровым зерно́м зре́ет.

– Вот так папушо́й! Всемогу́щий папушо́й!

Мно́го ли, ма́ло ли лет прошло́, зазелене́ли на́ши поля́ высоче́нным папушо́ем. Ле́сом стои́т. Бо́ром шуми́т. Наро́д весели́т.

Стал папушо́й корми́ть со́чным листо́м коро́в, а коро́вы дои́ться густы́м молоко́м. Вы́растил папушо́й свои́м сы́тным зерно́м жи́рных сви́нок, кур, гусе́й. Едя́т папушо́й бара́ны и о́вцы. Гу́сто обросли́ они́ мя́гкой ше́рстью.

До́брую ска́зку сложи́ли про мужика́ Ива́на, что вы́растил на Руси́ всемогу́щий папушо́й, и молдава́нина Ио́на хоро́шим сло́вом за пять зёрен вспо́мнили.

То́лько в на́ших края́х папушо́й но́вое и́мя получи́л. Белоя́ровой пшени́цей его́ зову́т, кукуру́зой называ́ют.

Вот како́й тепе́рь ста́ла жить и ска́зываться ста́рая ска́зка в но́вом пла́тье. Пожела́ем ей до́лгих дней, обережём её от неради́вого па́харя, тёмного зна́харя и пусто́го ба́харя. Пусть живёт она́ на уста́х до́брых, трудолюби́вых люде́й.

Жил-был на све́те дото́шный ма́льчик. Всё-то ему хоте́лось поня́ть, до всего́ дозна́ться.

Залюбова́лся ка́к-то дото́шный ма́льчик я́рким све́том электри́ческой ла́мпочки и спра́шивает её:

– Скажи́, ми́лая ла́мпочка, как ты гори́шь? Кто тебя́ зажига́ет?

А та улыбну́лась и отве́тила:

– Со́лнышко!

Не пове́рил ма́льчик ла́мпочке.

– Не мо́жет быть! Стекля́шки, кото́рые на у́лице валя́ются, те со́лнышком горя́т – от со́лнышка сверка́ют. Луна́ то́же со́лнышком светла́. То́же от него́ отсве́чивает. А что́бы со́лнышко ла́мпочке свет дава́ло – э́тому никто́ не пове́рит. Я ведь уже́ третьекла́ссник, – говори́т ма́льчик. – Я уже́ о́чень мно́го в шко́ле узна́л. Заче́м ты меня́ обма́нываешь, ла́мпочка?

– Как же я тебя́ могу́ обма́нывать, е́сли я така́я све́тлая, я́ркая, электри́ческая, – отвеча́ет ла́мпочка. – А ко́ли ты третьекла́ссник, да ещё дото́шный, тогда́ сам узна́й, кто мне свет даёт.

Оби́делась ла́мпочка на ма́льчика, что он ей не пове́рил, и… пога́сла.

Заду́мался ма́льчик.

До́лго ду́мал, а пото́м реши́л в доро́гу отпра́виться – вдоль электри́ческих проводо́в, по кото́рым электри́чество в дом прихо́дит.

Шёл он так, шёл и дошёл до электри́ческой ста́нции.

Переступи́л поро́г и уви́дел большу́ю-пребольшу́ю электри́ческую маши́ну. Так-то она́ бы́стро кру́тится, то́лько гул стои́т:

– У-у-у-у-у-у…

– Здра́вствуйте, электри́ческая маши́на! Э́то вы электри́ческим ла́мпочкам свет даёте?

– Я, – отвеча́ет маши́на, – да то́лько не совсе́м я. Потому́ что не сама́ по себе́ кручу́сь, – меня́ водяна́я турби́на кру́тит.

Добра́лся дото́шный ма́льчик до водяно́й турби́ны. Поздоро́вался и зада́л то́т же вопро́с.

Турби́на отве́тила:

– И я ведь не сама́ по себе́ кручу́сь. Меня́ вода́ кру́тит. Па́дает вода́ на мои́ ло́пасти и заставля́ет крути́ться.

Не будь ма́льчик таки́м дото́шным, он бы на э́том и успоко́ился: вода́ водяну́ю турби́ну кру́тит; турби́на – электри́ческую маши́ну; электри́ческая маши́на электри́ческий ток выраба́тывает. Всё я́сно. А ему́ хоте́лось знать, что ска́жет вода́.

Подня́лся он на высо́кую плоти́ну большо́го пруда́ и спра́шивает:

– Зна́чит, э́то вы, большо́й пруд, нам электри́чество даёте?

А пруд заволнова́лся голубо́й до́брой волно́й и отве́тил:

– Моя́ вода́ с высоты́ на ло́пасти турби́ны па́дает и турби́ну кру́тит… То́лько во́ду мне мать-река́ посыла́ет. У неё и на́до спроси́ть…

Пришёл ма́льчик к реке́, поклони́лся ей и спроси́л, как она́ своему́ сы́ну – большо́му пруду́ – во́ду ко́пит и отку́да во́ду берёт.

И река́ отве́тила:

– Беру́ я во́ду из ма́лых мои́х рек-сестёр и ручьёв-бра́тьев. А сёстры-ре́ки и ручьи́-бра́тья дождевы́ми ту́чами по́лнятся. У ту́чи спроси́, отку́да она́ дождь берёт, кото́рым ре́ки пита́ет.

Заду́мался сно́ва дото́шный ма́льчик, а пото́м реши́л и с ту́чами поговори́ть.

Ту́чи на высо́ких гора́х ночу́ют. Нелёгок путь на верши́ну горы́.

А что сде́лаешь – на́до де́ло до конца́ доводи́ть. Доле́з ма́льчик до верши́ны горы́ и ве́жливо спроси́л ту́чу:

– Скажи́те, пожа́луйста, глубокоуважа́емая ту́ча, отку́да у вас до́ждик? Кто вам даёт его́?

– Со́лнышко, – отвеча́ет ту́ча. – Оно́ мне до́ждик даёт.

Удиви́лся дото́шный ма́льчик: как э́то мо́жет раскалённое со́лнце ту́че во́ду дава́ть, а спроси́ть постесня́лся.

Не ста́ла ту́ча ждать, пока́ ма́льчик ей но́вый вопро́с зада́ст. Сама́ заговори́ла:

– Со́лнышко из море́й, из океа́нов свои́ми горя́чими луча́ми во́ду выпа́ривает и в ту́чи собира́ет… А ту́чи хо́дят по бе́лому све́ту и дождём пролива́ются. Дождём пролива́ются – ручьи́, ре́ки по́лнят. Вода́ электри́ческую маши́ну кру́тит – ток выраба́тывает. Электри́ческий ток по провода́м в дом прихо́дит. Прихо́дит и то́ненькую нить ла́мпочки досветла́ нагрева́ет…

Вот и всё.

Пришёл ма́льчик домо́й и сказа́л электри́ческой ла́мпочке:

– Извини́ меня́. Тепе́рь я зна́ю, отчего́ ты гори́шь и чем све́тишь.

Ла́мпочка сно́ва загоре́лась я́рким све́том, а со́лнце, загляну́в в окно́, сказа́ло:

– Вот и хорошо́, что ты узна́л, как моя́ пра́внучка гори́т и чем она́ све́тит. Всегда́ будь таки́м дото́шным и все та́йны до после́днего узелка́ развя́зывай…