Давая жизнь не совсем обычной книге — а перед вами сборник рассказов и повестей женщин-прозаиков, и уже достаточно известных, и только начинающих свой путь, мы не претендовали на полноту охвата имен. Это и невозможно — в последнее время ощущается подъем новой «женской» волны в литературе. Мы попытались скорее зафиксировать явление, собрав под одной обложкой прозу совершенно разную и по мироощущению, и по стилю. Но тем не менее есть и объединяющее начало — это произведения женщин о самих себе, о своих проблемах, душевных взлетах и падениях, сомнениях и победах, о философских и нравственных исканиях себя в предлагаемых обстоятельствах действительности, — словом, об этой «чистенькой» жизни со всеми ее противоречиями и парадоксами. В книге немало достаточно откровенною и резкого, жесткого и спорного, но это и интересно. Парадоксальность самой жизни привнесена в композицию сборника; получилась своеобразная картина, где чередование различных ракурсов — то неожиданных, то легко и буднично узнаваемых не может не заострять мысль и чувство. Кому интересна «сглаженная» литература? На каком-то «ниже среднего» уровне, конечно, происходит разделение «женской» и «мужской» прозы. Если же планка художественности поднимается выше, то ясно видно: существует только одна литература — настоящая.

Впрочем, об этом предоставляем судить читателям.

…Так начиналось лето. С крепкого увесистого щелчка — со всего разгона прямо в лоб тополю. И без памяти падал в траву, почти на самую, еще видную сквозь, землю, а трава пока иглами, новая, мало.

И — на корточки — резко, как складной ножик — еще мне так удобнее и привычнее; а сестра уже только наклоняется, сжимая колени, зажав меж них подол платья, чтобы не раздувало ветром и не видно было ноги выше колен, где кончались чулки.

Глазами жадно рыскаем, торопливыми руками шарим под тополем по траве, скрипучей, как мокрые чистые волосы, — сейчас опомнится, очнется, перевернется, механически двигая суставчатыми рыжими цапастыми. Укрепится на голубом, будто из пепла, из прогоревшего костра, обломке мертвой тополиной ветки, сдвинет-раздвинет (цел ли?) скорлупки на спине — оживший прошлогодний желудь… Нет, нет, цвета он смуглого каштанов, это искали мы их под тополями так же, как осенью первые, еще лягушачье-зеленые желуди под дубами: я на корточках, коленки в коричневых чулках «в резинку» торчат выше головы, а сестра так же точно наклонившись, палкой шевеля опавшие листья. Но про осень после.

А лето начиналось с одного вечера, когда в зеленом светлом, невечернем небе протягивались дрожащие басовые струны — жуки тянули за собой след лета, как самолеты. И от этого низкого звука, от этой их вибрации растревоженный воздух острее и раздраженнее пах тополями, как после дождя. Жуки щелкались об деревья наземь и снова взлетали, выпуская и расправляя нижнее белье полупрозрачных, как тонкая вощеная бумажка (какая бывает под первой плотной у дорогих шоколадных конфет), казавшихся бессильными крыльев. Расчерченный жуками воздух вдыхать и выдыхать было странно. Чем они так жужжали, каким гудели механизмом внутри, я до сих пор не знаю.

Еще у них были карие глаза.

Еще было известно, что они вредители, и в книжке у них были противные белые и жирные личинки, но личинок этих наяву мы никогда не видали, а жуков ловили не поэтому. Не за вредительство.

Так начиналось лето. Ловить их можно было и сачком, и просто сбивая с вибрирующей натянутой струны ладонью. Но мне пока еще было удобнее на корточках. И ближе к земле. Сачок же у нас был такой: гладкая круглая деревянная палочка, с проволочным ободом, на который натянут колпак из марли. Наш с сестрой сачок был желтый и по росе линял на руки своей желтизной. Когда бежишь, держа его высоко в вытянутой руке, колпак раздувается и весь полный, хотя и пустой. Когда просто несешь его, то колпак висит уныло и вяло. Когда же хлопнешь им по траве, улавливая бабочку, то она начинает биться в марлю и ты тоже путаешься и вязнешь в ней пальцами, нащупывая слабый червеобразный комочек бабочкиного тельца. Извлеченная наконец из сачка, с помятыми обтерханными крыльями, бессильно подергивается между указательным и большим, пачкает пальцы цветной перемешанной бурой пылью и совсем уже не нужна. Роняешь ее на траву, и она даже лететь не может. Гадливо и униженно отворачиваешься, обтирая влажные пальцы о платье, и бредешь, похлопывая сачком по ногам. Пока жадный твой глаз не схватил других нервно танцующих, с мгновенными замираниями, с внезапными всплесками цветущих крылышек. Сачок оживает, надувается ветром бега, заглатывая круглым желтым, как у птенца, ненасытным зевом встречный воздух…

А вот жук, майский, этот жук в сачке уже пойманный, все еще пытается взлететь. И крылья у него не ломаются о марлю.

Почему-то больше всего их было в тополях. А тополей росло больше всего вокруг бывшего детского сада, в который вселилась музыкальная школа. Бывшие детсадовские деревья и кусты разрослись, разбрелись и перемешались. Кроме тополей, глядевших треугольными египетскими очами, были там еще с дрожащими обветренными ладонями осины, кусты «смертельной» — как мы считали — «волчьей ягоды» с красными водянистыми сдвоенными подслеповатыми плодами. Еще кусты, на которых созревали белые, как фарфоровые, продолговатые плотные ягоды — ими надо было брызгаться друг в друга, сдавливая ягоду двумя пальцами. Еще на других кустах осенью поспевали «хлопушки», кисточки из маленьких полых коробочек, поражавших меня своими геометрически правильными углами. Их хлопали об лоб, из коробочек высыпались мелкие блестящие семена. С «хлопушками» друг за другом гонялись. Подо всеми этими кустами вокруг музыкальной школы осенью росли грибы-свинушки. Но про осень потом.

Лето же еще начиналось с сирени. Сирень ходили ломать к почте. У нашего крыльца, у дома, росло несколько старых кустов сирени — сиреневой, белой махровой и розовой. Сирень росла у всех в поселке. Возле каждого дома. Но эта сирень была своя. У почты же сирень росла «ничейная». Поэтому сирень ходили ломать к почте. Меня не брали. Я была младше всех и толще. И нужно было быстро убегать, а я бегать не умела. Так мне объясняла сестра и ее подруги тоже. Поэтому они уходили, когда совсем синело и жуки больше не летали, ломать у почты сирень, а я оставалась со спичечным коробком, в котором возился и шебуршал ножками в фанерные стенки жук. Хотелось его посмотреть, но страшно было, что вылетит.

В музыкальной школе желтым электричеством загорались окна, круче замешивая уличную синь и зелень, и играли грустные гаммы. В музыкальную школу я раньше ходила в детский сад, и тогда у нас там тоже было пианино, только одно. В зале, где мы занимались зарядкой и ритмикой. Тогда было такое название — «ритмика». Занятия начинались с того, что нас выстраивали, в трусах и майках, по росту. Я всегда была вторая. Выше меня был всегда только Андрюшка Дудин.

На круглой вертящейся табуретке за пианино сидела круглая толстая старушка. Это был наш музыкальный руководитель. Так ее называли воспитательницы. Но мы-то все знали, что это — Нателкина родная бабушка. Этой Нателке, девочке из нашей группы, я смертельно завидовала: ее воровали. Воспитательницы с особыми лицами, точно облизываясь от чего-то вкусного, рассказывали друг другу ее историю, а я, забывая от восторженного ужаса дышать, подслушивала. У нее была русская мать и отец грузин. Они разошлись. Отец Нателкин уехал на родину, но периодически возвращался, чтобы похитить дочь — то с прогулки, то еще как-то. И увозил в Грузию. Ее потом возвращали, тщательно стерегли, но примерно раз в полгода она опять исчезала. Нателка была дебелая, как катанная из хлебного серого мякиша девочка, с карими нечистыми глазами, и такая равнодушная ко всему, что ее запросто можно было сложить в чемодан, как вещь, и увезти куда хочешь. Но как я ей завидовала!

На музыкальных занятиях она была снулая, мяклая, и как будто бы это не ее домашняя бабушка играла нам музыку, подпрыгивая на черном одноногом стульчике (и вместе с нею подпрыгивали седенькие круглые букольки и круглые же толстенькие пальчики над клавишами) в тех местах, где мы всей группой должны были, маршируя, запевать припев.

Я его пела так:

Я считала, что это песня о вежливости.

Андрюшка Дудин шел передо мной в сатиновых черных трусах и пел такие же слова, как и я. В Андрюшку Дудина я была влюблена, потому что он все время что-нибудь себе ломал из тела. И ходил потом с толстой белой гипсовой ногой или с удивительно прямым, несгибающимся, указующим гипсовым же пальцем.

А со мною ничего не случалось.

Я была на редкость благополучным ребенком.

Я даже и до сих пор ничего себе не сломала, не видела ни одной драки, и, хотя живу всю жизнь в таком большом городе, ни разу при мне никто не попал под машину. Меня никогда не били — ни ребенком, ни потом.

У меня было счастливое детство.

Лето в детстве начиналось с ловли майских жуков и с сирени. Но сирень ломать меня не брали, потому что я была младше, толстая и не умела быстро убегать. Еще я не знала тогда, что мальчишки тоже ходили к почте ломать сирень.

У меня в кулаке скребся в спичечном коробке майский ушибленный об тополь жук, и разжатая потная ладонь едко и вкусно пахла серой и деревяшкой спичечного коробка (тогда еще спичечные коробки были деревянные, а не картонные, и на этикетке было написано, что спичек в коробке 100 штук). В зеленом воздухе зрело и набухало то, ради чего нужно было идти к почте ломать «ничью» сирень; из желтых, кубических, с черными прямоугольниками инструментов в сердцевине, окон музыкалки выбегали по обломившемуся с подоконников на синюю траву свету томительные, убегавшие, но возвращающиеся, непрерывные гаммы и этюды Черни (я их узнавала ухом, их разучивала дома с учительницей моя сестра), бедные этюды Черни — под тихий мерный, ногой оттоптываемый счет: «и-и раз, и два, и три…, и-и раз, и два, и три-и…, и-и…»

И еще из одного окна тонкий, от которого жалеть и плакать, не мальчика и не девочки, а как бы «ничей» голос выговаривал:

Потом взрослой уверенной рукой исполнялось вступление, и окно снова запевало:

На этих словах я принималась лицом к горькой пахучей корявой груди тополя, давно уже обнимаемого мною, и изо всех сил зажмуривала глаза, чтобы не текли сладкие соленые слезы.

Я знала, про  ч т о  это поют.

Но сказать этого, про это словами нельзя было. Никому.

Последним ударом был приехавший на постоянное место жительства брат из Красноярска. Проворочавшись без сна всю ночь, на следующий день он поймал за руку Элку, втащил в комнату и затворил дверь.

— Меня душат магнитные поля, они всюду, — прошептал он с видом, с которым обращаются к нормальным людям все сумасшедшие в литературе и кинематографе, то есть сделал «страстные» глаза и приложил палец к губам. Элка ошарашенно огляделась и увидела, что все кровати сдвинуты, магнитофон «Маяк» разобран, а все стены и потолок оплетают тоненькие проводочки, которые образуют что-то наподобие гамака над общим изголовьем.

— Сегодня должно быть лучше, — голосом, постепенно переходящим из замогильного в ликующий, доверительно сообщил ей брат и подмигнул. Затем он широким взмахом обвел рукой комнату, как бы с возвышения показывая Элке, как ему легко, свободно и приятно здесь жить.

— Все. Хватит. Я выхожу замуж за Глиновского, — объявила на кухне Элка матери, тихой, болезненной старушке, которая заранее была на все согласна.

— Папе пока не говори, — пролепетала она и испуганно замолчала, потому что в кухню ввалился папа…

— Сидите, опенки, — прогремел он и сплюнул на влажный еще после мытья пол.

— Отъедь, — огрызнулась Элка и ушла гулять.

Так было всю ее жизнь. Разнообразие внес разве что братик. Элка ходила туда-сюда по темной улице и ворошила грязными сапогами прелую листву. Она щурилась на свет проезжавших мимо машин и под унылые завывания ветра видела себя в чистенькой отдельной квартирке, закутавшуюся в плед, убаюканную густым шумом кофейника. Вовсю работает телевизор, льется вода в ванной, звонит телефон. И все это чисто, уютно, интеллигентно. Не то, что дома, где даже дверной звонок матерится, а не тилинькает. На диване сладко свернулся клубком кот, или пес, или муж. Неважно кто, важно как. Элка ежится, кутается в давно не новую куртку. Зевает. И всплывает брошенное сгоряча: «Выхожу замуж за Глиновского». Почему за Глиновского? А! Можно и за Глиновского! «Помечтай, помечтай!» — ухмыляется она в темноте, бредет в телефонную будку, озябшей рукой теребит записную книжку, отыскивает букву Г и вместе с двушкой проваливается в бесполезный разговор.

С Глиновским она познакомилась в Пицунде в студенческом лагере.

— Тянет меня к молодежи, — смущенным басом оправдывался специалист по фольклору и вдруг запел «Вдоль по Питерской», да так здорово, что Элка хлопала в ладоши громче всех.

— Я, Элла, женился бы на вас, — усаживая ее поудобнее в зеленые «Жигули», пообещал он ей уже в Москве, — вы такая здоровая, молодая, характер у вас легкий, веселый, детишки справные будут, но, видите ли, мне уж надо наверняка, не в том я возрасте, чтобы ошибаться. — Он смущенно хихикнул: — Сорок девять лет — не шутка. Промаха не должно быть.

Элка хрустела виноградом и открыто улыбалась — «не понимаю». На самом же деле прекрасно знала, куда он гнет, время выигрывала.

— Мне бы поближе вас узнать, — льнул Глиновский, — и если и тут все в порядке, то хоть завтра в загс.

— Будем видеться — узнаете. Все от вас зависит. Вы человек занятой, командировки, конференции.

Все прекрасно понимала Элка, в жизни она тертый калач. Двадцать пять лет даром не прошли. Школу с золотой медалью окончила вполне сознательно. Училась и работала одновременно — приодеться хотелось, и местечко в дальнейшем не пыльное иметь. Так что про себя твердо знала. Звезд с неба не хватает, но свое от жизни взять должна. Упорство есть, а цель? Когда живешь в одной комнате с таким папашей, матери все деньги на жратву отдаешь, а книжки при этом о любви читаешь, к замужним подругам в гости ходишь, то снится каждую ночь отдельная чистенькая квартирка, отдельная чистенькая кроватка и отдельная чистенькая жизнь.

Советоваться относительно такого решительного шага Элка пришла сразу к двум подругам — Люсе и Сане. Если бы просто увлечение, мальчики, любовь, конечно уж, таким маразмом не занималась бы. Подругам этим Элка доверяла. Ушлые. Ситуацию просекли сразу, лишних эмоций тратить не пришлось. Посовещались, покурили и благословили.

— Уступи, хуже не будет, ты его темпераментом доконаешь. У него сейчас вторая молодость к концу подходит, так он после этого совсем ручной станет.

И Элка осталась. Осталась и привыкла. Привыкла и прикипела. Вот какая штука вышла. Глиновский привел ее в отдельную чистенькую квартирку, и обставлять ее они стали вместе. Весь день был заполнен до отказа, и жизнь приобрела теперь некую законченность. Как будто Элка ехала по гладкому шоссе на негнущейся доске, и это был ее досуг, и ее работа, и ее жизнь. И ехать ей было уверенно и удобно.

Глиновский был щедр. И ценил Элкин вкус. Они катали по магазинам, подбирали мебель, потом Элка подшивала занавески, чистила ковер, варила кофе, а под окном сверкали на осеннем солнце зеленые «Жигули», и сверкал улыбкой помолодевший Глиновский, расставляя на столе угощения, а ночью Элка просыпалась не от пьяной ругани, не от тихой суеты двоюродного братика, а от здорового, мерного похрапывания фольклориста и потрескивания, шуршания новых тяжелых гардин. И друзья у Глиновского были солидные, и разговоры у них обнадеживающие. Домой Элка входила теперь как в подземный переход. На секунду окунулась в сырую тьму — и назад к теплу и свету. Другой жизни не представляла, течения времени не замечала и даже перестала настороженно ждать, когда же Глиновский предложит расписаться. Все и так было незыблемо и непоколебимо.

Случилось так, что Глиновский срочно отбыл в командировку и не позвонил в предполагаемый заранее день своего приезда. Элка промаялась дома двое суток, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет вернуться к жизни из спячки и запустения. Дома она была теперь совсем чужая, ни с кем не разговаривала, а брату пригрозила психолечебницей, и он вдруг стих и бросил чудить. Все здесь было так невыносимо, что она твердо решила больше не возвращаться. Упаковала сумку, сделала химию в парикмахерской, маникюр, и, когда знакомые расспрашивали ее о житье-бытье, рассказывала о муже, квартире, хлопотах. На третий день Элка не выдержала и поехала к Люсе и Сане, где выпила бутылку вина. Спиртным, надо заметить, Элка никогда не злоупотребляла. От него ее тянуло в сон. Но подруги совсем душу растравили. Жаждой подробностей несмелыми планами Элкиной дальнейшей жизни. «Ну все, хватит, поеду домой», — зевая, поднялась в десять вечера погрустневшая от вожделения Элка, а поехала к дому Глиновского. Хоть на окошки посмотреть, «Жигули» руками потрогать. Приехала и глазам своим не поверила. В окнах горел свет. «Быть не может», — ахнула Элка. Проверила. Третий этаж. Два крайних окна слева. Точно, горит. И все внутри у нее сжалось до комочка от волнения, радости, благодарности. «Глиновский ты мой, миленький!» — прошептала Элка совершенно не свойственный ей набор слов и покраснела. Она даже не успела понять, как ждала его, как соскучилась, как хотела приблизить свое нехитрое счастье, только почувствовала, что любит сейчас весь мир и становится такой доброй, доброй до умиления. «Мамочка», — проговорила Элка дрожащими губами, взлетая по лестнице и проглотив сухой, острый ком в горле. Нажала звонок. Внутри послышалась возня и быстрый перебор ног. Дверь не открывали.

— Что же ты, миленький, не открываешь? — вслух произнесла размягченная Элка и еще раз позвонила.

Топот усилился, послышался шепот, что-то скрипнуло, и дверь наконец-то приоткрылась. На пороге стоял смущенный, взъерошенный Глиновский в майке и тренировочных штанах, а из-за его плеча выглядывала средних лет женщина с темными следами туши под глазами, в пестреньком фланелевом Элкином халате. Вышла тягостная немая сцена, прерываемая только вздохами Глиновского.

— Извините, — тихо и отчужденно, как будто не туда попала, проговорила Элка и опрометью бросилась вниз.

— Элла, Элла! — уныло, словно прочищая горло, басом крикнул ей вслед Глиновский, и дверь захлопнулась.

Элка сидела в вагоне метро. Она ни о чем не думала, не плакала, не вспоминала. Ей казалось, что она едет домой после тяжелой, изнурительной работы зимой на свежем воздухе. Ее клонило в сон, мысли путались и рвались как ниточки, которые с тщательностью паучка натягивал дома ее брат. Ей хотелось думать, что того, что случилось, не было. Она так и думала. Точнее, просто дремала, прислонившись головой к боковому поручню. Она совсем не заметила, как рядом расположился молодой человек лет тридцати в безукоризненном сером костюме, в модной кепке и с «дипломатом» в руках.

— У вас случилось несчастье? — горячо и утвердительно прошептал он ей в ухо и стиснул ее большую безжизненную ладонь. Элка тупо посмотрела на него, и вдруг до ее дремлющего мозга дошел ужасный смысл его вопроса. С молниеносной быстротой сменяя друг друга, пронеслись в ее голове надежды, планы и еще не покинувшее ее ощущение нерушимости того, что она имела. Она вдруг зажмурилась, скрипнула зубами, и все внутри у нее закачалось и завыло от животного горя.

Элка тряхнула головой и заставила себя взглянуть в его лицо. Впалые щеки, скорбная складка между бровей и пронзительные голубые глаза, которые глядели с неподкупным состраданием. Совершенно бессознательно Элка придвинулась к нему, ей вдруг захотелось ощутить простое человеческое тепло и расположение.

— Мне очень плохо, — покорно согласилась она.

Совершенно незаметно для себя они оказались в ресторане.

— Будьте к нам поласковее, дорогой. Нам плохо, — просто, как ребенок, попросил голубоглазый официанта, и тот уплыл очарованный. Элка ела ромштекс с крекером и рассеянно слушала своего спутника. Она плохо понимала, о чем он говорил, зато было совершенно очевидно, что сердце ее и желудок отогреваются, наполняются теплом рядом с ним.

— Сейчас все пройдет, станет легче, — как заклинание твердил он и пил только кофе. Они даже потанцевали, и Элка, возвращаясь к столику, доверчиво держала его под руку. Ей было, как во сне, туманно и как будто так и надо, по какому-то заранее задуманному сценарию. Она ела и пила, пила и ела. Улыбался официант, заботливо склонялся к ней голубоглазый, танцевали и целовались в танце чужие, нарядные люди, и затихала, притуплялась ноющая боль внутри. Очнулась Элка в такси, когда они выехали уже за Окружную дорогу. Она испуганно вскинула голову и встретилась с твердыми всепонимающими глазами. «Вы же со мной, не волнуйтесь, — успокоил ее взглядом голубоглазый. — Нам нельзя сейчас расставаться. Если вы уедете, я не смогу до конца вывести вас из стресса. Вы верите мне?»

Элка сонно кивнула и преклонила голову. Он привез ее в чистенькую, отдельную квартирку в пятиэтажном доме, усадил на стул в пятиметровой кухне.

— Видите ли, — Элке было легко и просто откровенничать, — когда я выпью немного, я хочу спать, так сильно, что засыпаю даже стоя. Мне нужно поспать хотя бы несколько часов, и все будет в порядке. Нельзя ли мне прилечь?

— Конечно, конечно. Я провожу. — Молодой человек торопливо и услужливо повел ее в комнату. — Сейчас час ночи. Ложитесь, я не буду мешать. Пойду пить чай.

— Спасибо. Вы очень хороший человек, — широко зевнув, хотела улыбнуться Элка, но забыла и завалилась на кровать. Она заснула, но вскоре проснулась от страха. Голубоглазый был рядом. Реакция у нее была молниеносной. Она оттолкнула его и, опрокидывая стулья, бросилась к двери. Такой прыти голубоглазый от нее не ожидал. Элка металась уже по лестничной клетке, громко вопила и барабанила, стучала, звонила во все двери на этаже. Голубоглазый выскочил за ней.

— Отстань! — кричала Элка и брыкалась. Одна дверь приоткрылась на цепочку, и пустые линзы очков уставились в темноту. Элка бросилась к двери. Та тут же захлопнулась. Неожиданно снизу раздался грохот, и через секунду на площадку вбежал парень в трусах и с топором. Голубоглазый пискнул и сиганул к себе. Элка прислонилась к стене.

— Пошли, пошли, — неуклюже взяв ее за локоть, приказал парень и, перехватив поудобнее топор, увел к себе. Как только Элка очутилась в маленькой душной комнате, пережитый страх и хмель сделали свое дело. Она начала засыпать. Не зная, чего можно ожидать от человека в трусах и с топором, точнее, очень хорошо зная, Элка боролась с собой как могла.

— Послушай, — сказал ей парень, — я вызвал такси, ко мне жена утром приезжает. Давай отвезу тебя домой. — Элка равнодушно смотрела на него и клевала носом. — Адрес-то у тебя какой? — снова встряхнул ее за плечо парень.

Адрес — единственное слово, которое заставило напрячься. Она порылась в себе. Внутри было пусто, на уме вертелся только адрес Глиновского.

В четыре часа ночи парень поставил Элку перед дверью и позвонил. Дверь открыл Глиновский, в других уже, как показалось Элке, тренировочных штанах, какой-то взмокший и виноватый. Парень поздоровался, провел Элку в коридор, потом развернулся и захлопнул за собой дверь. На дрожащих ногах Элка протрусила в комнату и рухнула в кресло. Тут же из комнаты выскочила встрепанная женщина и начала что-то истошно кричать прямо Элке в ухо. Глиновский бегал по комнате и пытался успокоить обеих. На самом деле успокаивал он себя и женщину, потому что Элка была тупа и спокойна, как остановившиеся настенные часы с кукушкой.

— Элла, — шумно вздыхая, говорил Глиновский, как будто собирался запеть песню, — Элла. Это подруга моей юности. Она нашла меня.

Элка молчала, даже не пытаясь вдуматься в его слова. Это только распаляло его красноречие. Он разразился какой-то длиннющей речью о взаимопроникновении и ушедшей молодости. Женщина благодарно плакала и пила воду прямо из чайника. Элке тоже захотелось воды, и она молча протянула дрожащую руку по направлению к подруге юности. Та убежала в коридор. Через полчаса она вошла в комнату аккуратно причесанная, подкрашенная и в своем платье. Элка всмотрелась в нее и поняла: Глиновский не врал, это действительно была подруга его юности. Элку это почему-то успокоило, и она прикрыла глаза.

— Элла, что же нам делать? — услышала она взволнованный голос Глиновского. — Надо же что-то решать.

— Спать, — ответила Элка.

— Или вы, или я, понимаете? — лицо женщины исказилось и стало змеиным.

— Спать, — повторила Элка, — умоляю, немного поспать.

— Какой сон? — горько проконстатировал Глиновский. — Встряхнись!

Элка впала в полнейшее оцепенение. Они долго тормошили ее, задавали какие-то вопросы. Элка поднялась и лениво заходила по квартире, ища, куда бы скрыться.

— Удивительно упряма! — заключила в шесть утра подруга юности. Это было неправдой. Элка упорствовала только в одном: она хотела спать, и ей было страшно и непонятно, что именно это ей и не разрешали. В конце концов она схватила какую-то книгу и кинула ее в женщину и Глиновского. Они отступили, но через несколько минут атака возобновилась. Тогда Элка ушла и бессмысленно маячила во дворах и на автобусных остановках.

Потом она вошла в какой-то подъезд, поднялась на какой-то этаж, и только тут поняла, что опять у двери Глиновского. Об нее споткнулась молодая женщина, которая несла тяжелую сумку. Элка хотела извиниться, но извинилась женщина, и только тогда Элка поняла, как она жалка и несчастна. Женщина скрылась в соседней двери. Из квартиры пахнуло супом и тихим семейным благополучием. Элка стояла на резиновом коврике, продрогшая до костей. Она вспомнила голубоглазого, парня с топором, все свои загубленные надежды, отца, брата, и от злости, от безысходной ярости к тем, кто заставил ее пережить все это и жить по-старому, может, всю оставшуюся жизнь, размахнулась и со всей силы дала в дверь ногой. И дверь слетела с петель и ровно легла в коридоре.

Твердо, строго и прекрасно вошла Элка в комнату, сняла сапоги, куртку, легла на двухспальную софу и заснула — чисто, уютно, последний раз в этом доме. Когда проснулась, то была свежа и спокойна. Кошмар растаял, улетучился, исчез. Она чувствовала себя здоровой полноценной Элкой, которая твердо стоит на земле. Умылась ледяной водой, причесалась в коридоре у зеркала и, уходя, положила на обеденный стол записку, а сверху карандаш. «Я от тебя ухожу. Элла».

Однажды вечером в доме по улице Бараташвили, что находится недалеко от моста, в квартире, где я живу, состоялся семейный совет. На нем присутствовали мама, дядя с женой и тетя. На повестке дня стоял один-единственный вопрос: возможно ли, чтобы девица двадцати шести лет, довольно привлекательная, умная, с высшим образованием и прочими достоинствами, оставалась бы незамужней. Этой идеальной особой была я. Жених, под стать мне, обладающий теми же достоинствами плюс автомобиль, тотчас нашелся и пожаловал к нам в ближайший вечер. Гиви блестяще справился со своей ролью. Стоя в дверях, он целовал женщинам руки, а мою задержал несколько дольше положенного, взглядом испрашивая согласия. Видимо, в моих глазах он прочитал ответ на свой вопрос, и спустя две недели мы подали заявление во дворец бракосочетания.

Как-то утром Гиви заехал за мной, и мы отправились за покупками. Но по дороге я вспомнила, что не успела позавтракать, и мы решили подняться на Мтацминду. Там мы заказали шашлыки, разную закуску, и Гиви попросил принести две бутылки вина. Пила только я — Гиви был за рулем. Я быстро опьянела, даже не помню, что наговорила Гиви, помню только, что он все время смеялся. У моего дома он резко затормозил и провел рукой по моим волосам:

— Кажется, я не ошибся в выборе.

— Разумеется, нет.

— А ты?

— Сначала ответь: у тебя был большой выбор?

— Не очень.

— А у меня его вовсе не было. Мужчины меня терпеть не могут, ведь я даже целоваться не умею.

— Трудно в это поверить.

— Если не веришь, спроси кого-нибудь. Погоди, — в это время мимо проходил какой-то парень, с виду деревенский. — Эй, — окликнула я его. — Скажи, ты целовал меня когда-нибудь?

Парень усмехнулся в ответ, посмотрел на Гиви и пошел дальше.

— Это он меня испугался, иначе сказал бы, — ухмыльнулся Гиви.

Выглянув в окно, я крикнула парню вслед:

— Эй, не бойся! Скажи правду!

Тот улыбнулся еще раз и кивнул головой.

— Врет он все, Гиви, врет! Я его первый раз вижу.

— По-моему, он славный малый и не стал бы врать. Но я, так и быть, прощаю его.

— А остальных?

— Посмотрим.

Мы поехали в сторону Сабуртало. Впереди ехала машина. Ее все время заносило в сторону.

— Гиви, водитель, кажется, строит мне глазки. Ты не ревнуешь?

— Калбатоно Нино, неужели вы пьяны настолько, чтобы не видеть, что водитель — женщина, и смотрит она не на вас, а на меня.

Я натянуто улыбнулась. Вдруг в глазах у меня потемнело. Живот от боли скрутило так, будто туда высыпали коробку иголок. Я притихла, не зная, как сказать об этом Гиви.

— Гиви, останови, пожалуйста, — наконец решилась я. — В этом доме живет мой школьный товарищ, и я хочу пригласить его на свадьбу.

Я быстро выскочила из машины, боясь, что Гиви пойдет за мной. Обхватив руками живот, я вбежала в подъезд. Выбирать двери не было времени, и я позвонила в первую попавшуюся. Никто не отозвался. Я постучалась во вторую. Из-за двери послышался детский голос: «Мамы нет дома». В отчаянии я до боли сжала кулаки. Такого со мной еще никогда не было. Случись сейчас чудо, и возникни передо мной два указателя, один из которых указывал бы на банковский чек в миллион рублей, второй на два нуля, то я, не раздумывая, выбрала бы последний.

Я звонила до тех пор, пока не открыли дверь.

— Простите, но мне… очень плохо… Можно войти? — Наконец существо, которое мой затуманенный разум не воспринял, отошло, открывая мне проход, и через несколько секунд я была в долгожданном месте.

Через некоторое время мне стало лучше, и я повеселела. Все это было как во сне, я помнила только белую дверь с позолоченной табличкой и обнаженного по пояс мужчину. Но лица его не могла вспомнить. Наверно, потому что не смотрела на него. Рубашки на нем все-таки не было — это я точно помню и… О боже! Как он прекрасно сложен! Я улыбнулась. Наверно, и это было сновидением. Я помыла руки и вдруг растерялась. Я не знала, что сказать хозяину, и почувствовала, как краснею. Я заглянула на кухню, потом в комнату — там никого не было. На стенах висели картины — и очень хорошие, и посредственные. А в некоторых я просто не разобралась. На полу валялся всякий хлам: бутылки, пластинки, книги, окурки и даже деньги. Наверно, хозяин квартиры в ссоре с женой, а может быть, у него ее совсем нет.

Мужчина стоял на балконе. Я была растрогана этой деликатностью и хотела тихо уйти, но передумала и в нерешительности остановилась в дверях. Потом подошла к балкону. Да, я не ошиблась, сложен он великолепно. При каждом движении мышцы упруго перекатывались под влажной кожей. Я постучала в балконную дверь, а он вошел в комнату.

Увидев его лицо, я густо покраснела.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, но мне было так плохо…

Он смотрел на меня с высоты своего роста, склонив голову. Наконец, щелкнув языком, не очень вежливо поинтересовался:

— Вы спустили за собой?

Растерявшись, я кивнула.

Он скорчил гримасу, и я поняла, что он смеется.

— Я напугал тебя, крошка? — Он провел рукой по моему подбородку. — Может, тебе снова надо туда?

Я попятилась. Мне сразу захотелось сказать ему, что он дерзок, невоспитан и к тому же хвастун, потому что ходит перед посторонними полуголым, чтобы показать свое прекрасное тело.

— Осторожно! — Он остановил меня жестом. Потом поднял с пола одноглазую и однорукую куклу, у которой на голове вместо волос были дырки. — Она ведь женщина и не любит, когда на нее наступают.

Он проводил меня до входных дверей. Одной рукой он открыл замок, а другой взял меня за руку и поцеловал в ладонь.

— Заза Модебадзе — ваш покорный слуга. Уверен, что вы никогда не забудете моего гостеприимства, — с этими словами он закрыл за мной дверь. Я улыбаясь стояла на лестнице. Наконец, сбежав по ступенькам вниз, обернулась: Заза стоял в дверях.

— Эй, как тебя зовут?

— Нино.

— У тебя нет сигарет?

— Я не курю.

Он махнул рукой и закрыл дверь.

Гиви встретил меня улыбкой, мне тоже было весело. Я ему что-то наплела о своем друге, и мы поехали. В машине, наблюдая исподтишка за Гиви, я невольно сравнивала его с Зазой. «Нет, Гиви лучше. Он красивее и серьезнее. Хотя… у него слишком белые руки и в придачу небольшое брюшко. Ну, какие глупости, в конце концов, ведь и я далека от совершенства».

Лица у людей красные, потные — распаренные; звенят, как тазы в бане, трамваи, и неподвижные пыльные березы похожи на сухие березовые веники, и отовсюду — единым выдохом — уф, жарища. Летом Москва превратилась в парную. А у Натки на почте из посылочного отдела несет гнилыми яблоками. Придумали в такую жарищу фруктовые посылки друг дружке отправлять: ведь за полдня испортятся! Натка открывает дверь посылочного отдела, будто пробку из бутылки с нашатырным спиртом. Влетела, схватила, выскочила. По субботам заместителю начальника отделения приходится заниматься выдачей посылок. Натка красная и потная, красные и потные клиенты, глаза б на них не глядели — брызжут слюной, кричат и грозятся написать жалобу. Натка выдает посылки с гнилью. Из посылок течет. Черный сатиновый халат весь в липких потеках. На халат садятся мухи.

— У вас тут мухи! Дизентерия!

Посылки вскрывают тут же и суют ей в пос огромные гнилые яблоки.

— Господи, да разве я виновата, что такая жара?!

— Мух надо уничтожать!

— При чем тут мухи? Вы ведь все равно эту гниль не будете есть!

— Ага, все-таки признаете, что это гниль…

На почту приходят одни сумасшедшие. Нормальные люди на лето уезжают из Москвы и шлют посылки сумасшедшим.

Шесть часов — все. Натка переодевается, ей кажется, что от нее пахнет гнилыми яблоками. Натка моет руки, все равно пахнет гнилью, Натка моет руки с мылом.

В метро — запах пота. Блузки, рубашки, платья под мышками темные от пота. Все пахнет потом. А Натка — гнилыми яблоками. В общежитии она идет в ванную и откручивает два крана сразу, чтобы быстрее, быстрее набралась вода. Сдирает с себя одежду, погружается в прохладную воду и замирает. Натка чувствует себя лягушкой: подышала воздухом — и в воду — туда, откуда пришла. И до тех пор висит ее оцепеневшее, бледно-зеленое незагорелое тело в воде, пока Натка не вспоминает, что в холодильнике мерзнет курица — в такую жару мерзнет курица. Натка любит готовить. Она кормит всех малолеток-почтальонш, которые умеют варить лишь суп из пакетов и гурьевскую кашу, вечером они ужинают только что купленной колбасой по два двадцать, а завтракают той же колбасой, слегка поджаренной. Натка кормит их украинскими борщами и жареными утками, а девочки, когда Натка на «мели», угощают ее бутербродами с маслом. Иногда они тихонько съедают половничек Наткиного борща — по утрам, в пять часов, когда идут на работу, а вечером устраивают скандалы из-за того, что кто-то съел половину плавленого сырка. Сыр «Янтарный», между прочим. И Натка тоже ходит под подозрением. И в сердцах кричит: носи его на шее, раз он янтарный, привяжи за нитку и носи свой вонючий сырок. А он, между прочим, не вонючий, он вчера купленный… Сегодня их нет, — убежали на танцы в Сокольники — суббота. Они совсем недавно в Москве, эти девочки из Калужской области, и танцы показала в первый раз им Натка, и теперь они бегают туда в субботу и воскресенье, но уже без Натки. Натка для них старовата. Перестарок. Да и Натке сейчас танцы не нравятся: девочки и мальчики в джинсах и джинсовых куртках — ни одного яркого пятна на темно-синем фоне, из этого темно-синего презрительно щурятся, угрюмо курят, уныло колышется темно-синее — танцуют. То ли было три года назад! Юля и Натка только вступали на деревянные ступеньки — а их уже приглашали. «От нас исходит свет провинциальных танцев», — говорила Юля. Тогда были модные цвета красный и желтый — красно-желтые были танцы — карнавальные. Или теперь так кажется?

Натка вытаскивает из холодильника курицу. Курица жирная, швейцарская, кожа у курицы белая и чистая, как лица швейцарцев, наверное. И только положила она курицу в мойку, как тихо-тихо замурлыкал в коридоре красный телефон. И чей-то мужской голос устало попросил: «Будьте любезны, позовите Наталью Садовникову».

— Это я, — сказала Натка. А голос вроде знакомый.

Заиграл мускулами голос, погрозил кулаком и стал знакомым-знакомым: «Ну ты, мать, подлая! Так ты, мать, друзей встречаешь! Я волок на себе тридцать чемоданов, двадцать корзин, десять коробок, два огромных арбуза и одну неподъемную передачу! И меня никто не встретил! А я врал в поезде, что меня придут встречать колонной, пятьдесят человек, как минимум — автобус подгонят! И притащут пятьдесят букетов как минимум!»

Сашка! Господи, как же она забыла, что сегодня приезжает Сашка, Юлин муж, из Астраханской области, и, конечно же, Наткины родители постарались: два огромных арбуза и неподъемная передача — это ей, Натке. Ведь Юля звонила, просила — встреть.

— Ну ты деловой, — смеется Натка, — будьте любезны. Я тебя и не узнала. А Юля как?

— Юлька? Юлька позагорает там еще пару недель, а с меня хватит! Она, понимаешь, бронзовеет, хоть в музей ставь, правда, а я все больше и больше делался похожим на медный пятак. Думаю, ну это к черту! Короче: садись на автобус — и вперед, катись ко мне за передачей, не то сгниет. А я встать не могу, упарился, пока тащил.

— Сань! Я тоже не могу, я курицу готовлю, — бормочет Натка.

Она только представила, что надо выходить опять на улицу, — и ослабела. И голос ослабел.

— Куру, говоришь? — спрашивает Саша и что-то там решает и прикидывает, а потом кричит в Наткино ухо: — Короче, ясно: флакон в зубы — и я у тебя. Чтоб кура уже на столе стояла!

И трубку положил, как точку поставил. А Натка заметалась: на кухне воду включила — курица час оттаивать должна, целый час! В комнате неделю не убирала: веник, ведро, тряпка. Скатерть на стол — алую постелила. В чистке скатерть немного поблекла, зато ни одного пятнышка не осталось. На алую скатерть — полиэтилен, и ни одного пятнышка не будет. На стол — вазу, из вазы камышинки торчат, вот уже год стоят, коричневые камышинки, из дому привезенные. На скатерть — салфетки льняные, голубые, как джинсы: очень даже оригинально на красном смотрятся. И шторы на окнах как раз голубые, и плед на кровати синий. Так что все подходит, все со вкусом.

А курица еще не оттаяла! Натка берет ее в руки и греет. Руки становятся мокрыми и холодными, как курица. Натка бежит в комнату: на спинках стульев висит одежда — забросить в шкаф, закрыть дверцу шкафа, а на дверце картинка приклеена — сидит на картинке японка в красном кимоно, колдует над чаем и улыбается, не разжимая губ. Кимоно как раз под скатерть подходит. Натка надевает красное платьице — легкое, без рукавов. Натка смотрит в зеркало и улыбается, не разжимая губ, потому что зубы от курения пожелтели. Интересно, японки тоже курят? Или, может, зубы у этой пожелтели от чая?

А курица уже оттаяла. И курица уже разделана. А Саши все нет. Натка заходит в комнату и любуется убранной комнатой. Потом она идет на кухню, садится на табуретку и закуривает. Сигаретой празднует убранную комнату, чистую кухню. Дома, в их маленьком городке, у всех все убрано. Вечно убранные комнаты и кухни. И люди в их городке вот так сидят на кухне на табуретках и ждут гостей. А в кастрюлях что-нибудь варится. Или уже сварилось, и люди смотрят телевизор — и ждут гостей. Там ходят в гости без предварительных телефонных звонков, без приглашений. Приходят, и все. На минутку забежала, говорят.

И их начнут кормить и проговорят с ними весь вечер о том: какой грязный двор у Верки, что Володька Жмыхов загордился больно — не здоровается уже второй день, и что пора резать кроликов, а Николай Николаевич запил и резать кроликов некому, и про то, что старшая дочка Кисляковых красавица, а вторая — наоборот, и от чего это бывает, что вот одна красавица, а другая наоборот, хоть мамаша с папашей у них и не красавцы и не уроды, так себе, ни рыба — сом, ни рыба — ерш, серенькие, — ну нет, не скажи, Валька в молодости красавица была, да сплыла, будто и не была. Куда красота девается? И спор начинается: куда девалась красота. А на другой день спор продолжается, благо день выходной, продолжается теперь у тех, кто вчера гостем был: красота — ладно, а вот куда сомы подевались, раньше идешь в воде и поскальзываешься — сомы как бревна лежат, не шевелятся, хоть избы из них строй — огромные, как бревна лежат, без красоты еще можно жить, Валька ж живет, а вот как жить у реки без сомов? Ответь.

Хорошо у них в городе, женихов, правда, не хватает. А где их хватает? Там разве, где нас нет.

В окно Натке видны скамейки у подъезда, на скамейках с утра до вечера старухи играют в карты, и сейчас сидят, играют. Вечером, когда стемнеет, они песни поют. Споют две-три — и расходятся.

И в окно Натка увидела Сашу. Саша, потный и красный, тащит коробку и два арбуза. Саша похож на ее клиентов — потных и красных, и если бы не эти два арбуза, она бы его не узнала.

Саша здоровается со старухами, угощает их яблоками — из Наткиной коробки. Саша что-то говорит старухам, улыбаясь, а те трясутся от смеха и смотрят на Сашу с восхищением. Саша невысокий, крепкий, волосы у него короткие — он военный, Саша, старший лейтенант, и старухи это чувствуют, хотя сейчас на нем кримпленовые светлые брюки и футболка с поющим на ней Элвисом. Натка подбегает к двери и поворачивает ключ, и, когда в дверь звонят, она кричит из кухни: «Входите, не заперто!» Как в кино: от кого, мол, запираться? В правой руке у Натки — ложка, ложкой помешивает, а в левой — сигарета.

— Черт возьми! — кричит Саша. — Меня и здесь не встречают!

И Натка выходит к нему: ложка в правой руке, а в левой сигарета, и улыбается, не разжимая губ. А Саша на нее и не смотрит, он на сигарету смотрит, и глаза зло щурит, совсем как Юлька — у него глаза тоже маленькие, только не карие, а серые. Коробку на пол ставит Саша, сетку с арбузами на ручку двери вешает, сигарету из Наткиных пальцев выбивает и с ожесточением, будто сигарета уползти может, в пол ногой «гадость эту» вдавливает.

— Отбились от рук, — говорит. И глаза опять щурит. — Мамочки! Какой запах!

И в кухню идет и в кастрюлю заглядывает.

— Рассказывай, — говорит, — как ты тут?

И жалуется на кримпленовые брюки, и рассказывает, как ходил по городку в шортах, и Юля тоже в шортах ходила (какие ножки у нее стали! Жаль, что миди в моде, никто в Москве ее ножек не увидит). Москву Саша ругает — в Москве жара, в Астраханской тоже жара, но там как в финской бане — жар сухой — и в шортах ходить можно, хотя и смеялись некоторые. Там в шортах можно — москвичи, а чтоб в Москве в шортах ходить — москвичом мало быть, иностранцем быть нужно. Веселый Саша, Юлин муж. Хочет чистить картошку. Но Натка чистит картошку сама. А Саша ходит из кухни в комнату и рассказывает, как ходили в гости к Наткиным родителям.

— Напились с твоим батей до чертиков. Мамаша твоя жратвы наготовила — в «Славянском базаре» такой не ел, чесслово… Юлька меня еле до дому дотащила… Сестренки у тебя — хоть сейчас женись. В каком, говоришь, классе? Шестом? Но сказал бы — в каком, каком, — говорю, хоть сейчас женись. С Джульеттой своей поругался, до самого отъезда не разговаривали. До чертиков, говорю, напился. Я думал, сдохну — в жару пили. Батя у тебя молодец. Мамаша твоя тоже с ним поругалась.

Картошка варится, а Натка курицу желтком обмазала и на сковороду положила. А Саша про пляж рассказывает: как лодка на мель села, какое течение в Ахтубе — сносит, вода холодная, а песок пятки жжет, как Юля до бакена доплыла, а обратно боится, как он к ней поплыл, а его течение от бакена отнесло, как в рупор им кричали, как в спасательную лодку ее втащили, за нога, руками она в бакен вцепилась, пальцы свело; втащили в лодку, а руки у Юльки в крови — тросом оцарапало. Натка помидоры из коробки, что Саша привез, выкладывает, из тех, что помялись, салат делает. А Саша рассказывает, как он помидорами объелся. Смотреть на них не мог, а сейчас — ничего, опять столько же может съесть. И потом уже, когда за столом сидели, Саша сказал:

— Здорово у тебя, уютно. А у меня пылища и старухами воняет. Знаешь ведь, у нас одни старухи в доме живут. Я сегодня там чуть не свихнулся.

Пили настойку — полынную, вишневую и «фирменную» — Наткиной мамой изготовленную.

— Самое интересное не рассказал, — говорит Саша. — Вытащили Юльку на берег, она не двигается, дышит только и на тот бакен смотрит, от которого ее оторвали. А ручища вся в крови. Я ей: Юлька! Юлька! — а она как оглохла. Смотрит на бакен и молчит. Тут кто-то говорит: прививку от столбняка, говорит, надо сделать, трос-то ржавый. Эх, видела б ты, как она ожила сразу! Вскочила и ну доказывать, что укола ей никакого не надо. Что ей, понимаешь ты, только-только его сделали. Она на гвоздь ржавый напоролась, и укол ей сделали. И шрам всем свой показывает на ноге. Знаешь, ведь у нее шрам над коленкой? Ну, мужичье тут загорелось — все шрам полезли смотреть, ногу ее руками своими щупают, на шрам, видишь ты, желают взглянуть. Я как заору: а ну, отошли отсюда, шрам этот, говорю, еще со младенчества у нее. Кто отошел, а кто остался, решают: со младенчества или не со младенчества. Кобели, а?! Я тогда Юльке говорю, а ну, говорю, пошли укол делать, а не то я тебя опять к бакену прицеплю. Разозлился на нее — ух! Пошла… Идет и хромает. Я думаю, может, она чокнулась? Думает, что от шрама на ноге веду ее укол делать? А это, оказывается, мужичье ей так ногу намяло. Руки потом быстро зажили, а нога вся в синяках — ходить стыдно, понимаешь. Хорошо, хоть искусственное дыхание не стали ей делать. Сволочи! У нее ж такие ножки!

Натка прячет свои ноги под стол: Саша всегда смеется над ее худыми ногами. Саша пьет и говорит, говорит и пьет. Его красное лицо краснеет еще больше. Кажется, что вишневая настойка, которую пьет Саша, вся разливается в его лице. Натка в его тарелку картофель положила, снимает со сковородки крышку.

— Мама моя родная, — говорит Саша. — Ты ж обыкновенную курицу в жар-птицу превратила!

Натка смеется: и правда, жареная птица — сокращенно — жар-птица. И Саше про свое открытие говорит. И Саша удивляется, смеется: надо же, вот как придумал!

— А Ванька-дурак не дурак был, — говорит Саша, — не зря за жар-птицей гонялся, — и кричит, заглядывая в сковородку: — Ногу мне, ногу! Да пожирней! — и тут же глазом на ее, Наткины, спрятанные под стол ноги косит. — Ну-ка и свои показывай! Ишь, спрятала! От Александра Викторовича ничто не скроется! Усохли опять, что ли? Александр Викторович страсть как ноги уважает!

И Натка в один миг выпивает рюмку с настойкой и свою ногу кладет на Сашино колено: смотри, чего уж там, раз пошла такая пьянка, свой ведь человек, так чего уж…

И Саша смотрит, внимательно так смотрит на Наткину ногу, изучает, как то мужичье, наверное, Юлину ногу изучало.

— Ничего, — изрекает Саша, — до Юлькиных еще далеко, конечно. Но с Софи Лорен уже можно сравнивать. — И вдруг фыркает. — А ты знаешь, Лора-то родила!

И они начинают смеяться. И даже повизгивать от смеха.

— Родила? — переспрашивает Натка сквозь смех.

— Родила, — кивает Саша. И они начинают плакать от смеха. А Наткина нога лежит на Сашином колене и подпрыгивает — тоже смеется.

— Лора, да? — спрашивает Натка.

— Лора, — говорит Саша. Они стонут от смеха.

Лора училась в одном классе с Наткой и Юлей. Она была меньше Натки, тощая, с вечно усталым и строгим лицом мальчика-старичка — такая вот карлица. Ей было по пути с Наткой, и она все тридцать минут до школы повторяла какой-нибудь параграф по истории или географии, бежит рядом и — бу-бу-бу — освобождение крестьян сверху — бу-бу-бу — дворянство же напротив — бу-бу-бу — полезные ископаемые Восточной Сибири — бу-бу-бу — и алмазы также. А Натка поглядывала на нее сбоку и жалела: учи, учи, милая, все равно тебе всю жизнь вот так придется — бу-бу-бу, и никому-то ты не будешь нужна, и никто-то на тебе, бедной, не женится. И они бежали, бежали в зимней, серой тьме по бесснежной стылой степи, и коленки в капроновых чулочках стыли — бу-бу-бу — в школе — в Нижнем Поволжье, бубнила Лора, северный ветер называют Иван, южный — Магомет, в спины толкал их ледяной ветер, продувая насквозь — бу-бу-бу — здесь жили хазары, они исчезли, куда они девались, Лора, здесь была Золотая Орда, куда она делась, пала, здесь гулял Стенька Разин, куда он, — казнили, южный ветер вместе с песком нес холеру и бунты, что с ними, Лора, где они, — в холерных ямах, спасли голодающих Поволжья, спасли их, Лора, где они, — в песчаных ямах, первые коммуны, сорок ветряных мельниц, где мельницы, — Лора, — их унесло ветром, первые колхозы в Нижнем Поволжье, где они, освобожденные крестьяне, Лора, что с ними, — бу-бу-бу — в Восточной Сибири добывают алмазы — бу-бу-бу — где все люди, кричала Натка, куда подевались люди, почему такая пустая степь, Лора, — бу-бу-бу — только спасенные декретом самые красивые в мире птицы, розовые фламинго летели над Нижним Поволжьем — бу-бу-бу — Натку с Лорой приносил ветер к школе. Там, подальше, сбоку от школы розовое солнце восходило. И Натка бросала Лору. Карлицу с замерзшими губами. Учи-учи, милая. Ее все жалели, Лору. И все-то ее жалели.

А Лора вдруг для всех совершенно неожиданно год назад вышла замуж за самого красивого парня города, и этот парень давно, еще в десятом классе, ухаживал за Наткой — самой красивой девочкой города. А Лора-то ничуть не похорошела за это время. И вот ходил по городу анекдот: «А Лора-то замуж вышла!» И город падал от смеха: «Ну, ващще!»

И вот новый анекдот: «А Лора-то родила!»

— Нет, я сейчас умру, — говорит Натка. Она уже беззвучно смеялась, тряслась всем телом и слезы вытирала. И нога прыгала. И вот уже успокаивать друг друга начали. Ну хватит, ну посмеялись — и хватит. И лица хмурили, красные лица хмурили, серьезными делали — и вдруг кто-нибудь взвизгивал: «Родила, говоришь?» — «Родила», — и опять тряслись от хохота.

— Ну все, все, не могу больше, — наконец говорит Натка и сама себя проверяет, спрашивает: — Родила?

— Родила, — говорит Саша. И не смеются. Высмеялись. Устали. Дышат тяжело. Будто шкаф все это время двигали — из одного угла в другой.

— А курица остыла, — говорит Натка. И хочет ногу с Сашиного колена убрать. Хочет курицу в тарелки из сковороды переложить.

А Саша ногу не отпускает.

— Тебе удобно? — спрашивает.

— Удобно, — отвечает Натка. И смотрит на Сашу долгим таким взглядом, все понимающим, мол, удобно-то удобно, ноге-то, мол, удобно, а мне нет, ты ведь тоже понимаешь, мы ж все понимаем. Нога сама по себе, а я сама по себе. Мы ж понятливые люди.

— Ну и мне удобно, — говорит Саша. — Пусть лежит, все теплее, а? — и тоже на Натку смотрит взглядом все понимающим. — Мы ж свои люди?

— Свои, — говорит Натка. И, на японку взглянув, улыбается, губ не разжимая, будто над чаем колдует. И на Сашу не смотрит уже. Понятливые ведь люди. Свои люди. И о Юле помнят. И вообще. А страшно Натке вот так сидеть. Страшно все понимающим взглядом смотреть. Нога тяжелой становится, кажется, что вся кровь устремилась в эту ногу, и нога, худая Наткина нога стала огромной, все больше и больше становится, раздувается. И Натка напрягает ногу, чтоб не так тяжело Саше держать ее было. И еще тяжелее становится нога. Невыносимо тяжелая.

Саша сам курицу кладет — в Наткину тарелку, в свою тарелку кладет — ему удобнее. Жуют. Молча жуют. Пережевывают.

— Кайф, — говорит Саша. И глаза мечтательно щурит. — Выпьем за куриц? А?

— Я больше не буду, — говорит Натка решительно. И решительно ногу с Сашиного колена убирает. — Затекла, — объясняет.

И облегченно они вздыхают — и Натка, и Саша, — разом выдохнули — и вправду, тяжелая нога была. И заговорили разом: «ты знаешь…» — говорит Саша, «ты знаешь…», — говорит Натка, и подняли глаза друг на друга разом — и засмеялись. Смеются. Легко-легко. Просто так смеются. Ни над чем. Вот так, вот так, а то что же? Свои люди и все понимаем, и Юлька скоро приедет, и зачем нога эта? Вот сидим и смеемся, и легко как. И не надо этого. Не надо ноги этой.

— А я все перепутал, — говорит Саша, — и тебе и себе крылышки положил. Ничего, а?

— А чтоб легче жить было, ага? — говорит Натка.

— Ага-угу — ля-ля-ля-ля-ля-ля, — поет Саша на мотив индийской песенки. — Выпьем, угу? — просит.

— Угу-ага, — поет Натка.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля.

И Саша подливает в рюмки. Они пьют за куриц.

— Ну кто там еще из наших курочек замуж вышел? — равнодушно спрашивает Натка. А сама, что называется, с замиранием сердца ждет.

Не так давно они с Юлькой высчитывали, кто из их класса женился, кто вышел замуж. Мальчишки почти все переженились, а девчонки выходили замуж со скрипом, у всех какие-то несчастные любови.

— Всего пять, — говорила Натка, загибая пальцы. — Не все еще потеряно, а, Юль? Не последняя я, а?

— Какие твои годы, — говорила Юля и щурила свои счастливые — замужние глаза.

— Ну так кто? — спрашивает Натка.

— Да никто, — говорит Саша весело, — Ты на очереди. Готовить можешь, красавица, на следующий год хату тебе дадут — чем не жена, я спрашиваю? Хату дадут — тогда не торопись, выбирать тогда ты будешь. Чтоб настоящего хозяина нашла, ясно?

— Ясно, — смеется Натка. — А мальчишки как?

— Пацаны-то? — морщит лоб Саша. — Герка ваш вот женился. Гелашвили.

— Гошка?!

— Ну. До чертиков напились на свадьбе. — И Саша начинает рассказывать, как напились они на свадьбе у Гошки.

Натка его не слушает. Гошка Гелашвили женился! Гошка, Гошенька, Гошечка… До сих пор она помнит их выпускной бал. Как шли они всем классом по главной улице, по их любимой главной улице, обсаженной кленами и тополями, и ночь была черная-черная, такой больше нигде нет, а фонари уже выключили, шесть гитар у них было, пели про кузнечика, он был зеленым, и сталкивались в темноте с другим выпускным классом и орали: десятый «Б» шлет привет десятому «А»: и брели дальше, а улица кончалась площадью, и они поворачивали и брели назад, а потом пошел дождь, не дождь, а злющий такой ливень, и они спрятались на детской площадке, и пели, а с дощатой крыши капало, и холодные капли падали Натке прямо на шею, и по позвоночнику катились вниз, а Натка не уходила и все прижималась к Гошке Гелашвили, а Гошка пел вместе со всеми, но обнимал ее, Натку, и она, приложив ухо к его груди, слышала, как внутри его поется песня и редко, сильно стучит сердце, распугивая слова песни, — он обнимал ее, и все, хотя темно было, это видели, и хотя было темно — на них смотрели, все тридцать человек, пели и смотрели только на них. Потому что Гоша с Наткой никогда вот так не обнимались. Ни на людях, ни без людей. А класс про всех все знает. А потом дождь кончился, и они снова вышли на главную улицу, и прыгали через лужи, и девчонки визжали, а Гошка взял ее молча на руки и вот так нес, прямо по лужам шел, и опять все на них смотрели, и девчонки еще громче визжать начали, но никто их на руки не брал, а на Натку с кленов падали капли, прямо в губы и глаза, и она первая звезды увидела, потому что одна лицом к небу лежала, а все вниз, на лужи смотрели. Тучи разгоняло ветром, и все больше и больше становилось в небе звезд, и Натка заплакала, она поняла, что никогда больше она не увидит вот так звезд, и никогда ее не будут вот так нести, и никогда не будут, не будут вот так петь рядом, никогда, никогда не будет так, а с кленов падали капли в губы и глаза. А потом все устали, и кому-то уже надо было в пять утра на поезд, и девочки продрогли, а мальчики набрали в ботинки воды, у гитаристов устали пальцы, и все охрипли, и вообще все уже были там — в другой жизни, они уже устали друг от друга. И расставались, и целовались, и всплакнули, и тому, кому надо было на поезд, кричали: ни пуха. И наконец разошлись. Только Натка и Гоша остались. Гоша положил на мокрую скамейку пиджак, и они сели, и обнялись, и Натка дрожала от холода, вся тряслась, даже зубы стучали. И все крепче и крепче обнимали друг друга. И Натка уткнулась Гоше куда-то в шею, и чувствовала губами его кожу, и все шептала, дотрагиваясь губами до мягкой мочки уха: «Гошка, бархатный мой», — кожа у него была — бархатная. А Гоша молчал. И стискивали друг друга, и дышать уже было нечем, а они все крепче и крепче обнимались, будто что-то вот так сказать хотели в последний раз. И стало жарко, а Гоша все не целовал, и Натка все дрожала, и начала искать в темноте губами Гошины губы, и уголками губ нашла его уголки губ и так замерла, и шепнула: поцелуй меня, — и он хотел ее поцеловать, а уголки его пересохших губ было не оторвать от ее, и она почувствовала слабый вкус крови его губ. Потом он поцеловал ее, поцеловал неумело. И она засмеялась и сказала: ах-ах-ах, а мы и целовать-то еще не умеем. И стала разыгрывать из себя умудренную опытом женщину, и стыдно было признаться ей, что никогда-то она, такая красивая, до этого вечера и не целовалась ни разу. И все стало не так. Все не так стало. Ушло что-то. Только и остался вкус крови его губ. До сих пор жег ее губы. Самые уголки губ. Гошка. Женился.

— С Юлькой два дня не разговаривали, — рассказывает Саша, — что-то я там ляпнул не то. А жена у Герки — ничего, симпатичная, молоденькая, только-только восемнадцать исполнилось. На тебя похожа: такая же бестелесная.

— Бестелесная, говоришь? — повторяет Натка машинально и, услышав свои слова, обдумывает. И взрывается: — Что же это такое, Саша? Что же это они все на меня похожи? Что ж я, ширпотреб какой? Кто ж их наплодил на меня похожих? Всю жизнь одна-единственная была, а теперь что ни баба — на меня похожа!

— Да чего ты завелась? — удивляется Саша. — Кто они? Я же говорю, что она бестелесная — худая. А так никакого сходства. И если уж правду говорить, то я такой красивой, как ты, никогда и нигде не видел! Ясно? Вай выпьем, Натка!

И они пьют. И комната плывет черт ее знает куда. И Сашино лицо то очень далеко, то совсем близко, и японка за его спиной все шире и шире улыбается — рот до ушей, а она все улыбается, все шире и шире — ну куда же еще? И Натка наклоняется ближе, чтобы увидеть, что же у японки за ухом, куда растягиваются губы, и видит, как покачнулась голова японки, и японка поворачивает голову и смотрит себе за ухо, и глаза японки огромные, черные, никогда таких огромных глаз у японок не видела, никак не может повернуться и посмотреть, что же у нее за ухом, ах, какие огромные у нее глаза, какая любопытная японка, и Натка хихикает, и японка хихикает тоже, и Натка догадывается наконец: что это она, Натка, — в зеркале, улыбается в зеркале, как глупенькая, не разжимая губ, — и какие у нее глаза, ее, Наткины глаза, какие огромные, какие красивые, пьяные глаза, одни зрачки, огромные зрачки, черные — во все глаза. И она переводит взгляд на Сашу: неужели он не видит, какие красивые у нее сегодня глаза, какие необыкновенные, какие огромные глаза?

А Саша что-то говорит и говорит, и его лицо медленно плавает по комнате. Неужели он не видит?! И она чувствует, что еще немного, и глаза отделятся от нее и поплывут, как в невесомости, по комнате рядом с Сашиным лицом, такие огромные глаза. Неужели он не видит?!

Она хочет поймать плавающее, зависшее над ней Сашино лицо, чтоб оно увидело и изумилось: какие у нее глаза. И нельзя сказать «Саша», для того, чтобы лицо остановилось, его нельзя поймать голосом, лицо глухое, ничего не слышащее лицо — плавает, плавает над ней.

Чье лицо? Сашино лицо. Кто такой Саша? Юля, какая-то Юля, да-да, Юля, такие маленькие глазки у Юли, безглазая Юля. Чье же это лицо? Надо поймать лицо. И Натка встает, она покачивается и ждет, когда ее поднимет с пола. Надо поймать это лицо. Поймать, припасть губами к губам, чтобы не оторвать, чтобы не уплыло, уголками губ, как жжет уголки губ, облизнуть губы, привкус крови, Гошечка, Гошка, поймать лицо. Чье же это лицо? Натка слышит, как что-то грохнуло в стену, видит, как в последний раз вспыхивает чье-то лицо и исчезает. Темнота. И кто-то хлопает дверью. Никого. Тишина. Негнущимися ногами Натка идет к кровати и падает. И закрывает глаза. И начинает кружиться все быстрее и быстрее вместе с комнатой, свистит в ушах, быстрее и быстрее. Голова круглеет, круглеет, уже не обхватишь руками, такая огромная голова, и вертится, вертится и сейчас оторвется от тоненькой шеи. Натка садится на кровать. Какие у нее сегодня глаза! И вспыхивает свет, и входит Саша. И Натка слышит: короткое замыкание, соседи включили усилитель.

— За минуту все сделали, — слышит Натка. — Вот какого тебе нужно хозяина, как я.

И Саша садится рядом с ней и кладет руку на ее плечо, и Натка чувствует, как медленно растекается по всему телу теплота — от плеча, и выдавливает: «Хозяин», — и смотрит на Сашу. И видит его пристальный взгляд, видит зрачки, видит, что там — в зрачках, и что там — за зрачками, видит этот короткий и такой долгий, мужской взгляд — такой долгий, что успеваешь догадаться, что будет дальше, и такой короткий, что не успеваешь ни о чем подумать, — и сразу, — запах продымленных усов, сумасшедшие жесткие, мужские губы, кисловатый вкус упругого языка, легкий стук зубов о зубы и выдох: «Какие у тебя сегодня глаза!»

И они поднимаются выше и выше, и невозможно дышать на такой высоте, и невозможно не плакать на такой высоте, и невозможно не кричать на каком-то гортанном высокогорном языке на такой высоте, и невозможно не летать на такой высоте, и наконец — и вздох, и слезы, и крик — и оторвались от земли огромные глаза Натки и висят над плывущим внизу отрешенным родным лицом Саши.

И потом можно дотрагиваться губами до его губ и волос на его груди, и гладить потное лицо его. И можно болтать чепуху, можно спросить обо всем, как будто перешли грань — и стали родные-родные.

И всегда так: вот, чужие, и говорить не о чем, и в глаза глядеть тяжело, и вдруг — родные, и так много сказать нужно, так много спросить нужно, ночи мало. Почему так? Неужели, чтобы говорить с человеком, чтобы смотреть в глаза ему, чтобы чепуху болтать, чтобы рук касаться, чтобы человек этот ей родным стал, — нужно непременно с ним переспать? Со всеми мужчинами переспать, чтобы в глаза им глядеть? Какие добрые глаза у Саши! Неужели переспать надо, чтобы увидеть, какие добрые глаза у Саши?!

Говорят о том, как первый раз друг друга увидели, а ведь никогда об этом не говорили, и не думали об этом (— Ты была на цыганку похожа, с этим своим красным цветком в волосах — такая красивая, что влюбиться страшно, и не влюбился тогда, потому что слишком красивая. — А ты был в этом галстуке смешном, и шейк танцевал — умора. — Солдат, чего ж ты хочешь? — И этот твой друг, он от меня не отходил, у него еще два зуба впереди, как у зайца, я все от него убегала, а Юлька…).

Юлька! — говорил кто-нибудь из них, потому что я этом их прошлом — в их, Наткином с Сашей, прошлом — всегда была Юля, только сегодня ее не было, и поэтому кто-нибудь из них говорил: Юлька — и замолкал. Только при чем здесь Юля? У какого-то там Саши была какая-то жена Юля, у какой-то там Натки кто-то тоже был, не муж, но кто-то там был, а сегодня — у Натки, у этой, другой Натки есть Саша, не муж, не ее муж, ни чей муж, а у Саши есть Натка, только Натка. Так при чем здесь какая-то Юля? Не было никакой Юли! Даже глаз ее Натка не помнила, безглазое такое лицо, даже лица она Юлиного не помнила. Что-то далекое, несуществующее… И лишь случайно вырывалось: Юлька! Одно имя. Такое красивое имя. Слишком звонкое имя. Как же оно мучает, наверное, Сашу, если даже для Натки оно слишком звонко! Они уже не могли вспоминать, слишком звонкое прошлое, звенит в ушах. Они вспоминают о сегодня (— Я даже не думала. — А я уже что-то предчувствовал. — Ну, все мужики что-то предчувствуют, когда идут к одинокой женщине. — Это ты-то одинокая? — Да, одинокая. — А какой я у тебя? Не ври, что второй, мне ведь рассказывала Юлька…). Юлька? — слишком звонко, и в их сегодняшнем прошлом не смогли обойтись. Ну что же: Юлька? (пусть звенит) рассказывала? Трепло она, твоя Юлька (пусть звенит) — я ведь тебе про нее не рассказываю, не рассказываю про твою Юлечку (ах, как звенит). — А что? — А ничего. Юлечка (как звенит!). — Нет, ты скажи, раз начала. — Иди к чертям со своей Юлечкой (почему же так звенит ее имя? До-ре-ми-фа-соль-ля. Ля! Ю-ля! Вот что!).

— До-ре-ми-фа-соль-Юля-си-до! Звенит, да?!

— Чокнулась, да?

Саша! Я с ума сойду!

Натка!

Она сегодня сойдет с ума. Почему ей такое? Эта Юля. И Гошка женился! За что ей такое? Я с ума сойду, Саша. До-ре-ми-фа-соль — пять нот с сегодняшнего дня будет. Вы хотите семь? Вы говорите, что без семи нельзя? Пожалуйста, еще две ноты — Нат-ка. Не нравится?

Натка!

Правильно, Натка. Теперь пропой. Вместо ля-си пой Нат-ка. Приучайся. Вместо Юля-си-до пой Нат-ка-до, как у японцев. Ну, начали! Саша, я с ума сойду.

— Натка!

— Я просто еще пьяная. Мне плохо. Я выйду.

Когда Натка вернулась из ванной, Саша уже спал. Натка тихо легла рядом, но Саша услышал и, не просыпаясь, обнял ее. Да, ведь он только сегодня с поезда, пятьдесят ящиков, двадцать коробок, устал… Вот так он, наверное, обнимает Юлю, не просыпаясь, когда она ложится рядом. Что будет завтра утром? Сможем ли смотреть друг другу в глаза?

Всю ночь ей снились короткие, черно-красные сны, беззвучные и незапоминающиеся. Но под утро пришел хороший и теплый сон. Ей снилась ее почта, как будто должно быть собрание, все собрались и ждут, а того, кто должен вести это собрание, нет, и все знают, что этот человек очень скучный, зануда, и всем уже скучно, и ей, Натке, тоже скучно. И вдруг входит Саша, очень загорелый, очень красивый, он выше ростом, и волосы коротко подстрижены (Натка любила, когда мужчины коротко стриглись), в светлом костюме, спокойный, спокойно улыбаясь. И начинает говорить про утреннюю доставку и о неиспользованных резервах. И посмотрел на нее, Натку, только один раз посмотрел, и Натка медленно и спокойно поняла, что он любит ее, что она любит его. А он старался не смотреть на нее, но когда их глаза случайно встречались, то их души — ее и его (Натка чувствовала, что и его тоже) — наполнялись уверенным и спокойным знанием — об их любви. Огромная ясность: и он и я знаем о «нас». Ясность и спокойствие, и с этой ясностью и спокойствием Натка засыпает — там, на собрании. Просыпается от прикосновения. Сашины руки на ее плечах. Уже темно на почте. Они стоят, и им невозможно расстаться, невозможно не касаться друг друга. Какая-то необыкновенная теплота. Какое-то знание, что он чувствует то же, что и она. Девушки шепчутся, кажется, почтальонши, две девушки шепчутся и тихо смеются. Мешают теплоте. Теплота то и дело рвется. Хотят включить свет. Не надо. Наконец уходят. Они одни. Теплота и радость, что он жив (почему жив?) и вернулся. Вернулся из далекой и южной страны. Куда-то нужно звонить. Какому-то одному человеку и вместе с Сашей к нему ехать. У Натки как будто есть семья, но она не помнит о ней, он тоже ничего не помнит. Есть только они. Они и прозвониться к тому человеку не могут. Видят чью-то квартиру, видят пьяное, красное лицо Юли, Юля кричит в трубку, но ничего не слышно, лицо ее от крика набухает краснотой, она открывает и закрывает рот. Они ее не слышат. Теплота. И они не знают, что дальше. Теплота.

И с этой теплотой Натка просыпается. Она тихо лежит, не открывая глаз, и прислушивается к этой теплоте внутри себя. Не открывать глаза, чтобы теплота так и осталась в ней. Натка чувствует плечом дыхание Саши. Плечо то обжигает — при выдохе, то холодит — при вдохе. Натка не шевелится: не расплескать теплоту, не разбудить Сашу. Она начинает дышать, как Саша. Будто одно теплое тело дышит: вдох — выдох. И не выдерживает. И тихо-тихо про себя смеется: куда уж ее легким до армейских. Тихо-тихо смеется и чувствует, как тихо-тихо колышется в ней теплота. Натка лежит, не двигаясь, и скоро рука ее затекает так, что невозможно больше ни о чем думать, кроме этой руки. А Натка все лежит, не двигаясь, и счастлива от того, что нестерпимо болит рука, от того, что невозможно пошевелиться, от того, что Саша спит, и его дыхание то обжигает, то холодит плечо. Плечо слышит, как сбилось Сашино дыхание, слышит его бормотание, и тогда Натка почти с криком высвобождает свою побелевшую, неживую руку, со смятыми пальцами и лиловым отпечатком пуговицы от наволочки, с длинными белыми отпечатками складок скрученной простыни — от кисти до локтя, похожими на шрамы, и кладет эту мертвую руку на Сашины губы, и не чувствует его губ, чувствует только, как тысячи иголок вонзились в руку, будто ток через нее пропустили. Саша спросонья целует Наткины пальцы, совсем как в детстве: поцелуй маму, — и жалуется Наткиным пальцам: «Башка трещит». Натка осторожно открывает глаза (осторожно! — теплота — верх-низ — не кантовать — теплота!). И видит чужое, красное, обожженное солнцем лицо, белые короткие подрагивающие ресницы, видит спеченные, обкусанные, помертвелые губы, такого же цвета, как ее затекшая рука, видит расширенные поры, видит чужое, безбровое это лицо, и чувствует, как теплоту начинает холодить, холодить, как будто только вдох, только вдох — без выдоха. Ей страшно этих помертвелых губ, которые касаются ее неживых пальцев, ей страшно этих подрагивающих ресниц, которые сейчас разомкнутся, ей страшно, что сейчас этот человек с чужим красным лицом откроет глаза и не узнает ее. И Саша открывает глаза, и ищет ими что-то на потолке, и не понимает еще, где он: то ли в поезде, то ли дома, — и морщит лоб, вспоминая, и жалуется: «Башка трещит», и сердится: «Похмелюга». И вдруг вспоминает и поворачивает голову, и Натка видит его счастливые глаза, видит его улыбающееся красное, безбровое (господи, совсем как у младенца!), такое родное лицо, и в глазах его то необыкновенное знание, что они чувствуют одно и то же — как в Наткином сне, — ясное и спокойное знание об их любви, и Натке обжигает роговицу: то возвращается к ней теплота, жжет и жжет глаза, будто только выдох, только выдох — без вдоха.

— Проснулся? — спрашивает она и переводит взгляд на стену, слишком жжет, и следит за какой-то движущейся точкой на этой стене, напряженно следит за точкой: движется или нет?

— Натка, я, кажется, в тебя влюбился, честно, — от напряжения путаются узоры обоев, сливаются в один узор, маленькие голубые цветы собираются в огромный букет — слишком жжет — черно-синий букет покачивается на обоях, недвижимая точка, — слышишь, Натка?

— Отвернись, — говорит Натка.

Она надевает свое красное платье. Господи, ведь и так все ясно, уже во сне все ясно было, зачем говорить?

— Я пойду посмотрю: девчонки спят или нет, — говорит Натка.

Девчонки спят. И пока Натка разогревает курицу, Саша умывается в ванной. Она слышит, как он там сморкается и отхаркивается, и такие ненавистные раньше звуки теперь приятны ей. Саша крутит краны, громко отфыркивается, а она вспоминает Костю, как тот тихо включал воду и подставлял под струю мочалку, чтобы не было слышно, как разбивается вода о дно ванны, чтобы не проснулись девчонки в соседней комнате. А Саша… Плевать Саша на них хотел, и на комендантшу тоже. Мужик в доме, ясно вам? Хозяин.

Они сидят за столом, и Саша пьет наливку — похмелюга — и с хрустом разгрызает куриные косточки, у Саши белые крепкие зубы, и разгрызает он ими косточки быстро, ни один зуб у него даже не запломбирован, такие на редкость хорошие здоровые зубы. А Натке хочется сказать одну фразу, фраза эта катается у нее на языке, она даже проговаривает ее про себя несколько раз, и делает такое необходимое ударение на нужном слове, и все ее существо сейчас живет этой одной фразой, эта фраза сидит на стуле вместо Натки, и эта фраза: «Я теперь твоя любовница, да, Саша?» И эта фраза, сейчас-сейчас она ее скажет, — все взорвет в этой комнате, все-все сейчас изменит: Саша перестанет грызть кости, посмотрит на Натку и что-то ответит, и опять все взорвется в комнате, перевернется, но пока он не знает, он грызет белые кости такими белыми зубами, он так проголодался, Саша, пусть покушает, да-да, пусть поест, и тогда она скажет, просто интересно, ужасно интересно, что же он, как он…

Натке хочется определенности, пусть уже сразу: да, любовница, и все ясно и просто. Но где-то в глубине она ждет: я женюсь на тебе, — и понимает, что только первый день, что Юлька, что ничего еще не ясно, это во сне все ясно было, что и в голову это Саше прийти не может, — все понимает, и все равно ждет, в самой глубине ждет: выходи за меня замуж. И когда Саша начинает вытирать полотенцем жирные руки, Натка, зажмурив глаза (вот черт, лампочка горит, кто ее включил, ведь и так светло, сейчас разлетится вдребезги эта лампочка), равнодушно произносит: «Я теперь твоя любовница, да, Саша?» — без ударений получилось, скороговоркой, а так хорошо получалось про себя. И ничего не взрывается, и лампочка еле-еле горит, видно желтую гирлянду спирали, и Саша продолжает тщательно вытирать пальцы, палец за пальцем вытирает со всех сторон стареньким вафельным полотенцем (хорошо, что не голубой льняной салфеткой — мелькнуло в Наткиной голове).

— Брось, — говорит Саша, — не забивай голову, — говорит Саша и прикладывает к губам голубую льняную салфетку.

И тогда что-то взрывается в Натке, но опять она спокойно и равнодушно произносит следующую фразу, тоже заготовленную, еще там, на кухне: «Я ведь помню, как ты с Юлькой», — Натка кивает на кровать, застеленную голубым казенным покрывалом, со стоящей на ней по всем правилам общежития — треугольником — подушкой, в белой накрахмаленной наволочке (накидки только не хватает!) — на Юлину кровать.

— Тогда я не спала, я все слышала…

Саша молчит, Натка не смотрит на него и не видит, какое у него сейчас лицо. Она опять смотрит на желтую спираль лампочки, потом закрывает глаза и видит, как в черноте проявляется фиолетовая точно такая же спираль, и думает: «Зачем я сказала?» — и ждет с закрытыми глазами, что сейчас ее ударят, и слышит:

— Дура ты, Натка. Тебе со мной хорошо? Хорошо. И мне с тобой хорошо. И замяли дело. Не будем забивать башку. У нас сегодня что? Воскресенье?

Я спрашиваю, воскресенье у нас? — говорит Саша.

Фиолетовая спираль растворяется в черноте.

— Воскресенье, — говорит Натка, открывая глаза. Саша серьезен и сосредоточен, он выковыривает спичкой мясо, застрявшее в зубах. Такие белые зубы!

— Ну и погнали куда-нибудь, — говорит он, бросая спичку в пепельницу. — В парк культуры, а?

И Натка отгоняет от себя эти высказанные фразы: не было разговора, не было. Была теплота, она еще и сейчас в ней, да-да, еще и теперь, а фразы не было, она как будто их заготовила, но не сказала, да вот так, не произнесла еще будто, так легче.

— Погнали, — говорит она.

А на улице было солнце, было небо, был Наткин стыдливый смешок, когда ветер поднял ее платье, были люди, которые шли в этот воскресный день куда глаза глядят, и глядеть глазами на этих ярко одетых людей было приятно, и даже немного завидно, а иногда и очень завидно. И это бездумье людей, идущих на пляж, или в магазин за продуктами, с которыми они поедут на пляж; бездумье воробьев, которые никак не могли выклевать зерна из сухой метелки сирени, которая весной была еще живой белой кистью; бездумье ветра, дующего то в одну, то в другую сторону; бездумье чистого, без единого облачка неба; бездумье самого солнца, которое, казалось, не светило, а лежало и загорало на голубом пляже, еще не засоренном оберточными бумагами и огрызками яблок, еще не заваленном потными горячими телами только идущих на пляж людей, — это бездумье проникло в Натку, и ей уже не нужно было отгонять те фразы, которые в комнате, освещенной желтой бессильной лампочкой, в комнате с низким потолком казались такими значительными, такими важными, — сейчас эти фразы растворились в общем бездумье, в общих бездумных разговорах — рассыпались по словам, по слогам, по буквам — и нет их!

И это бездумье продолжалось в метро, в его прохладном и влажном воздухе, в пустых горящих, стремительно надвигающихся из темноты глазах поезда; оно, бездумье, было и в том, как затягивало людей в открытые двери вагонов, и в том, как бросались эти люди на свободные места, и в металлическом: осторожно, двери закрываются; и в том, что Натка улыбалась сидящему напротив и подмигивающему ей парню в тенниске, а его девушка улыбалась подмигивающему ей Саше или Элвису на Сашиной футболке; и в том, как побелели костяшки пальцев этого подмигивающего парня, переплетенные с пальцами улыбающейся девушки (они были парой); и в том, что Натка начала озираться, искать другие пары, а их не было; были вокруг красивые и некрасивые «одиночки» — девушки; и в том, что это обрадовало Натку (когда она ездила одна, то ее окружали только пары, только пары: обычно — красивый «он» и уродина «она»); и в том, что парень напротив продолжал ей подмигивать… И бездумье становилось почти счастьем, таким бездумным счастьем.

На следующей остановке вошла старуха. Саша встал, и старуха, сев, начала благодарить его. На старухе были грязные, когда-то белые, по локоть, перчатки, на мизинце одна порвалась, и оттуда высовывался сморщенный, будто его очень долго держали в мыльной воде, и такой белый палец, каких не бывает у живых людей, — руки с такими белыми пальцами складывают на груди и вставляют в них свечку.

Указательный палец был забинтован, а почти черный бинт измазан зеленкой. Вместо того, чтобы намазать рану зеленкой, забинтовать палец бинтом и надеть перчатку, здесь сделали все наоборот: сначала надели перчатку, забинтовали бинтом, а потом намазали зеленкой.

— Благодарю вас за оказанную мне любезность, — сказала старуха, тыча Саше в лицо своим забинтованным пальцем, и голос ее был неожиданно очень приятен: глубокий, напевный голос.

Когда она говорила, морщинистая в темных пятнах шея ее вытягивалась и была напряжена, а когда замолкала, шея уходила в старческие сухие складки. Натке она напомнила черепаху: вот сейчас вытянет шею, откроет беззубый рот…

— Вы — джентльмен, молодой человек, да-да, не спорьте со мной…

На груди у старухи висела какая-то кружевная тряпка, похожая на грязную паутину, которую старуха то и дело расправляла, высокомерно поглядывая на остальных, и на секунду можно было увидеть прекрасный узор этого кружева (и Натка догадалась, что ведь это жабо), но сейчас же это прекрасное кружево опадало, перекручиваясь, и снова превращалось в грязную тряпку.

— Вы мне подарили несколько незабвенных минут, — говорила старуха.

Платье у нее было черное, бархатное, со множеством проплешин. «Тоже с того века», — подумала Натка.

— Я вам так благодарна, — перекрывала старуха свист поезда.

На голове у нее была черная шляпа с большими полями и с качающимся грязно-серым пером. Страусово? Из-под шляпы торчали такого же цвета, как перо, грязно-серые волосы, и перо казалось просто клоком вырванных у старухи волос.

Поезд мчался по черноте, рассекая черноту своими горящими глазами, и свистел проносящийся в другую сторону черный воздух, свистел и свистел, а старуха кричала, заглушая этот свист: «Из трагических причин вытекают трагические следствия, молодой человек», — и голос ее был так глубок и красив, что казалось, она поет, громко поет на весь вагон, вытягивая свою черепашью в темных пятнах шею: «Я трагическое следствие, а вы очень благородный молодой человек».

И Натка вдруг поняла, что старуха эта — сумасшедшая, и, будто прося о помощи, оглянулась вокруг. И увидела, что все это уже давно поняли, весь вагон, и улыбаются, снисходительно улыбаются, с чувством собственного превосходства улыбаются, переглядываясь.

И Саша улыбался, слушал старуху, кивал согласно головой и отворачивался, удерживая смех. И Натка тоже заспешила-заторопилась улыбнуться, — чтобы скорее, скорее войти в общество, в сообщество этих нормальных, здоровых, улыбающихся людей.

А старухе вдруг надоел Саша, и она устремила взгляд свой в угол вагона, и люди перед ее невыносимо-светлым взглядом расступились, а она ждала, когда же эта чернота из людей расступится совсем, рассекала эту черноту своими горящими безумными глазами. И когда образовался туннель в этой черноте, она заговорила. Это была непонятная речь из знакомых всем букв, слогов и слов, непонятная, непостижимая, напевная, а за окном свистела другая чернота — то заглушая старуху, то сама заглушаемая ею. Старуха грозила пальцем кому-то там, видимому только ей, в углу, и вдруг подзывала его к себе забинтованным пальцем, то хохотала — и то не был безумный смех, а был красивый, певучий, похожий на плач, — то хихикала, кокетливо опуская глаза, то высокомерно поглядывала — на того, в углу, и вытягивала, вытягивала дрожащую шею.

На остановках входили люди, они притискивались друг к другу, но туннель оставался свободным: как на станциях — толпятся, а туннель свободен — для горящих глаз поезда. И какой-то подвыпивший мужчина подбадривал старуху: «Учи его уму-разуму. Наяривай, бабуся, наяривай!» И когда она отговорилась, устало прикрыла глаза, и вдруг встала, и на лицо ее упала рваная черная вуаль, он восхищенно взвизгнул: «Хиппует старушка!» Она презрительно окинула его взглядом, высокая костлявая старуха, и молча вышла из вагона. И когда дверь за старухой закрылась, лица всех людей в вагоне перекосило от смеха, они так долго сдерживались, эти люди, и вдруг все разом захохотали, они показывали пальцем в тот угол, с которым разговаривала старуха, у них на глазах выступали слезы, они лезли в карманы за носовыми платками, отсмаркивались, валились потными лбами на чужие плечи, и тряслись, тряслись в общем припадке безумия, тряслись жирные складки животов, обтянутых нейлоном и ситцем, лица их были уродливо перекошены, и хохочущими ртами они ловили воздух, и задыхались, и лица их набрякли кровью, и выпученные глаза их стекленели; вагон с безумной скоростью несся по черноте, и в ярко освещенном вагоне корчились хохочущие люди, и рассекаемый черный воздух свистел, и Натке вдруг стало страшно и тоскливо, и в искривленных лицах она не нашла Сашиного лица, и хотелось закричать, заглушая этот свист и хохот: «Прекратите! Что вы делаете?» — и чтобы голос ее был глубоким и напевным, и сердце ее обливалось кровью: да, она чувствовала свое холодное сердце, которое обливало и обливало чем-то теплым, почти горячим, и она вдруг узнала в одном из искривленных лиц Сашино, и холод от сердца растекся по всему телу, проник в самые кончики пальцев, и все тело ее вдруг сильно содрогнулось, а потом еще и еще раз, тело тряслось в какой-то сумасшедшей лихорадке — Натка хохотала вместе со всеми. Потом вместе с хохочущей толпой она вывалилась на перрон, и Саша схватил ее ледяную руку и бегом потащил ее по эскалатору, и Натке не хватало воздуху, и она все ждала, когда у Саши закоченеет рука, и он выпустит ее обжигающую ледяную ладонь, и она сможет сесть на лестницу, а он все не отпускал, они бежали на красный свет, бежали по мосту, толкая людей, и огромный мост, висевший на черных тросах, раскачивался под ними все сильнее, и Натка кричала, задыхаясь: «Я умру сейчас, Саша», — и ветер поднимал ее красное платье и уносил слова, а Саша все спрашивал, все спрашивал: «Теперь теплее, да?» — бежал и снова спрашивал: «Ты согрелась, да?» — и холод начал выступать капельками пота, и стало жарко, и Натка выдернула свою потную горячую руку из Сашиной.

Они остановились, тяжело дыша, и горячим дыханием обжигали друг друга.

— Ты зачем меня потащил?

— Ты позеленела в метро, и холодная…

— Ну и что?

— Ты же ничего не ела утром…

— Зачем ты меня потащил?!

— Чтоб согрелась.

— Дурак.

— Я упарился в этом кримплене.

— Зачем надел?

— Чтоб не гладить.

Дыхание уже не обжигало, и они пошли в парк.

— Пойдем в кафе, ты поешь, — говорит Саша.

— Люлей, да? А пить — шампанское?

— Оно холодное.

— Водку?

— Я не пью водку.

— Ну коньяк, давай коньяк, он лечебный, лечит все болезни.

— Давай коньяк.

Она пила коньяк, он обжигал ей гортань, тело наполнялось теплотой, но эта теплота была уже другая, не утренняя, которую она боялась расплескать, эта коньячная теплота должна была скоро кончиться, это была временная теплота, и поэтому была неприятна.

— Хлеб намазать горчицей?

— Намажь.

Натка смотрела, как Саша вилкой (в этом кафе, как и во многих, не было ножей) намазывает горчицу на хлеб, и горчица вылезала между зубцов вилки, и Натке хотелось сказать, что не так надо, черенком надо, но говорить было лень, и она заторможенно смотрела, как отваливаются вбок пласты горчицы, будто землю пашут — там, по телевизору, — и вдалеке промелькнула мысль, что черенки вилок в этом кафе-забегаловке, наверное, грязнее, чем зубцы, и Саша все делает правильно.

Саша что-то сказал, и она не расслышала, и переспросила, и напряженно смотрела на его губы, пытаясь сосредоточиться, и губы его пошевелились, что-то опять проговорили, и ее вдруг пронзило такое острое желание, что она даже тихо вскрикнула, а Саша ничего не заметил, его губы раздраженно скривились на ее непонятную глухоту и проговорили что-то в третий раз, и Натка поняла, что спрашивает он о харчо, взять ли ей харчо, и она ответила: нет, — и удивилась, что говорят они о таких пустяках, он спрашивает такие пустяки, и она отвечает, и неужели он не чувствует, что она хочет его, Сашу, всем своим существом хочет, и как он может говорить о таких пустяках, когда… а может, он почувствовал, почувствовал, вон как побелели его губы, а он о пустяках, о пустяках…

— Поешь, и пойдем на карусели, да?

Она кивнула. И зачем они притащились в этот парк? Она ела люля-кебаб и слушала, как Саша расхваливает сегодняшний день: как по заказу, и не такой жаркий, как вчера, и ветерок, и солнышко, понимаешь, и дождем не пахнет, прямо повезло им.

Она закурила, и Саша рассердился, а она выпустила дым ему в лицо, и он обиженно заморгал, подошедшая официантка молча указала на табличку: «У нас не курят», и Натка на глазах у официантки потушила сигарету, окунув ее в ярко-красную подливку, а потом вдавила ее в зеленый лук. Желание уже прошло, и теперь хотелось издеваться над Сашей, над официанткой (какой «бычок» пропал), толкать людей, стоявших в очереди на лестнице, и разнести к чертям собачьим это кафе, где не дают ножей!

А Саша шел и посвистывал, как будто ничего не случилось (да ведь и не случилось-то ничего!).

Натка остановилась у каруселей с белыми лошадками.

— Это для детей. — Саша пробовал увести ее.

— А я хочу, — сказала Натка.

Саша купил билет, и она села на лошадку с отломленным ухом. Вокруг визжала мелюзга, карусель еле-еле вертелась, а им было так страшно; за перегородкой мелькали испуганно-веселые лица родителей и напряженное лицо Саши, потому что над ней начали там, за перегородкой, смеяться. Подыхайте со смеху! Она тоже завизжала вместе с детьми, и дети поддержали ее, и карусель стала вертеться быстрее, визжащим клубком неслась она по кругу, и бездумье вновь вселилось в Натку, но это бездумье, как и коньячная теплота, было не утренним бездумьем, казавшимся вечным, это было временным бездумьем, карусельным бездумьем, и, чтобы оно не кончилось, надо было бежать от одной карусели к другой, на ходу покупая мороженое, подлетать к кассе, толкаться в очереди, бежать, занимая места, и визжать, чтобы не кончилось бездумье, визжать уже вместе со взрослыми на взрослой карусели, где карусель летела, как поезд в метро, и вместо свиста — крик, кричал, почти визжа, Элвис, корчился Элвис, умирал Элвис; и подыхать со смеху над Сашиной выпяченной грудью с нарисованным на ней Элвисом; и опять бежать, и отталкивать ногами чье-то сиденье, и чтобы отталкивали тебя, и нестись вверх, и чтобы перекручивались цепи, чтобы слышать лязг цепей, и визжать, улетая ввысь, и слегка подташнивает, и опять бежать — к американской горке, на бегу накрывая ртом маленький питьевой фонтанчик, и падать с горы вместе с дребезжащим вагончиком, и визжать, и ползти со скрежетом ввысь, и опять падать — визжать.

В вагончике Натка сидела впереди, и, когда плавно подъезжали к финишу, она встала, но их вагон вдруг врезался в другой, и Натка ударилась животом о металлический край, и ее согнуло.

— Отъездилась, — сказал парень в желтой майке, отгоняя вагончик по рельсам к старту.

— Я же говорил, садись за мной! — кричал Саша.

А она вздохнуть не могла, и казалось, что и не вздохнет больше, и в мозгу, как на световом табло, каруселью кружились вспыхивающие желтые печатные буквы: ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ. И корчилась на траве, пока не пришел вздох.

— Все, — сказал Саша, — кататься больше не будем.

— Хочу еще, — сказала Натка.

— Тогда нужно найти что-нибудь поспокойнее.

И они пошли на колесо обозрения.

И уже там, на самой высоте, на которую они медленно забрались, Натка, взглянув на кружащееся, визжащее, игрушечное многоцветье — там, внизу, подумала, что люди, мужчины и женщины, пришли сюда, чтобы прокрутить то, что было у них ночью только для двоих, в темноте, то, что было у них с Сашей, — на дневном свету, при всех: легкое опьянение, головокружение, чувство невесомости, плавающее где-то рядом лицо того, другого, высота, крик — и легкое подташнивание уже на земле. Но что-то не то получается, похожее, но не то, и высота — выверенная, дальше цепи, к которой привязан ремнями, не полетишь, и тот другой (Саша) где-то далеко, не найдешь лица (вот он перед нею, виден только затылок), и визг — вместо крика, и кружатся, кружатся, думая, что вот, сейчас, оно… И опять Натке стало тоскливо и одиноко, как тогда в вагоне, и захотелось крикнуть отсюда, сверху: «Прекратите! Что вы делаете?» — и чтобы голос был глубоким и напевным, чтобы перекрыл дребезжанье, лязг и визг, чтобы ее услышали все…

Колесо остановилось, сначала слез Саша, потом Натка.

В очереди за билетами на автодром что-то тревожило Натку, что-то не давало спокойно глазеть на автомобильчики, сталкивающиеся друг с другом, и она тревожно крутила головой, оглядывалась — чей-то взгляд, чья-то улыбка, чье-то платье, и вдруг догадалась, что мешает ей девушка, стоявшая сбоку и чуть-чуть впереди, она не оборачивалась, эта девушка в вельветовом платье (где она видела это платье?), и, когда очередь двигалась, девушка оказывалась снова чуть-чуть впереди их и немного сбоку (откуда она взялась, ведь не было ее!), и Натке захотелось убежать, быстрее, быстрее, она уже знала, но почему-то стояла и ждала, и знала, знала! И уже у кассы девушка вдруг обернулась и с ненавистью посмотрела прищуренными глазами на Натку, презрительно скривив губы, и Натка выдохнула то, что давно уже знала: «Юлька!» И увидела, как побледнел Саша. А Юлька все смотрела, презрительно улыбаясь, с какою ненавистью она смотрела! И вдруг сказала: «Куда вы лезете? Ведь я впереди вас, я занимала, вот и тетенька вам скажет. Лезут, как на буфет!» И Саша засмеялся, ох, как он смеялся: «Спутала козу с козленком», — смеялся Саша.

Это была не Юля. То же монгольское лицо, те же прищуренные глаза, та же всегда презрительная улыбка, даже платье такое же, — но не Юля, не Юля! Это была девчонка лет тринадцати, спутала козу с козленком, ох, как смеялся Саша, конечно, мы за вами, девушка, смеялся Саша, а девчонка пожала плечами: «И чего ржет?» — и глаза ее были так же прищурены.

А на автодроме красная машина этой девчонки все время натыкалась на Наткину, она нарочно подруливала, эта девчонка с прищуренными глазами, она не давала кататься Натке, врезалась и врезалась в ее машину, и, казалось, что это никогда не кончится, она зло смеялась, наталкиваясь, и тогда было видно, что она еще совсем ребенок — эта девчонка, но эта презрительная улыбка, и почему она так ненавидит Натку, как будто знает, как будто это все-таки Юлька, и знает, что нужно ненавидеть Натку, бьет и бьет, когда же это кончится?

И впервые за этот день Натка подумала: «Что же мы наделали? Что же мы с Сашей наделали?!» Вчера казалось, и сегодня еще тоже, что Юлька далеко, и поэтому ее нет, не существует она, ни лицо, ни глаза не помнились, одно только звонкое имя, а теперь — вот она, смотри, на это Юлькино лицо, на эти Юлькины глаза, на эту Юлькину улыбку, смотри — вот она, Юлька, и как ненавидит, бьет и бьет.

А день этот все не кончался. Они шли по аллее, а девчонка шла впереди, шла и оглядывалась, зло улыбаясь, а Саша все смеялся: «Ну, перетряслись, а?» — какой веселый этот Саша, а девчонка все оглядывалась, она была одна, и ей, наверное, было просто интересно, что Натка ее боится, испуганное лицо, наверное, у Натки.

— Зал развлекательных автоматов, — читает Саша. — Пойдем?

Сколько он уже денег потратил?

«Мотогонки. 15 копеек. При наезде мотоцикла на бровку дороги происходит авария. После аварии сбросьте газ, установите мотоцикл на середину дороги и возобновите движение. Гнутые и юбилейные монеты не бросать».

Интересно, вошла эта девчонка вслед за ними или нет? Стояла и смотрела, куда они пойдут.

— Попробуем?

«Наведите перископ на движущуюся цель с некоторым упреждением и нажмите кнопку на правой рукоятке».

Да вот она, играет в кегли. Как похожа, зараза, на Юльку!

— Фу ты, только разыграешься и стоп.

«Если вы наберете 15 очков по горизонтали, вертикали, диагонали, игра повторяется».

Заметила, что я на нее смотрю, и прищурилась. Такая маленькая и уже такая противная.

— Где тут у них размен монет?

«При попадании шарика в лузу получите приз. Ни пуха ни пера».

О, как она кокетничает с мальчиком! Мы уже умеем кадриться?!

«При нечеткой посадке или большой скорости в момент посадки вертолета происходит авария».

Что мы наделали?!

— Где же этот чертов вертолет?

«Стремитесь сделать наибольшее количество обгонов при возможно меньшем числе аварий».

— Вот, это как раз для тебя, если наберешь много очков, я тебя научу водить на своей машине.

А Юлю ты научил?

— Никакой реакции у тебя. Куда ты все смотришь?

Куда я все еду сегодня?

«В камышах глухой заводи появляется дичь: утки, гуси, дрофы. Воздух наполнен гомоном насекомых и птиц».

Ага, ты уже здесь. Посмотрим.

«Хорошенько прицельтесь и стреляйте. При удачном выстреле раненая птица издает крик и скрывается».

Это как раз для тебя. Прищуриваешь глаз, свой прищуренный глаз, неужели ты что-нибудь видишь этим прищуренным глазом? Ого! Ты хорошо стреляешь. Прямо в голову, им, дрофам, и гусям, раз, два. Просто молодец.

«Счетчик показывает результат вашей стрельбы: пораженный гусь — 400 очков, остальные птицы — по 200».

Бей по гусям!!!

Девчонка, увидев Натку, сделала движение, чтобы повернуть ружье на нее, испугать, так, из озорства, это было видно по ее улыбке — презрительно-озорной, но ружье не поворачивалось, это было так сделано, чтобы оно не поворачивалось, и глаза девчонки загорелись бессильной злобой, смертельной ненавистью загорелись эти глаза, ведь хотела только попугать, не поворачивалось никак ружье.

«Убьет нас Юлька, — вдруг подумала Натка, — убьет».

Оттепель началась в среду к вечеру; никто не подумал, что дети промокнут. Загнав их, мокрых, в телевизионную, воспитатели спустились к кастелянше за сапогами. В вестибюле поплыла грязь, кто-то сказал:

— Теперь вывози грязь тачками.

— Тетя Паша опять больна.

— Одной Лизаньке хорошо, ей Ануфриев вымоет.

Ануфриев сидел на уроках под партой, зато в группе мыл полы. В интернате футбол с воротами «школа — дом» не действует, дети вне правил ведут себя как хотят; ничего с ними не сделать: в классе под парту лезут…

— Его заставляют? — обронила Лизанька.

Что в природе что-то произойдет, она знала с утра, поламывало виски. В полдник у окна стояла, на дрожащий воздух глядела, на дорогу за соснами и зеленой оградой, полтора километра туда-обратно, выпуклую, багряную. Гам, скрежет стекла с алюминием, ложки серые, вместо стаканов банки из-под майонеза в целях экономии, тарелки железные как для собак; скоро пять. Гуд лак, май бэбис, бай-бай.

Шагая в сумерках по разъезженному снегу, незаметно Лизанька выздоровела до легкости звенящей, в дом вошла, пакет с продуктами на ручку дверную, шубу — где снялась, и вместо ужина стала блуждать по комнате, обхватив себя зябкими руками. Рифмы народиться пытались, дождь по подоконнику жестяному стучал — о т т е п е л ь  т е п е р ь — надолго ли?

— Что делается-то, а? — Он, включив свет, шубы развесив, ставит разбухшую обувь к батарее:

— Опять на ужин китайский квартал? Оттепель не дала?

— Что?

— Есть понятие нормы, и я хочу нормальных отношений. Нормальная женщина накормила бы меня, когда я пришел с работы голодный, нормальная женщина не позволила бы мне ходить в таких сорочках. — Он выворачивает воротничок наизнанку. — У нормальной женщины не бедлам в квартире!

— Ты прав.

— Что ты из себя воображаешь! Дай чайник! Дело надо делать, дело, а не нюни распускать!

Дом чужой; муж чужой, но требует ужина, как родной. Фикус: чего стоит, что ему тут надо, фикус — живей от воды — вот-вот заговорит, а на одном портрете под стеклом незаметно проколоты зрачки. Словом, дома нет.

Нет семьи, но наутро в четверг оттепель продолжалась. В тусклом провале венецианского зеркала толпились детки лесной школы. Слабые шейки, шишковатые головы «под нулевку». Директриса не защищала диссертацию «Безобразное как эстетическая категория», она любила порядок: черно-белые портреты вождей, темно-зеленые панели стен, графики посещаемости, успеваемости. Ну, поленилась реализовать за февраль 800 рублей, полтонны яблок и апельсинов, — так какой в наше время авитаминоз, да и дети — только говорится, что ослабленные, на самом деле — просто брошенные дети, никому не нужные дети, детприемник, а не интернат. Ее бы воля, половину в детдом, жаль, формальности не позволяют. А уж родителей, ее бы воля, всех в тюрьму!

От солнца металлически отблескивали березы. На повороте разлилось озеро. С шоссе веером брызги как искусственное орошение. С окрестных голубых лесов влажная дымка. Снежное поле в зеркальных лужах. Что-то попискивает. С целлофановым хрустом ломается ночной лед.

Ночью снилось звездное небо, не война. Обручем проплывали по нему автомобили, самолеты, вертолеты, ракеты, станки, компьютеры, — точно земное кольцо Сатурна, не война. Кто-то о Лизаньке озаботился — переломил ей шею, чтобы тоже компьютером не стала. Не успели шею доломить, как проснулась: хорошо ли умереть, сохранив душу живу, не став компьютером (неудобно лежит подушка рядом с чужим человеком), а с другой стороны — можно ли так доверяться чужой воле?

Лизанька помрачнела. Но это еще что. Это еще бог с ним.

— Я плохая мать, плохая жена и плохая хозяйка. — Аня в дверях держит годовалого Женечку на сгибе руки, у него белая, сонная, похожая на материнскую, рожица. Он плачет, когда окружающие хмурятся, и улыбается, если ему улыбнешься.

— Да перестань ты внушать себе. Ты же олицетворение материнства. Посмотри на себя, какая ты белая, дородная, крепкая. До скольки ты его грудью кормила?

— До девяти месяцев.

— Ну вот видишь. Другая еле-еле с прикормом до полугода дотянет.

— А что он у меня все время падает. Падает, ручку прищемил, обжигается, поцарапался, я прямо все время, как в кипятке сижу. Нет, я плохая мать, все ему позволяю. Зачем только эту грушу дала?

Елочную из папье-маше грушу с проволокой на конце, с зеленым бумажным лепестком Женька на руках матери затолкал в рот. Лизанька было дернулась — не дело мусолить ребенку крашеную игрушку, но смолчала.

— Где лепесток? Откусил лепесток с проволокой, — Аня сует ему палец в рот, хлопает по спине, отчего Женька начинает орать. Аня белеет, краснеет. — Проглотил кусок проволоки, что теперь будет! — Заставляет Лизаньку смотреть в дергающееся горлышко, сует ей ложку, чтобы придавила ему язычок. От чужой тети, пытающейся заглянуть в горло, Женька закатывается еще пуще.

— Нет там ничего, и горлышко не поцарапано.

— А кишки? Ой, что теперь будет! В больницу надо, промывание! Ой, до сердца дойдет!

— Ты уж что, совсем?.. Сердце тут при чем.

— Ой, знаешь, я такая мнительная. Женечка, покажи маме, где больно? Женечка, горлышко больно? Ах, какая я плохая мать!

— Больно, потому что ты ему палец в рот сунула да дала по спине.

— Да разве он потом заревел? Не сначала?

— Конечно. Лучше поищем лепесток на полу.

От злополучной груши Аня на пробу сама пытается откусить проволоку.

— Слушай-ка, да ее не откусить!

— Ну вот, а бумажка не страшно.

— Правда, а что с ней будет?

— Переварится.

— Правда?

Аня плюхает Женечку на стул и сует ему бульонные кубики в железной коробке — поиграть:

— Поиграй, Женечка, ах какие кубики. Тетя Лиза дала.

Лизанька с неодобрением смотрит на новую Женечкину игру. Он вытаскивает бульонные кубики, завернутые в фольгу, пытается развернуть. Зачем портить продукт? Но опять ничего не говорит. Аня хватается за сигарету и выпускает дым в закрытую форточку.

— Ты или форточку открой, или не кури при ребенке.

— Нет, не могу. Мне надо успокоиться.

Она курит, выпуская длинные дымины в стекло, поджав руку под грудью, посматривая на Женечку, и опять стонет:

— Нет, что я за человек. Ну зачем я дала ему эту грушу!

От коробки железной Женькины ручонки в чем-то розовом:

— Постой-ка, он у тебя поцарапался в кровь.

Аня вминает окурок, забирает кубики, плюет себе на палец и мажет Женькин мизинец.

— Йодом надо.

Аня отмахивается, берет его к себе на колени и садится возле электроплиты, где закипает чайник. Женька машет, чайник задевает.

— Ты видишь! — Аня вскакивает, затравленно бегает по кухне. — Видишь? Ну что я тебе говорила, какая я мать!

Она трясет Женьку, смазывает ожог эмульсией, несет околесицу:

— Смотри, огонек, ай, какой огонек, — трясет спичечным коробком.

— Какой огонек?

— Ой, что я говорю. Ой, зачем я ему спички даю. На каждом углу написано: «Не давайте детям спички!»

— Потрясающе, как ты только воспитательницей работаешь, — не выдерживает Лизанька.

Но тут Аня отзывается обидчиво:

— Я, знаешь ли, на хорошем счету… Я вот только со своим не могу справиться, всего боюсь. Я думаю, на руках безопаснее, а он у меня и на руках умудряется.

— Что ты про мужа не спрашиваешь? Совсем забросила? Он по ребенку тоскует.

— Ай забросила, ай верно… А и нету у меня ничего к нему. — Она дотрагивается до груди, показывая, где нет. — Ни нежности, ни ласки. Забудет он нас, совсем забудет. Полгода буду выть, если забудет.

Лизанька нервничает.

— А вот когда с тобой невидимый делает кое-что похуже, — продолжает, не замечая, Аня, — точно дух святой, только какой же святой, если прилетел, сделал, улетел. Какой же это дух, и притом невидимый! Сердце сдавил, я ни рукой, ни ногой. Это, говорит, сакральное. Я ведь слово записала, я такого слова, Лиз, не знала, смотрела в словаре.

— Тебе мудрец твой говорил.

— Не знаю, не знаю… я по повадкам тщилась угадать — кто? Спрашиваю: кто ты, зачем, почему так? Я, говорит, из руководящих органов. Партии, что ли! Вспыхнула я до слез. Мрачная ходила весь день, ребятишки меня за подол теребят, а мне не по себе.

— Сон тебе приснился, Анька?

— Сон, сон, — кивает она неуверенно.

Во всем писатель виноват, этот — имя у него сразу и мужское и женское, и Эрих, и Мария, да еще и Ремарк. Не наш. Выпросила у одной, бабы все вдоль горшков с петуниями — шу-шу-шу, ой про че пишет! Ну! Решила — не я буду, если про че пишет сама не прочитаю. За про че пообещала кофточку вывязать, я выплетаю так — бабы заживо тлеют. И приработок — мне эти «шабо» и «гренадины» больше ста двадцати не дают, это ж не для женщины, которая решила быть счастливой.

А я решила. Да еще этот Эрих Мария сверху — наревелась в постель, потом подсохла — чувствую: уже! Внутри мука тает, горшки — вершки мои тепличные, чувствую, уже не навсегда, все сразу и случится, и завтра помру. Как умереть — не придумала, здоровья — как у тех, что шашлыками торгуют, уж болею от здоровья. Отлипла к зеркалу от подушки — глянуть, какая я теперь, когда знаю, что будет, — вдруг уже началось! Долго смотрела, показалось, что есть уже. Ночью всегда что-нибудь есть.

И обратно, в мокрое — думать.

Господи, Эрих Мария, одной и той же жизнью хожу — теплица, горшки, торговый центр, домой. Иногда тащусь перегруженной по́том клячей, гербицид какой-нибудь в кожу впаялся, или навоз в носу навечно, или расчет подсунули вдвое меньше, горшки, как кошки, царапались, в горшках цвети-цветочки — пережевали тебя и выплюнули. Хоть вой — горло внутри. Одна живу.

А бывает полет — весна! Аванс дали! Розочка из-под навоза проклюнулась — живенькая, крепенькая, будь здоров порода! Господи, как здорово жизнь устроена: домики вдоль теплиц чьи-то свои, хоть кривые-косые; пахнут — серым дымом, лающей будкой и пирогом; летом еще и петухи, атласные, сияющие, как французские туфли на чужих ногах, ей-богу, чудо, как увидишь — все, курятину в рот ни-ни; шлак под подошвой поет хором; а потом сверху, сразу — джунгли дымов, самолетики, как колибри. Город глубокий, непроходимый, сквозь трубы — тупик горизонта, там глаза в глаза — проходные до края света. А за краем света живут, и я там тоже есть, а такая кругом мощь — хорошо, что видно издали, а то вблизи в землю вдавит.

Петухи и шлак кончаются — асфальт перерезал. И тут тебе — если дорогу перейти удалось без потерь — вся цивилизация сразу: торговый пуп вселенной, лежит, как подкошенная летающая тарелка, как беременный таз — навсегда; сквозь пуп мне проще домой, чем обходить, и два этажа восторгов в придачу — людей множество и барахла, вроде как все твое и сразу, толкнешься, цену оценишь, щипнешь по-хозяйски — ткань случается ласковая, богатая, после горшков приласкать замшу-бархат — не оставить бы затяжек. Люди навстречу — бесплатно. Кончается не скоро, а внизу, у остановки, опять все сначала — изобилие прямо смертельное и макушки кооператоров поверху. Правда, не слишком тут потрогаешь — пустяки, пятьсот. За пять сот подержаться не рискнешь — вдруг на десятку попортишь?

А я шестой год в одном пальто. А климат — космический, сначала был Урал, а теперь Город, а все вместе — дышать нечем, в носу сыро и сверху — минус тридцать. Меха. Ха-ха.

Вяжу, конечно, но решила: накоплю на год счастья. Чтоб как человек. Чтоб чего хочется — не торгуясь. Пять сот? Пожалуйста! И чтоб вынимаю руку и без запинки — маникюр. Эрих Мария, мои ж ногти видеть надо! Три тыщи бегоний за день, землю под них шкурой своей, как плугом, рыхлю… Маникюр, и чтоб весь год! А если работать — в библиотеке, там книжек досыта и горшков мало, тихая пыль и нечитанное пахнет, я картонки между делом перебираю, а пальчики ровные, чистые, ногти один к одному, и все близнецы, и вижу: Эрих Мария, да я же женщина!

А кончится мой год, ни о чем не жалеть — и ты был человеком. Главное, что был. Жил без унижений триста шестьдесят пять дней. Или шестьдесят шесть, если високосный.

Вдоль горшков постановили: квартира есть — значит, счастливая, свой квадратный метр нужнее миллиона в кармане. Решили — обязали: живешь, как у Христа за пазухой. А мне по дороге — холод и немота, и вокруг только Город, и всплывает, Эрих Мария, как в твоей книжке, тоска из-под стен, и пухнет и растет, ползет по крышам, прилипает к дождям и смогу, взрывает небо, и тебя разносит в клочья, и только по боли догадываешься, что живой и теплый, и может еще стрястись счастье. И я и жду.

И я иду через изобилие, пусть чужое, но я иду искренне, нравится и чужое, приятно хотя бы смотреть — все равно что-то имеешь. Иногда продают настоящее, прибалты продают, а что настоящее — сразу видно, потому что не для тебя, и от этого больно, и все смотрят, все спрашивают и никто не берет, прибалты презирают на своем языке, а я понимаю на своем: их удивляет Город, в котором видят настоящее и себе его не хотят. Я тоже, как все, мимо, и заставляю себя вспоминать: уже два месяца как квартира; что выживу; что у Христа за пазухой. Правда, как до этого было и как потом, что одна осталась и как хоронила — лучше не вспоминать совсем.

Я буду о другом. О петухах. О рынке.

Я по этой дороге хожу не из-за тряпок. Чтоб своим ключом отпереть пустоту и дожить до утра, и работать весь день и сегодня, и завтра, и дальше, чтоб не осталось на тебе только платье на коже — надо каждый день пополняться. А по этой дороге столько! Много всех, и все так на меня не похожи, что и от этого даже радость. Рынок: ароматные, желтые, спелые кучи, невероятное сквозь мороз лето, здесь пахнет чудом, и каждому хочется поговорить. Почем дыня? А? О-о!

Почем дыня под Новый год?

Под Новый год я одна. Решила — плевать, устрою, раз душа скулит, праздник желудка. Баб позвала с работы — стало ясно, что не придут. Запах поминок еще не выветрился и мужиков не светит. Все равно — буду жить, прикажу себе: вот год, новый, твой! Лоск навела, какого отродясь квартира не знала. Стеллаж купила, книжки поставила, всю мебель в угол, стена голая, обои клочьями — да что я, без фантазии, что ли?! Выдрала из журналов все, что нравилось, заклеила стену до потолка, лампочку покрасила розовыми чернилами, и амариллис с подоконника на пол, под картинки и лампочку — уважения требует, — сообразил зацвести. Шаль вязала заведующей — дочка в культуре, на сцену ей выходить в моей шали; растянула по комнате три метра с воланом — белые перья, белый пух, белый снег — Эрих Мария, да неужели это я сотворила, и все белое? Амариллис из кастрюли граммофон свой вывесил, что-то кастрюля мне не того, я — в магазин, двадцать рублей ахнула за горшок, мама б не похвалила, целый час граммофон пересаживала, чтоб головы не потерял. Дуры бабы — не пришли.

Свет розовый, мягкий, амариллис вздыхает, а в белом красные тени. Только без елки — запах похорон не под силу. Чистота, в ней тихо и мягко, а снаружи — предпраздничное брожение. Город уже побрел, еще не лихо, но уже. Сияние, и я — посредине, сначала покой, бесконечный, и гордость, что у меня такое, а потом вдруг взорвалось все: да за что же я одна?!

На рынок, чтоб не завыть, где нет ужаса и пустоты, там всякие цели, там купить-продать и сделать кому-то подарок, там всяк со своим злом-добром, там не один. Посредине рынка я вспомнила о празднике желудка. Ну, раз о желудке — значит, уже в норме.

На рынке я лет пять ничего не покупала, вдруг вижу: чернослив холмами, мама с ним капусту тушила, во мне детство всплыло: тушеное с черносливом, мамин фартук, прихваточки вышитые и шипенье кастрюлек, под каждой крышкой — по празднику.

Кавказца я выбрала с поверхности посговорчивее, чтоб пообщаться о цене и покупке, спрашиваю — почем? Кавказец мне — десять. Смотрю. Маленький, черный, сам сухофрукт морщеный, как только цифра в нем засела, скелетик в нем жалкий, пенсионный, в фунтике с черносливом и завернется. Куда — общаясь — доходы, отец, помещаешь? В швейцарский банк, что ли? Подумала — может, хоть отшутится за такую цену. А он — акцентик от презрения какой-то лягушачий: проходи, не загораживай. У меня с души как штукатурка посыпалась: отец, я ж на зарплату живу! — А кто тебе виноват?.. И даже к лицу не повернулся из своего профиля. Я по инерции — Новый год впереди, новый, новый, кто ж меня возьмется осчастливить? — ладно, вешай! Он мимо и брезгливо, и ни звука. Поняла — ждет, пока хоть полкило попрошу, а полкило мне куда? Объявляю: двести бы, и пятерку ему, рука опьянела, бумажка к земле пригибает, тяжела, как горшок, а ногти чернее чернослива, отгрызла бы вместе с пятеркой прочь. Из-за сушеной горы мой каракулевый глянул ответным трояком на бреющем полете. Сдачей одарил, и я взяла.

А надо бы, наверное, не брать, а, Эрих Мария?

Соскребаю свои двести с весов, кавказец не шевелится, рядом ржет кто-то крупным невыбритым басом — двое той же породы, пальтишко мое им по душе, и меня вместе с ним снять готовы, задешево или за бутылку. Дэушка, а дэушка?

Чернослив — в темноту, в карманные глубины, и сквозь строй, авось за драпчик старый не лапнут, а то убивать пойду. Ничего не вижу, скользко от плевков, на спине черные взгляды, сама себе противна. Липкое — даже бумажки не бросил завернуть — прямо в кармане, к подкладке прикипело сладкой немытой гнилью, и теперь — и рука и снег и внутри и снаружи — липкое все.

Новый, новый, новый год.

А по дороге человек обезноженный, нищий, лысиной в подошвы поклоны бьет, чтоб о голову споткнулись и заметили. Все — мимо, и не злые вовсе, может, а из торговли, перегруженные и сытые. Во мне колокол бахнул — господи, да человеку ж хуже, чем мне, чем любому, последнему, чем из нас каждому! Это ж половинка человеческая мучается, а я-то на каком основании? Руки-ноги на месте, квартира есть, год еще новый, а если не выйдет, как надо, то кончится же когда-нибудь и заново начнется, и если уж не с первого января, то с другого понедельника — всегда можно начать жить. Да я, может, и горшки свои люблю!

Трояк этот — он мне жгучий, а ему сгодится, и мелочь, перемазанная сухим фруктом; извини, говорю, дяденька, я не со зла. А он кланяется спитой лысиной, тоже мелконький, помельче даже кавказских каракулей, вижу — сократился человек от безножья и униженья, пьет, конечно, слабый, конечно, да плевать — пусть хоть дважды миллионер подпольный, он вдвойне калека, раз подаяния молит! Не полезет мне этот чернослив — все в шапку вывернула, мужику хоть закусь под полночь, а у меня дома амариллис цветет в керамике, я ж всем кофточек навяжу белых и, может, сама рожу цветок жизни — поди, не роза, не свянет от пустяка… Я, может, спасу еще кого-нибудь!

Безногий — благословение мне в спину и пожелания, и все слышу: «Дочка, дочка!» И, чтоб не разреветься (вот и снова дочка) — быстро-быстро верю, что кто-то поздравил.

Вернулась.

Навстречу розовое хлынуло прямо в меня, и шаль никуда не испарилась, не растаяла. Сдернула — и на плечи, на свои, хоть и не мне на спину, а чем я хуже? Горшками, что ли? По Эрих Марии, еще и загадку под такую тряпку в себе нужно. Поискала и что-то нашла. А чтоб уж по всем статьям — ногти отшоркала. Все, Эрих Мария, сделаю жизни чуть-чуть так, как у тебя. А пока сама с собой договаривалась — полночь случилась, в телевизоре торжественное, все друг друга поздравляют и желают, а что, и я не хуже, мне сегодня, может, от самой души спасибо было!

А чтоб не одной, амариллис в новой обувке — на стол, шаль с себя — на стул, мамин; чистая, мягкая, колыбельная, я ее, как кошку, погладила, чтоб ожила. В мире вовсю празднуют, и мы трое под безалкогольное в телевизоре винца хлебнули. Закосел мой амариллис, листья вкось поехали, вижу — пора ему в тепло, спать под розовым светом, а мы с шалью — гулять, в Город. Из окна — улицы, горячие, желтые, и снег мыльной пеной, великая стирка, — а вдруг сегодня вся жизнь моя и случится и не придется больше с каждого понедельника ее начисто переписывать!

Опять к зеркалу — посмотреть, случится или нет. Эрих Мария, да неужели под этим невесомым — я?.. И ничего, с плеч не обрывается, и руки — я ими только горшки с рассадой обнимаю, пока со стеллажа на стеллаж, руки — ведь мои, прежние вроде, а на них тоже сияет, и вполне; нет, точно, последний день, наверное, живу, торопиться надо.

Город шальной навстречу вышагнул, стены скосил в небо, оттуда сеет острым, я сквозь острое лицом — в полет над миром. Людей в ночи множество, и все, похоже, в полете тоже, и я куда-то сквозь улицу, вторую, без шапки, пальто вразлет, и не видно, что дряхлое, помолодело мое пальтишко, и белые воланы по коленям, волны по валенкам, и слышу внутри — вот оно, во мне, родилось то, зачем я на свете, только понять не могу, какое оно и куда его теперь деть. Людей вокруг, как на рынке, и похоже — у них тоже Эрих Мария, но столько их с этим, что твое среди них уже и не нужно. Как будто всем одну премию дали.

С ненужности в голове вдруг прояснело и даже замерзло, пальтишко свое из полета собрала и побрела пешком. Не поддаваться бы совсем, не исчезнуть. Ничего умного не является, только чувствую, что новый год мой стареет.

Тут и вырулил этот.

Знакомство уличное. Но без хамства. Я — в глаза, чтобы увидеть, что там, подальше. А подальше ничего вроде и нет, странное такое лицо, ясное, розовое, вроде не толст, но уж больно с лица чист, такое для равновесия с жизнью нарочно подпачкать хочется. Решила: а, Эрих Мария, не пропадать же празднику! Да может, все еще и возродится, прояснеет, для этого человеку человек и нужен, а вдруг этот для прояснения и есть?

От розовой лампочки он — спиной. Только привык — амариллис увидел. Затормозил.

— Искусственный? — спрашивает.

— Живой, — говорю.

— А чего цветет?

— Потому и цветет, что живой.

Эрих Мария! Слышу — слова кругом мертвые! У тебя-то, Эрих Мария, каждый миг переполнен, и во мне такое есть, только куда его тут втиснуть? Я музыку в облегчение соорудила, расслабился мой знакомый, спину скруглил и на кровать передвинулся. Но опять же без хамства. Ладно. Затем и привела. Жизни красивой не выйдет, так хоть ребеночка — мама пять моих лет проболела в лежку, так что я без семейственного воображения получилась. Пальто скинула — шаль на всю комнату расцвела. Нет, Эрих Мария, еще не потеряно. Год пока новый. Чувствую, колышется внутри, только звучание кругом чужое. Слово капнет, как щепка отлетит. Не то все. Решила молчать.

Сидим, молчим.

Долго молчали. Он спину свою лелеет, пожевывает и в телек подсматривает, какая у других жизнь интересная. Потом меня увидел. Спросил:

— Это, — на плечи указал, — сама?

Мне б улыбнуться из тайны загадочно и промолчать лишний раз, а вдруг обожгло, что белое на мне — не мое, а под белым все никакое, и лифчик на красивую любовь никак не рассчитан, надорвался на горшках, штопаный-перештопанный, и вот уже деревенеет и прячется, а шаль уже не струится, а тяжела, душит; сразу все узелки, что, пока творила, прятала, наружу проклюнулись, тлеет на глазах, того гляди — распадется на обрывки, в паклю, и из-под нее я, посторонняя, проявлюсь. Но мужчина-то заговорил, помочь надо, хотя и не похоже, чтоб стеснялся.

— А что, — спрашиваю, — заметно?

Он зевнул:

— Такое не носят. — И сразу: — Я тут лягу. Спать хочу.

И лег. И опять — в телевизор.

Я — за столом — пустею. Потом очнулась спросить:

— Так что же пришел-то?

Он проснулся слегка:

— Ты одна, и я один.

— А дальше? — Мне вроде весело становится.

— Ну, постели тут. — Сполз спиной. — Только свежее.

Все, чувствую, Эрих Мария, сейчас горшки из меня попрут.

— Поел? — спрашиваю.

— А? — удивился. — Ну да. Ничего.

— Побалдел, значит. Молодец. Дуй отсюда.

— А ты грубая. — И снова в телевизор. Там красивые в бальных платьях. Новый, новый, новый год.

— Что — не слышал? С Новым годом, говорю. Домой давай!

— Уже поздно, — отвечает. Очень спокойно отвечает, без хамства.

— Мне что, соседей звать?

— Сама привела. А вообще у меня разряд. Выйди, я спать ложусь.

Я шаль с себя в коридор, чтоб, если с разрядом, то не порвал, сама его лицо ищу, прочитать пытаюсь, что с человеком. Вижу, трезв человек, трезвехонек — это после двенадцати! И мне вдруг становится горячо — по-моему, что-то понимаю.

— Слушай, — говорю, — ты совсем не пьешь?

Он ничему не удивляется, отвечает даже, вполне серьезно и с достоинством:

— Постановление. Сейчас пить вредно. Забрать могут. И неприятности.

Глаза серые, трезвые, в лице здоровье. Видать, ловко все вредное отсек. Покалечить бы слегка, а я даже выставить не могу. А этот зевает, уравновешенно и бесстыдно, и еще мне:

— Ладно, иди.

— Это ты иди.

— Да не пойду я. Куда? Поздно уже.

И лег.

И стало ясно, что не пойдет, хоть убейся. И я вышла, чтоб больше по мне не топтались.

А потом было утро.

А потом было утро, и он не хотел вставать, и я убирала со стола то, что осталось после Нового года, и смотрела на чужие отвратные пятки, и внутри было голо, как после похорон. А еще надо было пережить то, как он будет вставать и уходить.

Он вставал неторопливо, долго нашаривал что-то под моей подушкой и вытащил наконец из-под нее свой кошелек, и тревога сползла со здорового его лица, он потребовал чаю и удивился, что чая не вышло, и я вытеснила его из кухни, потом он искал в ванной бритву, которой там никогда не было, а он не мог этому поверить и никак не находил, оставив дверь приоткрытой; надо было выгонять теперь из ванной, чтобы извлечь хотя бы в прихожую, а он уважал себя перед зеркалом, рассматривал всесторонне такого себя чистого, розового и основательного; и от этого во мне опять ничего не осталось, зато захотелось убить; он невыносимо одевался, занудно и тягомотно, и бесстыдно полчаса завязывал шнурки, расправляя двойные бантики симметрично и вдоль.

Я уже не ненавидела, я только хотела, чтобы это кончилось хоть когда-нибудь, чтоб он испарился, пока я не начала кусать стены и выть, и кого-нибудь уничтожать. Я открыла ему дверь и вытеснила взглядом, а он не торопился и, внимательно рассмотрев мой номер на двери, предупредил:

— До свидания.

На всю даль улицы простерся вой сирены, вдоль собственного вопля мчалась не смолкая пожарная машина, подлетая на ямах, и Лена заплакала в своей квартире от чьей-то невидимой беды. Следующие машины пронеслись молча и сосредоточенно, но где-то включилась заводская сирена тревоги. Нет звука ужасней, а чувства Лены больно обострены: вчера они приехали в этот незнакомый город, в эту квартиру, вещи свалены в кучу, двухлетняя дочка неприкаянно ходит из угла в угол, ночевали на полу, и Лена не знает, за что хвататься. Сирена смолкла, тревога скрылась в прошедшем времени. Наползли, как муравьи, на чистое место тишины другие, мирные звуки. Побрякивали трамваи, ворочались громоздкие троллейбусы, Лена успокоилась. Она была пока чужая этому городу, и труд ее не пригождался выполнению его планов, и никому не помогли ее слезы. Все, что с ней происходило, не имело для общества пользы. Она была домохозяйка.

Иногда лежу без сна, одна.

Э-э-э-эй! — беззвучное. Оно возносится, растет, множась под куполом ночи. Раскатывается, истончается — тает… Тщетный мой неутолимый зов.

Один был такой эпизод в юности. С выпускного вечера мы тайно исчезли. Он вывел мотоцикл, я в белом платье села в коляску. Ехали долго, отделяясь понадежнее от села, от людей, от огней, от малейшего звука. С тех пор, как мы оставили праздничный зал и канули в ночь, не было произнесено ни слова. Язык отключился, ему не было тут задействия.

Мы ехали, я дрожала, не чувствуя в себе необходимой отваги. Потом остановились. Стало тихо.

Тишина собралась здесь вся, сколько ни есть ее. Мы остались сидеть, кончиком пальца не шевельнуть: тишиной пригнело́; погруженные вместе с лучом нашей фары, как в батискафе, на дно космоса. То, что завоевано светом — кусочек пространства, вырезанный из огромной тьмы, — то только наше. Мы как улитки вжались в себя, затаились, взгляды держа в освещенном угодье, наружу во тьму их наставить боимся.

Я знала, свергать это иго безмолвия — мне. Встать из коляски, ступить в ночь, в степь. Он не имел права, не смел побуждать меня. На то могла быть одна только добрая воля — моя.

Я медлю, робею.

Он не гасил фару — я знаю почему: чтоб разграничить свет и тьму. Чтоб оставить мне темноту для укрытия. Темнота выручит. Остальное должна была сделать я. (Ибо так оно справедливо и честно).

Но меня не хватило. Я приросла к коляске, он оставался в седле, мы были поодиночке. Надо было встать, чтоб оказаться вместе. Страшной священной жертвы требует однажды любовь. Как птица — Ногай, перенося Ивана через пропасть, время от времени поворачивала голову для подкрепления: кусок мяса, глоток питья; а мясо в бочке у Ивана все вышло, а птица — Ногай оборачивает голову и настойчиво разевает алчущий свой жаждущий клюв. Вынай, Иван, нож, отсекай мясо от своего тела. Иначе вы не одолеете пропасть.

Какое уж там наслаждение.

Я сидела, презренное ничтожество, трусливо вцепившись в коляску.

Он понял, вздохнул, вшлепнул ключ зажигания. Вернулся мир — успокоительно-привычный, такой нетребовательный к тебе мир — гул мотора, ветер, огни жилья.

На другой день мы уехали в разные края, и больше нам не случилось свидеться.

Я искала его потом, куда-то писала, но следы потерялись. Позднее, когда у меня появилось достаточно свободы и денег ездить по его розыску, прошло уже столько лет, изменивших мое лицо, что предстать перед моим милым я бы уже не посмела: оскорбить его память по мне. Да и, наверное, семья, счастье (что, кроме счастья, могло ожидать семью моего милого?).

Счастье, то, чего не умела делать я.

Надо, чтоб хоть один из двоих знал рецепт. Второй бы у него послушно выучился. Но мы оба не знали с мужем моим.

Дядя Коля Бутько у нас тут разработал теорию гравитации (существующая его не устраивала). По его выходит так, что тела не притягиваются, а, наоборот, отторгаются. Ибо каждое источает силу и теснит ею другие тела. Те, другие, оказывают сопротивление. У Земли своя сила сопротивления давлению Солнца и звезд, а мы, люди, между двумя этими борющимися силами в оптимальных условиях. Хотя не везде. В Бермудском треугольнике, он считает, Земля имеет слабину, и там поэтому провал. А в Апеннинах где-то есть залежи тяжелых руд, которые как раз имеют большую силу сопротивления — так предметы оттуда попросту выталкивает вверх. И вес предметов на поверхности Земли должен зависеть от времени суток: днем, от прибавления давления Солнца, он больше, чем ночью («Дядь Коль, а ты проверял?» — «Нет еще, руки не дошли»).

Но самое для меня привлекательное в теории дяди Коли Бутько — это вот что, следите: тела, считаясь с силой друг друга, находят терпимое взаимное положение, установив между собой (почти дипломатически) «квадрат расстояния», как выражается дядя Коля. Вот этот «квадрат расстояния» мне дорог. Он и в отношениях людей работает. Тот терпимый квадрат расстояния — равновесие взаимных сил, причиняющих одна другой наименьший ущерб. Я его со своим богоданным мужем не установила. Теперь он покойник уже.

Хаос броуновского движения дядя Коля объясняет тем, что такому множеству частиц не удается найти терпимый для всех «квадрат». Вот и толкаются бесконечно.

Ох, гляжу я на людей — то же броуновское движение.

В теории дяди Коли есть еще много ценного — например, он объясняет приливы и отливы, берется обосновать орбиту Меркурия, а также предлагает попутно вечный двигатель — самокатное колесо, которое будет катиться собственным весом. Пробное его колесо, правда, едет только под горку, но это он объясняет ущербом ручной технологии, а выхлопотать для своего колеса заводскую технологию ему не удается — куда ни напишет, все пренебрегают.

Дядя Коля все ждет, что приедут к нам на уборку какие-нибудь физики, и он их прижмет к стенке: как же так по-вашему получается с временами года: если летом Земля приближается к Солнцу, так и лето обязано наступить по всей Земле скрозь, а оно ведь наступает по очереди: то в Южном полушарии, то в Северном. Неуж наклон земной оси покроет разницу орбитального расстояния между Землей и Солнцем? И мучается дядя Коля разными вопросами, а физики к нам на уборку не едут, все больше гуманитарии вроде вас. Ехать же дяде Коле самому по физиков недосуг. Я по милого моего не поехала ради всей моей жизни, а уж любопытство ума можно и перетерпеть.

Если бы я поехала, наскребла решимости (решимости на все плюнуть и НАУГАД поехать на поиски), я стала бы сильнее ровно на этот поступок (и на всякий последующий, если бы они последовали) — как мышцы крепнут от тренировок.

Или начать еще раньше: если бы я вышла из коляски…

Нет, еще раньше — где-нибудь в детстве, когда я стояла и бездействовала вместо того, чтоб нестись с криком «ура!» на штурм и преодоление…

Может, все наши беды растут из самого детства. Взять хоть моего покойного, например. Ну посудите. Он родился — мальчик, радость-то, Ромой назвали, ожидалось впереди только лучшее. Но не сбылось. Отца посадили — это у многих тогда. Мать, оставшись без «квадрата», побалансировала и сорвалась. Она стала падать в слабину земного сопротивления. Нет, не в том смысле, в каком вы готовитесь это понять. Счастье открывается человеку довольно многообразно, и зло тоже. Ее жизнь — как ЛЭП на опорах — стала держаться на срывах. Такая вот обратная гравитация. Она душевно питалась срывами и предпочитала эту пищу другой, как эскимос предпочитает подтухнувшее мясо. Самой доступной добычей был Ромочка, она стерегла его, как охотник: вот сейчас он не так ступит — и она получит свой срыв. Взвив голос в ту высь, под самый потолок, где интонации уже не поместиться (расплющивается в сплошняк), на одной ноте: «Так твою и так, и…», дальше нельзя — с отрадой освобождения, избавления от какого-то нестерпимого напора изнутри. А потом опять скучный перегон ЛЭП, провисание проводов, прозябание жизни — до следующей возможности осуществиться.

Ромочка знал уже, что это — нельзя. И он глядит, трехлетний, парализованно на свою мать, и в позвоночник его навечно прорастает корень всей его будущей жизни: то, что «нельзя» — оказывается, МОЖНО. Более того, это превозможение «нельзя» сулит неслыханную радость, какую другим способом и не добудешь. Это сродни ядерной энергии: простое вещество, не горючее, а в атомах его замурована страшная сила, которую если выпростать — никакой нефти не снилась, никакому тротилу. То же с моей, царство ей небесное, свекровью. В ней не было ни талантов, ни умений, ни ума — ничего такого, что горело бы и светилось. Но из серого праха, из которого составлено было ее существо, извлекалась запретная сила преодоленного «нельзя» — и получался этот жуткий, бесчестный атомный гриб, под которым возрос мой муж. Покойник мой. И он потом всю жизнь ничем не мог утолиться. Ни на чем остановиться не мог. И я не умела спасти его. Ему только падать сладко было. Но, чтобы падать, нужен запас высоты. А у него с рождения не было этого запаса. Ему размазываться оставалось по плоскости. Так что дочку свою я к маме отправила вырастать. Он под конец полусумасшедший был, и я боялась его. Он должен был меня убить. Откуда-то ведь надо черпать энергию событий — питание духу. А ссор я ему не подбрасывала (поленьями в печь). Он мерз. Его знобило — психологически, понимаете? Проснусь ночью, он лежит на своей кровати, не спит — положив подбородок на руку и тяжко, каменно, угрюмо глядит на меня, глядит… Другая рука свесилась к полу. От этой глыбы его взгляда я и просыпалась.

Но и убить меня ему недоставало мощи. Он только мечтал. Он любил мне рассказывать про всякие преступления, которые якобы где-то в наших краях произошли. Потом оказывалось, что половину сам выдумал, половину преувеличил. Вымыслом жил. Водка ему уже ничего не давала. Пьет, пьет — и не находит того предела, о который преткнулся бы, удержался. Несет его — и ни сучка зацепиться. Я глядела на все это с ужасом — уже, впрочем, притупившимся от всей нашей жизни без «квадрата расстояния». Я уже давно сама была больна, да и как иначе, психиатр по телевизору сказал, что единственное условие здоровья — любимая работа, хорошие друзья и счастливая семья. Я сама хотела, чтоб его не было. Чтоб он погиб. Пугаю я вас, да? Тоже вымыслом жила… Мне кажется, я так долго, так крепко все это вымышляла, что мысль моя сбилась наконец в плотный комок — такой плотности, что хватило материализоваться. Так масло сбивается, знаете: молотишь-молотишь мутовкой — ну наконец-то затверделости. Мысль моя сбилась в плотный комок и вошла из мира идей в материальный мир. На тридцатый день запоя он повесился. Я проснулась — он висит. Вот здесь.

Ощущения я опускаю, вам не пригодятся.

Не скрою, когда осел осадок, прошли дни, я стала счастлива. Легче задышалось.

И я, глупая, не скрывала. Многим говорила, тем и этим: хорошо-то как! (Теперь бы мне всех припомнить и взять с них назад те мои неосторожные радости.) Я еще не знала, как это опасно.

Он начал мне сниться. Будто в толпе стоит и делает вид, что не видит меня, а сам против меня что-то замышляет. Если отвернусь — нападет. И я просыпаюсь с содроганием — спрячусь от него в ЭТОМ мире. Несколько дней хожу в брезгливом испуге и всем, с кем ни случается говорить, помяну его недобрым словом.

Чего нельзя делать по завету предков. Нельзя! Но уж сколькими заветами мы пренебрегли безвредно для себя. Откуда я знала, что этот так силен?

Улыбаетесь… Я понимаю… Образование-то у нас всех есть, да всяк его забывает на свой лад. Жизнь все равно пересиливает. Разумеется, смешно верить снам. Дядя Коля Бутько тоже смеялся. Ну как же, его самокатное колесо и квадраты расстояний — это не смешно, ведь это по части материальных явлений, а сны что, это предрассудок невежественного ума.

Но мне еще один человек снится. Милый юности моей. С тех самых пор. Любовь моя к нему — ей так внезапно отсекли голову — если петуху голову отсечь, он еще побегает, а потом валяется, безглавый, на земле и долго трепыхается.

То мне приснится: я осталась после колхозного собрания в конторе — ночь, я бреду по пустому коридору, глядь, а в одной комнате — ошеломительное счастье! — ждет меня он, милый. Но тут появляются люди и с ними мой проклятый покойник, и я стыжусь прогнать их — признаю то есть за собой долг супружества. А милый ждет моего решения, пока идут разговоры, и чем меньше остается возможности нам соединиться, тем он становится бледнее, безучастнее, усыхает как бы, исчезает, глядь — комната и пуста. И этого я не могу спустить проклятому моему врагу.

Или будто еду я в город, автобус полон наших, деревенских, и тут я вижу: на берегу колхозного пруда палатка, а у палатки он, мой милый. Он смотрит на меня издали, и ясно, что он здесь ради меня. Но я стыжусь остановить автобус, и от этого моего предательства опять его образ бледнеет, размывается и исчезает. А я еду и чувствую спиной какую-то смертельную опасность. Оглядываюсь — а боже ж ты мой! — прямо за мной сидит мой проклятый, смотрит злющими своими глазищами, и тут же мать его поблизости с такою же зловещей рожей. Обложили. Вскочить мне и броситься бежать по проходу — люди кругом, неудобно. И остаюсь сидеть, сохраняя приличия, спиной предощущая нож.

И снова я рассказываю кому ни попадя: дескать, слава богу, что мертв, негодяй, чуть не зарезал сегодня во сне.

И вдруг я понимаю, что от этих моих речей в следующий раз он явится мне еще опасней и злей.

И так и происходит.

И так пополняется наша взаимная ненависть. Да, именно пополняется взаимная. Как будто его дух тоскливо скитается где-то тут и знает всю мою ненависть, и мстит мне (если он может это; если мы — не одно только то, что можно ощупать; какой-нибудь нерв ветвистый, незримо проросший в иной мир, оттуда сосущий сок, как дерево корнями из почвы; пуповина, на которую где-нибудь там можно наступить и пережать…).

Есть такое поверье: если преследует тебя умерший, надо пойти к церкви и раздать милостыню. Но как я могу подчиниться суевериям, мне стыдно — как стыдно и страшно было выйти из мотоциклетной коляски, как стыдно было остановить автобус и броситься у всех на глазах к милому, как стыдно и неудобно было кинуть ненавистного моего и уехать куда-нибудь — всю-то жизнь я была в каком-нибудь плену, и не я руководила судьбой, а судьба меня отпихивала в сторонку, чтоб не путалась под ногами, — и не получается ли, что я подчинялась именно суевериям «приличий»? Каждый выбирает, каким суевериям ему подчиняться. Ни под каким видом я не могла бы поехать в город и застать там себя раздающей милостыню около церкви. Лучше мне пропасть, чем нарушить привычку сознания.

И пропадала, слабая, неспособная совершить. И прав был мой милый, что не искал меня. Пустое я место, и он это понял еще тогда в степи.

Я пропадала, да. Уже два года исполнилось, как не было моего угнетателя, жить бы да радоваться, а с каждым днем тяжелело мое тело, уставало к вечеру все больше и больше. С трудом вспоминала, как это в юности: идешь, не чуя ног — не то бежишь, не то летишь. Откуда была такая легкость? Душа впереди тебя, ты за ней. Душа спешила.

А тут веса хоть и не прибыло, ох же и потяжелела я. Больше не волновался во мне дух, только пузырчато шевелились заботы — о корме, ремонте, добыче, — и даже пешком, не бегом, так уставала я за день таскать себя, что насилу ноги переставляла. Валюсь вечером без сил и засыпаю. И не высыпаюсь. И днем бы дали мне — спала бы и спала…

И началось. Язва желудка, операция, расширение вен… в общем, поломка за поломкой. Так, знаете, бывает, механизм работал себе, работал, потом что-нибудь сдвинулось, нарушилось — и пошло-поехало.

Бегать я теперь не могла — да мне и не хотелось побежать.

Я знаете, о чем догадалась? Это его злой дух надо мною. Он мне пуповину пережал. Ветвистый тот корень, проросший в небо. И пропитание не стало поступать. Одушевление.

Мститель, мало ему, что не дал соединиться мне с милым.

Конечно, я признаю: сама слаба. Уже говорила об этом. Вот есть люди — они как бы с широкой пуповиной к источнику сил, такую трудно пережать. Жизнь их полна и в пустыне. А у меня сужение сосудов духа, вот какая болезнь. Спросите меня, чего я жила с ним, супостатом моим, что меня держало? А знаменитый наш лентяйский «авось». Авось завтра будет лучше, вот ведь в пятницу же было ничего…

Перемен боялась. И никуда не уехала. Город ваш не люблю к тому же, не обижайтесь. Ну, если вспомнить бессмертный дяди Колин «квадрат расстояний»… Человек носит вокруг себя, как Земля оболочку атмосферы, этакую зону своей силы, которую не надо бы ему стеснять, ей простор нужен, как у нас в деревне: идешь, твой «квадрат расстояния» располагается как ему удобно. А в городе с этим «квадратом» считаться не приходится, на него и места не отведено. Идешь ли по улице — в тесноте, влезешь ли в трамвай — бедный тот «квадрат» измят, изувечен — и инфаркт у человека. Мне кажется, в городе я даже как бы слышу писк раздавленных этих «квадратиков».

А у нас тихо.

Вот и терпела своего супостата.

Кстати, что интересно — дядя Коля Бутько не болеет. В нем этот неистовый дух кипит, ну теоретический-то, дядя Коля на него все внимание, а себя не помнит. «Дядь Коль, как здоровье?» Обижается. «Болеть, — отвечает, — глупо». И знаете, у него — легкий шаг…

А я тут невзначай поглядела на свою детскую фотокарточку — глаза густые, как нефть, полные через край. А теперь что? Глаза мелеют с годами, как реки. Такая вот моя экология.

Ну и вот. А потом случилось со мной вот что. Темно было в автобусе, возраст не особенно-то различишь. Глаза блестят (остаточно) — и ладно. В чужом краю ночной автобус между городами. И вошел юноша, сел рядом. Он был без вещей, с одной только трудовой книжкой, которую, усевшись, он открыл, прочитал запись о своем увольнении по собственному желанию, упрятал в карман и посмотрел вокруг победным взглядом человека, совершившего решительный поступок. И я увидела, что его трудовая книжка очень быстро кончится, такой в его лице таился запас потенциальной решимости. Автобус поехал, спинка моего кресла не откидывалась, он мне предложил поменяться — я не принимала дар, и тогда он великодушно ушел куда-то назад, на пустые места, чтобы я могла бесплатно, не одалживаясь у него, занять его кресло. Такой вот чуткий человек. Потом на остановке он выходил покурить, а возвращаясь, запечатлел в моем сердце серьезный, бережный взгляд. И снова автобус долго ехал в ночи, сирые пригнетенные светились изредка деревни в снегах, пассажиры все спали под монотонный гуд, и только два освободившихся зэка позади меня ненасытно беседовали вполголоса — о воле, о конвое, о консервах в томатном соусе, которые прозывались у них «красной рыбой», о лесоповале и о нраве своих машин. Один из них, как я поняла, восстановил списанный трактор, и этот трактор исправно работал, а потом все-таки погиб. Он с болью говорил, он любил этот трактор, ведь и в заключении он не мог перестать быть человеком, а значит, должен был что-то любить. Я полудремала, потом юноша мой прошел в темном автобусе к шоферу, заслонив собой вид дороги; шофер загодя сбавил скорость, включил внутри маленький свет и выпустил юношу наружу — навсегда, в темную пустыню зимы, у своротка, где торчал указатель в сторону невидимой деревни. Минуя мое окно, юноша поднял глаза и отправил прямехонько в меня протяжный луч своего прощального взгляда, потратив на него ох немало силы сердца. Автобус тронулся, свет погас, все продолжали в темноте спать, а я разволновалась не на шутку, этот его взгляд — он его исторг из себя и отправил, не поскупился, в безвозвратную тьму, без отдачи, вы понимаете, это как в холодный космос запустить без возврата радиосигнал, потратив на него мощность целой электростанции; даром, понимаете — да он, может, печалился по моей юности, утраченной для него, упущенной, это он через меня передавал моей недостижимой юности привет любви, щедрый человек; этот бесценный взгляд, голодному кусок; он поделился со мной чистым жаром, это похоже на то, как до появления спичек хранили и передавали друг другу огонь — и у меня появилось то, чего не было: я согрелась, я заволновалась — и дух возвратился в меня.

И тогда я поняла, в чем исполняется любовь людей.

И знаете, что потом? Потом я вдруг обнаружила, что мой покойник оставил меня в покое. И я забыла и отпустила ему все мое горе.

Это что же, одного взгляда любви чужого юноши хватило, чтоб отогнать моего преследователя? Выходит, так?

Потом ушли мои болезни. То есть однажды я хватилась их, а их нет и в помине. Ну, не хотите — не верьте. Я живу, мир полон беспокойства, я слышу вечный ветер в себе, вы понимаете? — и походка моя легка.

А юноша этот чужой и не знает, что он сделал для меня.

Но зато я теперь знаю, что делать. И иногда ночью, когда не сплю, я собираю в один пучок всю свою любовь, всю неизрасходованную ее силу и засылаю этот луч в ту точку, которую держит на прицеле моя память, моя мысль — к милому юности моей. Э-э-э-эй!..

Теперь это не зов, обратное зову.

И где-то там, не знаю где — да и неважно — он проснется утром, полный счастья и сил.

— Ты, главное, как придешь, поставь сумку на вторую полку, — наставляла подруга, суетясь и немного нервничая, будто была виновата, что в кассе оказались билеты только в общий вагон.

— Ну что ты? Что ты волнуешься? Перебьюсь ночь как-нибудь. Вспомни, как раньше ездили.

Потом она стояла у окна и махала подруге: иди, чего стоять, уеду. Но та не уходила, говорила что-то неслышное через вагонное стекло, старательно артикулируя, чтобы Марина поняла по губам, но Марина не понимала, только пожимала плечами. Подруга смеялась и махала рукой — ладно… Да и что там важного могла она сказать в эти последние минуты: привет мужу, поцелуй за меня Генку? Но все-таки не унималась: снова начинала накручивать рукой, будто поворачивала телефонный диск, — звони, чиркать пальцем по своей узенькой ладошке — пиши. Но как раз в ту самую минуту, когда поезд плавно отчалил от станции, подруга загляделась на что-то и пропустила главный момент, ради которого и терпелись все эти мелкие муки прощания, потом спохватилась, засмеялась, побежала вслед за вагоном, мелькнуло последний раз ее лицо, рука в прощальном взмахе — и наконец пришло освобождение.

Марина оглянулась на попутчиков, с которыми предстояло коротать ночь. В спешке, когда остановились часы, а они-то с подругой думали, что опаздывают, прилетели к поезду на такси, закинули сумку на вторую полку и стали прощаться через стекло, она не разглядела своих соседей, да тех, кажется, еще и не было в купе.

Все было чудесно в Таллинне — прогулки по городу, разговоры, как в юности, будто и не было девяти лет разлуки, замужества обеих, рождения у нее ребенка, развода подруги, трехлетнего перерыва в переписке. Все было настолько чудесно, что ее тайная, почти несознаваемая надежда на какое-то хоть мимолетное приключение — встречу ли, новое интересное знакомство, интересное лицо, на какое-то изменение ее размеренной расписанной как по графику жизни — куда-то делась, растаяла и вот сейчас ожила вдруг вновь, и она оглянулась с этой надеждой на попутчиков, но тут же поняла, что нет, не то, и вновь успокоилась, настроилась окончательно на возвращение.

Соседей было двое: сухощавый старик, наверное, эстонец, — устраивался как раз напротив нее — и морячок — уже плотно сидел на боковом месте. Старик с готовностью к общению поймал ее взгляд, но она тут же поспешно отвернулась — разговаривать просто так, ни о чем не хотелось. Старик возился, шуршал бумагами, явно стараясь привлечь ее внимание, но она смотрела в окно. Запахло чесноком, колбасой. Нет, не эстонец, решила Марина.

— Девушка, откушать со мной не желаете ли? — вежливо, каким-то старомодным оборотом спросил старик. — Вы, я извиняюсь, русская будете? — И смущенно, по-детски хихикнул: — Извиняюсь, конечно.

— Да, русская, — улыбнулась она. — Спасибо, я поела перед дорогой.

— А я думал, эстонка, — шумно, с явным облегчением вздохнул старик. — Похожи. Беленькая… У них в основном беленькие. Привык уже, знаете, за две недели-то…

— А я подумала, вы эстонец.

— Нет, что вы! Я калининский! — И тут же, словно смутившись прозвучавшей в голосе гордости, зачастил скороговоркой: — Интересные люди — эстонцы. Все у них чистенько, культурно, работать умеют — заметил. Я-то первый раз в Таллинне, внук у меня на эстонке женат. — И тут же, без перехода: — Чай, интересно, будут давать? — Убежденно: — Должны. Я-то сыт, но люблю, знаете, в поезде покушать. А-то давайте за компанию…

— Спасибо, — снова отказалась она.

Морячок — она видела боковым зрением — разглядывал ее почти откровенно. Ей польстило его внимание — значит, не выглядит на свои, — но это было не то: он был очень молоденький, морячок, и даже совсем не то: простоват.

— А вы давайте к нам, — позвал старик и приглашающе улыбнулся морячку, наверно, тоже заметил его внимание к ней, а может, просто хотелось общения, и он боялся, что сам будет неинтересен молодой женщине. — Давайте, давайте! У вас — добрый молодец, у нас — красна девица! — И хохотнул своей, как ему виделось, удачной шутке.

— Окольцована девица, — сказал вдруг морячок неожиданную для него фразу и не сдвинулся с места.

— Как окольцована? — не понимая и улыбаясь вопрошающе Марине, спросил старик.

— Замужем, — пояснил морячок, — кольцо у нее обручальное. — И отвернулся, подчеркнуто демонстрируя свой неинтерес к Марине.

Старик еще не понимая, вытаращил на Марину глаза, как на какое-то чудо, перевел взгляд на ее руку, и вдруг — дошло до него, понял наконец! — захохотал, весело, заливисто, с удовольствием, и еще больше стал похож на ребенка.

— Ай да морячок, ай да моряк! Глаз флотский! — хохотал он, вытирая слезы рукавом рубашки, хохотал, наверное, вовсе не морячковым словам, ему просто было хорошо, что он среди своих, среди понятных ему людей с понятной речью, мыслями, обычаями и можно расслабиться, расстегнуться, можно хохотать и говорить что придет в голову, на ум, так прямо, как этот морячок, например. Марина что-то похожее испытывала сама.

Она тоже улыбнулась, но подумала о морячке: нахал, будто его свататься приглашают.

Потом она отключилась. Старик что-то говорил, рассказывал громко, уже не только ей, но чтобы и такой остроумный морячок послушал. Марина кивала ему с заинтересованным лицом, а мыслями была не здесь, не с ними. Вспоминала свою незамужнюю подругу, встречу с ней. Как-то у них не получилось вначале, не склеилось. Та, может, чтобы блеснуть, а может, без всяких таких мыслей, просто чтобы развеселить, развлечь ее, назвала в первый вечер гостей. Все они, как поняла Марина, были детьми весьма значащих родителей, сами ничего не знача и далеко не дети по возрасту. Надо отдать им должное: на родителей они не кивали и старались что-то значить сами. Но то ли от душевной лености, то ли от того, что им в свое время не пришлось как, например, ей и подруге, рассчитывать только на себя, они завяли так и не расцветя — потенции было много, а в результате лишь устроенность быта. (Это Марина потом обсудила с подругой, в таких словах. Не говорилось, но, конечно, подразумевалось, что они-то с подругой «расцвели»). Этих «детей» губила круговая порука, не в том ее дурном, страшном смысле, а в другом: им было хорошо друг с другом, тепло, понятно, и чего уж тут гоношиться, как говорится, на стороне, чего выкручивать-то из себя… Они даже женились в своем кругу, как раньше старались взять невесту из своей деревни. Все были по парам. Словом, это был клан, и в него каким-то диссонансом входила ее неустроенная подруга.

О! Они, конечно же, были интеллектуалы: в промежутках между играми хорошо отработанной развлекательной («культурной» — говорили они с самоиронией) программы, с хохмами, «на дурачка», шли разговоры о литературе, искусстве, политике, вернее — игры были в промежутках. Марина старательно хохотала над их розыгрышами, высказывала свое мнение о Прусте, о Джойсе, которого не читала, но ей было тоскливо. Тоскливы эти «дети», сами, наверно, не имеющие детей, тоскливы их шутки, тосклива подруга с ее старанием подладиться под них, с ее дурацкой «Пьяной тетрадкой», где предлагалось откровенничать, отвечая на вопросы, на которые можно было ответить только действительно в очень пьяном виде (а много пить у подруги не было принято, так, выпивали немножко, для настроения) или в семнадцать лет, но никак не в возрасте, когда катит к тридцати.

Но потом, на следующий день, когда они остались одни, вдруг все само собой встало на свои места, все образовалось. Выяснилось, что они так же похожи, близки с подругой, как много лет назад, и их общее — оно никуда не делось, не исчезло, и им по-прежнему хорошо друг с другом. Они кружили по улочкам Старого Таллинна и говорили, говорили, как будто хотели наговориться за все прошлые, проведенные врозь годы и на всю оставшуюся жизнь. Марина рассказывала про своего идеального мужа: «Господи, ну что, скажи на милость, нам, бабам, еще нужно: не пьет, не курит, не изменяет — как будто, умница, красивый»; про восьмилетнего сына, пугающего, но и радующего ее своими странными, недетскими стихами: «Представляешь, прибегает: мама, мама, послушай, я стихотворение сочинил, «Человек» называется. И читает: символ, знамя, двери, зверь! Каково, а?! Где и слов-то таких набрался — символ…»; про работу: «Работа… ах, эта работа!»

— Ты понимаешь, никакого чуда в жизни, — говорила Марина, — никакого! За что я люблю большой город?.. В нем много вариантов судьбы. Пусть ты будешь жить хоть до смерти той же самой скучной жизнью, но будешь знать, у тебя будет надежда, что завтра с тобой что-нибудь случится хорошее, произойдет что-то сильное. Испортил нас большой город. Помнишь? Ты помнишь, когда мы с тобой были на третьем курсе, вышли за сигаретами и познакомились с попугайным стариком, у которого было тридцать два попугая и который нам еще про революцию рассказывал? Помнишь? И как в тот же день оказались на чужой даче, ну дачу-то помнишь? Калитка там прямо в лес открывалась, и кабаны, как мы кабанов-то боялись… А на втором этаже, на этой даче, вез в японском стиле, иероглифы какие-то, фонарики, циновки… А ведь за сигаретами только вышли, до угла! Нет у меня сейчас вариантов, нет. Тебе легче, у тебя сравнительно большой город, а значит — и вариантов больше.

— С этими вариантами я осталась одна, — говорила подруга.

— А я не одна? — почти кричала Марина. — Хотя нет, сын у меня, Генка.

— Ну вот видишь!..

— Но скоро он уйдет от меня, понимаешь! Они все уходят.

И снова шли куда глаза глядят, говорили, сидели на скамейках, как в юности, тыкались в двери кафе, но не заходили — им было достаточно друг друга. А вот в церковь православную зашли, просто так, из любопытства, и в костел, на собрание каких-то адвентистов (на двери висела записка, что методисты собираются днем позже, совсем уж им это странным показалось — методисты), а слушали службу на эстонском языке, где понятно было только одно словосочетание, все время повторявшееся: «Езус Кристус».

Тут она поняла, что старик уже ничего не говорит — так хорошо думалось под его нехитрые речи, — и это вернуло ее сюда, к попутчикам. Оказалось, что на маленькой станции села эстонская семья: муж, жена и двое детей, все будто вязаные, шерстяные — такое от них было впечатление. Муж и жена обменивались словами непонятного ей языка и иногда что-то говорили детям — мальчику лет десяти и маленькой девочке. Больше всего Марину умилило, как бойко тараторит по-эстонски девочка. Она понимала, что это глупо, но не могла не удивляться тому, как складно, с какой легкостью говорит на таком непонятном языке совсем крохотная девчушка.

Отец что-то сказал дочери, та замотала головой, посмотрела лукаво на отца, мать, Марину и засмеялась, но как-то по-эстонски — так представилось Марине, и Марина не могла удержаться и тоже счастливо засмеялась вслед за девочкой.

Вот тогда и случилось. Она, увлеченная девочкой, не сразу поняла, что вот сейчас-то и случилось, пропустила момент, когда вошел он. Откуда он взялся? Ведь последняя остановка была минут пятнадцать назад. И не разглядела, ни кто вошел, ни лица, ни глаз его, и поэтому, когда повернулась к нему, уже сидевшему, в первое мгновение даже чуть не вскрикнула, ошеломленная.

Незнакомец сидел на краю скамьи, около прохода, строго против нее. Как она-то очутилась с краю, оттесненная семейством, — не помнила. Скорее всего сама уступила место девочке, пожелавшей сидеть у окна, хотя там, за окном, уже ничего не было видно, кроме мелькания луны и станционных фонарей.

Это был он, тот, ради кого она, не признаваясь даже самой себе, собственно и затеяла эту поездку, хотя считалось, что она едет навестить лучшую подругу, отвлечься, отдохнуть, сделать покупки в Таллинне — причин дома, мужу, называлось много, но причина была одна — эта. Именно ради этого момента было все ее путешествие, а может быть — она чуть не задохнулась от подступившего вдруг комом к горлу волнения — вся ее предшествующая жизнь.

По его изменившемуся за то время, пока она смотрела, — со спокойного на готовный, трепетный — взгляду она поняла, что не сумела скрыть своего ошеломления и, хотя тут же перевела взгляд на девочку, уже знала, что и он понял про нее все — конечно, не все про ее жизнь, но самое важное, то, что он для нее тот, ради кого…

Марина смотрела на девочку у окна, уже не видя ее и зная, что он в это время разглядывает ее, Марину, даже не разглядывает — изучает. Старалась дышать ровно, смотреть спокойно, сидеть не слишком напряженно и незаметно прикрыла левой рукой правую, с обручальным кольцом, — ее жест не был умышленным, а скорее инстинктивным (теперь, наконец, стало ясно, зачем всей этой истории понадобился морячок!).

Потом настал ее черед. Он, отведя глаза, даже повернувшись в сторону и словно говоря всем своим видом, что не станет пугать ее вдруг внезапным взглядом, дал возможность ей спокойно рассмотреть себя.

Если бы попросили ее — например, подруга — рассказать, какой он, она не могла бы составить сколько-нибудь внятного описания его лица или скорее лика. Лик — это то слово, которое подходило ему. Волосы, кажется, светлые. Глаза? Наверно, голубые. Конечно, голубые или, точнее, серые, а может быть, хотя это менее вероятно, темные, коричневые. Возраст? Может, ее возраста, а может, и младше, где-то между двадцатью пятью и тридцатью. Ни одной из этих подробностей — ни цвета глаз, ни цвета волос, ни возраста — она не выделила для себя отдельно.

Если бы ей нужно было рассказать подруге, она просто повторяла бы бессвязно: «Ну, он такой… понимаешь?! Такой!..» — и та бы все поняла.

Эстонец — так она окрестила его про себя, такое дала ему имя (а какое еще более подходящее имя можно дать в поезде, следующем из Таллинна?) — видимо, считая, что время, отпущенное для первого знакомства, истекло, повернулся и посмотрел ей прямо в глаза, и она не отвела взгляда.

Что несет в себе человеческий взгляд? Что за чудо, что за тайную силу? Почему мы порой так страшимся его, а порою так жаждем? Почему человеческий взгляд может убить, а может возродить к жизни? За один только взгляд господин убивал своего холопа, один только взгляд спасал приговорившего себя к смерти.

Чудо и тайна весь человек. Но самое большое чудо в нем — глаза. Ребенку, только родившемуся, только пришедшему к нам, в этот мир, видящему его еще перевернутым, мы смотрим в глаза, и старику, ушедшему в мир иной, прежде чем закрыть их, мы смотрим в глаза.

Почему человек обманутый просит: «Посмотри мне в глаза», почему человек обманувший, предавший не смотрит, прячет глаза? Слова-то обманные найти можно, сумеешь ли обмануть взглядом?

Есть язык, равно понятный всем, — язык взгляда. Люди разных национальностей, не зная чужого языка, могут понять друг друга с помощью этого великого переводчика, этого толмача человеческих мыслей — взгляда.

Нет ничего точнее языка взгляда, но нет ничего и несовершеннее. Ведь когда мы читаем по глазам чужие мысли, мы никогда не можем быть до конца уверены, что прочли их верно.

Почему все так зыбко и противоречиво? Не потому ли, что душа человека, эта неопределенная субстанция, живет в его глазах? И душа птицы, и рыбы, и зверя. Ведь еще никто со всей определенностью не мог сказать, что такое душа, существует она или нет. Но говорят: душевный человек, бездушный, у него душа хорошая, черная душа. Будто знают, что есть она.

Марина почти физически ощутила упругую материальность его взгляда. А значит, души? Их взгляды (их души?) встретились. И это было так сильно, что Марина не выдержала и отвернулась первая. Но такой миг повторился, и второй, и третий раз…

Так они сидели друг против друга, стараясь не слишком часто встречаться глазами. Но все было ради этой минуты, ради этой встречи глазами: полуулыбка и поворот головы — к девочке, провожание глазами проводника, идущего вдоль вагона, возня в своей сетке — все для того, чтобы в какой-то миг как бы ненароком, как бы случайно, мельком посмотреть на него. Он, словно приняв правила игры, предложенные ею, тоже не был назойлив в этих взглядовых отношениях. Но каждый раз, когда она коротко взглядывала на него, он был готов, «во всеоружии» — попыталась сострить она про себя. Этот краткий сладостный миг был так силен по накалу, что Марина еще долго отходила после него (снова внимание к девочке, к вязанному резинкой свитеру ее матери, к рубчику вельвета на своих брюках, к его черным, на толстой подошве ботинкам), прежде чем набирала силы для нового взгляда.

Она понимала, что его внимание к ней лишь ответно, лишь отзыв на то, что выделило его, но это только усиливало остроту ее чувства. Первый раз в своей жизни она ничего не взбалтывала в себе, в своих чувствах, а наоборот, честно старалась успокоить себя.

И ей уже нужен был его голос. Со страхом, что все разрушится, и с надеждой, что все подтвердится, ждала она его голоса, и хотела, и не хотела услышать его.

«Хоть одно слово скажет же он за дорогу, все равно на каком — русском, эстонском. Его спросят о чем-нибудь, он ответит, и я услышу голос. Вот старик, например, он же такой разговорчивый», — так думала Марина, таков был ход ее мысли.

Но старик сидел у своего окна, тихий, присмиревший, и не говорил ни с кем.

Между тем народу в вагоне прибавилось. Морячка потеснили, разобрали боковой столик. Кто-то покушался и на ее вторую полку — Марина и слова не сказала, но старик энергично заступился за Марину: это девушкина полка, вот и сумка ее лежит, видите, — и сам, испугавшись за свое место, полез наверх, покряхтывая и поохивая. Она кляла подругу за совет занять это относительно спальное место. Надо было или освобождать его, или ложиться, чтобы не дразнить народ. Она решила встать и снять сумку, но у нее не хватило духу: это значило бы во всеуслышание заявить, что она влюбилась, — так ей представлялось, виделось, все было преувеличено в ее воспаленном от столь необычного романа мозгу. Она уговаривала, убеждала себя, что никому нет до нее дела, что это всегда только кажется, что другим есть до нас дело, что мы в центре внимания, что если даже кто и догадается, поймет, так ведь она уже никогда не увидит этих людей, но ничего не могла поделать с собой, не могла шевельнуться. Надо было сделать хоть какое-нибудь движение, и она с полчаса приказывала себе: встань! — прежде чем встать и направиться в конец вагона, как бы покурить или еще куда. Мелькнула мысль, что Эстонец выйдет вслед за ней, но она тут же поняла ее несостоятельность. Еще не время! Ведь самое прекрасное происходит именно в эти минуты  д о — до какого-то шага, действия, и он тоже должен понимать это, коль скоро так четко почувствовал ее состояние, принял ее правила.

В туалете она, как в лихорадке, стала снимать с руки обручальное кольцо, но оно не поддавалось, не проходило через костяшку безымянного пальца, и она вдруг сама себя застигла за этим действием и устыдилась циничности его. Но тут же махнула на себя, пропащую, и, намылив руки обмылком, сумела стащить кольцо. А если Эстонец все-таки заметил его, ну что ж, тем откровеннее, он поймет, что она устраняет последнее препятствие.

Возвращение — небольшой отрезок пути от тамбура до купе — было дорогой на казнь. Он даже изогнулся всем телом, чтобы лучше видеть ее, пока она шла, по какому-то неписаному праву сидящего смотрел на нее, идущую, не отрываясь, пристально. Это было жестоко, и она, под дулом его взгляда, стараясь пройти очень спокойно, прямо, хорошо, достойно, что ли, конечно же, споткнулась о чью-то выставленную в проход ногу (словно подножку подставила сама судьба) и чуть не упала, пошатнувшись, и только тут он милосердно отвел взор.

От всех этих переживаний она не была готова, войдя в купе, увидеть — ее место занято, и не то чтобы совсем занято, меж тел оставалась щель, куда все же при желании можно было протиснуться. Она остановилась в проходе, лихорадочно соображая, как поступить: попробовать попытаться проникнуть в эту щель или же забираться наверх, на свое «лежачее» место, но тогда прости-прощай вся созданная ею же самой ситуация. И тут, неожиданно для себя (наверное, ее спугнуло его движение, его попытка встать — возможно, уступить ей место — к чему тоже не была готова), не успев ничего решить, взвесить, начала медленно стаскивать сапоги. Но сейчас же вспомнила самое ужасное. Уже потом, много позже, проигрывая в памяти случившееся, она попыталась с юмором взглянуть на этот факт, но и потом у нее не получилось, и много позже в этом месте воспоминаний ее прошибал холодный пот, как тогда, когда она поняла, первый раз ощутила на себе, что действительно такое существует в жизни — состояние, о котором говорят: «прошиб холодный пот». Дело в том — такая проза! — что пятка у нее на носке протерлась, старенькие были носки, еще вязанные бабушкой, но заслуженные — она всегда надевала их в сапоги, для тепла. Она обнаружила дыру на пятке еще у подруги и сразу же попросила иголку и нитку, желательно красную. Но потом они о чем-то заговорили, и она забыла про носок, а когда заспешила на поезд, стало не до того. И вот сейчас эта нелепая пятка, возможно, решала ее судьбу. Лишне говорить, как в самом начале важны такие мелочи, которые в зените могут вызвать даже умиление, а на склоне любви так же убийственны, как в самом начале. Она топталась на полу в носках, не решаясь лезть наверх, чего-то выжидая. Со стороны казалось: она стесняется и молча просит отвернуться, что все, в том числе и он (он даже демонстративнее, чем было нужно. Обиделся, что она уходит?), и исполнили, исключая морячка. Но что морячок, морячок ей был не страшен!

И вот она уже наверху. Сразу же стало ясно, что отсюда, со второй полки, с этого современного варианта шекспировского балкона, еще удобнее следить за Эстонцем. Но ему-то не стало удобнее, ему приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть на Марину. Зато теперь она могла убедиться окончательно, что не обманулась, что все это (что — все? Взглядовый роман? Любовь? Что — все-то?) происходит не только в ее воображении.

Она устроилась поудобнее, положив под голову сумку, и уже неотрывно, используя преимущества «высокого положения», смотрела на него. Но тут началась пытка носком. Марина пыталась накрыть себя по грудь своей меховой курткой, потому что непонятно как трансформировавшееся целомудрие диктовало ей это, говорило, что, лежа, как бы приготовившись ко сну, хоть и одетая (да еще как одетая — в брюках, свитере), она должна от него укрыться, ну а рваный носок тоже надо было спрятать. Но поскольку куртка была курткой, а не пальто, сделать то и другое ей удавалось лишь с переменным успехом.

Самое удивительное — то ли измучила борьба с курткой, то ли потому, что не спала перед этим всю ночь, проговорили с подругой до утра — она заснула. Удивительное потому, что она вообще никогда не спала в дороге, не могла заснуть, не получалось, самое большее, на что была способна, — подремать немного. А тут, когда спать было просто нельзя, — случилось.

Долго ли коротко ли длилось ее забытье, она не знала, но ей приснился сон. Действия и сколько-нибудь четкого сюжета в нем не было. Какой-то человек, неясный по образу, все повторял ей: «С тобой случился ассерокс. Запомни — ассерокс!» И она даже там, во сне, знала, что это имеет самое прямое отношение к Эстонцу, даже во сне помнила его, хотя он-то как раз и не снился.

Проснулась с ощущением утраты. Видимо, так сильны были соединяющие токи, что отсутствие их она тут же восприняла как утрату, даже во сне. И это послужило толчком к пробуждению, возвращению к яви.

Внизу, на «первом этаже», шло чаепитие. Пассажиры пили чай среди ночи, размешивая сахар в стаканах, звякая ложечками, шелестя оберткой от печенья. Но ее обескуражило отсутствие старых героев этой пьесы: не было не по-эстонски разговорчивой эстонской семьи, не было морячка, и даже старика не было, а уж он-то — она знала точно — ехал до конечного пункта. Но самое страшное — не было  Е г о.

Она, еще надеясь, еще не веря, но уже предчувствуя предопределенность, неизбежность потери и потому не торопясь сразу узнать окончательный приговор, чуть-чуть скосила глаза на тусклое, истертое временем и миллионами взглядов зеркало, осмотрела все видимое, отраженное зеркалом пространство купе, ту его половину, что была под ее полкой.

То были чужие лица (хороших или плохих людей, столько, сколько могло уместиться на этом мизерном пространстве), которые она сейчас ненавидела, ненавидела каждый миллиметр каждого чужого лица: миллиметр чужой щеки, чужого носа, миллиметр глаза, миллиметр подбородка. Было время, всего час или больше назад, когда она любила всех вокруг.

Еще не веря, еще надеясь, но уже предчувствуя, она перегнулась всем телом, свесилась с полки и так могла прочитать свой приговор: его нет.

И все же оставалась маленькая надежда на помилование, ведь со своей верхней полки она видела все в искаженном свете: в зеркальном отражении, где право и лево менялись местами, и свесившись с полки — когда верх и низ тоже поменялись. Она должна видеть все, стоя ногами на земле, — и вот она уже спускается вниз. Стоя внизу, всматривалась в чужие лица и, не доверяя своим глазам, как слепая, протягивала к ним руки. Наверно, у нее был сумасшедший вид, во всяком случае не совсем нормальный, — люди испуганно отшатывались от нее, и, реагируя на их испуг, она все-таки сообразила, что делает что-то не то: надо обуться, а не топтаться на грязном полу в носках. Натягивая сапоги, она наблюдала за собой, как наблюдают за каждым своим движением чуть пьяные, отмечая четкость, безошибочность и неторопливую продуманность каждого действия.

Он должен быть где-то здесь, рядом, в соседнем купе: не мог же он уйти так просто, ничего не сказав, ни о чем не предупредив, не, разбудив ее.

Но в соседнем купе его не было. Не было и в следующем, и в третьем. Она обошла весь вагон, раз и второй, и, переходя в следующий, спальный, поняла — его там нет и не будет, его не будет ни во втором вагоне, ни в третьем, ни в десятом, и потеряла она его только по собственной вине — проспала.

Но надо было что-то делать, как-то действовать, еще можно было узнать, на какой он сошел станции.

Марина кинулась в служебное купе, к проводнице, ответившей ей без сочувствия: «Много вас ездит, всех помнить не обязана».

И Марина, уже давно поняв, что продолжения не будет, что она проспала свой главный, да что там главный — единственно возможный вариант, все скиталась призраком по вагонам, пугая или веселя встречных лихорадочным блеском глаз, всматриваясь в каждое лицо, не пропуская ни одного купе, и вдруг — о чудо! — не он, но все-таки — увидела старика, того самого, калининского. Она застала его в купе плацкартного вагона за неожиданным, неподходящим для него занятием. Сидя на скамье рядом с пожилым, полным, в яркой полосатой пижаме человеком, он играл в шахматы, с часами, блиц-партию. И Марина кинулась к нему, как к спасителю, теребя рукав его рубашки:

— Вы не помните, на какой станции сошел молодой человек? Похожий на эстонца. Ну, он еще был в нашем купе.

Она так выделила «нашем», что старик не мог не откликнуться, ответил:

— Нет, не припомню что-то. Да и не было такого.

— Прошу вас, вспомните, — умоляла она, — такой высокий, светлый.

— Морячок, что ли? Да он не высокий.

— Да нет же! Сидел на вашей скамье, на самом краешке.

— Нет, не помню, не было такого. Я всех помню, — и стал перечислять, загибая пальцы, — морячок, муж, же-ка, двое детей, я, вы… — назвал всех, даже новеньких, тех, кто в это время сидел в купе и пил чай. — Молодого человека, похожего на эстонца, не было, и вообще никого молодого, кроме морячка, не было, но он-то вам не нужен. Я бы запомнил. А что случилось? Случилось что-нибудь?

Так вот оно что! Значит, никого и не было, значит, ей все пригрезилось! Поблагодарив старика, слишком горячо, слишком признательно, и даже, к его смущению и испугу, пожав ему руку, Марина направилась в свой вагон. Продолжать поиски было бессмысленно — никого не было. Вернувшись в купе и сняв сапоги, она забралась на свою полку. Значит, никого и не было, она все придумала…

Это было так мучительно, так больно. Она вся состояла из боли. И надо было за что-то зацепиться, найти какую-то опору, кочку, твердый кусочек земли среди этого болота, куда сама же себя и загнала в погоне за чем-то призрачным, несуществующим.

Лежать было неудобно, нога затекла, заныла, и Марина, устраиваясь поудобнее, скользила ею по стене, стараясь найти какую-то зацепку и в то же время следя за тем, чтобы из-под куртки не выглянула голая пятка — в том-то все и дело, что даже в этот момент она не забыла, что у нее рваный носок!

Наконец нога нашла опору, уткнулась во что-то твердое, и странно — стало легче. И телу, и душе.

«Надо же! — еще сумела удивиться себе. — Что же это я?.. Еще и стихи сочиняю? Или это не я сочинила? Я бы так не смогла, так бы Генка сумел».

И тут вдруг ее пронзила мысль: сын! Как она могла?! Впервые за восемь лет, с того дня, как он родился, она забыла о сыне. Всегда, все эти годы, он присутствовал в ней, даже когда она вроде и не помнила о нем. Как она могла забыть сына!

Угрызения совести были так сильны, что она даже застонала, хотя получился не стон, а тихий скулеж.

А потом пришли слезы и принесли хоть малое, но облегчение. Она уже много лет не плакала и думала, что разучилась совсем.

Когда поезд прибыл на конечную станцию, она подождала, пока все выйдут, и потом долго ползала на коленях по полу, заглядывала под лавки, искала кольцо, выкатившееся ночью из кармана брюк, и уже даже не мучила себя угрызениями совести — так сильно было унижение, таким конченым человеком числила себя.

«Что же это было, что стряслось со мной, такое сильное, что я чувствую сейчас себя другим человеком? Что за наваждение? — думала Марина по дороге с вокзала на вокзал (не надо забывать, что Марина жила в маленьком городе, а не в том, большом, куда привез ее поезд и который был лишь промежуточным пунктом на ее пути). — Не бредила же я наяву? Что это было?»

Если рассказать кому, то ничего и не было. Ехала в поезде, в общем вагоне, соседи — разговорчивый милый старик, морячок, эстонское семейство, молодой человек. Забралась на вторую полку. Особо, с юмором, подать переживания с носком. Заснула — первый раз в поезде, утром встала, в туалет очередь огромная — помыться не успела. Вот и все, приехали, станция Мазай — кому надо, вылезай!

Так все и было, так она и расскажет мужу, и все будет правдой. Но останется ли какой-то след, память на лице, в глазах (в душе?). А может, прибавится лишней морщинкой на ладони, глядя на которую их общий друг Сева, этот доморощенный оракул и прорицатель, скажет мужу: «Ну, Игорек, готовь ремешок, резной, узорчатый. Жена тебе изменила не в сорок лет, как я каркал, а не далее, как вчера».

А она, смеясь, скажет в ответ: «Ну, это ко мне не относится».

И тогда друг быстро найдется. Он и вообще-то гадает, строго говоря, не по руке — рука это так, для видимости, для антуража, для пущей загадочности, — а по глазам, по нечаянным, выболтанным словам. И тогда друг найдется, выкрутится, подхватит из ее же ответа выделенное «это», поиграет со словом, прикинет его, взвесит и выдаст:

— Тут измена имеется в виду не только в ее узком смысле. Но если ты, например, в автобусе на кого-нибудь посмотрела, в трамвае, на улице — все считается.

И не будет знать, как близок к истине, не поймет по ее захлопнутому лицу.

А может, она ответит не захлопнутым лицом своим, а словами, легкими, как воздушный шар: «А! Ну, если только это…», где слово «это» совсем ничего не будет весить.

«Так что же все-таки случилось со мной?» — снова спрашивала себя Марина, входя в метро, спускаясь по эскалатору, забегая в последний момент в электричку и вглядываясь в лица людей, словно стараясь найти в них ответ.

И тут она обратила внимание, что люди почти не смотрят друг на друга, как будто боятся чего или устали от собственного множества. И только некоторые из них, может быть самые смелые или самые одинокие, самые отчаянные, смотрят вокруг, но и им, этим смелым одиночкам, нет того ответного взгляда, который она бы узнала из миллиона, ее взгляда, спроецированного во взгляде Эстонца.

Ассерокс… Она вдруг вспомнила незнакомое слово, сказанное ей во сне неясным человеком: «Тебя коснулся ассерокс». Ассерокс… Не здесь ли ответ? Что это за слово? Что оно означает?

И Марина не выдержала, обратилась к стоявшей около нее пожилой чете, мужчине и женщине (ей все теперь было нипочем!), громко, стараясь перекрыть грохот электрички:

— Ради бога, простите меня, пожалуйста. Но вы случайно не знаете, что такое — ассерокс?

— Ассерокс? — переспросил мужчина, задумался на мгновение. — Нет не знаю. Ты, Ася, не знаешь? — повернулся он к своей спутнице. Та покачала головой:

— Нет, не знаю. Первый раз слышу. Может, это что-то, с ветром связанное? Циклон какой-нибудь, или ураган, или тайфун. Им такие чудные имена дают. Сирокко, например… «Много дней дует знойный сирокко…» А вот ассерокс — не знаю, не слыхала.

И тут откуда-то из-за ее плеча вывернулся пьяненький маленький мужичонка, погрозил Марине желтым прокуренным пальцем и прокричал, громко, на весь вагон, так, что на них стали оглядываться:

— Ишь, чего выдумала! Чего захотела — ассерокс!.. Да нету такого! Нету! Приснилось все тебе!

Марина вздрогнула от его слов, отшатнулась в страхе, прежде чем успела сообразить, что это просто совпадение, что мужичонка в своей пьяной жажде общения ткнул пальцем в небо и попал, оглянулась за защитой к сидящим на скамье и увидела: ДВОЕ СМОТРЕЛИ ДРУГ НА ДРУГА.

«Ну что она все время крутится перед зеркалом? — с досадой думала Людмила, глядя на свою восьмилетнюю дочь Оксану. — Ишь, любуется! Волосы растрепаны, на щеках грязь, платье все в пятнах. Ведь только вчера чистое дала! Не напасешься на нее!»

У Людмилы аж слезы на глаза навернулись. Работаешь целый день как проклятая и домой придешь — покоя нет.

— Ты почему посуду не вымыла? — еле сдерживая себя, спросила она.

Оксана испуганно отпрянула от зеркала.

— Я сейчас! — и кинулась было в кухню.

— А уроки? — подозрительно спросила Людмила. — Уроки сделала?

Оксана опустила голову.

— Чем ты занималась целый день? — стекленея от переполнившей ее злости, спросила Людмила. — Чем, я тебя спрашиваю?

Она оглядела комнату.

— Почему форму не повесила на место?

Дочь схватила школьное платье и торопливо принялась расправлять его на плечиках.

— Когда ты научишься постель застилать? — мстительно спросила Людмила, указывая на вздыбившееся горой одеяло. — Тебе все некогда! Дурака валять целыми днями — пожалуйста, а матери помочь — времени нет. Хоть бы за собой следила! Посмотри, на кого ты похожа! Смотреть тошно! Иди умойся немедленно!

Первая слеза скатилась по щеке у Оксанки.

— Это ты можешь! — взорвалась Людмила. — Для этого большого ума не надо. Поплакать легче всего. Ты поревешь, а я за тебя все сделаю, так, что ли?

Оксанка начала реветь в голос.

— Прекрати сейчас же! — закричала Людмила. — Не выводи меня из терпения!

Рев еще больше усилился.

— Я кому сказала, прекрати! — орала Людмила, уже не заботясь о том, что услышат соседи. — Это мне реветь надо, а не тебе. Перестань! Чтоб я больше не слышала!

— Я не могу, не могу! — захлебывалась Оксанка. — Мамочка, я не могу перестать!

Людмила стиснула зубы и постаралась взять себя в руки. Некогда сегодня воспитанием заниматься. Специально отпросилась пораньше с работы, чтобы сводить дочь в поликлинику и взять справку для санатория. В профсоюзе пообещали путевку в этот санаторий для детей с заболеваниями верхних дыхательных путей. А у Оксанки всю зиму катары, фарингиты, тонзиллиты и прочее. А лечить некогда, температуру собьешь и выпихиваешь в школу. На справках с ней сидеть — много ли высидишь. С Коленькиных алиментов не разгуляешься.

«Господи, какая я несчастная! — со слезами додумала Людмила. — Муж бросил, дочь какая-то непутевая растет. — У всех дети как дети, а тут…»

Оксанка нудно ревела, растирая пальцами слезы по щекам.

— Доченька, — сказала Людмила, изо всех сил сдерживая себя, — перестань плакать, иди быстренько умойся, переоденься, сейчас пойдем в больницу.

Оксанка как по команде замолчала и бросилась в ванную, а Людмила забегала по комнате, собирая и распихивая по углам разбросанные тряпки, игрушки, книжки. «Все повытащит! — с нарастающим раздражением думала она. — Неряха! Убираешься, убираешься, а все без толку. Целый день крутишься как заведенная, ничего в жизни не видишь. Ведь только для нее и живешь, только для нее, и никакого понимания, никакой благодарности…»

— Мама, мам, — Оксанка, уже умытая, с блестящими глазами и мокрой челкой, дергала ее за рукав, — мам, а чего мне надеть?

— Ты что, не видишь, что мать занята? — рявкнула Людмила. — За тобой убираю!

Оксанка снова сморщилась, из еще не просохших глаз опять покатились слезы, но Людмила уже не могла остановиться.

— Как будто не знаешь, что тебе надеть! Обязательно мать нужно дергать! Вон, все в шкафу перед твоими глазами!

Оксана вытащила платье и, тихонько всхлипывая, принялась натягивать его.

— Что ты надеваешь? — взвизгнула Людмила. — Ты что, не видишь, что здесь пуговиц нет? Сама в жизни не догадаешься пришить. Все мать должна делать! И в кого такая уродилась? Бестолочь!

Оксанка растягивала губы, стараясь не плакать, но слезы все равно текли не переставая. Людмила уже махнула на нее рукой — пусть ревет, бесполезно что-нибудь говорить, только нервы мотать. Кинула ей другое платье, сама причесалась кое-как и скорей в больницу, до конца приема всего час оставался.

Оксанка шла, низко наклонив голову, упершись подбородком в грудь, с носа капали слезы, и она то и дело высовывала язык, слизывая их. Людмила скрипела зубами от раздражения. Господи, стыд какой! Здоровая дылда, воет, губы распустила, нос распух, а идет-то как, господи, как паук какой-то, на полусогнутых, нога за ногу заплетается.

— Ты как ходишь? — не выдержала она. — Пугало огородное! Ты можешь идти нормально? Голову выпрями, живот подбери! Руками не размахивай! Что ты ногами шаркаешь, как старуха? Обуви на тебя не напасешься!

Оксанка, вместо того, чтобы идти, как ей велели, заплакала навзрыд и вовсе согнулась крючком. Людмилу аж затрясло.

— Ты можешь не реветь хоть пять минут, — заорала она. — Ты можешь выслушать, что тебе мать говорит?

У Людмилы прямо рука чесалась дать ей подзатыльник со всего размаха, но не будешь же на улице. Тут знакомые то и дело попадаются, со стыда сгореть можно. На работе она — уважаемый человек, член месткома, все с ней считаются, а дома с собственной дочерью справиться не может.

Главное, все, все ей в жертву принесла — и личную жизнь, и работу, все! Разве б она сидела в этой богадельне, если б не Оксанка? Какие перспективы были у нее в управлении! Еще до рождения дочери ее прочили в завотделом. И все пришлось бросить. Там командировки, там выездные совещания, а у нее ребенок на руках. Вот и пришлось идти в эту контору, работа — от и до, получает сто двадцать, и никакого просвета впереди. Ни два ни полтора. Ни богу свечка, ни черту кочерга. И главное, все, что она делает, никому не нужно. Пустая, бессмысленная работа. Тратит свою жизнь, разменивает на бесконечные отчеты, планы, графики. А время идет, уж за тридцать перевалило. Ну ладно, с мужем не повезло — в конце концов, никто от подлецов не застрахован, — так что ж, из-за этого крест на себе ставить? А кому чужой ребенок нужен? Своих бросают без зазрения совести. Не один крутился около, подъезжал, а чуть до дела доходит — в кусты. Сволочи!

Занятая своими мыслями, она совсем перестала обращать внимание на дочь. Та шла, размахивая руками, и что-то напевала себе под нос. Где-то уже в лужу успела влезть. Туфли грязные, колготки забрызгала, шнурок развязался, волочится по земле…

— Ты что, не видишь, что у тебя шнурок развязался? — набросилась на нее Людмила. — Завяжи сейчас же!

Оксанка присела на корточки и стала возиться со шнурком. Подол платья свесился в лужу.

— Все, — дрожащими губами произнесла Людмила, — в таком виде я с тобой никуда не пойду. Немедленно возвращаемся домой!

— Мамочка! — зашлась в плаче Оксанка. — Мамочка, прости, я больше не буду! Никогда больше не буду, прости!

— Что ты не будешь? — тихо и зло спросила Людмила.

— Ничего не буду! Пойдем, мамочка, пойдем! Пойдем в больницу!

— Что ты орешь дурным голосом? Прекрати меня тянуть за руку! Люди смотрят.

Остаток пути шли молча. Людмила угрюмо думала о том, что на сегодня опять гора стирки, что Оксанка будет до двенадцати сидеть с уроками, а значит, снова слезы, истерика. Господи, где взять сил, где набраться терпения?

В поликлинике народу уже почти не было, только два человека сидели в кабинет к участковому врачу — бабушка с внуком и молодой папаша с годовалой дочерью на руках. Папаша все умилялся бессмысленному лепетанию своего сокровища, а бабушка начала с ходу долго и нудно рассказывать о болезнях внука, о том, что он вырос у нее на руках, что родители им совсем не занимаются, что мать дни и ночи на работе, и так далее в том же духе.

Людмила с отвращением слушала и думала, что она, слава богу, обошлась без бабок. И без отца, между прочим, тоже, добавила мысленно, со злобой взглянув на счастливое лицо молодого папаши. Коленька тоже все умилялся, бывало: «Ах, у нее зубки прорезались! Ах, она сказала «папа»! Ты послушай, Людмилка, как она смешно говорит «папа»!» Где он теперь, Коленька? А? Нету Коленьки! Одни алименты, копейки жалкие остались вместо «папы».

А Оксанка, между прочим, вся в него. И брови его, густые, и ресницы длинные, и нос курносый. Говорят, счастливая будет, если в отца. Дай бог хоть ей быть счастливой!

Людмила взглянула на дочь — господи, что за поза! Ноги расставила в разные стороны, платье задралось, вся сгорбилась, рот разинула — слушает, что бабка рассказывает.

— Ты как сидишь? — кротким голосом спросила Людмила. Она всегда старалась сдерживаться на людях.

Оксанка вздрогнула, ноги сдвинула, выпрямилась, подобралась.

— Вот так, — ласково улыбнулась ей Людмила.

Бабка одобрительно закивала головой и начала бесконечный разговор о том, как надо воспитывать детей, но тут, к счастью, ее пригласили в кабинет, и тема себя исчерпала.

Молодой папаша с улыбкой посмотрел на Оксанку и сказал:

— Неужели и моя когда-нибудь такой же станет?

— Станет, станет, можете не сомневаться, — желчно ответила Людмила.

— Прямо не верится, — вздохнул папаша. — Вашей сколько?

— Восемь.

— А моей год и два месяца. Уже говорит. Слов двадцать, наверное. Правда, хорошо для ее возраста?

— Угу, — с кривой улыбкой подтвердила Людмила.

— Вы послушайте, как она смешно говорит «папа». Оксанушка, скажи «папа»!

— Тали пали ляма папа, — пролепетала девчушка и залилась веселым смехом.

Людмила тоже невольно улыбнулась.

— Прелесть, правда? — довольно хохотал папаша. — А вашу как зовут?

— Так же, как и вашу, — засмеялась Людмила. — Тезки.

— Надо же! — весело удивился папаша. — Какое совпадение! А мужа как?

— А мужа никак, — ответила Людмила, и оба замолчали.

Вышла бабка, волоча за руку ревущего внука и приговаривая:

— У-у, тетя, плохая тетя, мы ей зададим, мы ей покажем…

Папаша подхватил свое чадо и нырнул в кабинет. Людмила с Оксанкой остались одни в коридоре.

— Вытри нос, подтяни колготки и причешись, — автоматически сказала Людмила.

Не прошло и двух минут, как мужчина выбежал из кабинета, помахивая справкой.

— Порядок! Со следующей недели в ясли, — и подмигнул Оксанке, — счастливо, тезка!

— Ну, кто там еще? — устало спросила врач, взглянув на часы. — Последние? Что у вас?

Людмила в двух словах объяснила ситуацию. Врач полистала Оксанкину карточку, вздохнула и начала заполнять направление.

— Лечитесь, — сказала она, — и не болейте больше.

Было уже темно, когда возвращались домой. Людмила крепко сжимала мягкую Оксанкину ладошку, шагала широко, торопилась — дома дел невпроворот. Оксанка вприпрыжку семенила рядом. В лужах плавал, растворяясь, желтый свет фонарей, суетливые тени то забегали вперед, то тащились за спиной, словно вечные, неотвязные заботы, от которых никуда не спрячешься.

Дома на скорую руку приготовила ужин, наспех поели. Оксанка кинулась было мыть посуду, но Людмила отмахнулась:

— Уроки иди делай!

Перемыла посуду, убрала на кухне, принялась за стирку. Оксанка возникла на пороге ванной с тетрадкой в руке:

— Мам, проверь сочинение!

— Потом, — буркнула Людмила, — видишь, некогда. Положи тетрадку и иди в постель.

Поздно вечером, переделав все дела, вспомнила про сочинение.

«Моя семья» — было выведено неуверенным, но старательным почерком.

«Господи, ну зачем детям такие темы давать?» — болезненно поморщилась Людмила.

Все сочинение на полстранички.

«Для второго класса нормально», — подумала Людмила, исправила ошибки в словах «очинь» и «харошая» и положила тетрадь в портфель.

Подошла к Оксанке поправить одеяло — спит она беспокойно и всегда раскрывается во сне.

Оксанка сказала что-то неразборчивое и повернулась на другой бок. Из-под ресниц выползла недоплаканная за день слеза и скатилась, оставив на щеке кривую блестящую дорожку.

Щемящая жалость к дочери вдруг сдавила горло Людмиле, и воздух, с трудом протолкнувшийся в гортань, показался шершавым и горьким, как разжеванная таблетка. Словно сломалась плотина, подмыло ее скопившимися слезами, и Людмила вдруг вся ослабела, оплыла, уткнулась лицом в одеяло, под которым сжалось в комочек такое маленькое, такое беззащитное и теплое тельце дочери.

«Оксанушка моя, — рыдала Людмила, — за что я тебя все время мучаю? Что я тебя все время дергаю? Дрянь у тебя мама, дрянь! Меня на пушечный выстрел нельзя к детям подпускать. Я же всю твою жизнь калечу. Прости меня, доченька, прости меня, родная!»

Людмила задыхалась, давила пальцами катившиеся по щекам слезы, она клялась себе никогда в жизни больше не повышать на дочь голоса, не доводить до слез, не делать поминутно замечаний, быть спокойной, сдержанной, доброжелательной.

«А в воскресенье, — всхлипывала она, — мы вместе пойдем куда-нибудь, в кино или в парк, будем целый день разговаривать. Я же ни о чем с ней не говорю, только ругаю все время, ругаю…»

Немножко успокоившись, Людмила пошла в свою комнату — надо спать, время позднее, завтра не встанет… В темноте в коридоре обо что-то споткнулась. Что такое? Туфли Оксанкины! Опять не на месте! И не почистила, дрянь такая! Как пришла вся в грязи, так и бросила. Привыкла, что мать все за нее делает. Ну что за наказание! Ну прямо сил уже никаких не хватает. Ругаешь, ругаешь, и никакого толку. У всех дети как дети…

Мать умирала.

Лежала она уже давно, третий месяц. Уходя на работу, Зойка оставляла на табуретке возле ее кровати тарелку с едой — захочет мать поесть, а картошка или каша вот они, рядом. Поначалу, возвращаясь домой, она находила тарелку чистой: мать все съедала и даже находила в себе силы встать и отнести пустую посуду на кухню. Зойка ругалась:

— Зачем встаешь? Раз мо́чи нет — лежи, копи силы.

— Все уж… Откопилась, видать, — неохотно отвечала Прасковья.

Зойка от этих слов пугалась, но тут же бодрила себя надеждой: а вдруг да отлежится мать? В прошлом году так же было: у матери начались вдруг понос и рвота, за одну ночь она высохла, побледнела до синевы, и утром к ней потянулись старухи — прощаться. «Ты уж прости, Прасковья, если обидела чем». — «Ты тоже прости меня…»

К обеду приехал из района сын, для всех — Михаил Трофимович, большой начальник, для нее, матери — Мишка, насмешник и шалопут.

— Мать, ты что? Ишь чего надумала! Придет срок — я тебе сам дату назову. А пока не смей!

И мать не посмела: на другой день, поминая бога, села в кровати, еще через день кое-как, с великими трудами, встала, а на третий уже выговаривала снова приехавшему сыну:

— Ты чего мне дров не везешь? Раз уж не померла — зимовать у себя буду. В своем доме.

— Мать, да я тебе… сразу колотых! — на радостях пообещал Мишка.

«…Может, и сейчас так же? Полежит-полежит, да оклемается», — думала Зойка.

Но лучше Прасковье не становилось. День ото дня замечала Зойка, что еды на материной тарелке остается все больше и больше, а однажды, придя с работы, она увидела, что тарелка с кашей вовсе стоит нетронутой.

— Мам, да ты никак не ела? — взялась ворчать по привычке.

— Аппетиту нет, — глядя в потолок, ответила Прасковья, а когда потом перевела глаза на дочь, та увидела, что они медленно и неостановимо, как река в половодье, наполняются слезами.

— Мам, ну что ты? Чего плачешь-то? — опустилась Зойка на стул возле материной кровати.

— Бог с ней, с едой. Целый день одна — вот что плохо.

— Так ведь… работа.

— Какая еще работа? — недоуменно, как малый ребенок о непонятном, спросила мать. — Я умираю, а у них — работа.

— Так ведь пока за газетами сходишь, да пока разнесешь, — заторопилась Зойка словами, чувствуя, как душа ее начала падать, проваливаться куда-то вниз, а на ее месте образуется немая, зияющая пустота. — Про смерть, мам, ты и думать забудь. В газетах вон про долгожителей пишут: до ста и больше люди живут. Посчитай-ка, сколько тебе до ста? Полтора десятка! Это сколько еще жизни-то впереди…

— Правда, Зойк?

От надежды, нежданно прозвучавшей в материном голосе, Зойке стало совсем не по себе.

Он гладил своих подруг по голове, просил, чтобы и его погладили по голове, и снимал шапку. Дело обычно происходило на смотровой площадке у Ленинских гор, перед Московским университетом. Ниже, на том берегу реки, простиралась панорама Лужников, затем панорама Москвы с ее высотными зданиями. И происходило это у него с каждой, буквально с каждой: то ли наш герой не знал, куда еще приткнуться, кроме смотровой площадки, то ли действительно каждый раз, с каждой новой любовью в нем происходил душевный подъем и все просило простора, ветра, величественных панорам. Можно также думать, что это в нем еще не выветрилось провинциальное восхищение перед столицей, по-настоящему волнующее чувство победы над огромным городом, лежащим у ног и надежно стоящим на страже со стороны спины — в виде гигантской стены университета.

В это чувство победы над городом входило как составная часть чувство многочисленных маленьких побед над жителями и жительницами города — во всяком случае, должно было входить. Мы здесь заранее ничего не поймем, даже если добавим к вышесказанному, что эти победы были в какой-то степени нежеланными победами и победитель сам, видимо, в глубине души жаждал быть побежденным. Однако каждый раз побеждал именно он. Что происходило в этот каждый раз, что происходило с ним и с побеждаемыми им людьми — женщинами, старухами, стариками, сослуживцами, начальниками, попутчиками, — почему они все столь охотно шли на то, чтобы их победили, почему не сопротивлялись и отдавались каждый раз с видимым чувством полной сдачи, поражения — и испытывали ли они при этом ощущение того, что это временное, только на сей раз, поражение и надо только махнуть рукой, а дальше уже завертится обыкновенная жизнь безо всех этих ужасов: трудно сказать и трудно во все это проникнуть. Несомненно одно: он сам жаждал быть побежденным и сам готовил поле своего поражения, по всей видимости, готовил, ибо поступал небрежно, грубо работал, спустя рукава все строил, все свои построения, все всё насквозь видели, он же шел на все в открытую, словно бы для него не было препятствий, словно не это для него было главным, то дело, которому он на данном отдельно взятом этапе отдавал свои силы, а главной была какая-то мысль, которую он на все лады обсасывал и вроде бы проверял: как будет, если так? И как будет, если такой вопрос задать и так-то позволить кому нужно, и так-то говорить или иначе говорить (все думая не о деле, а словно бы о какой-то одному ему видимой теме-проблеме).

Отсюда, видимо, и исходил этот его вечный вид занятости не тем, чем он в данную минуту занимался, как если бы он занимался не этим, а чем-то другим, и озабочен был тоже чем-то другим, главным, хотя, может даже показаться, ничего за всем этим не стояло такого, о чем можно было бы заботиться. Но озабоченность эта присутствовала, он словно бы торопил сиюминутные события, чтобы они поскорей прошли и дали бы место другому, но чему? Так, от победы к победе, и шел он, от звонка к другому звонку — и все это наспех, второпях, все не забывая о своей главной какой-то задаче: а внешне все выглядело так, что можно было подумать, например, что он хваткий победитель, занимающий одну позицию за другой, и вот он повел очередную подругу к университету.

А действительно, если вдуматься, куда еще мог новости слою очередную избранницу этот Андрей, если душа его, по всей видимости, просила чего-то глубоко индивидуального и своего и находилась на подступах к высшему счастью? Не в ресторан же, в самом деле, который во многих случаях играет роль платы, взятки, барашка в в бумажке за имеющее быть физическое наслаждение, так что некоторые девушки отказываются идти с мало знакомыми людьми в ресторан, зная, что затраченные деньги так просто не затрачиваются и что это предполагает, как само собой разумеющееся, ответ и расплату, а если не отвечать и не расплачиваться, то это будет расценено как мелкое жульничество — попила, поела, музыкой насладилась, поглазела, на нее поглазели, опять ела и пила без протеста, безропотно и с видимым удовольствием, а потом смылась, не заплатив? Сама же девушка чувствует тонкую создавшуюся атмосферу, при которой все мелкие уступки в виде поцелуйчиков в такси выглядят еще большим обманом, еще большим свинством — все равно как если бы она еще больше напила и наела, еще на большую сумму: вот как об этом думают взрослые, умудренные опытом люди, а Андрей был взрослым человеком, и такая точка зрения могла быть ему знакома, но, видимо, она была им оставлена на какой-то более ранней стадии развития.

Ибо этот вариант с ресторанным завлеканием предполагал, само собой разумеющееся, то, что без ресторана может ничего не получиться, а Андрей, как уже было сказано, во всех случаях шел напролом. И если он и водил своих подруг на смотровую площадку, то только ради себя, ради нежности, ради высокого парения души — или у него выработалась уже некая традиция, дорогая сердцу, закрепилось однажды полученное счастье. Ведь если вдуматься, действительно на смотровой площадке тишина, тонко дует ветер, снежок летит над черным льдом, и огоньки внизу, в городе, горят так приветно, помаргивая. И тишина, никого нет, вряд ли найдутся другие любители именно такого вечернего городского пейзажа, некоторые могли бы сказать, что так берет свое подавляющая, колоссальная архитектурная идея, нечеловеческий взлет желаний, рядом с которым даже пирамида Хеопса, как ее представляют обычно люди, не видавшие ее, выглядит домашней и нестрашной, просто уходящей вверх соразмеренной горкой.

Так что на смотровой площадке никого нет, город лежит у ног, мирно помаргивая, весь в распоряжении, везде ждут в гости, все открыто завоевателю, а он, уже не мародерствуя, уже не спеша, надежно защищенным зубчатой стеной университета, может производить погрузку города полными вагонами — и все в себя, все в себя: так это внешне выглядит. Смотрите, постепенно не то чтобы город уходит в него, нет, это Андрей надвигает все дальше себя на город, поглощение идет само собой, а разум свободен, а стремление к счастью уже не удовлетворяется простым актом пожирания все новых улиц и переулочков, лакомых кусочков вокруг Кропоткинской. Стремление к счастью становится выше на ступень, оно требует не только просто жить тут и побеждать одно за другим, побеждать противников, соперников, вякающих, ошибающихся, высоко стоящих и ниже стоящих, и братьев, и друзей, и девушек, и зрелых женщин, грудь которых превышает, например, все возможные пределы и волнуется, и в тебе все волнуется при мысли, что эта зрелая матрона, мать детей и жена большого человека, она, правящая своей машиной, она, которая ездит на приемы в болгарское посольство и окружена целым миром удобств и все хлопочет над этими удобствами, она покорно идет, куда ее даже и не просили идти, и внезапно расстегивает шубу — и, о бог мой! Но опять-таки все это чисто внешнее, все, что было выше приписано Андрею в виде якобы его собственного косвенно звучащего монолога, ибо сам он такого монолога произвести никогда и не подумал бы, сам он думал совсем иначе, памятуя о какой-то своей главной идее, а просто так выходило, что он поступил таким-то и таким-то образом, что и приводило всех к мысли о том, что именно так Андрей должен мыслить, если уж он поступает так-то и так-то. Раз так — то так, думали за Андрея окружающие, а что он сам думал, нам неизвестно.

Возвращаясь к косвенному, произносимому за Андрея монологу, продолжим мысль: да, стремление к счастью этим не ограничивается, и матрона с ее непередаваемо крупной грудью, с ее страхом и жаждой, с наивным сознанием ценности своей груди, которую она этим обесценивает вконец, — эта матрона отплывает вовнутрь, поглощенная Андреем вместе с ее пятикомнатной квартирой, мужем, заядлым автомобилистом, членом клуба автолюбителей, детьми, из которых особенно младшая девочка, чуть ли не Лолита пяти лет, полюбила гостя Андрея и сразу идет к нему на руки, на колени, под общий смех: «Андрей, покоритель женщин!» — а девочка плотно сидит и рассеянно смотрит по сторонам. И она, эта удивительная девочка, тоже проглочена и отплывает вовнутрь, этот дом мерцает там где-то внутри уже, оттуда слабо горят его приветные окна, там широкие кресла, тепло и уют, вкусная еда, разве что хозяйка слишком прямо сидит и с прямой спиной ходит и перегибается слишком, опять-таки держа в поле зрения бюст, свой оплот, непреходящую ценность. А матрона уже не матрона, ее зовут Соня, она прояснилась как нелюбимая жена, как жена, с которой муж спокойно не живет вот уже много лет, этот спокойный автомобилист как-то иначе устраивается, и есть подозрения, что он как-то нехорошо устраивается, какие-то там у него младшие научные сотрудники, его ученики, его последователи, последователи этого примитивно-веселого, спокойного в быту, дурацки полного своей машиной и кооперативным гаражом хмыря. О господи, зачем этот мир так устроен, что ничего в нем нет от литературы, от одного прочтения, одной точки зрения, а все может быть прочтено еще глубже, и еще большие могут разверзнуться пучины, и, погружаясь в эти пучины, ища самое дно, самую истину, человек много чего теряет по пути, оставляет без внимания истины не хуже той, какая ждет его на дне, но именно до конца хочет все знать человек, а потом хохочет и говорит (как в нашем случае Андрей), что мир населен педерастами и онанистами, а женщины все либо проститутки, онанистки и лесбиянки, либо старые девы. «А как же Соня?» — спросили у Андрея машинистки, перед которыми он держал свою речь, а Соня и была матрона, напомним, но Андрей лукаво ничего не ответил машинисткам.

Кстати говоря, сколько истинной желчи звучало в голосе Андрея, когда он произносил свою эту циничную поговорку, начинающуюся со слов «мир населен», — и, стало быть, еще не совсем только о себе думал Андрей, не совсем и исключительно только о своей внутренней теме пекся и заботился он, если он предъявлял миру горькие претензии по поводу грязи мира, в котором все запуталось и нет чести, но, с другой стороны, и нет естественности, все подавлено, запугано и прячется, и проявления мужественности и женственности редки и вызывают общее любопытство, граничащее с негодованием, и куда деться бедному человеку? Действительно, либо кастрат, духовный человек, либо что-нибудь из того набора определений, который приведен выше и который звучал так оскорбительно для ушей машинисток (отметим, что бедные машинистки, на головы которых была обрушена речь Андрея, своим намеком на Соню пытались дать понять Андрею, что существует, существует что-то еще другое, но Андрей ведь лукаво промолчал).

Стало быть, все в мире подавлено, и сам Андрей, нормальнейший человек, без отклонений (иначе откуда обвинительные речи в адрес всяческих отклонений, откуда это стремление бичевать и поносить и вся эта гамма чувств — от смеха и презрения до ошеломленности обманутой души и грусти и печали) — стало быть, Андрей, мужчина каких мало, вечно ходит как бы отравленный своей репутацией, когда молва опережает его появление и девушки млеют, не в силах сопротивляться уготованной им на ближайшую неделю судьбе, ибо больше недели Андрей всего этого не выносит и с нетерпением рвет. И от всего этого даже самое начало, весь ритуал со смотровой площадкой и стоянием над городом, теряет в своей торжественности и нежности.

А все же сначала Андрей ничего не может с собой поделать, новая привязанность делает его мягче и добрей, вселяет в него надежду бог знает на что, но этому верить нельзя, этому светлому периоду, ибо очень быстро он сменяется периодом скуки и затем загнанности и тоски. Однако наш Андрей, снимая шапку и серьезно говоря: «Погладь меня по голове», отважно не принимал во внимание того, что неизбежно должно было обрушиться на него следом за глаженьем головы, следом за одной только неделей, а чаще всего бывало, что и недели не проходило, и неприятности начинались сразу же. Сразу же, имеется в виду за первым визитом к нему дамы; сразу же после того, как Андрей, сделав движение всем телом и осторожно отъединившись от пребывающей в положении лежа партнерши, спрашивал: «Вы поедете домой или останетесь?»

Эти неприятности включали в себя и неизбежное замечание, что он слишком делово выполняет свои мужские обязанности, а что значит делово? Бог его знает, тут возможны всякие толкования, вплоть до того толкования, что Андрей мог воспринимать свои действия как чистую трату времени, трату энергии, возмутительную благотворительность, как трату себя на кого-то — в то время как (вообразим себе и такой вариант) тема стоит и не движется, не развивается, вообще все замерло, ничего не происходит, как бы жизнь насильственно остановлена, а у своей партнерши Андрей мог подозревать единственно жадность и желание проехаться за чужой счет, использовать чужую энергию в личных корыстных целях. Отсюда, видимо, и проистекала та экономичность и отсутствие душевных движений, та сдержанность, которая стала общеизвестным фактом и является документальной опорой данного повествования, а дамы принимали эту экономичность за спешку и деловой подход.

Да, он и сам горевал (это тоже установленный факт), что не удается ухватить птицу-счастье за хвост, не удается забыться, нечем бывает крыть, как говорится. Он сам признавал каждый раз свое поражение и говаривал в таких случаях: «Можешь считать меня подонком, но мы больше встречаться не будем».

А ведь все каждый раз предполагало быть сделанным самым наилучшим образом, к примеру, Таня («Вы поедете домой или останетесь» — вот та самая Таня, которая должна была выслушать этот жесткий вопрос) — Таня так была недосягаемо прелестна и мила, чудачка, обожаемая мальчишками, детски безгрешная, никак не подлежащая еще никакой классификации (подлежащая ей, разумеется, но пока туманно, полусознательно) Таня, не идущая в руки — вдруг сама пошла в руки, позвонила и сказала, что раз он заболел, то она приедет сейчас с курицей. Разумеется, разночтений тут быть не могло. Курица бежала петуху навстречу, такая вот создалась противоестественная ситуация! Андрей открыл дверь Тане. Таня была панибратски неловка, с повадками старого дружка, но трясущегося от холода, поэтому сразу накинувшегося на чай и дрожащего над стаканом и под пледом, а эта дрожь так была понятна и не нова, и она не прошла и тогда, когда Таня была устроена с ногами на диване и слушала в уюте музыку, модную поп-оперу, сторублевую пластинку, укрытая его пледом, в его доме, под звуки его пластинки, грызущая его орехи, которые он сам себе принес, — и еще ждала, замирая, удовольствий — за какие-то такие свои заслуги ждала оплаты! И он начал проделывать все необходимые действия, все проделал, а его колотил озноб, температура колотила, и было совсем не до того, в то время как Тане как раз было до того, и так все и шло. И было вот что несоответственно: Андрей, в самый характер которого входило резкое отрицание долга перед кем бы то ни было, вместе с тем не уклонился от исполнения этого долга на первый раз — так и быть.

И так все и шло, повторяем: с одной стороны, Таня с ее растущим жаром, с другой стороны, Андрей с его растущим жаром совсем другого порядка, так что он чуть ли пульс себе спохватился мерить в один из торжественных моментов, и даже одну руку освободил и взялся ею за запястье другой, а Таня это восприняла как новый нюанс и чуть ли не извращение и силой оторвала его вторую руку от первой, сказав: «Ну зачем».

Чего они от него все хотели, чем он должен был услужить им и миру, чего недоставало этому миру, если мир так нуждался в нем — вот вопрос, который неизменно должен был возникать, когда Андрей в очередной раз отказывался вкладывать в несение своей миссии что-либо, кроме деловитости, он явно отказывался вкладывать в дело всего себя, отказывался тратить, расходовать себя, ведь что-то еще предстояло ему впереди, что-то важное, решение чего-то — и отсюда вывод, что он проделывал требуемое просто и экономно и сознавая, что никто вместо него этого не проделает и что он нужен. Только единственного он не мог, как мы догадываемся, поставить жаждущему миру — эмоций. Ибо единственные эмоции, которые его, как можно было подумать, согревали по-настоящему — больше подумать не на что, — были эмоции, испытываемые им при тонком свисте ветра на смотровой площадке, в виду освещенного, лежащего внизу города, с громадой университета, возвышающейся надо всем, и если говорить, соразмеряя масштабы, то только тут для Андрея овладение женщиной имело бы какой-то смысл и священность, при том условии, однако (добавим от себя), что Андрей вырос бы до гигантских размеров, чтобы не мельтешить где-то под балюстрадой смотровой площадки, а возвышаться и все заполнять собой — и уж тут не женщина была бы кстати, а все тело города, весь его гигантский организм, неподвластная его в целом душа и сокровенные переулочки Кропоткинской с барскими усадьбами, особняками посольств, с девочками, прогуливающими собак, с магазинами и невообразимыми, ласковыми и великими старухами, которые в кружевах цвета чайной розочки, в обвислых юбках и слегка перекрученных чулках идут и несут эфемерные авоськи с булочкой и сырком к чаю, а что дома у этих старух, какие тарелочки Гарднера на столе, какое полотно в салфеточных кольцах, какие серебряные щипцы и сахарнички — и какая жизнь! Какая там жизнь, размеренная, тощая жизнь, полсырка к обеду, полсырка к следующему завтраку, а раз в месяц приходит племянница с мужем и некая никому не известная Александра, в том числе неизвестная и нам, а на стене портрет хозяйки работы Серова… Что еще: коллекция кукол покойника брата, акварели Нестерова, мебель — обивку мама меняла в девятьсот четвертом году.

О! Все это можно было присвоить, старуху можно было присвоить и поглотить, так что она и дня не прожила бы без нашего телефонного звонка, племянницу и неизвестную Александру поглотить и не представляло бы особого труда, наконец, мебель бы можно было поглотить и присвоить, однако же что-то удерживало от этого, отводило руку — ибо, присвоенная, старуха стала бы единичной, отдельно взятой старухой, требующей того и сего, лекарств и бесед, и серебряная сахарница, перекочевавшая на ваш стол, значила бы неизмеримо меньше, чем не присвоенная, не потерявшая гордости, на столе у старухи при ежемесячных чаепитиях, когда сидит неведомая Александра, когда племянница, некрасивая полная особа с серебряной брошью и слезой в глазу, сидит и ест свое же, с собой принесенное печенье. Эта племянница имеет массу удивительнейших свойств, в числе которых можно назвать непостижимую, пунктуальную верность старухе в деле ежемесячных посещений ее, в деле безропотного, без любви, порядочного и честного высиживания за столом и в деле таких же нудных дел с многочисленными другими тетками и дядьками, и апофеоз всего этого — день рождения самой племянницы, когда вся гурьба собирается раз в год и пересчитывает свои ряды, и преподносит драгоценнейшие подарки — в виде гемм, камней, серег (сапфир в бантике, платина, инкрустированная бриллиантами). Самое главное, что племянница таковые же делает подарки своим племянницам и крестникам на дни рождения и на свадьбы и что она не корысти ради ходит к старухе, и не из любви, и не из соображений получить всю антикварную рухлядь, и отсюда и удивляются сведущие, хапкие люди, натыкаясь в дешевой комиссионке на Н-ском рынке на кресла бидермейер и павловский ампир и тому подобные ценности, безо всякого ума сюда привезенные, как на помойку или на свалку, а ведь другие люди за этим именно охотятся, ведь такую мебель ПАСУТ, пасут годами, ожидая продажи, смерти или черной минуты владельца, пасут, замирая от предвкушения привезти предмет домой, обшкурить, реставрировать, покрыть пастой «Эдельвакс» — и что дальше? Дальше опять получается закавыка с обладанием, поскольку отдельно взятый благородный предмет вкупе с другими благороднейшими предметами образуют в лучшем случае коллекцию мебели, но кто ее в наше время коллекционирует? Кто ее соберется коллекционировать напоказ, с экскурсиями, указкой? А без экскурсии и без указки мало кого соберешь, во всяком случае, никакая мебель не повлечет за собой регулярных нужных чаепитий, не повлечет за собой верности и преданности, обеспеченной с обеих сторон соблюдением традиций.

В лучшем случае вы обеспечите разовое посещение и разовое восхищение. Известны, впрочем, случаи, когда полностью обставленные, оборудованные и подготовленные квартиры только отпугивали гостя, и, уж конечно, никаких традиций не завязывалось вокруг мебели, а оставались старые, домебельные традиции: необходимая традиция с хождением в прачечную и приготовлением варенья на зиму — и надо сказать, что Андрей сам по себе, оставаясь приветливым и покорным наблюдателем воскресных чаепитий, сам по себе был болезненно лишен традиций, чурался традиций, белье отдавал в прачечную не в определенный день, а спал на нем до победы, — и визитов родни не терпел, о матери не заикался, мать его жила в деревне, и вся родня была оставлена, покинута и заброшена им в деревне, и вообразить то, что именно с этой родней могут быть устроены традиционные чаепития с салфетками и со щипчиками в пузатой, с медальонами, сахарнице — это вообразить было невозможно. Такая родня нуждалась скорее в бочке соленых огурцов и в раскладушках.

Правда, у Андрея были привязанности — и уже упомянутая величественная смотровая площадка, и другая привязанность, к одной семье, где была у него так называемая мама: как говорил Андрей, «мама моего друга и моя названая мать и мой названый отец», и Андрей иногда им звонил по междугородной, — видно, там была такая же жизнь с традициями, как у старухи с улицы Щукина, и можно предполагать, какой там был порядок, тепло и уют, даже можно предположить театральные билеты, стоящие для напоминания на виду, за стеклом книжного шкафа, и можно предположить также многочисленных гостей вплоть до гостей из деревни, которых никто не чурается и для которых всегда есть в запасе раскладушки, а зато как весел может быть общий стол с холодцом, с вареньем, грибочками, салом, окороком! И как никому не мешает хозяин дома, который по вторникам, предположим, гладит свои белые сорочки на обеденном столе, не доверяя это мужское дело своей жене! Да что говорить, каждому был бы мил такой дом, и описанный выше дом был когда-то мил автору, отсюда и знание именно такой обстановки, в которой потрясают прежде всего эти заготовленные впрок театральные билеты, пачечкой стоящие за стеклом. Но этого дома уже не существует, хозяин варит себе отдельно, хозяйка ведет свое хозяйство для себя и для сына и лечит бесконечные экземы, а дочь вообще сбежала в кооперативную квартиру и, видимо, устроила себе походную одинокую жизнь без намека даже на театральные билеты, ибо театральные билеты требуют большой работы, слишком большого внимания к себе и любви, а душа ищет покоя прежде всего.

Мы несколько отвлеклись от нашей основной темы, но это отступление будет нам полезно впрок, для той части нашего повествования, где речь пойдет о длинной, прекрасной, юной Артемиде, дочери профессора-матери и отчима-доцента, дочери, возрастающей в одиночестве и заброшенности в трехкомнатной квартире, где, вообразим себе, мать запрется в одной комнате, отчим читает гранки в другой, а Артемида собственноручно шьет себе платье (скроенное матерью, мать понимает в этом деле, она профессор во всем) — Артемида, стало быть, шьет его в третьей комнате, и в этой комнате ей неудобно, потому что она комната общая, гостиная, там телевизор и все туда пхаются, заразы, — тоже милая, нежная, смешная картина чужого дома, входило как аттракцион то, что там дочь тоже любила разные словечки. Известно, чем это дело кончилось, — и посмотрим далее, как же развернутся у нас события с этим, вторым милым Андрюше домом, а они развернутся довольно странно и обидно. Но это дальше, а пока заметим, в связи с тем, что нам еще предстоит услышать об Артемиде и ее доме: тут речь также пойдет о патриархальных устремлениях Андрея, о его тяге к традициям, о тоске по порядочности, именно по порядочности и верности долгу: о тяге ко всему, что не создается нарочно, не возникает сию минуту, а как бы просто живет, набирая с годами прочности, длится, не умирая, живет само собой, как внешний вид города, который мы застали готовым и верим ему тем больше, чем раньше он был создан, только бы он создавался не на наших глазах — и вот его-то мы и будем впивать, вдыхать всю эту как бы и не рукотворную красоту, а совершенно не будем впивать и вдыхать ничего только что нарочно организованного. Вот в юной Артемиде и чувствовалась добрая кровь, замешанная на долгой, стойкой родительской любви, то есть вообще чувствовалась некая стойкость, которая всегда была предметом вожделения Андрюши, и здесь, видимо, вступала в свои права его внутренняя Тема, жаждавшая общения (и борьбы) с другой внутренней Темой, так можно предположить.

И тогда, когда речь зайдет о юной Артемиде, об одном из крахов Андрея, и мы и поговорим о его тяге к чужой патриархальности, а пока что речь у нас зайдет о Лидке — проворной, легкой, нежной, некрасивой, стройной, с жидкими волосами, о Лидке, всегда летящей как парусник, то есть желудком вперед, о Лидке пламенной и участливой, кроткой и незлобивой… О Лидке, у которой столько было обожателей и был краснолицый муж, которому она была верна, хоть и ругалась с ним своим беззлобным голосом, когда он в очередной раз заявлял ей, что должен жениться где-то там, потому что там будет ребенок, а у Лидки своих детей было двое.

Лишение кого-то его гордости, то, чего не хотел допускать Андрей по отношению к привязчивой старухе с улицы Щукина, то, что могло бы быть выполнено легко, однако не давало ничего, кроме лишних хлопот, — этого ведь именно и не хотел допускать, по всей видимости, Андрей и во всех своих взаимоотношениях с женщинами, девушками и юной Артемидой, которая была как бы особенной, охотно ругалась нехорошими словами, одевалась непередаваемо изящно и только в то, что шила сама — а не шила она разве только что сапог — и состояла в связи с художником-миллионером, чтобы не зависеть от своей безалаберной профессорши, у которой деньги текли как вода и в основном уходили на других двоих замужних дочерей. А что касается юной Артемиды, то ей не много было нужно, и ее художник дарил ей вещи только большой ценности, а также любил ее и звонил ей на службу, и заезжал за ней после работы на своем синем «мерседесе».

Андрей, стало быть, не терпел предметов, лишенных самоценности, — предметы же, снабженные этим качеством, он старался освоить. Но в освоении, видимо, он не мог удержаться на определенной грани, и предметы сламывались. Так, к примеру, повредил он всю мебель (ставя на нее чайник) в квартире сослуживца, уехавшего на два года в Африку и оставившего прежде всего цветы, альпийские фиалки, на попечение Андрея. Цветы, как зависимые и слабые созданья, были покинуты Андреем в первую же командировку, и только алоэ, столетнее растение, способно оказалось перенести все бури сожительства с Андреем, все эти наводнения при его наездах и засуху, длящуюся по полтора месяца. В этот период алоэ словно бы подбирало когти, сокращалось, скрючивало листья и начинало мягчеть, что означало у него признак гибели. Однако Андрей возвращался и выливал в алоэ чайник воды из-под крана, которая (вода) давно, несмотря на свою ядовитость, стала природным условием существования алоэ, его естественной средой, так что это стало хлорированное алоэ и антикоррозийное алоэ, никогда не могущее уже подвергнуться ржавению, вроде водопроводной трубы. А то, что хозяйка дома когда-то давала воде из-под крана отстаиваться сутками — это уже давно было забыто горемычным алоэ, которое росло теперь только в длину и торчало в горшке на манер осинового кола. Алоэ в какой-то степени показывало, во что может превратиться существо, зависящее от Андрея, но жизнестойкое само по себе, то есть вынужденное долго, в нашем случае хоть сто лет, терпеть. Алоэ, можно сказать, жило вроде бы и стоя, но на коленях, и расходовало воду со старческой скупостью, как расходовала, видимо, свою пенсию мать Андрея в деревне, живущая на картошке, капусте и грибах.

Заканчивая затянувшееся вступление к рассказу о Лидке, мы не можем еще не добавить, что у людей такой породы, как Андрей, ничего не могло держаться в руках, ни кот, ни собака, ни родительская могила, ни тем более альпийские фиалки, за которыми нужен глаз да глаз и притом регулярно. Посему хозяин квартиры, приехав в отпуск через год, пришел в горестное изумление при виде обоев, сухих горшков, мебели, алоэ, похожего на фаллический символ, и пола в прихожей. Посему Андрей, пожав плечами, нашел себе другое жилье, а хозяин квартиры три дня возил грязь и то должен был дать отчет приехавшей супруге, почему ободрана полировка на мебели и все так кругами, кругами.

Андрей, надо сказать, был человек без квартиры, прописанный в общежитии, жизни в котором органически не принимал. Он десятки раз мог жениться и получить жилье готовым или построить кооператив, но не делал этого, не женился, поскольку, можно догадываться, считал жертву со своей стороны гораздо более значительной, не мог потерять своей свободы, не мог взять без того, чтобы тут же все не испакостить и не нарушить, а человек он был комфортный и любил удобства, любил, как мы уже говорили, выспаться как следует и поставить чайник куда придется. И вспомним алоэ, из стройного кустика превратившееся в узловатый фаллический символ, с легкими только намеками на листья, и представим себе, как это нелегко человеку — все время чувствовать свое разрушающее, гибельное влияние. Кому охота быть деспотом, кому хочется выслушивать справедливые упреки в аморальности — ну и не лезьте же ко мне и не напарывайтесь на мою аморальность, я один проживу и пойду дальше, там меня ждет все-таки кое-что, — это или примерно это мог думать Андрей при взгляде на ту палку с утолщениями, которая у него выросла в горшке, и снова и снова он слепо верил в счастье, как в тот первый и единственный раз, когда он женился — однако же наутро ушел от жены и больше ее не видел, хотя доходили вести, что она все еще его любит и верно ждет, как мать.

Но мы отвлеклись от темы, которую довольно неуклюже обозначили как «лишение кого-то его гордости», хотя, как выяснилось, мы ее только развили, но на других примерах, а начинали мы с Лидки, существа мягкого и легкого на подъем и по весу, так что сослуживцы любили взять да и схватить Лидку на руки, а она сердилась и говорила «кобель несытый», поскольку была женщиной серьезной.

Когда-то она бегала на коньках: спорт оставляет отпечаток прежде всего на способе передвижения, гимнастки все ходят четко и пружинисто, на манер щелкающего маятника, а Лидка, стайер, передвигалась как указка по карте, неуловимо покрывая расстояния и касаясь земли как бы только в отдельных точках. В связи с Лидкой даже не годится и сравнение с балериной, ибо как раз балерина-то ходит невоздушно, а что может сравниться с легкостью с порханием кончика указки?

Так Лидка и парила, все делала страшно и быстро и ловко, дома у нее все сверкало, и соседи по квартире отдавали под Лидкиных гостей свою комнату, чтобы ее дети могли спокойно спать у себя, так что в торжественных случаях гости сидели на головах у соседей, Лидку просто обожающих, несмотря на разницу в возрасте. Муж Лидки, правда, был в вечной претензии по поводу популярности своей жены и отвечал ей бесконечными романами, причем не стеснялся приводить своих дам сердца прямо домой, по поводу чего Лидка переживала, конечно, но как-то легко. «А! — махала она рукой, порядочно, кстати, натруженной, рукой хозяйки и матери. — А! Пусть идет к чертовой матери!»

Но приезжали родители мужа из Литвы, и он становился в моральном смысле на колени, и вот в один из таких приездов Лидка взяла и поехала в отпуск, на две недели — и как-то скоро, тайно и поспешно уехала, только все говорила: «Андрей странный человек», да: «Андрей странный человек». Тут, видимо, вступило в силу уже упомянутое обстоятельство — невозможность определить, чем заняты мысли Андрея при тех или иных его действиях, которые он производил поспешно, однако как бы мимоходом, словно бы имея в виду какие-то другие, более важные свои дела, нечто в будущем, что еще должно было наступить. Отсюда и определение, данное Лидкой: странный человек. От себя могу добавить, что ведь и поведение кота и собаки может выглядеть странным, и непонятно, что имеет в виду бегущая по улице собака, для чего она мимоходом забегает во двор и так же поспешно выбегает вон, или на какую тему она сидит посреди улицы, а что тема у нее есть, это точно, поскольку вид у нее именно такой, что она присела на минутку, а впереди важное дело, никому не ведомо, какое, странное дело.

Существовал еще один Эдик, сотрудник того же отдела, который все переживал за Лидку и за других баб в отделе, отравленных Андреем. Это был Эдик, сам почти баба, из тех мужиков, которые замечают, у кого выглядывает комбинация или поехал чулок, и этот Эдик, любивший Лидку как родная подруга и все кричавший — Лидка, когда ты мне отдашься, — он-то как раз ревниво ждал, что Андрей положит на Лидку лапу. И, к несчастью, именно Эдику Лидка, как родной подруге, твердила, в спешке приводя в порядок свои рабочие дела перед отпуском: «Андрей странный человек, Андрей странный человек».

А Андрей — вот какое совпадение — ехал в этот же момент в командировку в ту же сторону, и Лидка, вот что странно, даже билета не покупала, уезжая в свой заповедник. «Билет купила?» — спрашивал подругу Эдик. «Я не купила, мне купили», — таинственно отвечала Лидка, человек вообще с тайной и недоговоренностью. «Лидка, — закричал Эдик, — кто билет тебе купил?» — «Один странный человек», — задумчиво отвечала Лидка, быстренько складывая бумажки и скрепляя их скрепкой.

Теперь начинается та часть нашего повествования, которая не будет похожа на предыдущую, ибо дальше последует перечень фактических, реальных действий Андрея, его послужной список, если можно так выразиться. И если в первой части нашего произведения много места было отдано различным домыслам, догадкам и попыткам сделать выводы, то теперь настала пора заглянуть правде в глаза, увидеть, как реально протекала жизнь Андрея и каковой ее со стороны видели сослуживцы. Поэтому во второй части возникнут разнообразные эпизодические персонажи, к которым надо будет присмотреться внимательней, ибо, как известно, человек продукт среды, и все, что произойдет с Андреем под конец, все это будет результатом как раз воздействия среды.

Ну так вот, стало быть, они уехали — имеются в виду Лидка и Андрей, и Эдик первым решил не обращать внимания на то, какими они приехали — загорелые, попухлевшие, оба просто красавцы, близнецы с одинаковой печатью на устах. Лидка, всеми любимая, выглядела еще более таинственно, чем всегда; ее грозный муж раза два встречал ее после работы и, видимо, тосковал, поскольку опять объявил о своем решении жениться, теперь уже объявил в присутствии родителей. Его избранница даже ходила домой к Лидке и таращила перед родителями и Лидкой свой едва двухнедельный живот (если считать с начала Лидкиного отпуска). Трудно сказать, что там было дальше, Лидка скромно молчала, а Эдик бесился и лез на рожон, что вот опять Андрей нагадил. «Где ты был, Андрюша, — спрашивал Эдик. — Так загорел». — «А среди сосен, среди сосен в большом заповедном лесу», — непонятно зачем открывал карты Андрюша. (Вспомним в этой связи упомянутое в первой части стремление Андрея переть на рожон во всем, как бы испытывая судьбу.)

Дальше было так, что в ответ на требование Андрюши, как начальничка (хоть и небольшого), срочно написать справку Эдик истерически сказал, что он устал, вкалывая за всех. «Я тоже устал и вкалывал и отпуска в этом году не имел», — ответил Андрюша, загораясь жаждой борьбы, и получил эту борьбу, а в борьбе он был несравненный противник, мощный логический аппарат, разве что только запускающийся без особой охоты, как бы по принуждению входя в азарт, как бы нехотя, медля.

Интересна в этой связи история (сделаем небольшое отступление) о том, каким путем он получил свое маленькое повышение, а было это непросто.

Прежний начальник, Боря, запросился в отпуск за свой счет, и всем было известно, что он едет сниматься как аквалангист в фильме и получит уйму денег. Шеф, В. Д., по своей расхлябанности был готов пойти на подписание заявления, но тайно и гневно забастовал Андрюша, который должен был этот месяц работать за своего аквалангиста. Андрюша точно рассчитал соблазн, туманивший голову Бори (съемки должны были вестись в Болгарии), и то, что Борю без характеристики с места работы никуда не возьмут. Андрюша имел влияние на В. Д., который к тому же не любил всякого барства и аквалангизма, и почва была подогрета до вулканического тепла, поскольку за Борей водились всякие не к месту отъезды на соревнования, слеты, сборы и съемки аквалангистов. В. Д. кратко сказал Боре: пиши заявление о переводе на старшего инженера. Боря, припертый к стенке, написал и уехал. Андрюша сам стал начальничком и получил в виде подарка неврастеника Эдика, больными глазами следящего за всеми проявлениями воли и власти своего прежнего коллеги. Кстати, при всем том в Андрюше опять-таки было заметно безоглядное стремление куда-то вдаль, в иную сторону, при котором любой эпизод, даже эпизод с получением власти выглядел случайным, ненужным, а нужным и неслучайным было что-то, еще имеющее быть впереди.

Следующим ходом в событиях должно было быть увольнение Эдика, и посмотрим, как оно произошло. Итак:

«Я тоже устал и отпуска в этом году не имел», — провокационно, хотя и без особого азарта, сказал Андрюша.

«Не имел», — сказал Эдик цепенея.

«Нет», — подначил Эдика Андрюша.

«А кто был в заповеднике сейчас? — спросил, потеряв голову от бешенства, Эдик. — Кто с кем загорал?» — забыв о Лидке, о бедной Лидке, муж которой в это время только и сторожил, чтобы опереться на факты в своем поединке с родителями.

«За клевету — ответишь», — сказал Андрюша, и назавтра вся группа собралась, собранная В. Д., и обсуждала ЧП в узком семейном кругу, обсуждала случай клеветы и морального падения, а также опозданий Эдика. Особенно сатанел В. Д., поскольку он не любил Эдика за опоздания, за дружбу с вахтершей, которая не записывала Эдика как опоздавшего, но предупреждала его, чтобы он не попадался в другую смену, где вахтерша была не то чтобы злая, но обиженная на Эдика за его дружбу с той сменой.

В таких сложных обстоятельствах Эдик извинился перед Андрюшей при всех (перед Лидкой не надо было извиняться, Лидкино имя тут дружно не упоминалось, речь шла об Андрюше, у которого командировочные документы были в идеальном порядке), причем видно было, что В. Д. рассвирепел, и больше всего, видимо, от непонятных себе чувств, от ощущения, что его заставили, вынудили быть пешкой в игре — и неожиданным финалом было то, что у Эдика попросили заявление об уходе. «Или я, или он, но я подам за клевету в суд», — будто бы сказал Андрюша, прекрасно знавший, что суматошный Эдик святое имя Лидки не произнесет нигде. «Уходите к черту, Эдик», — сказал В. Д., и всю оставшуюся часть дня Эдик писал заявление и боялся посмотреть на Лидку, а та напустила на себя загадочный вид и стучала одним пальцем на машинке.

И Эдик исчез, растворился в дымке, а у Эдика была жена и сын и мама, и Эдика выгоняли уже со второй работы.

А Лидка, непостижимая женщина, никак не давалась в руки Андрею, о счастье! И все напускала на себя тайну, хотя всем было известно, что муж к ней вернулся, поскольку сведения о ребенке оказались ТАМ преждевременными, а родители проявили по отношению к пикирующей невесте жесткость и уехали, помирив супругов.

На первый взгляд может показаться, что история с Лидкой представила из себя образец того, давно вымечтанного, союза с независимой, не теряющей гордости женщиной. Однако дело кончилось ничем, поскольку Лидка не собиралась уходить от мужа, а Андрюша не собирался ее брать с двумя детьми неизвестно куда, это было ясно. Дорога Андрюшина, видимо, все-таки проходила не здесь, и что-то тут не сработало, если все закончилось именно так, не позором, мукой и смертью, а просто так. Абсурдность их союза не усилила, не разожгла обоюдным огнем их чувства — они не метались и не плакали, что у них нет будущего, а даже были странным образом довольны, обманщики краснолицего мужа. Короче говоря, все сошло на тормозах, если не считать Эдика, который один пал жертвой и все звонил Лидке и все ругал, чернил и поливал грязью Андрюшу, и все, бедный, неосведомленный, делал даром, поскольку это было уже неактуально. Тоже была смешная ситуация.

Однако Лидка, не побежденная, не сломившаяся, быстрая, нежная и горячая, понимающая толк в жизни, осталась еще про запас и появится в самом конце нашего повествования — и с Эдиком мы тоже попрощаемся до финала, он ушел и хорошо сделал, поскольку у него была не только Лидка в подругах, у него были две обожаемые подруги в лаборатории — Лидка и Артемида, юная профессоршина дочка, настолько юное, гибкое и свежее существо, настолько лоза прибрежная и в то же время хулиганка, каких мало, и в то же время мастерица и мужественная девочка, которая в сапоге с гвоздем как-то проходила почти целый день и ходила в результате в крови, поскольку переобуться было не во что, а гвоздь не забивался; ну так вот Артемида, которая вечно опаздывала и прибегала на работу с заспанной розовой мордашкой, а в обед ела только один бутерброд — Артемида эта работала в лаборатории машинисткой, но все знали, что просто она не поступила в университет после своей английской школы и что ей зарплата ее идет только на булавки, а мама и миллионер-художник стоят широкой стеной вокруг своей Артемиды, не давая пылинке на нее упасть. Мама сама ей все кроила, миллионер возил на машине, а ела она мало: так решите простую задачу, сколько она тратила на тряпки? Артемиду все любили как родную дочь, одна только ее сверстница, также работающая в отделе, не выносила ее, ибо лучше других знала ее место в новой генерации, новом поколении, и всегда фыркала, когда Андрюша затевал разговор и с интересом слушал то, что отвечала ему Артемида. Сверстница же, славная трудовая девушка из семьи простых интеллигентов, дружила с Андрюшей серьезно и без задних мыслей. Надо думать, что и у него их не было, поскольку уж очень часто он, в обход всех других дам, стал задевать Артемиду. «Пхх! — усмехалась ее сверстница. — Ну с кем ты разговариваешь? Ну возьми вот шкаф дубовый, пустой, ну вот с ним и разговаривай».

А в лаборатории уже стало тесно и душно от этих двоих, Артемиды и Андрея, особенно когда он подходил к ее машинке диктовать — голос его срывался, это документальный факт. Она же печатала и так не шибко, а теперь, в присутствии Андрея, вообще то и дело слышалось ее тихое свистящее «у, зараза», и ластик шаркал о бумагу.

И вдруг она перестала говорить со своим художником по телефону. И шмыгала после работы мимо его «мерседеса». А ему, толстенькому, бежать от раскрытой машины было не с руки, он пока запирал, Артемида была уже в метро…

И наконец наступил такой момент, когда художник позвонил и попросил к телефону Андрюшу. Андрюша долго и нудно, почему-то в нос, толковал с разгоряченным художником, что здесь только желают добра Артемиде, поскольку она молода и вся жизнь ее впереди, и не хочется, чтобы ее затаптывали в грязь, — уйди, сказал Андрюша, и Артемида вышла, — это не вам, сказал Андрей в трубку и гнусаво, как дьявол, продолжал плести свою демагогическую сеть, хотя и без видимой охоты, а в заключение сказал, думая, что он один — ну хорошо, я человек посторонний, я только со стороны смотрю, ну берите ее, только берегите ее, она того стоит, — и поровший горячку художник лопотал, что он женится, женится, хотя как ему было жениться от живой жены и детей и еще от одной Оли? Но он женится, женится, и на этом договорились, и Андрей опустил трубку на рычаг. А за шкафами сидела, не таилась, а просто сидела на своем рабочем месте Аля, та самая сверстница, искренний друг Андрюши и без задних мыслей, и она вышла и яростно сказала: «Какая грязь, как пачкают тебя. Ты хорошо все ему говорил», — и вышла, а там, в коридоре, стояла, прислонившись к стене, почти как девочка перед учительской, где идет педсовет, юная Артемида. Аля прошла мимо, не сказав ни слова. И спустя сколько-то минут вышел Андрюша с портфелем, ибо был конец рабочего дня и институт запирали, и они вдвоем с Артемидой пошли куда-то прочь, и завертелась эта их свистопляска; несколько раз на горизонте маячил толстый художник в окружении своих учеников — у него была мастерская, он брал заказы, а рисовала эта шарашка, которую он кормил и поил и давал на расходы. Ученики издали неопределенно пригрозили Андрюше, но поскольку это были в основном люди без прописки и выгнанные с работы, то на большее они не пошли и истаяли, как дым, оставаясь на своих местах. «Артемидка» — сказал один из них, из темноты.

Тут вполне уместно, кстати, проводить несколькими теплыми словами художника-миллионера, который на самом-то деле был не художником, а просто великим мастером организации, а также великим мастером угощения и любителем собрать народ и выпить, и который охотно делал дело и кормил не только пятерых учеников, но и жену с двумя детьми, затем Артемиду, и затем еще свою незабываемую любовь, одну аспирантку, и еще кое-кого временами — и все это без спешки, с задумчивостью, бесцветно глядя из-за толстых очков, никогда не выходя из пределов, разве что выведенный из этих пределов Андрюшей, который отнять-то у него Артемиду отнял, а вот позаботиться о ней соответствующим образом не смог или не захотел — короче говоря, Артемида по-прежнему ела на обед один бутерброд, тихо ругалась за машинкой, но ни балов, ни «мерседеса», ни итальянских костюмов она больше в глаза не видела. Артемида, скрытная особа, жила молчаливо, никогда не жаловалась, кровь в ее сапоге видела только Лидка, и то в туалете, где Артемида рассматривала свои потери в виде залитого кровью сапога и непоправимо продырявленного и пропитавшегося кровью чулка (подарок миллионера, пятнадцать рублей с рук). Кровь была потому, что хромать Артемида себе не разрешала и только ходила какая-то скучная, а железное острие тем временем сидело в живом мясе, пока Лидка не сбегала за куском картона, но такие ли еще муки бывают?

Бывают еще и не такие муки, и позже мы узнаем, какие гвозди впивались в нежное, податливое тело Артемиды, кроме всем видимых гвоздей.

А всем видные гвозди выявились сразу же после майских праздников — в тот год благословенная погода стояла на дворе, и люди праздновали сначала сколько-то дней на май, а потом три дня на День Победы, а в середине оставалось всего несколько будней, и комфортные люди на эти одиннадцать дней устраивали себе каникулы и устремлялись к морю, на юг или на запад, и вокруг аэрофлотовских касс все кипело.

Отбыл восвояси и Андрей, у него были отгулы, у него всегда было полно отгулов, поскольку он, как человек холостой и одинокий, отправляем был то на овощебазу в субботу, то на картошку осенью, то на сено в июле.

(Люди по-разному устраиваются со своим отдыхом — сделаем отступление от сюжета еще раз — одна женщина двенадцатижды в год, то есть каждый божий месяц, ходит сдавать кровь — бесплатно, но за отгул, и к бессильной злобе своего начальства уезжает каждую весну в Домбай кататься на горных лыжах, сиречь на своей крови, и сам черт ее не берет ни там, ни здесь, а кто-то должен за нее эти двенадцать дней вкалывать — ведь работа не стоит!

Но Артемида, хитрая какой-то детской слепой хитростью, словчила так, что просто не явилась на работу те серединные четыре дня, и, приехав и явившись на работу в один день с Андрюшей, равно с ним загорелая и свежая, она начала тихо врать, что была в Киеве и билет на самолет четвертого, пятого и шестого достать было невозможно. Так она и стояла на этой своей бесхитростной версии все время, пока ее таскали по отделам кадров и месткомам, а Андрей был в стороне, и все опять дружно молчали, не желая вплетать в Артемидин позорный венец еще и Андрюшу. Наконец, В. Д., втайне симпатизировавший Артемиде, плюнул и объявил ей выговор за опоздание на работу — и Андрей, надо с точностью это знать, не приложил к этому добросердечному и благотворительному акту ни малейшего своего труда. Он отстраненно и как-то даже устало следил за развитием событий. Он и сначала не очень-то приветствовал поездку Артемиды совместно с ним и смирился с этим как с тем обстоятельством, что непорядочно будет ссаживать ее со своего самолета, некрасиво и невежливо (вспомним ту характерную особенность Андрюши, что на первый раз — так и быть — он позволял садиться себе на шею, но только на первый раз, словно бы для того, чтобы посмотреть, что будет).

Затем Андрей не очень поддерживал уверенность Артемиды в том, что ей спокойно простят четыре дня прогула. Тонкость заключалась еще и в том, что Андрюша был непосредственным начальником Артемиды и что это он писал проект приказа о выговоре с занесением, и именно он визировал сфабрикованное задним числом заявление Артемиды об отпуске за свой счет на четыре дня. Можно было видеть, каким ему это все представлялось противным и недостойным делом, вся эта фальсификация и всеобщее сознание того, что именно он обязан все это почему-то делать. Но он, как всегда, совершил все полагающиеся манипуляции, и Артемида продолжала свое тихое, сдержанное существование за машинкой у окна, существование, прерываемое только кошачьим шипением, негромким «у, зараза» и уже упоминавшимся шорохом ластика о бумагу.

Кстати сказать, те прогуленные Артемидой четыре дня за ее машинкой вынуждена была сидеть Аля, ненавидевшая всякое неравенство, а тем более неравенство в том плане, в котором она сама была не равна Артемиде с ее только что, в границах одного поколения, вылупившейся профессорской наследственностью — сама Аля была интеллигенткой в пятом, не меньше, поколении. И не было в мире более аккуратно сработанных машинописных страниц, и не было в мире такого океана, который бы сравнился емкостью с океаном спокойного презрения, стоявшим в глазах Али.

Теперь мы уже близки к финалу, к тому моменту, когда спокойное и торжествующее презрение, переполнявшее все существо Али, вдруг заменилось резкой и безоговорочной, какой-то даже испуганной брезгливостью, отшатыванием и ужасом перед Артемидой, которая продолжала сидеть за машинкой у окна, спиной к свету и лицом к лаборатории, и только холмик «рейнметалла», железный серый холмик пишущей машинки, мог заслонить хоть какую-то часть существа Артемиды. Артемида нельзя сказать чтобы выглядела убитой, она только сидела скучная, и в этой связи вспомним гвоздь в сапоге, кровь и то, как в те поры Артемида ходила именно скучная, — но не хромая, нет!

Дело-то с Артемидой выяснилось неожиданно просто: Аля познакомилась, она была недурна собой, с неким парнишкой, который тоже был из их с Артемидой генерации, а проще говоря, был с ними с одного года, и был, оказывается, в свое время одноклассником Артемиды, — так этот парнишка очень просто сообщил, что Артемида никакая не профессорская дочь, а дочь машинистки, и что кончали они не английскую школу с машинописью и стенографией, а обычную, заурядную и что квартиру-то да, дали им в свое время, но не трехкомнатную, а двух, и живет там, во второй запроходной комнате, замужняя сестра с семейством — вот так.

Вот так, так постыдно все оказалось, так нелепо, и Андрюша иногда даже закидывал голову и тряс ею, как бы не понимая, в каком мире он живет, а Артемида все сидела за своим оборонным валом, валиком, за крошечным бруствером, почти не закрытая, открытая всем гвоздям и пулям, но что с ней можно было поделать, с этой врушкой! Как это говорится о мертвом убийце: «Теперь что хочешь, наружи не оставишь». Так и с Артемидой, что теперь было с ней поделать? Сама она себя наказала, сама себя раба бьет, посмотрите, как долго она все это врала, сочиняла, как ела свой жалкий бутерброд, якобы оттого такой маленький, что желудок у нее еще в детстве уменьшался, уменьшался и уменьшился, и знаменитая мать не знала, что и поделать со своей тощей дочерью, а на самом деле весь этот бутерброд исходил из соображений экономии!

И так на самом деле была нелепа и глупа эта ситуация, в которую она попала, что даже и места для жалости не могло остаться ни у кого в душе — чего здесь было жалеть, спрашивается? Здесь мог быть один только смех и недоумение, и все, и потрясание головой, как это имело место у Андрюши.

Однако жалость ходит своими неисповедимыми путями, как и любовь, и пожалеть кого-то, всей душой и отчаянно пожалеть — это, оказывается, дело случайное и нелогичное.

И неожиданно Андрюша был вынужден уйти с работы от этой истории подальше — не именно от этой истории Артемиды, которой его строгая душа не смогла вынести, а просто от той странной истории, которая у него заварилась с В. Д. Что-то произошло с В. Д., ранее всегда считавшим Андрея единственной надеждой науки и относившимся к нему как строптивый, но бессильный перед своей любовью отец. И что бы могло заставить Андрея уйти с работы? Ведь не присутствие же грешной Артемиды тут же, под боком? Да, что-то случилось, и видимо, в отделе вдруг создалась такая ситуация, при которой все перспективы для Андрея разом закрылись, поскольку В. Д. все старался смотреть поверх Андрюшиной головы, а Эдик все тревожно звонил Лидке, и она односложно ему отвечала, и было видно, что Эдик в курсе и ранен еще глубже, и что именно Лидка осветила ему всю гамму событий, так что Эдик задымился.

А В. Д., движимый неизвестно чем, вдруг стал на собрании орать на Артемиду, что она и не чешется поступать в институт, тратит время черт знает на что, на тряпки.

Артемида, ничуть не обрадовавшись, пошла в отпуск для поступления в институт, на который ей указал В. Д., как на институт, где его помнят и где он что-то может. Но только Лидка знала, что Артемида никаких экзаменов не сдавала, а ходила лежать в больнице и вернулась через три дня скучная и осторожная, сказав всем, что получила двойку.

Андрюша же был в это время где-то за горизонтом, в новом с иголочки институте, и начинал новую жизнь с надеждой на повышение, квартиру и так далее, и все так и вышло.

Так что наше повествование кончается полной победой героя.

Некоторые скажут, что победитель-то победителем, но кого тут было побеждать — стариков, женщин и невротиков, что ли? Другое дело, что таковыми мы все являемся.

Опять же другое дело — что такое суть победы над нами? И не поддержать ли ту мысль, которая уже высказывалась в начале нашего повествования, что любые победы суть явления временные, что жизнь такова, что она все изворачивается, все поднимается после ударов, все растет и пучится.

В частности, в один прекрасный рабочий день испуганная Лидка, вернемся к ней, позвонила Эдику и сообщила ему, что видела в городе Андрюшу и что Андрюша вроде бы сказал, что скоро обнародует ее, Лидку, то есть, сказала Лидка, расскажет, наверное, все мужу, только зачем? В ответ на что далекий уже Эдик как-то машинально ахнул, уже без прежнего энтузиазма, как будто что-то соображал про себя, как будто в этот момент что-то отвлекало его, какие-то горькие мысли.

Но еще через неделю Лидка опять сама позвонила Эдику и сказала теперь, что все в порядке, она выясняла, это просто Андрюша решил стать писателем и описать ее, Лидку.

И вот тут Эдик стал долго и радостно хохотать, как в прежние времена, как если бы к нему вернулись все силы и он стал опять молод и здоров.

Однако шуткой-смехом, шуткой-смехом, как говорит одна незамужняя библиотекарша, шуткой-смехом, а все болит сердце, все оно ноет. Почему, спрашивается, ведь трава растет, и жизнь неистребима вроде бы. Но истребима, истребима, вот в чем дело.

Интересно, где теперь безумная Светлана по прозвищу Пипка, та, про которую одни с беспечностью молодости говорили: «Да разве Пипка — человек?», а другие возмущались: «Что вы ее к себе пускаете? Книги бы поберегли! Она же все растащит!» Нет, они были не правы: всего-то и числится на Пипкиной совести, что светло-синий Сименон да белая шерстяная кофточка с вязаными пуговичками, да и у той локоть был уже штопаный. И бог с ней, с кофточкой! Куда большие ценности улетучились с той поры: Риммина сияющая молодость, детство ее детей, свежесть надежд, голубых, как утреннее небо; тайное, радостное доверие, с каким Римма вслушивалась в шептавший для нее одной голос будущего — уж какие только венки, цветы, острова и радуги ей не были обещаны, и где все это? А кофточку не жаль, Римма сама силком всунула Светлану в эту мало нужную кофточку, когда выталкивала ее, безумную, как всегда полураздетую, в осеннее бушевание, в холодную, мотавшую ветвями московскую полночь. Римма, уже в ночной рубашке, нетерпеливо переминалась на пороге, поджимая зябнущие ноги, поспешно кивала, наступая, выпроваживая Светлану, а та все пыталась что-то договорить, досказать — с нервным хохотком, с быстрым пожиманием плеч, и на белом и миловидном ее лице безумным провалом горели черные глаза, и мокрый провал рта бубнил торопливым трепетом, — ужасный черный рот, где пеньки зубов наводили на мысли о застарелом пожарище. Римма наступала, отвоевывая пядь за пядью, а Светлана говорила-говорила, говорила-говорила, махая во все стороны руками, будто делала зарядку — позднюю, ночную, невозможную, — и тут, изображая огромный размер чего-то, — а Римма не слушала, — так размахнулась, что разбила костяшки пальцев о стенку и на мгновение удивленно замолчала, прижав солоноватые суставы к губам, к опаленному бессвязными речами рту. В этот момент и была ей сунута вязаная кофточка: в такси согреешься, — дверь хлопнула, и Римма, досадуя и смеясь, побежала к Феде под теплое одеяло. «Насилу выпроводила». Дети ворочались во сне. Завтра рано вставать. «Ну и оставила бы ее ночевать», — бормотал Федя сквозь сон, сквозь тепло, и очень он был красивый в красном свете ночника. Ночевать? Вот уж никогда! И где? В комнате старичка Ашкенази? Старичок все ворочался у себя на прохудившемся диване, курил густое и вонючее, кашлял, среди ночи ходил на кухню попить воды из-под крана, но, в общем, ничего, не раздражал. Когда собирались гости, одалживал стулья, выносил баночку маринованных грибков, детям отклеивал колтун слипшихся леденцов из жестянки; его сажали за стол, с краю, и он посмеивался, болтал ногами, не достававшими до пола, покуривал в кулачок: «Ничего, молодежь, терпите: скоро помру, вся квартира ваша будет». — «Живите до ста лет, Давид Данилыч», — успокаивала Римма, а все-таки приятно было помечтать о том времени, когда она станет хозяйкой целой квартиры, не коммунальной, собственной, сделает большой ремонт, нелепую пятиугольную кухню покроет сверху донизу кафелем и плиту сменит. Федя защитит диссертацию, дети пойдут в школу, английский, музыка, фигурное катание… ну что бы еще представить?.. Им многие заранее завидовали. Но, конечно, не кафель, не хорошо развитые дети сияли из просторов будущего цветным радужным огнем, искристой аркой бешеного восторга (и Римма честно желала старичку Ашкенази долгих лет жизни: все успеется); нет, что-то большее, что-то совсем другое, важное, тревожное и великое шумело и сверкало впереди, будто Риммин челн, плывущий темной протокой сквозь зацветающие камыши, вот-вот должно было вынести в зеленый, счастливый, бушующий океан.

А пока жизнь шла не совсем настоящая, жизнь в ожидании, жизнь на чемоданах, небрежная, легкая — с кучей хлама в коридоре, с полуночными гостями: Петюня в небесном галстуке, бездетные Эля с Алешей, еще кто-то; с ночными Пипкиными визитами и дикими ее разговорами. Уж на что она была страшна, Пипка, с этими черными озубышами, а ведь многим нравилась, и часто к концу веселого вечера одного из мужчин не досчитывались: Пипка под шумок увозила его — всегда на такси — к себе в Перловку. Там она ютилась, снимала по дешевке деревянную хибарку с палисадничком. Римма одно время даже опасалась за Федю — он был легкомысленным, а Пипка — сумасшедшей и способной на все. Если бы не эти гнильцы в ее торопливом рту, впору было бы призадуматься и не пускать ее в семейный дом. Тем более что Федя загадочно говаривал: «Если бы Светланка не разевала рта, с ней можно было бы и поболтать!..» И вечно-то она дрожала, полуодетая, или одетая не с того конца: на босу ногу — детские задубелые ботиночки среди зимы, руки — красные, в цыпках.

Неизвестно, куда подевалась Пипка, как неизвестно, откуда она вообще взялась — возникла, и все тут. Рассказы ее были дики и путаны: будто она хотела поступить в театральное училище и даже была принята, но на рынке познакомилась с торговцами моченой черемшой и была увезена с кляпом во рту на белой «Волге» без номеров в Баку. Там над ней будто надругались, выбили половину зубов и бросили голую на берегу моря в луже нефти; наутро ее якобы нашел дикий горец, ехавший через Баку транзитом, увез в свою высокогорную саклю и продержал там все лето, кормя ее сквозь щели хижины дыней с ножа, а осенью обменял на часы без стрелок заезжему этнографу. С этнографом, называвшим ее «Светка-Пипетка», откуда, в общем-то, и прозвище, она, все еще совершенно голая, ютилась в заброшенной дозорной башне времен Шамиля, устланной гнилыми персидскими коврами, — этнограф изучал узоры через лупу. По ночам на них гадили орлы. «Кыш, кыш, проклятые!» — изображала Пипка, гоняясь по комнате с возмущенным лицом, пугая детей. К зиме этнограф ушел выше в горы, а Светлана по первому снежку спустилась в долину, где счет времени вели по лунному календарю, а в учительниц стреляли через окно школы, причем количество убитых принародно отмечали зарубками на столбе посередь базарной площади. Зарубок было больше восьмисот, роно не справлялось, несколько пединститутов работали исключительно на долину. Там Светлана завела роман с завмагом. Но быстро бросила его, сочтя недостаточно мужественным: вместо того чтобы спать, как полагается джигиту, на спине, с саблей и в папахе, свирепо развернув широкие мускулистые плечи, завмаг свертывался калачиком, посапывал носом и скулил во сне, перебирая ногами: объяснял, оправдываясь, что ему снятся выстрелы. К весне Пипка дошла до Москвы, ночуя в стогах и избегая большаков; несколько раз ее поели собаки. Шла она почему-то через Урал. Впрочем, география давалась ей еще хуже, чем интимная жизнь: Уралом она называла Кавказ, а Баку располагала на Черном море. Может быть, и была какая-то правда в ее кошмарных рассказах, кто знает. Римма привыкла и почти не слушала, думая о своем, предаваясь своим неторопливым мечтаниям. Да ее почти никто и не слушал, Пипку, разве она была человеком? Только иногда кто-нибудь новенький из гостей, прислушавшись к Пипкиной чертовщине, к извергаемым фонтаном сюжетам, изумленно и радостно восклицал: «Ну дает! Тысяча и одна ночь!» — такого обычно и увозила Пипка в свою полуфантастическую Перловку, если таковая вообще существовала: можно ли поверить, что Светлана нанялась к хозяевам окапывать георгины, а ела вместе с курами рыбную муку? Как всегда, на Римму посреди незатейливого застолья, под шум болтовни и звяканье вилок вдруг наваливалась мечтательная дремота, дивные сновидения наяву, виделись розовые и голубые туманы, белые паруса, слышался гул океана, далекий и манящий, как тот ровный гул, что исходил из огромной раковины, украшавшей сервант. Римма любила закрыть глаза и приложить раковину к уху — тогда из чудовищной, лососевого цвета пасти слышался зов далекой страны, такой далекой, что ей уже и на глобусе не находилось места, и она плавно приподнималась, эта страна, и располагалась в небе со всеми своими озерами, попугаями и прибрежным прибоем. И Римма тоже парила в небе среди розовых перистых облачков — все, что жизнью обещано, сбудется. Не надо шевелиться, не надо торопиться, все придет само. Тихо плыть по темным протокам… слушать приближающийся шум океана… Римма открывала глаза и смотрела, улыбаясь, сквозь табачный дым и мечты на гостей, на ленивого, довольного Федю, на болтающего ножками Давида Данилыча, медленно опускалась на землю. А начнется с малого… начнется понемногу… Ослабевшими от полета ногами она нащупывала почву. О, сначала все-таки квартира. В комнате старичка будет спальня. Голубые шторы. Нет, белые. Белые, шелковые, пышные, сборчатые. И кровать белая. Воскресное утро. Римма в белом пеньюаре, с распущенными волосами (волосы нужно начать отращивать, а пеньюар уже тайно куплен: не удержалась…) пройдет по квартире на кухню… Пахнет кофе… Новым знакомым она будет говорить: «А вот в этой комнате, где теперь спальня, раньше жил старичок… Такой милый… Совсем не мешал. А после его смерти мы заняли… Жалко: такой чудесный старичок!» Римма раскачивалась на стуле, улыбалась еще живому старичку: «Много курите, Давид Данилыч. Поберегли бы себя». Старичок только кашлял и рукой махал: ничего, мол. Не жилец уже. Чего там.

Как приятно было плыть и струиться сквозь время — а время струится сквозь тебя и тает позади; а шум моря все манит; надо съездить на юг и вдохнуть морской запах, и постоять на берегу, раскинув руки и слушая ветер; как сладко тает жизнь — дети, и любящий Федя, и ожидание белой спальни. Гости завидуют, да милые мои, завидуйте, огромное счастье ждет меня впереди, какое — не скажу, не знаю сама, но голоса шепчут: жди, жди! Вон Петюня сидит и завидует, и грызет ногти. У него нет ни жены, ни квартиры, он хилый, честолюбивый, он хочет быть журналистом, он любит яркие галстуки, надо подарить ему наш, оранжевый, нам он не нужен, нас ждет счастье. Вон Эля с Алешей тоже завидуют, у них нет детей, они завели собаку, какая скука. Вон старичок Ашкенази сидит, завидует моей молодости, моей белой спальне, моему океанскому шуму; прощай, старичок, тебе скоро уходить, зажмурив глаза под медными пятаками. Вон Светлана… она-то не завидует никому, у нее есть все, да только придуманное, глаза ее и страшный рот горят пожаром — отсадить Федю подальше, — речь безумна, десятки царств воздвигаются и рушатся в ее голове за один вечер. Отсадить Федю подальше. Федя! Сядь-ка сюда. Она завралась, а ты и уши развесил?

Весело жилось и легко, посмеивались над Петюней, над его страстью к галстукам, прочили ему большое журналистское будущее, заранее просили не зазнаваться, если поедет за границу; Петюня смущался, морщил мышиное личико: да что вы, ребята, дай бог институт кончить!

Славный был Петюня, но жеваный какой-то, а еще пытался за Риммой ухаживать, правда, косвенно: резал для нее на кухне лук и намекал, что у него, честно говоря, планы на жизнь — ого-го! Римма смеялась: какие планы, ее саму ждет такое! Поухаживай лучше за Элей, она все равно Алешу бросит. Или вон за Светкой-Пипеткой. Пипетка замуж собралась, говорил Петюня. За кого же, интересно знать?

Вскоре открылось, за кого: за старичка Ашкенази. Старичок, жалея Пипкины ножки в детских ботиночках, озябшие ручки, сокрушаясь о ее тратах на ночные такси, да и вообще поддавшись слезливому старческому альтруизму, задумал — за Римминой спиной! — жениться на пылающей черным огнем бродяжке и прописать ее, естественно, на обещанную Римме с Федей жилплощадь. Состоялся скандал с валидолом. «Стыдитесь! Стыдитесь!» — кричала Римма сорванным голосом. «А нечего мне стыдиться», — отвечал старик с дивана, лежа среди рваных пружин с запрокинутой головой, чтобы остановить кровь из носа. Римма ставила старику холодные компрессы и продежурила всю ночь у его постели. Когда старик забылся, тонко и прерывисто дыша, — обмерила окно в его комнате. Да, белый материал по ширине пройдет. Сюда обойчики голубые. Утром мирились. Римма простила старика, он плакал, она подарила ему Федину рубашку и дала горячих оладьев. Светлана что-то узнала и долго не появлялась. Потом пропал и Петюня, догадывались, что Светлана увезла его в Перловку. Все, кто туда попадал, исчезали надолго и по возвращении бывали какое-то время не в себе.

Петюня пришел через полгода, к ночи, с блуждающим взглядом, в брюках, измазанных глиной до пояса. Римма с трудом вытягивала из него слова. Да, он был там. Помогал Пипке с хозяйством. Очень трудная жизнь. Все очень сложно. Из Перловки шел пешком. Почему в глине? А, это… Вчера всю ночь вместе с Пипкой блуждали по Перловке с керосиновыми фонарями, искали нужный дом. Там черкес родил щеночка. Да, вот так. Да, я знаю, — Петюня прижимал руки к груди, — знаю, что в Перловке черкесов нет. Это последний. Светлана сказала, что точно знает. И очень хороший случай для газеты в рубрику «Только факты». «Ты что, тоже свихнутый?» — спросила Римма, моргая. «Ну почему же. Я сам видел щенка». — «А черкеса?» — «К нему не пустили. Ночь все-таки». — «Проспись», — сказала Римма. Петюню положили в коридоре, среди хлама. Римма промучилась, ворочаясь всю ночь, и к утру решила, что Черкес — кличка собаки. Но за завтраком она не решилась умножать бред расспросами, да и Петюня был мрачен и быстро ушел.

Потом Светлане понадобилось срочно перевозить вещи из Перловки куда-то в другое место — географию выяснять было бесполезно; конечно же, на такси, и почему-то совершенно необходима была помощь Феди. Поколебавшись, Римма отпустила. Было десять утра, и вряд ли что-нибудь могло… Он вернулся в три часа ночи, очень странный. «Где ты был?» — Римма в ночной рубашке ждала в коридоре. «Видишь ли, масса обстоятельств… Пришлось ехать в Серпухов, там у нее близнецы в Доме малютки». — «Какие близнецы?» — закричала Римма. «Крошечные совсем, годик вроде. Сиамские. Они головами срослись. Карина и Анджела». — «Какими головами?! Ты в своем уме?! Она к нам сто лет ходит, ты видел, чтобы она рожала?!» Нет, он, конечно, не видел, чтобы она рожала или что-нибудь такое, ко ведь они же ездили в Серпухов, отвозили передачу: мороженый хек. Да, хек близнецам. Он сам пробил в кассе за рыбу. Римма зарыдала и хлопнула дверью, Федя остался в коридоре скрестись в комнату и клясться, что он сам ничего не понимает, но что Карина и Анджела — это он помнит точно.

Пипка после этого опять надолго исчезла, и эпизод забылся. Но что-то надорвалось впервые в Римме — она оглянулась и увидела, что время все плывет, а будущее все не наступает, а Федя не так уж и хорош собой, а дети научились на улице нехорошим словам, а старик Ашкенази кашляет, да живет, а морщинки уже поползли к глазам и ко рту, а хлам в коридоре все лежит да лежит. И шум океана стал глуше, и на юг они так и не съездили, все откладывали на будущее, которое не хочет наступать.

Смутные пошли дни. У Риммы опускались руки, она все пыталась понять, в какой момент она ошиблась тропинкой, ведущей к далекому поющему счастью, и часто сидела, задумавшись, а дети росли, а Федя сидел у телевизора и не хотел писать диссертацию, а за окном то валила ватная метель, то проглядывало сквозь летние облака пресное городское солнце. Друзья постарели, стали тяжелы на подъем, Петюня и вовсе исчез куда-то, яркие галстуки вышли из моды, Эля с Алешей завели новую капризную собаку, которую вечерами не на кого было оставить. На работе у Риммы появились новые сослуживицы, Люся-большая и Люся-маленькая, но они не знали о Римминых планах на счастье и не завидовали ей, а завидовали Кире из планового отдела, которая дорого и разнообразно одевалась, меняла шапки на книги, книги на мясо, мясо на лекарства или на билеты в труднодоступные театры и раздраженно говорила кому-то по телефону: «Но ты ведь прекрасно знаешь, как я люблю заливной язык».

И однажды вечером, когда Федя сидел у телевизора, а Римма сидела, положив голову на стол, и слушала, как кашляет старик за стеной, ворвалась Пипка, вся огонь и пламя, с розовыми щеками, помолодевшая, как это случается с сумасшедшими, и улыбнулась пылающим ртом, полным сверкающих белых зубов. «Тридцать шесть!» — крикнула она с порога и стукнула кулачком по притолоке. «Что тридцать шесть?» — подняла голову со стола Римма. «Тридцать шесть зубов!» — сказала Пипка. И рассказала, что нанялась юнгой на пароход, идущий в Японию, и поскольку пароход был уже сверхукомплектован, ей пришлось спать в котле с мясом и рисом, что капитан отдавал ей честь, а помощник капитана — отбирал, что по пути в нее влюбился богатый японец и хотел оформить брак по телеграфу, не откладывая, но не нашлось где-то там нужных иероглифов и дело развалилось, а потом — пока в одном из портов мыли котлы из-под мяса и риса — ее украла пиратская джонка и продала богатому плантатору, и она год проработала на плантациях малайской конопли, откуда ее выкупил богатый англичанин за советский юбилейный рубль, который, как известно, дорого ценится среди малайских нумизматов; англичанин увез ее в туманный Альбион, сначала потерял ее в густом тумане, но потом нашел и на радостях вставил ей за свой счет самый дорогой и модный набор из тридцати шести зубов, что могут позволить себе исключительно толстосумы. На дорогу он дал ей с собой копченого пони, и вот теперь она, Пипка, едет, наконец, в Перловку за своими вещами. «Открой рот», — сказала Римма с ненавистью. И в разинутом с готовностью Светланином рту насчитала, борясь с головокружением, все тридцать шесть — как они там помещались, непонятно, но это были, точно, зубы. «Я теперь стальной прут перекусываю, хотите — карниз перекушу», — начало было чудовище, и Федя посмотрел с большим интересом, но Римма замахала руками: все, все, поздно, мы спать хотим, и совала деньги на такси, и подталкивала к двери, и пихнула ей томик Сименона: ради бога, на ночь почитаешь, только уходи! И Пипка ушла, напрасно цепляясь за стены, и больше ее никто не видел. «Федя, поедем на юг?» — спросила Римма. «Обязательно», — с готовностью, как много раз за эти годы, ответил Федя. Вот и хорошо. Значит, все-таки поедем. На юг! И она прислушалась к голосу, который все еще чуть слышно шептал что-то, о будущем, о счастье, о долгом, крепком сне в белой спальне, но слова уже трудно было различить. «Эй, смотри-ка: Петюня!» — удивленно сказал Федя. На экране телевизора, под пальмами, маленький и хмурый, с микрофоном в руках стоял Петюня и клял какие-то плантации какао, а проходившие негры оборачивались на него, и огромный его галстук нарывал африканской зарей, но счастья на его лице тоже что-то не было видно.

Теперь Римма знала, что их всех обманули, но кто и когда это сделал, не могла вспомнить. Она перебирала день за днем, искала ошибку, но не находила. Все как-то подернулось пылью. Иногда ей хотелось — странно — поговорить на этот счет с Пипкой, но та больше не появлялась.

Опять было лето, пришла жара, и сквозь густую пыль вновь зашептал что-то голос из будущего. Дети у Риммы выросли, один женился, а другой ушел в армию, квартира была пуста, и по ночам плохо спалось: старичок за стеной кашлял не переставая. Римме больше не хотелось устроить спальню в комнате старичка, и белого пеньюара у нее больше не было: съела моль, выйдя из хлама в коридоре, даже не посмотрев, что ест. Придя на работу, Римма пожаловалась Люсе-большой и Люсе-маленькой, что моль уже ест даже немецкие вещи, и маленькая ахала, прижимая ладони к щекам, а большая злилась и мрачнела. «Если хотите прибарахлиться, девочки, — сказала опытная Кира, оторвавшись от телефонных махинаций, — могу отвезти. Тут у меня есть одна. У нее дочь из Сирии вернулась. Деньги можно потом. Вещи хорошие. Вера Есафовна в субботу на семьсот рублей взяла. Они там, в Сирии, хорошо жили. В бассейне плавали, хотят еще поехать». — «Давайте, что ли», — сказала Люся-большая. «Ой, у меня долгов столько», — шептала маленькая.

«Быстро, быстро, девочки, берем такси, — торопила Кира. — За обеденный перерыв обернемся». И они, чувствуя себя девочками, сбежавшими с уроков, набились в машину, обдавая друг друга запахами духов и зажигаемых сигарет, и закружили по горячим летним переулочкам, засыпанным солнечной липовой шелухой, пятнами теплой тени; дул южный ветер и доносил сквозь бензиновые дуновения торжество и сияние далекого юга: голубое полыхание небес, зеркальный блеск огромных морей, дикое счастье, дикую свободу, безумие сбывающихся надежд — на что? а бог их знает! И по квартире, куда они вошли, замирая и предвкушая счастливое промтоварное приключение, тоже ходил теплый ветер, колыша и вздувая белый тюль на окнах, на дверях, распахнутых на просторный балкон, — все тут было просторное, крупное, свободное. Римма позавидовала квартире. Могучая баба — хозяйка продажного добра — быстро распахнула заветную комнату. Добро было навалено, помятое, в коробки из-под телевизоров, на вздымающуюся двуспальную постель, отражалось в зеркале могучего гардероба. «Ройтесь», — распорядилась Кира, стоя на пороге. Женщины, трепеща, погрузили руки в короба с шелковым, бархатным, полупрозрачным, расшитым золотыми нитями; вытаскивали вещи, дергая, путаясь в лентах и воланах; руки выуживали, а глаза уже нашаривали другое, поманившее бантом или оборкой; внутри у Риммы мелко дрожала какая-то жилочка, уши пылали и во рту пересохло. Все было как во сне. И, как и полагается по жестокому сценарию сна, скоро наметился и начал разрастаться некий сбой в гармонии, тайный дефект, грозящий прогреметь катастрофой. Вещи — да что же это такое? — были не те, не те, что померещились вначале, глаз уже различал вздорность этих клюквенных марлевых юбок, годных разве для кордебалета, претенциозность лиловых индюшачьих жабо и немодные линии толстых бархатных жакетов; это отбросы; нас пригласили на объедки с чужого пира; здесь уже порылись, потоптались; чьи-то жадные руки уже осквернили волшебные короба, вырвали и унесли то самое, настоящее, ради чего билось сердце и дрожала та особая жилочка. Римма навалилась на другие ящики, шарила по развороченной двуспальной постели, но и там, и там… А то, что она в отчаянии выхватывала из куч и прикладывала к себе, тревожно всматриваясь в зеркало, было смехотворно мало, коротко или глупо. Жизнь ушла, и голос будущего поет для других. Баба, владелица товара, сидела, как Будда, к смотрела зорко и с презрением. «А это?» — Римма тыкала в то, что висело на плечиках вдоль стен, развеваясь на теплом ветру. «Продано. Это тоже продано». — «А на мой размер… Есть что-нибудь?» — «Дай ты ей», — сказала бабе Кира, подпирая стенку. Баба, подумав, вытянула из-за спины что-то серое, и Римма, торопливо обнажаясь, открывая подругам все тайны своего дешевого белья, ужом пролезла в полагающиеся отверстия; прилаживая и обдергивая, всмотрелась в беспощадно яркое свое отражение. Теплый ветер все гулял по солнечной комнате, равнодушный к совершаемому торгу. Она не поняла толком, что надела, с тоской смотрела на свои белые, с черными волосками ноги, словно отсыревшие или пролежавшие всю зиму в темных сундуках, на испуганно вытянутую шею с гусиной кожей, на прилипшие волосы, на живот, на морщины, на темные круги под глазами. От платья пахло чужими людьми — его уже мерили. «Очень хорошо. Твое. Бери», — давила Кира, тайная союзница бабы. Баба смотрела молча и брезгливо. «Сколько?» — «Двести». Римма задохнулась, пытаясь сорвать отравленную одежду. «Это же очень модно, Риммочка», — виновато сказала Люся-маленькая. И в довершение унижения ветер распахнул дверь в соседнюю комнату и показал райское видение: молодую, загорелую до орехового блеска, божественно точеную дочь бабы — ту, что приехала из Сирии, что выпорхнула из белых бассейнов с прозрачной голубой водой, — сверкнула белая одежда, голубые очи, баба встала и прикрыла дверь. Это зрелище не для смертных.

Южный ветер заносил в старый подъезд мусор цветущих лип, нагревал потертые стены. Люся-маленькая спускалась по лестнице боком, обняв гору выбранных вещей, чуть не плача, — опять залезла в страшные долги. Люся-большая злобно молчала. Римма тоже шла, стиснув зубы: летний день почернел, судьба раздразнила и посмеялась. И она уже знала, что купленная ею в последний момент, в отчаянном порыве блузка — дрянь, прошлогодние листья, золото сатаны, которому суждено наутро обернуться гнилушками, шелуха, обсосанная и сплюнутая голубоокой сирийской гурией.

Она ехала в притихшем, загрустившем такси и говорила себе: зато у меня есть Федя и дети. Но утешение было фальшивым и слабым, ведь все кончено, жизнь показала свой пустой лик — свалявшиеся волосы да провалившиеся глазницы. И вожделенный юг, куда она рвалась столько лет, представился ей желтым и пыльным, с торчащими пучками жестких сухих растений, с мутными, несвежими волнами, покачивающими плевки и бумажки. А дома — старая, запселая коммуналка и бессмертный старичок Ашкенази, и знакомый до воя Федя, и весь вязкий поток будущих, еще непрожитых, но известных наперед лет, сквозь которые брести и брести, как сквозь пыль, засыпавшую путь по колени, по грудь, по шею. И пение сирен, обманно шепчущих глупому пловцу сладкие слова о несбыточном, умолкло навеки.

Нет, еще были разные события — у Киры отсохла рука, Петюня приезжал в гости и долго рассказывал о ценах на нефть, Эля с Алешей похоронили собаку и завели новую, старичок Ашкенази помыл наконец окна с помощью фирмы «Заря», но Пипка больше не появлялась. Одни точно знали, что она вышла замуж за слепого сказителя и укатила в Австралию — сверкать там новыми белыми зубами среди эвкалиптов и утконосов над коралловыми рифами, а другие клялись и уверяли, что она разбилась и сгорела в такси на Ярославском шоссе, в дождливую скользкую ночь, и что пламя было видно издалека, и стояло столбом до неба. Еще говорили, что сбить огонь не удалось, и когда все прогорело, то на месте катастрофы ничего не нашли. Так, одни угольки.

© Татьяна Толстая, 1990 г.

Похороны инженера назначили на вторник, и весь понедельник прошел в суматохе ожидания: приедет его жена или не приедет? Воздух села, казалось, сгустился от споров. Большинство говорило: нет, нет и нет! Зачем было сбегать отсюда год назад, если не затем, чтобы навсегда. Но иные все-таки уповали на совесть: мол, если жена инженера всю жизнь прожила за его счет, то уж похоронить обязана за свой.

Инженер спокойно лежал в свежем занозистом гробу, не обращая внимания на эту суету и проблемы совести, потому что впервые за много лет был уверен в себе. При жизни он боялся придирок директора совхоза, боялся своей жены, которая «с университетским образованием пропадала в деревне», а когда родилась дочь, то и ее начал побаиваться. Но сейчас он оказался наконец в своем праве: в интересах людей похоронить покойника, и он знал, что свое получит. Враг его — рак легкого — перестал мучить, и хотя за это пришлось заплатить своей жизнью, такая развязка вполне устраивала.

Во вторник, в три часа, все село явилось на панихиду, но и там не утихали споры, так что о покойном думали мало, зато цветов принесли много — заморозков ждали со дня на день, а уж они вытравят все георгины и астры. Когда говорили речи и несли гроб к Донцу, на новое кладбище, все еще оглядывались на дорогу, ведущую к райцентру. Казалось, вот-вот появится жена инженера и закричит на них: «Что вы делаете, некультурные животноводы, нашли кем открыть новое кладбище — моим мужем, не позволю!»

И только Гриша-Шиша (шишка на лбу — факт из его внутриутробной биографии) не оглядывался, не спорил, а говорил, как всегда, стихами:

Часто стихи Гриши-Шиши оказывались пророческими, даже стало обычаем спрашивать у него о пропавших коровах и пропавших мужьях, но на этот раз ему мало кто верил. После похорон приезжать незачем: мебель они год назад увезли, а больше в квартире ничего нет.

Пока гроб опускали и зарывали могилу, мальчишки выловили в речке рака — был он огромен и тих. Гриша-Шиша свистнул — от удивления или еще от чего, только всем показалось, будто рак свистнул. Потом очнулись от наваждения и поспешили обратно — на поминки, в клуб.

Клубное радио было сломано необычно — никак не выключалось, поэтому все чувствовали себя неловко, когда оттуда сладострастно полилось:

— Как прекра-аа-аа-сен этот мир — посмотри-ии-ии…

Но в конце концов закончилась развлекательная программа, народ настроился на торжественный лад, как вдруг синоптики объявили, что по Ростовской области этой ночью ожидаются сильные заморозки. Все разбежались по домам, чтобы успеть убрать из садов и дворов вое то, что не должно замерзнуть. За столом остался один Витя Бондаренко — раздумывать о будущем счастье и вспоминать год, прошедший со дня приезда в это село. Тогда директор совхоза при свидетелях намекнул: если доходишь больного, квартира твоя. Но это легко сказать: «Доходишь!» Витя с такой яростью, словно назло кому-то, стал ухаживать за инженером, что даже рак легкого, и тот отступил. Правда, совсем ненадолго. Теперь квартира принадлежала семье Бондаренко, можно было ехать за женой и детьми, но почему-то это Витю не радовало. Хотя ведь площадь-то немалая: три комнаты, кухня, кладовка, сени, в общем, половина большого совхозного дома да еще участок с фруктовыми деревьями и даже двумя грецкими орехами. Орехи давно-давно посадил инженер, но поскольку расти им было не год и не два, плоды в этом году появились впервые.

Ночью действительно ударил мороз, а в среду выпал обильный снег, который все шел и шел, к четвергу превратился в дождь, лил целый день, в пятницу вся донская земля уже оттаяла, в ночь на субботу расцвели многолетние цветы.

Солнце с утра пульсировало, как заводное, в тени было плюс тридцать, и вообще день начинался странно: дети все как один с необыкновенной охотой убежали в школу, агрономша родила двойню, а в магазине выбросили тушенку. Кроме того, воздух на улице отдавал «Примой» или иной какой-то химической одурью, дикторы радио и телевидения запинались на самых простых словах да еще Гриша-Шиша купил в магазине сапоги. Он пришел, осмотрел ассортимент и приветствовал продавщиц следующими словами:

Продавщицы привычно возмутились, что на букве «б» он всегда медлил, словно колебался в выборе слова, а потом растерялись: тапочки-то у Гриши как новенькие. Он круглый год ходил в комнатных тапочках. На вопрос, зачем сапоги, Гриша отвечал, что могут ноги оттоптать, а больше ничего не пояснил.

В час дня из дома вышел восьмидесятилетний дед Черников. Он всегда брал с собой шашку, на которую опирался, как на трость, но при встрече с кем-нибудь начинал размахивать ею так небрежно, словно в опоре совсем не нуждался, поэтому было принято обращаться к нему с бравым вопросом: «Куда бежишь?» И дед неизменно отвечал: «На кладбище». — «Но ты ведь еще живой?» — «А толку-то!» — восклицал старый казак и шел дальше, уже не размахивая шашкой, а опираясь на нее. Сегодня он в самом деле пошел в сторону нового кладбища, прошел половину пути, как вдруг с автомагистрали на большой скорости вывернули «Жигули» и чуть не сбили его. Дед очумело повернул назад, в село, а машина сбавила скорость и остановилась возле дома инженера. В это время из школы напротив вырвалась орава мальчишек и окружила приехавших плотным кольцом, иные смельчаки стучали по крыше автомобиля портфелями и пинали ногами колеса. Жена инженера, ее зять и дочь — все делали вид, что ничего не происходит. Они вышли из машины, выгрузили вещи. Зять еще доставал разобранную детскую кроватку, а инженерша с дочерью и маленькой внучкой направились в квартиру.

Как только они открыли дверь, в нос им ударил свежий запах химии, да такой мощный, что войти внутрь решилась одна дочь. Глазам ее открылась такая картина: закутанный в цветастый платок мужчина с «Примой» в одной руке и «Дихлофосом» в другой темпераментно выводил на стене направленной струйкой яда: «Смерть кровососам». Судя по всему, этим заклинанием он заканчивал операцию, потому что все обои были мокрыми, с потолка капало, а на полу валялось более десятка пустых баллонов из-под отравляющих веществ. Сухой оказалась лишь миниатюра с бравым казаком Мамаем — он так и не подпустил к себе насекомых, словно напугав их плеткой и горилкой, которую хлестал веками, лучезарно улыбаясь. Отравленных клопов почему-то не было видно, зато человек в платке уже покачивался.

— А где мой папочка? — спросила дочь лицемерным голосом.

Человек в платке обернулся к ней, грозно направил на нее баллоны, потом переспросил:

— Инженер? А они переехали. — После чего он вылил остатки «Примы» на пол, свалился на стул и сделал жест рукой: уходите, не мешайте.

Тут жена инженера, слышавшая все, решительно распахнула дверь:

— Ты у меня пошутишь! — закричала она, зажимая нос. — Я, между прочим, его жена!

— Бывшая.

— Мы не разводились.

— Бог вас развел.

Тут девочка заплакала, инженерша побежала с нею в другие комнаты, но и там нашла только мокрые обои.

Вошел зять с двумя чемоданами в руках и пуховиком под мышкой, поморщился, быстро сориентировался в обстановке и предложил отправиться на совещание в машину. Чемоданы он оставил, а пуховик так и унес обратно. Выходя, вое трое громко кричали насчет того, что квартира принадлежит им — они не выписаны.

Во дворе, кроме мальчишек, забравшихся на ореховые деревья, было уже несколько соседей, в том числе известный красавец и холостяк Вовка Бендега. Со словами: «Суббота, два часа дня, а я как дурак трезвый хожу» — он пошел на инженершу и стал намекать насчет денег, утверждая, что нес гроб полдороги, а погода была ветреная. Жена инженера обозвала его колдырем и спросила, сколько ему надо. Он загнул десятку, на что получил ответ: дескать, это не деньги, деньги начинаются с двадцати пяти рублей. Тут семейство нырнуло в машину, и Вовка остался ни с чем.

— А пошла ты на год! — крикнул он, смакуя новое, привезенное им из райцентра выражение и не замечая, что локтем столкнул деда с шашкой.

Дед возмутился:

— Что за день, понимаешь…

— Понимаешь, когда вынимаешь. Давай сюда! — скомандовал Вовка, забирая шашку и пробуя ее пальцем на предмет годности, — увы, она была безнадежно тупа. Он приказал старику наточить ее, а сам пошел встречать Гришу-Шишу, чтобы удостовериться насчет сапог. Да, тот оказался в сапогах, несмотря на жару, все глядели на него с удивлением, а он как ни в чем не бывало завел светский разговор:

Кто-то возразил ему насчет чтения — жена инженера-де, вон много читала, а когда узнала про рак, собралась и укатила. Зато после похорон тут как тут. Потому что квартира им нужна — три километра от города, конечно, удобно…

— Жена называется — всю жизнь белья в руках не держала, он приходил с работы, она ему стиральную машину в зубы, и все! Раскабанела от безделья.

— А привез ее когда — такая была некунная женщина.

— Разоделась здесь. За что он ее терпел: такая въедливая! Мать…

— Не надо матиться.

— Надо за Витю Бондаренко заступиться! — снова виршами предложил Гриша-Шиша.

А народу уже собралось порядочно, дед Черников сидел у забора и точил свою шашку, время от времени пробуя ногтем степень ее готовности, потом вдруг подошел к пуховику и начал рубать его, но только ткань порвал — пух пружинил, не давался. Он отвел руку и сделал шашкой неторопливое вращательное движение, потом быстрее, наконец — вжик-вжик-вжик — металл засверкал и слился в одно сплошное стальное зеркало.

— Эх, как мой прадед рубил, казачура! — сказал дед, задыхаясь.

Тогда молодой тракторист Игоренок перехватил у деда шашку и одним ударом рассек пуховик надвое. Место разреза было таким ровным, словно разрубили тушу свиньи. Но уже через мгновение пух начал выпучиваться, а тут дети помогли ему, и скоро весь двор оказался в белоснежном покрытии.

— Высший класс джигитовки!

— Никакая не джигитовка. Коня-то нет.

Жена инженера увидала свой рассеченный пуховик, вылетела из машины и прямо в квартиру — вызвать по телефону милицию. Было слышно про некультурных животноводов, которые оскорбляют. За нею прибежали все члены семейства и засели в гостиной ожидать властей. Витя Бондаренко выглядывал то в одно, то в другое окошко и всем своим видом сообщал односельчанам примерно следующее: выселяют, утомляют, обижают. Подошли члены сельсовета и попытались увести нескольких забиячливых мужиков: Вовку Бендегу, Игоренка, Гришу-Шишу. Ничего из этого не вышло, и они удалились, по-свойски упрашивая каждого второго: «Не делать хулигантства».

Однако после их ухода общее волнение стало утихать, послышались разумные предложения, как-то: написать от имени депутатов письмо в суд — с просьбой разобраться. Иные возражали: разберешься с нею, свинотой, жди, она же возвышенность здесь, все остальные скотники, доярки, а у нее образование, она законы знает.

День на глазах стал иссякать, и народ стал склоняться к тому, чтобы расходиться. Почуяв это, Гриша-Шиша вдруг начал кричать на всех мужиков, причем без всякой рифмы.

— Ты чего? Ты чего?! — зашумели все на него.

— Я и должен ругаться, чтобы вы казаками могли оставаться! — ответил он, придя в себя.

Появилась мать агрономши, с утра разродившейся двойней, и принесла манной кашки — для внучки инженера. Вообще старушка довольно ворчливая, сегодня она была счастлива, ласково всех отводила рукой, пробираясь к крылечку и приговаривая: «Ну зачем вы интересуетесь? Чужая семья — потемок». Она забралась на верхнюю ступеньку, оставляя после себя тишину, и в ней — снова вжик-вжик-вжик — полетел-заблестел ковшик с кашкой. Отчетливо прозвучал вздох Бендеги:

— А я колебнулся.

— А я не колебнулся, — ответил Игоренок, бросивший ковш, и его ответ потонул в общем веселом гуле.

Дверь выхватили из петель. Народ ввалился в комнату под давлением задних плавно, как под музыку. Так же плавно подняли на руки испуганную инженершу с зятем, который трепыхался, как пойманный карп. Дочь успела убежать в дальнюю комнату, где спало ее чадо и куда мать агрономши никого не впускала, даже мальчишек. Кто-то увидел, как дочь прыгала из окна, крикнул: «Лови!», ее схватили в охапку и посадили в детскую кроватку, как в клетку. Кто успел собрать кроватку, так и осталось неясным, как и многие другие детали этого вечера.

Игоренок по одному скидывал с крыльца чемоданы, и они ложились под колеса машины. Один стукнулся о землю и лопнул, как орех. Из него вылетели три шляпки, пара босоножек и много-много косметических штучек. Дети посыпались с деревьев и стали расхватывать все и пускать в дело: наводить себе усы и бороды. Они носились по двору, похожие как один на казака Мамая, только без горилки.

Инженерша очнулась, высунулась из машины и закричала:

— Достанется вам квартира, когда рак свистнет.

Рак тут же полетел в воздух, словно кто-то из ребятни специально его крутил до этого в руках. Свист получился такой пронзительный, что небо закрутилось в трубочку, как береста, и снова распрямилось. После этого опять спустилась тишина, и на крыльцо из дома вышла мать агрономши с девочкой на руках. Девочка еще не проснулась. Вслед за ними появился Витя Бондаренко и, довольный, выдохнул:

— Еще бы клопы ушли…

Гриша-Шиша повел руками, и через порог поползли на улицу полчища клопов. Они скатывались по крылечку, народ расступался, а Гриша-Шиша грозно приказал:

«Жигули» в это время отъезжали, инженерша высунулась в окно и тыкала в воздух кулаком, крича:

— Мы еще встретимся!

— Я тебя встрену! — отвечал ей Вовка Бендега.

«Жигули» наддали газу и укатили. Оставшиеся в живых клопы построились повзводно и направились вслед за машиной. Расстояние между ними быстро сокращалось.

А Гриша-Шиша нажал на неиссякаемый запас доброты у матери агрономши:

Она побежала домой, принесла чайник вина, чтобы выпили за ее новорожденных внучат. Витя Бондаренко вынес стаканы и закуску, народ быстро повеселел. Свет из окон бывшей инженерской квартиры падал прямо на ореховые деревья, и о них зашел разговор. Гриша-Шиша поймал слетевший с ветки орех — один из последних — своими огромными ладонями развернул его на две части и достал ядро, похожее на человеческий мозг.

— Самое умное дерево, — загадочно сказал он.

Оказалось, что за это время кто-то еще бегал домой, и народ благословил добытчиков. За новорожденных выпили изрядно, а потом хватило еще принять за инженера. В свое время его не помянули как следует, а теперь — после того, как рассчитались с его женой, все почувствовали себя как бы очистившимися от какой-то давней вины. Ну и само собой запели свои привычные, старинные:

— Помнишь, после армии-то он какой пришел — девки чуть не дрались. Уж фигурка под ним была! Под дочерью-то фигура его.

— Когда трактор с Игоренком перегоняли, под лед ушли, и воспаленье легких случилось у него.

— Не долечился, конечно, даст разве она ему полежать.

— Интересно, рак — переходный по наследственности или нет?

— А может, и заразный!

— Где вот он сейчас, этот рак, который инженера съел?

— Ты спроси, где сам инженер сейчас?

— Да, не может быть так, чтобы весь инженер умер, и от него только грецкий орех остался, который он посадил. Не может быть, чтобы все мысли умерли.

— А рак, он не спрашивает, есть мысли или нет. Понял?

— Не спрашивает, это ясно…

На самом деле все было неясно: осенняя, но почему-то жаркая ночь, веселая песня и печальные такие разговоры, бессвязные воспоминания — все спуталось…

А рак в это время уже подползал к Донцу, облегченно посапывая. Крутой осенний ветер завихрил оставшиеся листья, уронил несколько орехов и задумался.

Жена инженера пыталась возместить себе стоимость пуховика через суд, но следователь обратился к эксперту, кандидату исторических наук. Тот объяснил, что в старину казаки действительно могли разрубать пуховую подушку, но только после специальной долгой выучки.

Да и свидетелей не оказалось.

На три рубля, которые Павлуха получил за перепашку картофельного надела у бабки Дарьи, он выпил. Из дровяного сарайчика, что на отшибе за моим магазином, долго слышались в его исполнении берущие за душу песни. Ничего страшного, конечно, никто в этом не усмотрел. Павлуху все уважали. Мужиком он считался дельным и жил в центре деревни в большой избе, обшитой тесом и свежевыкрашенной. На лето они с Полюхой брали из совхоза на содержание старую белую лошадь по кличке Цыган. В это горячее время Павлуха неизмеримо вырастал в глазах односельчан: лошадей в бригаде было немного, и, чтобы использовать их на своих усадьбах, выстраивалась длинная строгая очередь. Сначала лошадью пользовался содержатель, потом семьи, в которых есть мужики, потом одинокие бабы, которые еще в силах управляться с лошадью, потом мужики обрабатывали усадьбы у старух, и, уже когда в своей деревне лошади были не нужны, их могли брать в соседнюю, безлошадную деревню.

— Три рубля-то ему показалось мало, видать, — делилась Полюха своими соображениями с Катенкой в стороне от прилавка. — Ты не помнишь, — обратилась она уже ко мне, — чего он брал-то?

— Да нет, тетя Поль. Их тут много было, мужиков-то.

— А может, они вместе чего сообразили? — предположила Катенка. — Может, посуду нашли, сдали?

— Нет, посуду никто не сдавал, — ответила я.

— Чего-то он у меня по печи все шарил сегодня, — вспоминала Полюха. — Тайник у него, что ли, там какой ость? А пожалуй, что в щель замазывает. Давно я чтой-то подозреваю.

После долгих раздумий и сопоставлений окончательно напрашивался вывод о тайнике в печи.

С этого-то все и пошло. Тут же Полюха полетела домой. А к вечеру Катенка уже рассказывала в магазине о результатах расследования.

— Щель-то, которая у них к стене, расковырянной оказалась. А Павлуха сам только несколько ден назад ее мазал. Видать, туда и прятал.

Из сарайчика все еще доносилось пение…

А на следующее утро Катенка принесла весть, что в доме Павлухи накануне вечером слышался погром. Видимо, он что-то разбивал вдребезги и швырялся чем-то очень тяжелым. Днем молчаливая Полюха снова закупала тарелки и чашки. Катенка после ее ухода сделала предположение, что все-таки Полюха так просто этого не оставит.

— Может, Витьке, сыну, пожалуется? Вот в воскресенье-то приедет и задаст Павлухе — нечего мать обижать. А может, еще и Владимира Николаевича вызовет, участкового? Должна управа-то быть какая!

Но Полюха изобретательностью превзошла все ожидания. Свой план она держала в строгой тайне, и лишь много времени спустя выяснились подробности. Она не стала писать Витьке и, уж конечно, не вызвала Владимира Николаевича. Несколько дней велись приготовления. У себя в доме она собрала все старые, ненадежные стулья, шатающиеся табуретки, треснутые чашки и тарелки (семейная жизнь треснет, говорят, если ешь из такой посуды). Даже от матери принесла кое-что нестоящее. Когда все было готово, Полюха дождалась с работы трезвого мужа и тут-то начала ломку и битье. Старые стулья и табуретки разлетелись по досочкам, треснутые чашки черепками лежали у ног Павлухи, и даже залатанные оконные стекла бойко вылетели наружу.

— Катенк! Катенк! — кричал не своим голосом Павлуха, прибежав к соседскому окну. — Поди взгляни. У меня Полюха умом тронулась!

В это время на крыльце появилась Полюха и пошагала с гордым, независимым видом к матери.

Горячее обсуждение такого события не прерывалось в магазине целую неделю.

— Все бросила, у матери живет, — повествовала Катенка. — Павлуха наутро сам щепки и черепки убирал. Вот как надо с ними!

— Что ж, он и корову теперь сам доит? — спрашивала Серафима.

— Куда ж ему деваться? Все сам, и с коровой, и с теленком, и с овцами. Да поросеночка еще взяли на той неделе.

— Я думаю, все же озорная она, Полюха, — негодовала Серафима. — Куда же мужику с хозяйством самому?

— А зато пить некогда, — отпарировала Катенка.

— Ну а ходил он к ней?

— Сначала-то фыркал, ну а потом — куда деться? — пошел. Говорил, что пить совсем бросит. Только она не верит. Сказала, что в дом не вернется, а уедет к Дуське, сестре, в город. Та ее уборщицей в контору устроит. Будет там в чистоте жить, в халатике по паркетному полу ходить.

— Так она уж и списалась с Дуськой-то, — удивилась Серафима. — А как же Павлуха-то теперь?

— Грустит! — вздохнула Катенка.

Поговорили… Пообсуждали… Но, как известно, каждая новость устаревает. Да и дела вскоре так захлестнули баб, что им и в магазин-то бегать некогда стало.

Весна в нынешнем году была поздняя, и поэтому с мытьем изб тоже несколько припозднились. Но вот время стало подпирать. Суматоха пошла по всей деревне. Бабы то и дело мотались от пруда к избам с ведрами и тазами и мимоходом, впопыхах делились друг с другом:

— Я уже обе избы помыла, и переднюю, и прируб, — сообщала Груша, которая жила за прудом.

Она пришла в магазин за сахаром и с чувством выигранного времени могла немного постоять у прилавка.

— А я еще только чистозал мою, — всполошилась Катенка. — Тебе-то до пруда ближе всех. А тут не набегаешься!

— Ну а как же Полюха-то? — поинтересовалась Груша.

— Да что, вот Дуська приехала, так они с ней материну избу за один день от стенки до стенки вымыли. Да и велика ли изба у старухи?

— Ну а к себе-то не возвращается? — продолжала допытываться Груша.

— Какое там! Твердит, что в город уедет. Да и Дуська еще подзуживает…

Бабы только головами покачивали.

— Я свою сумку-то здесь, у печки, положу, — обратилась Катенка ко мне. — С пруда пойду, захвачу.

Мне же, когда я приехала в деревню, было в новинку такое строгое чередование дел в крестьянском хозяйстве: в одно время все колют и складывают дрова в аккуратные поленницы, в одно время моют избы, белят и красят, в одно время перепахивают картофельный надел, а потом сажают огороды, косят и сушат сено, занимаются вареньями и соленьями… И так до самой зимы.

— В деревне все надо делать по череду, — разъясняла мне бабка Даша. — А как же? Дрова распилишь — сразу же и коли, а то заволгнут, тяжело будет. А чем раньше их уложить, тем лучше: к зиме высохнуть успеют, хорошо гореть будут. Ну а избу когда еще мыть, как не весной, перед праздником? И с временем посвободнее. А потом — огород, сенокос… Поди тогда все успей! Так и будешь жить с грязным потолком целый год.

— Да, тут у вас уже все устоялось, — заметила я.

— А то как же! — приосанилась баба Даша. — Сейчас-то чего! Раньше-то тяжелей приходилось. Бывалось, мать с утра баню затопит, воды нагреет, и мы с сестрой-от потолок скоблим. Это тебе не теперешний крашеный. Тогда-то его камнями терли. Да еще и стены, и рамы все… Сейчас бумагой, обоями-то избу заклеят, вот тебе и всего делов. Только мышей разводи!.. А как стирку, бывало, еще затеем: в баню да на пруд, в баню да на пруд! Все до тряпочки перестираем, переполощем, одних половиков-то сколько!

Да, деревня кипела перед весенним праздником. Трезвые мужики, приходившие в магазин за хлебом, чинно объясняли:

— Мне тут хозяйка записочку выдала, чего надо. А то, говорит, перепутаешь все. Самой-то некогда — избу моет!

К этому жаркому времени я обязательно завозила в магазин обои, краску, белила. И все было нарасхват. Постепенно к общей работе подключались и мужики. Когда избы были уже вымыты и бабы переходили на стирку, они начинали производить текущий ремонт: красить и белить…

Один Павлуха горько ходил вокруг дома, не зная, за что бы взяться. То изгородь поправит… А потом ни с того ни с сего вдруг взял да и выкрасил в другой цвет веранду. И она как-то странно стала смотреться, ярко-зеленая с замусоленными окнами и пыльными занавесками.

Через несколько дней, широко расхлобыстнув внутреннюю дверь и таща за собой наружную, в магазин задом запятилась запыхавшаяся Катенка.

— Совсем с Павлухой худо! — сразу же выпалила она. — Пить уже начисто бросил, да и есть, почитай, не ест. Весь аж серый стал. А тут, смотрю, письмо понес. Кому это, говорю, пишешь? Он сперва и разговаривать-то вовсе не хотел. Смурной такой. А потом оказалось — Витьке.

Закупив несколько метров клеенки и пару эмалированных мисок, она прямо с крыльца закричала полоскавшей на мостках Маруське:

— Марусь-ка! Скажи, что к за тобой. Сейчас приду телогрейки полоскать…

От мостков по пруду рябь пошла в сторону магазина Маруська звонко откликнулась:

— А я половики все вымыла!.. Чтой-то ты накупила-то?

Но Катенка уже переваливалась через колени на дороге к своей трехоконной избушке. Витька приехал в субботу.

— Вон, вон, с портфельчиком идет!

Серафима и еще две бабы из соседней Поповки подлетели к окну.

— Здоровый-то какой стал! — заметила поповская бабка. — Когда только здороветь успевают? Ко мне вон внучков-то привезли — с той осени не видала, — так я прямо и сказала: растут, как редиска!

— Говорят, зарабатывает кучу! — Серафима перелетела к следующему окну, чтобы лучше видеть. — Куртку вон болоньевую сам себе купил!

— Чего ж он, мирить их, что ль, будет? — поинтересовалась другая поповская баба.

— Так ведь Павлуха вызывал. Не знаю, не знаю, как у них решится-то! — Серафима покачала головой.

Субботу и воскресенье вся деревня с затаенным любопытством наблюдала за действиями Витьки. То и дело его болоньевая куртка синим пятном прыгала вдалеке по буеракам дороги от отцова дома к бабкиному. То и дело бегала Катенка к колодцу то с одним ведром, то с другим, подолгу простаивая у журавля. Выползла бабка Даша на свою завалинку посмотреть на моросящий дождик. Даже Маруська с мостков на пруду пыталась что-то разглядеть, пока мыла тазы, но, видимо, так ничего и не разглядела.

К концу моего рабочего дня в субботу она забежала в магазин.

— Катенка, ну, чего там? — с жаром спросила Маруська, когда та с важным видом прошествовала к прилавку.

— Вот уедет Витька, тогда и выясним… Павлуха с сыном и с бутылкой к жене пошел.

Все воскресенье ждали примирения. Но Витька уехал, а Полюха осталась у матери.

— Не приняла их с бутылкой-то, — рассказывала в понедельник Катенка. — Сказала, чтобы Павлуха обратно шел ее распивать. Павлуха-то бутылку эту тут же об дверь и шарахнул. А Полюха из окна еще и кричала, чтобы домой шел озоровать.

Жизнь потекла своим чередом. Многие уже вымыли избы и принялись за покраску веранд, наличников. Но занавесок еще не вешали. Этот самый торжественный этап оставался как завершающий.

Тут-то как раз я и завезла в магазин редкого оттенка половую краску, водоэмульсионные белила для печек и рулон новой клеенки — в каждой узорной клеточке по ярко-бордовой розе.

Очередь выросла, как по волшебству. Бабы галдели и, оставив тяжелые сумки с краской и клеенкой, бегали за мужиками, чтобы те переносили покупки в дом. Суматоха и беготня не прекращалась весь день. К вечеру пришла и Полюха.

— Пустите меня без очереди. Мне только сахару.

С самого своего ухода из дому она держалась как-то неестественно прямо, будто аршин проглотила, ходила степенно и говорила с горечью.

— Чтой-то ты, Полюха, клеенку-то не берешь? Да и краски-то опосля не хватит, — сказала Серафима.

— Куда мне? — откликнулась Полюха. — Я уезжаю скоро. А матери не надо.

— Бери, бери, пригодится, — увещевала и Катенка.

— Да чтой-то тут говорить? Вставай в очередь, да и нее, — пошла в наступление Серафима.

Полюха заколебалась. Перед ее глазами переливались под лампочкой раскинутые по прилавку ярко-бордовые розы. Мужики сумками таскали к дверям банки с краской.

— Бери, — напирала Серафима. — Девать некуда будет, мне продашь.

Полюха встала в очередь. Она накупила столько, что пришлось уносить из магазина в два приема.

Последние несколько дней перед праздником хлопоты были в самом разгаре: домывалось все недомытое, достирывалось недостиранное, докрашивались наличники, рамы…

Только одна Полюха была не у дел и с тоскливым видом праздно шла по деревне. На крыльце магазина она задержалась, рассматривая, что делается на пруду.

— Чтой-то ты прохлаждаешься? — добродушно заговорила Маруська. — Я вон сейчас все занавески выполоскала. Завтра вешать буду.

В руках у нее был таз с ворохом веселого разноцветного белья.

— А чего мне делать-то? — отозвалась Полюха.

— А я вон еще и полы помою, — не слушая ее, продолжала Маруська. — И половики расстилать буду… Ну ладно, побегу, а то некогда.

Полюха пошла обратно, стараясь не замечать улыбавшихся ей чистых окошек со свежими белыми наличниками и торчащими накрахмаленными занавесками. В этом предпраздничном ряду только ее дом выглядел буднично, неухоженно, с нелепо выкрашенной верандой.

Вдруг Маруська закричала ей вслед:

— Ой, Полюх, забыла совсем! Телеграмма тебе из города. Сейчас только по телефону передали. (У Маруськи, как у почтальонки, поставили в избе общественный телефон.) Дуська твоя да и Витька тоже хотят на праздник приехать. А я замоталась, чуть не забыла…

На другой день Катенка вихрем примчалась к пруду, что-то крикнула Маруське и с нею вместе ворвались в магазин. Стоявшие у прилавка Серафима и поповские бабы вытаращили глаза.

— Полюха-то, Полюха-то! Потолки моет у себя в избе! — тараторила Катенка. — Павлуха ей с утра баню затопил. Она занавески положила мокнуть. А он сейчас стекла новые ставит, наличники мажет.

— А чего она говорит-то? — поинтересовалась Серафима.

— Да говорит, сестра приедет с Витькой, а у нее один изо всей деревни дом немытый. Павлуха то и дело — воду в избу, воду из избы, воду в избу, воду из избы… Сегодня даже поросенка вычистил!

— Озорная она все же, Полюха, — высказалась Серафима. — Гляди-кося, избу хотела не мыть! В город собралась!

— Ну, теперь наладилась, — радовалась Маруська. — А то ведь и картошку сажать скоро. Как же!

А вот и пришло время, когда яркое весеннее солнце спозаранку приветствовало каждого, кивая: «Сегодня праздник! Сегодня праздник!» С утра многие мужики отправились на подводах к большаку встречать дорогих гостей. Чуть ли не из всех труб доносился сладкий дух преснух, пирогов и прочей лакомой деревенской стряпни. Привезенных гостей отпаивали и откармливали, словно спасенных при кораблекрушении. А днем всей деревней собрались на лужайке, на самом красивом месте, за прудом, вытащили столы, уставили городской и деревенской едой. И пошел пир горой, когда долго не смолкает гармошка и песни перемежаются плясками. Частушки ласточками перелетали с одного конца длинного стола на другой. Трава под топочущими плясунами стиралась, земля отполировывалась, соревнуясь с асфальтом.

Были здесь и дружные Павлуха с Полюхой, и Дуська, и Витька, и Маруська с Катенкой. Не было лишь поповских баб, но у них свой праздник, свое застолье.

Павлуха с трактористом дядей Сашей, приникнув голова к голове, самозабвенно распевали веселую «Ой при лу́жку, при лужку́», а потом, конечно, как водится, грустную:

Аккомпанировала им на аккордеоне Дуська, городская гостья, а вторили чисто по-деревенски, звонко и ладно, Полюха с Катенкой.

Поздним вечером нагулявшиеся пошли по домам. Полюха, добродушно полущивая семечки, подталкивала разглагольствующего впереди нее Павлуху, а им вслед согласно кивала головой бабка Даша со своей завалинки.

Врачи велели остерегаться всего: физических нагрузок, переохлаждения, сырости. Давясь и морщась, она проглатывала перед едой столовую ложку мешанины из меда, тертых орехов и лимона, которая должна была возродить в ее организме бодрый дух и юную энергию. Духа не было. И энергии тоже. Была апатия и вялость. Но однажды она сказала себе: «Так невозможно! Вокруг столько неожиданной музыки, света. Они что-то сулят. Это нужно узнать».

Выпал чистый снег. Ударил мороз. По вечерам с ближнего катка стали доноситься мелодии. Надев валенки, обмотавшись шерстяным платком, она шла туда, к яркому свету. На белом круге чистого льда скользили возбужденные, счастливые люди. Среди них были и ее одноклассники: вон тот длинный в белой кроличьей шапке, Шарапов. Вон Шура Стрельцова с подругой Верой. Смеются. Им хорошо. А она как у чужого праздника… У нее коньков сроду не было. Даже на санках детских не успела накататься — заболела во втором классе ангиной. Только выздоровела, опять слегла. Потом осложнение на сердце. Ревмокардит и прочее, прочее. Тоска… Врачи велели беречься. «Надоело. Сколько можно!» На антресолях откопала давнишние коньки с ботинками — имущество брата, который про них уже и забыл вовсе, вернувшись из армии, женившись и став серьезным человеком. Примерила: на три размера больше. Надела две пары носков. И вышло впору.

На каток пошла рано утром, чтобы никто не видел. К ее радости, лед был свободен, ни одного человека вблизи. Она тут же на скамейке переобулась и, расставив руки, для равновесия, медленно вступила на лед.

Ей сделалось страшно: не то что двигаться, но просто стоять было невыносимо. Ноги подкашивались. Она боялась упасть и больно ушибиться. Вдруг пришла мысль о безнадежности затеи. У нее не было даже понятия, как надо стоять, отталкиваться, двигаться. И она упала. Подниматься было еще сложнее. Ноги разъезжались, ухватиться не за что. Она бы заплакала от досады, из картина вечернего праздника была так соблазнительна, что она решила биться дальше. Вышло, что она чуть-чуть проехалась. Это оказалось здорово. Она заставила себя оторвать ногу ото льда и опереться на другую. И поняла, что так нужно делать. Давно, когда ее еще не освободили от уроков физкультуры, они в спортивном зале делали упражнение «конькобежец». Сейчас она попыталась его воспроизвести. И снова упала. Поскольку на ней была цигейковая шуба, удар не был болезненным. В этот день она больше стояла, чем двигалась. Но это уже было что-то.

Когда она шла домой, ноги дрожали от усталости. Два дня у нее болели икры и сводило судорогой пальцы ног. На третий день она пошла опять.

Никто ничего не знал. Она радовалась: «Вот научусь кататься, пусть тогда увидят!»

Спустя недели три ей удавалось, не оступившись, вставать на лед, отталкиваться и ехать прямо. Предстояло одолеть повороты. На поворотах ее заносило, приходилось беречься от падения.

Пришел день, когда лед перестал пугать ее, когда езда уже доставляла удовольствие. Она разгонялась, летела по длинной дорожке, чувствовала на лице морозные иголочки снега. Солнце веселило ее. Теперь она не надевала шубу, нашлась одежка полегче. Теперь ей хотелось, чтобы увидели и оценили ее легкость. Так и случилось.

За ней наблюдали. Несколько мальчиков и девочек пришли кататься. Они проезжали мимо нее, иногда оборачиваясь, словно говоря: и мы так можем. А один даже улыбнулся ей, как знакомой. Что ж, компания была приятная. И она с удовольствием демонстрировала свои возможности. Но чуть-чуть перестаралась, потеряла равновесие и шлепнулась. Не успела подняться — чья-то рука пришла на помощь. Она подняла лицо: тот, который улыбался — стоит рядом. Глядит сочувственно. Жалеет. И ничего не говорит.

Она произнесла «спасибо», отряхнулась и поехала. Обернулась: он стоит. Потом поехал за ней.

Она летела по чистому льду и чувствовала, как он едет следом, заходит справа, потом слева. Словно оберегает ее от чего-то. Но она уже устала. Пора было в школу — она училась во вторую смену. Переобувшись, уже у выхода обернулась: те тоже переобувались. Он смотрел в ее сторону.

На химии ее одернули:

— О чем мечтаешь?

Она не мечтала. Просто вспоминала, как к ней протянулась красная от мороза рука и помогла подняться. Сильная и мягкая рука. И как он смотрел! Неужто она ему понравилась? Конечно. Это ясно. На нее никто никогда так не смотрел. Она была некрасивая. Так считалось в классе и во дворе. Бледная, вечно замотанная в шарфы и кофты. Было новое ощущение, и оно ее веселило. На переменке она не выдержала и сообщила подруге:

— В меня один мальчик влюбился.

— Кто? — оживилась та.

Она задумалась: действительно, кто он? Но добавила:

— Секрет.

Подруга решила, что ее разыгрывают: «Не может никто влюбиться в такую дурнушку», — определила она, и интерес ее тут же иссяк.

Сегодня утром в троллейбусе пел ребенок. Не Робертино Лоретти, И не «Санта Лючию». Так, что-то такое: ля-ля-ля, — задумчиво и деловито. Было совсем еще рано. Все были сонные. Поэтому никто ему не внимал, не приставал с дурацкими взрослыми разговорами. Мать сонно молчала, не слыша его, да и сам он едва ли слышал, едва ли сознавал себя. Он пел и, умолкая на мгновение, пальцем и дыханием проделывал дорожки и ямки в мохнатом инее морозного стекла. Укутанный, упитанный, он был, однако, для себя гораздо больше своею песней и дорожками в мохнатом инее, чем собственным толстеньким тельцем. Он пел, голубое и желтое расплывалось в его прищуренных глазах — голубой рассвет и желтые фонари, в инее вспыхивали острые искорки. Люди, покачиваясь, дремали. И только чистое «ля-ля-ля» веяло над всеми нами.

Это утреннее впечатление разбудило во мне горечь. Горечь, досаду, злость? На что, на кого? На себя? «Ты взвешен на весах и найден слишком легким». Было дано — и не осуществилось. Сквозь пальцы ушло. Было явлено. И ушло, не стало.

Боль была мгновенной и отпустила. Осталась грусть. Просто грусть, в которую может обратиться все на свете, потерявшее остроту.

В первый раз Васька недолго ждал, побежал уже через неделю. Сколько всего было побегов, он не помнил, и дома тоже считать перестали.

Все лето мать стонала, охала и жаловалась родичам и соседям. Все лето только про то и говорили — куда отдать Ваську в четвертый класс: в райцентр, большой поселок, или в Хабариху. До Хабарихи всего двенадцать километров. Зимой можно лошадь запрячь и съездить за ним в субботу, а в райцентр, как река станет, только самолетом. Не налетаешься.

Васька слушал-послушивал краем уха, но ему как-то не верилось, что речи ведутся о нем, да и до осени было еще далеко. Пугался он только, когда мать ни с того ни с сего всплескивала руками и горько охала. Так же охала она и качала головой у бабкиного гроба, поэтому Васькино сердце пужливо вздрагивало. Но заранее он свою жизнь не планировал, и, пока не хлебнул лиха по осени, он этого лиха не знал и не боялся.

Все лето он носился как ошалелый в каком-то шальном беспамятстве. Гонял на Сашкином велике. Сашка, братан, вернулся из армии и уехал насовсем жить в город. Так что велик теперь Васькин. Васька до него, правда, не совсем дорос, крутил педали, скрючившись под рамой. Но ничего, приноровился и так.

Помогал он немного на сенокосе, подгребал с мамкой сено и возил в лодке с того берега. В магазин ходил за хлебом. Вот и все дела. Больше беготня. За все лето он ни разу не задумался и не вспомнил про школу, как будто и не учился никогда. А проучился он уже целых три года. Целых три года он каждое утро с охотой шел в школу, большой деревянный дом с вышкой на краю деревни. Хозяина когда-то раскулачили и сослали. С тех пор в нижнем этаже была школа, а на вышке жили учительница, фельдшерица и радистка — нездешние, незамужние девки. До поздней ночи в школе толкалась молодежь. Молодежи в деревне немного, всего человек двенадцать, но жили весело. И женихов хватало: бригадир и агроном, и еще два парня помоложе — все неженатики. И те, кто приезжал домой только на выходные и на праздники, тут же летели в школу. Иной раз мать поджидала Таньку часов до двух ночи и ругалась, поглядывая в окошко: вышка все светилась над школой, летом в раскрытые окна далеко гремел магнитофон. В клуб ходили только в кино, а плясали и сидели, иной раз всю ночь напролет, на вышке, а если народу много наезжало, прямо в классе. Ухажеры часто забегали в школу и среди бела дня, заглядывали в класс. Правда, первая Васькина учительница, очень строгая, быстро отучила врываться на уроках. Иной раз и за дверь вышвыривала настырных парней и приказывала не мешать работать. Эту учительницу Васька боялся до смерти. Ту самую, к которой кадрились брат Сашка и бригадир, да «не по Сашке шапка», говорила мамка. Однажды эта учительница строго отчитала Васькину мать.

— Как же так, Ирина Матвеевна? Мальчику уже семь лет, а он до сих пор не знает времен года. Сегодня спрашиваю его: «Вася, посмотри в окно. Какое сейчас время года?» Не знает. Вы занимаетесь с ним дома? Читаете ему?

Да, правда, Васька долго смотрел в окно и не мог определить, какое это время. Что делать, если всякий раз, когда зеленые глазищи учительницы под сдвинутыми бровями спрашивали его, он и имя свое вспомнить не мог.

Мать стояла перед тоненькой девчонкой-учительницей и маялась в большом смущении, теребила пуговицу на кофте и поглядывала на нее сверху вниз. Васька никогда еще не видел, чтобы мать перед кем-то робела. Он послушал недолго у нее за спиной и кинулся домой, чуя, что добром это не кончится. Дома он из окошка выглядывал мать. По тому, как она размашисто шла, волнуя широкие складки юбки, как грохнула дверью, он понял, что она сильно не в духа́х. Хорошо, что батя был дома, сидел на своей скамеечке у окна и набивал патроны. Васька тут же спрятался за его спиной и поглядывал из-за плеча. Мать на ходу так пнула батин ящик с гильзами, что тот отъехал к столу.

— Ой, чегой-то ты разбушевалась, маманя? — посмеялся батя, потянувшись за ящиком. — Счас всех нас распушит, прячьтесь.

— Стыд-то какой на старости лет! Неуч неграмотный! — ругалась мать, отыскивая Ваську глазами. — Выслушивай вот за него да красней!

— Подумаешь, времен не знал, — благодушно прогудел батя, — научи, дак будет знать.

— Я его научу! — грозилась мать. — Я ему на заднице распишу эти времена, на всю жизнь запомнятся.

Весь вечер хором учили Ваську. Сестра Танька начертила график цветными карандашами и рассказала ему про времена года все, что он и так знал.

— Ну! С какого числа начинается зима? — приставала сестрица, разыгрывая учительницу.

Пока Васька соображал, мать говорила самой себе под пос, шевеля спицами:

— С Козьмы и Демьяна, а иной раз и с Покрова снег лежит.

— Ты не сбивай его с панталыку, — сердился отец. — Пускай заучивает по-научному, а не по-деревенскому.

Васька вызубрил границы всех времен года, их признаки, и в каком времени они сейчас находятся. На другой день он учительницу чуть глазами не съел, но она уже не спрашивала про это, а спрашивала, слушают ли они по утрам радио, какой сегодня ветер и какой уровень воды в реке? С тех пор каждое утро Васька стал слушать и про ветер, и про уровень, и не было дня, чтоб он не принес из школы какую-нибудь новость. Вечером он взахлеб рассказывал отцу с матерью про американцев и нейтронную бомбу, про крепостное право и Сталинградскую битву и даже про остров Кипр. К концу года Васька читал уже бойко, без запинки, а сосед их Ванька — тот только по складам.

Но еще через год учительница уехала, отработав свой срок, и Васька долго тосковал по ней и не мог забыть, и часто у стола видел он ее, а не толстую, белокурую Антонину Ивановну, новую училку. Эта Антонина тоже была ничего, но ее уже никто не боялся, мать звала ее просто Тоней, а сестры так даже Тонькой.

По утрам он уже не с такой радостью, как прежде, бежал в школу. И все было не так, как при Зинаиде. Раньше, когда они входили, Зинаида сидела за столом и каждому из них навстречу кивала. Ровно в половине девятого она взглядывала на часы и раскрывала журнал. Никто у них не опаздывал, даже те, кто ходил из дальних деревенек. По понедельникам и четвергам Зинаида проводила политинформации — рассказывала, где что в мире происходит, где идет война и где скоро начнется. По средам и пятницам после уроков читали «Сто рассказов из русской истории» и другие книжки. И дома каждый день заставляла читать по часу, а мамка вечером расписывалась в особую тетрадку, что Васька свой положенный час отчитал. Да, Зинаида была строга. На родительском собрании она так и сказала, что требует многое не по программе, но если только по программе жить, то ваши дети никогда не станут образованными, полноценными людьми. На собрания всегда ходила мамка, она потом и рассказывала за ужином, что говорила Зина про Ваську и про других.

— Какими-какими людьми? — удивленно переспрашивал батя. — Полноценными? Слышишь, Васька, что говорит твоя учительница? Читай книжки, будешь человеком.

— Книжки-книжки, — ворчала маманя. — Мы и в глаза не видали никаких книжек. Что ж мы, неполноценные?

— Значит, так выходит, — посмеивался батя. — Ты ж не понимаешь того, что тогда время было другое, можно было прожить и неученым. Теперь нет.

Танька каждый вечер приставала с расспросами, какое платье было на Зинаиде. А Васька помнил только, что было на ней что-то синее с белым. Еще помнил длиннющий шарф с кисточками, даже не с кистями, как у мамки, а с маленькими круглыми шариками. Зачем носят такие шарфы, Васька понять не мог. В классе у них всегда жарко. Но когда Зинаида, проходя по рядам, поворачивалась к нему спиной, рука так и тянулась осторожно потрогать шарик.

— Ну что, ты не можешь рассказать, что за платье и как пошито? — приставала Танька. — Дурак!

— Сама дура, — обижался Васька.

Танька набрасывала цветастую шаль, крутилась перед зеркалом и так и сяк, поводила плечами, но все равно была похожа больше на цыганку, чем на Зинаиду. Батя так и сказал — цыганка.

В общем, одевалась Зинаида так, что если б девчонки и вздумали ей подражать, ничего бы у них не вышло. И причесывалась тоже по-разному, интересно: то уложит косу вокруг головы, то закрутит волосы жгутом на затылке. Когда она останавливалась на минутку у его парты, ручка замирала у Васьки в руке. Он поднимал глаза и завороженно следил, как пробегает золотой блик по ее гладким волосам, когда она поворачивает голову. Она проходила дальше по рядам, но долго еще витал возле Васьки ее свежий дух, как будто распахнули окно в душной комнате и снова закрыли. Ни у кого не было такого запаха, как у Зинаиды. Что-то напоминал он Ваське. Смутно грезилось лето, только что сметанный стожок, под бок которого так хорошо привалиться и зажмурить глаза от жаркого солнца. Потом стожок взвалят на лодку, а Ваську на стожок, и поплывут они вместе на свой берег, домой. И даже прохладный речной ветерок не сможет прогнать запах жаркого лета, теплого колючего сена.

Но как-то вечером, когда сидел Васька над ежедневным часовым чтением о Робинзоне Крузо, Танька рассказала родичам, что в поселок, в магазин, привезли несколько флаконов французских духов. Один только и купили пока. И знаешь, кто, мам? Зинаида.

— Тридцать рублей за пузырек! — всплеснула руками мать. — Святители-угодники! На эти деньги поросенка можно купить. Ты смотри, с ума не трогайся, не вздумай деньгами-то швырять.

Танька только загадочно улыбнулась в ответ. В субботу она поехала в поселок и купила себе эти духи. Она вообще покупала все что хотела на свои деньги. В прошлом году Танька окончила десятилетку, но в город ее пока не пустили. Родичи решили, пускай поживет при них еще, слишком молодая, а потом поедет учиться обязательно. Тем более она пока сама не знала, хочется ли ей учиться и на кого. А доярки у них зарабатывали хорошие деньги, по двести-триста рублей.

Духи она расходовала помаленьку, бережно, только по большим праздникам.

— За такие деньги только и нюхать, не на себя же лить, — ворчала мать.

Часто Танька доставала заветный флакончик и подолгу любовалась. И Васька украдкой поглядел, отвинтил блестящую пробку. Пахло хорошо. Но все-таки теперь, стоя рядом с Зинаидой у доски, он вспоминал не ароматный июльский сенокос, а белую с золотом Танькину коробочку.

Зинаида и на уроки, и по деревне смело ходила в модных, широких «бананах», на которых общими усилиями трех классов было подсчитано: три кармана больших, два маленьких, четыре «молнии» и двенадцать заклепок. Про эти «бананы» даже самые ехидные языки промолчали, а таких языков у них в деревне — в каждом доме. И Васькина мать ничего не сказала, хотя как-то, когда к слову пришлось, уже собралась и губы поджала неодобрительно, но потом передумала. Зинаиде разрешалось все.

Зато бабы отвели душу, когда приехала новая учительница. Ее обсуждали много и всласть. При ней все в школе стало по-другому. Теперь они утром приходили в пустой класс, все пятнадцать человек. Потом спускалась, позевывая, Антонина, давала им задание и снова уходила наверх чай пить. Они бегали по партам, дрались и кричали. Возвращалась со станции радистка Катя. Она включала станцию рано утром. Когда оживал громкоговоритель на столбе у конторы и приемники в домах, мать говорила ласково: «Катя наша встала».

Прибегала фельдшерка с чемоданчиком. Она уже с утра бегала по уколам. Мать смеялась — старухи сейчас моду взяли делать уколы, причем каждый божий день. Эту фельдшерку все три класса боялись панически, потому что она и их порола своими уколами. И если бабкам это в радость, то Ваське совсем ни к чему.

По пути фельдшерка и Катя шикали на них, чтоб утихомирились. Они ненадолго затихали, и тогда слышно было, как смеются наверху девки и гремят чашками. Потом спускалась причесанная, жующая Антонина и начинала спрашивать уроки.

В класс теперь то и дело кто-то влетал. Распахнув дверь, смело входил бригадир, и дети его встречали радостным галдением, а Антонина — сияющими глазами.

— Встать надо, когда старшие входят, — командовал бригадир и потрясал в приветствии кулаком.

Все пятнадцать крышек с готовностью хлопали дорогому гостю. Бригадира вся деревня любила. Старики за то, что помогал с дровами и транспортом, только попроси — не было отказу. Женщины за то, что не пил и не матерился. А Ваське он как-то велосипед починил.

Бригадир садился, как хозяин, на учительское место, раскрывал журнал и…

— Вань, что я вижу! У тебя пара по чтению. Когдай-то ты успел? И чему ты их тут учишь, Антонина Ивановна?

— Ха-ха-ха! — радостно гремел класс.

— Он стих не выучил, — смеялась от окна и Антонина.

— Чтоб завтра же исправил. Слышишь, Вань. Сам прослежу.

И расстроенный Ванька кивал и обещал исправить, плохо давались ему стихи. Посидев минутку-другую, бригадир уходил, и они долго не могли вернуться к урокам: шелестели страницы, вздыхала Антонина. Нет, Антонина тоже была ничего. Правда, рассказывать она была не мастерица и не читала им после уроков газеты и книжки по истории или Пескова о зверях и природе. Васька стал приносить из школы меньше новостей. А раньше, бывало, потешит отца с матерью, наплетет им с три короба и про раба Спартака, и про его друга Юлия Цезаря, к которому спешил Спартак на помощь, но не успел спасти того от лютой смерти. Была у Васьки такая слабость — присочинить.

Новая учительница была помешана только на художественной самодеятельности и рукоделии. Часто они и после уроков клеили и шили, что положено было по программе для всех трех классов и еще много чего сверх программы. Васька весь ходил в засохшем клею, и клей этот не смывался и не сдирался со школьного костюма. Они нашили котов, медведей и чебурашек для детского сада. На это пошла старая мамкина юбка и все запасы ваты в доме. Когда стали проходить пуговицы, Васька не нашел в доме ненужных и срезал две с отцовской рубашки. Мать кричала караул: на каждом шагу иголки, пластилин и клей, не доглядишь, покромсает чего нужное из тряпок.

Еще Антонина закончила музыкальную школу и играла на аккордеоне. Поэтому на все праздники, какие только бывают, готовили концерты. Готовили, иной раз просиживая в школе до поздней ночи. На школьные утренники сходились даже дряхлые, больные старухи и те, кто вообще никуда не ходил — ни в кино, ни на лекции в клуб, ни на приезжих артистов, ни на собрания. Может быть, потому и приходили, что за два-три дня до концерта рисовали открытки-приглашения с цветами, флагами или Дедами Морозами, разносили по домам и вручали из рук в руки. Женщины и старушки тихо млели, слушая, как складно поют выстроенные в шеренгу детишки и сама Антонина на стуле с громадным переливчатым аккордеоном. Те, кому не хватало стульев, сидели на партах и подоконниках. Многие матери на этих утренниках плакали. Васькина мать никогда не плакала, но возвращалась домой плавной неспешной походкой с чуть приметной улыбкой на размягченном лице, как после бани. И потом несколько дней не ругала Ваську.

За это пение и аккордеон многое прощали Антонине, но все говорили, что ни в какое сравнение она не шла с прежней Зинаидой, дети ее не слушаются, на уроках что хотят, то и творят. Зинаида была девушка серьезная, все с книжками, да с книжками сидела, зато и поступила в Ленинграде в университет, на исторический факультет. «А эта за гульбой рано пошла», ей не до учебы. Так говорила мать и поджимала неодобрительно губы.

— Не суй свой нос не в свой вопрос, — бурчал в ответ батя.

— Все равно он на ней не женится, — кричала из другой комнаты Танька. — Он уже на праздники к Зинке летал в Ленинград.

— Ну и что же, и как же? — всполошилась мать.

— А никак, зачем он ей нужен?

— А какой парень! — обиделся за бригадира отец. — Не пойму я этих девок, нет, не пойму. На что они глядят? Лодку купил. У нас, считай, что машина. Через годика два-три будет управляющим.

А Васька слушал эти разговоры и уже кой-чего просекал.

Нет, и при Антонине Васька школу очень любил. Любил он и Антонину, когда она играла, склонив на плечо голову, а аккордеон рыдал у нее на коленях. От его голоса и Ваське хотелось всплакнуть, хотя на слезы он не скорый и сам давно забыл, когда в последний раз плакал.

Не любил он только до отвращения домашние задания. Все как-то времени на них не хватало. Каждый вечер мать выкрикивала в темноту с крыльца: «Васька! Домой! Уроки делать, Василий!» И он через силу бросал друзей и тащился домой, как на тяжелую работу. Мать за шкирку втаскивала его через порог, сдергивала заснеженное пальто или мокрую куртку и гнала за уроки.

— Дай хоть парню поесть сначала, — робко просил отец.

— Успеет. Пробегал, дак теперь пусть перетерпит.

Васька грел у печки задеревенелые пальцы и садился за постылые уроки. Когда он научился понимать по часам, то посчитал, что не так уж много времени они берут, а кажется, сидишь весь вечер. И математику, и русский он делал за пятнадцать минут, стихи учил с лету. Теперь он ставил перед собой часы и после каждой строчки поднимал на них глаза — стрелка почти не двигалась. Правда, после того, как его оставили пару раз после уроков и заставили заново делать домашнюю работу, он старался писать почище. Уж лучше побегать вокруг школы, поглядывая в окна на двоечников, чем сидеть и маяться там самому.

Учился Васька хорошо, без троек в четвертях. Так, по будням случались, правда, всякие оценки, двойки тоже. Однажды Зинаида, гневно потрясая его тетрадкой, показала ее всему классу:

— Полюбуйтесь, ребята, этим безобразием! Так писали, наверное, неандертальцы, первобытные люди.

Она разорвала тетрадку поперек, так, что получились две маленькие тетрадки, и вручила их Ваське.

А вечером Васька уже рассказывал родичам про неандертальцев, умолчав, понятно, про себя. Вышло все неожиданно. Когда гнев у Зинаиды прошел, а остывал он так же быстро, как и вспыхивал, Люська из Крестовки, самая настырная, не удержалась и спросила, кто такие неандертальцы? Зинаида вдруг рассмеялась и пошла наверх за книжкой с картинками про этих самых неандертальцев. После этого Ваську несколько дней звали неандертальцем, но потом забыли. Слишком длинное слово, не проглотишь, да и опасно: Васька хоть и третьекласснику мог свободно в зубы дать.

В школе всякое случалось, были и другие неприятности, но никогда он зла долго не помнил и все равно любил своих учительниц, первую и вторую.

Когда учительницы оставляли ночевать Люську и Генку с Крестовки, он им завидовал до боли сердечной. Он бы все отдал, хоть свой велосипед, чтобы посидеть весь вечер и ночевать на вышке. А бывало это в лютые морозы, вьюги или распутицу, потому что Люська с Генкой ходили каждый день за три километра. А на большой перемене Люське с Генкой давали чаю, а остальные бегали перекусывать к себе домой. За это учительниц бабы хвалили, а матери крестовских учеников всякий раз, как приходили в магазин или по делам, заносили им то рыбы, то мяса, то банку свежих сливок, и долго нараспев благодарили и кланялись, и обещались не оставаться в долгу. Счастливчикам Люське и Генке все завидовали.

Так и промчались совсем незаметно эти три года в школе. Васька только в конце лета понял, что не будет больше ни вышки, ни Антонины, а надо ехать в четвертый класс черт-те куда в поселок, да еще и жить там в интернате.

И. Н. ПОЛЯНСКАЯ

Ирина Николаевна Полянская родилась в городе Касли Челябинской области. Окончила Ростовское училище искусств (актерское отделение) и Литературный институт имени А. М. Горького. Работала концертмейстером, корреспондентом молодежной газеты, литконсультантом. Впервые напечаталась в 1983 году. Автор книги «Предлагаемые обстоятельства». Живет в Москве.

«Предлагаемые обстоятельства». Впервые в журнале «Литературная учеба», 1984, № 2.

М. В. КАРПОВА

Марина Витальевна Карпова родилась в Москве. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала библиотекарем, лаборантом, костюмером в ТЮЗе, слесарем на музыкальной фабрике, воспитателем в детском саду. Аспирант Литературного института. Впервые напечаталась в 1984 году. Участница VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в Москве.

«Ловля майских жуков». Публикуется впервые.

М. А. КРЕТОВА

Марина Александровна Кретова родилась в Москве. Окончила вечернее отделение факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Работала в редакции «Учительской газеты», в средней школе, на телевидении. Впервые напечаталась в 1979 году. Участница V Московского совещания молодых писателей. Автор книги «Долить радость». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Чистенькая жизнь». Из книги «Делить радость» («Молодая гвардия», 1987).

А. МХЕИДЗЕ

Анна Мхеидзе родилась в Болнисском районе Грузинской ССР. Окончила экономический факультет Тбилисского государственного университета. Работает в райисполкоме города Тбилиси.

«Выбор за мной…». Впервые в «Литературной Грузии» в 1981 году.

С. В. ВАСИЛЕНКО

Светлана Владимировна Василенко родилась в городе Капустин Яр. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала мотальщицей на заводе, почтальоном, журналистом, инструктором ДЭЗа. Впервые напечаталась в 1973 году. Участник VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в Москве.

«Звонкое имя». Впервые в журнале «Юность», 1988, № 11.

Л. Л. ВАНЕЕВА

Лариса Львовна Ванеева родилась в Новосибирске. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала журналистом и сторожем. Впервые напечаталась в 1980 году. Участник V Московского совещания молодых писателей. Живет в Подмосковье.

«Венецианские зеркала». Рассказ публикуется впервые.

Т. Э. ТАЙГАНОВА

Татьяна Эмильевна Тайганова (Марченко) родилась в Орле. В настоящее время живет в Челябинске. По специальности художник-оформитель. Первая публикация — повесть «Ласковый лес» в журнале «Литературная учеба» в 1989 году. Член СП СССР.

«Придет понедельник». Впервые в журнале «Советская женщина», 1989, № 8.

Т. А. НАБАТНИКОВА

Татьяна Алексеевна Набатникова родилась в Алтайском крае. Окончила Новосибирский электротехнический институт и Литературный институт имени А. М. Горького. Впервые напечаталась в 1980 году. Автор книг «Рассказы», «Домашнее воспитание», «На золотом крыльце сидели…», «Каждый охотник». Член СП СССР. Живет в Челябинске.

«Домохозяйка». Впервые в журнале «Юность», 1987, № 2.

«Говори, Мария!». Впервые в «Литературной России», 1987, № 22.

Р. Г. МУСТОНЕН

Раиса Генриховна Мустонен родилась в городе Сортавала Карельской АССР.

Окончила Литературный институт имени А. М. Горького и Высшие двухгодичные курсы сценаристов и режиссеров. Работала портнихой, маляром, стюардессой, корреспондентом, литсотрудником журнала «Север», библиографом, кондуктором автобуса и т. д. Первая публикация в 1974 году. Автор книг «Каждый охотник желает знать…», «Бермудский круг», «Письма к незнакомым людям». Участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей. Член СП СССР. Живет в Петрозаводске.

«Ассерокс». Впервые в журнале «Север», 1981, № 9.

В. Б. СОЛОВЬЕВА

Валентина Борисовна Соловьева родилась в городе Костроме. Окончила филологический факультет Калининградского университета. Работала учителем, лаборантом, библиотекарем, парикмахером, старшим научным сотрудником в музее. Впервые напечаталась в 1961 году. Автор книги «Войти дважды». Член СП СССР. Живет в Калининграде.

«У всех дети как дети». Впервые в сборнике «Дни этого года» («Молодая гвардия», 1986).

Н. Н. МОЛОВЦЕВА

Наталья Николаевна Моловцева родилась на Сахалине. Закончила факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Участник IX Всесоюзного совещания молодых писателей. Живет в городе Новохоперске Воронежской области, работает в районной газете.

«Нитка рябиновых бус». Рассказ публикуется впервые.

Л. С. ПЕТРУШЕВСКАЯ

Людмила Стефановна Петрушевская родилась в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ. Работала корреспондентом радио. Впервые опубликовалась в 1972 году. Автор пьес, книги рассказов «Бессмертная любовь». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Смотровая площадка». Впервые в журнале «Дружба народов», 1982, № 1.

Т. Н. ТОЛСТАЯ

Татьяна Никитична Толстая родилась в Ленинграде. Окончила филологический факультет ЛГУ. Работала в главной редакции восточной литературы издательства «Наука». Впервые опубликовалась в 1983 году в журнале «Аврора». Автор книги «На золотом крыльце сидели». Член СП СССР. Живет в Москве.

«Огонь и пыль», «Самая любимая». Впервые в журнале «Аврора», 1986, № 10.

Н. В. ГОРЛАНОВА

Нина Викторовна Горланова родилась в деревне Емаш Пермской области. Окончила филологический факультет Пермского университета. Работает в библиотеке. Впервые напечаталась в 1980 году. Автор книги «Радуга каждый день». Живет в Перми.

«Казачий суд». Впервые в сборнике «Истоки» («Молодая гвардия», 1987).

Е. В. ПОЛУЯН

Елена Вадимовна Полуян родилась в городе Жуковском Московской области. Окончила Московский полиграфический институт. Работала управляющим отделением и зам. директора совхоза, заведующим сельским магазином. Впервые напечаталась в 1986 году. Автор книги «Записки сельской продавщицы». Живет в Московской области. Член СП СССР.

«Дом без хозяйки». Из книги «Записки сельской продавщицы» («Молодая гвардия», 1988).

Л. В. ТАРАКАНОВА

Лариса Владимировна Тараканова родилась в городе Перечин Закарпатской области, окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Первая книжка стихов вышла в 1971 году в издательстве «Молодая гвардия». Автор книг «Птица воображения», «Дитя мое», «Это я», «Третье око». Лауреат премии имени Н. Островского. Член СП СССР. Живет в Москве.

«Лед». Опубликован в сборнике рассказов «Шкатулка», издательство «Современник», 1986 год.

Н. А. СУХАНОВА

Наталья Алексеевна Суханова родилась в городе Томске. Окончила Московский юридический институт. Работала юристом, культорганизатором, секретарем-машинисткой, экскурсоводом. Впервые опубликовалась в 1961 году. Автор книги «Под чистыми звездами», «От всякого древа», «Острый серп Луны» и др. Член СП СССР. Живет в Ростове-на-Дону.

«Делос». Впервые в журнале «Новый мир», 1988, № 3.

Л. Ф. МИРОНИХИНА

Любовь Федоровна Миронихина родилась в городе Казани. Окончила филологический факультет МГУ. Работала сверловщицей, корреспондентом районной газеты, учителем сельской школы. В настоящее время — сотрудник кафедры фольклора в МГУ. В прозе дебютировала в 1986 году. Автор книги «Деревенский роман». Живет в Москве. Член СП СССР.

«Живи, мама, хорошо!». Повесть публикуется впервые.