19 апреля 1999 года.

Каждый раз, когда я думаю о Яре, меня охватывает злость.

Как правило, это случается, когда мне особенно хорошо – например, в Новый Год. Когда все вокруг веселятся и пьют – и особенно, если я сама тоже пью.

На самом деле я вру. Всё-таки злость приходит не всегда. Иногда просто что-то натягивается в груди – как мышцы во время тренировки. И всё равно хочется бить кулаком по стене.

Из-за этой куртки я думаю о Яре все последние дни. И хотя в пятницу я уже не пью, я думаю о нём и во время интервью.

Вопросы идут стандартным блоком.

– В эфире с нами скандально известный фотограф Яна Журавлёва.

Эти слова говорят всегда. Я не обижаюсь и не стесняюсь – мне даже смешно. Хорошо хоть имя Яра не называет никто – то ли боятся его, даже запертого в тюрьме, то ли предупреждает мой редактор из Men's Health.

Есть ещё одна фраза, которая звучит почти всегда – наверное, её не зададут только на центральном ТВ, но туда меня никто и не зовёт.

– Скажи, Яна, почему ты так любишь снимать мужскую натуру?

Вообще-то, я не то чтобы люблю. Девочек мне тоже нравится снимать. Я вообще люблю красоту. Но женские фотки получаются у меня какими-то стандартными – так считают все редакторы, и хотя их тоже берут, но платят не так хорошо.

Конечно, Григорьеву интересует вовсе не это. Собственно, саму-то её не интересует ничего. Но она, как и любой журналист, пытается загнать меня в угол, заставить краснеть и выдумывать эвфемизмы того, что прекрасно пониманием мы с ней, но что сможет пощекотать нервы зрителям, о тусовке только грезящим во сне.

«Ничего личного, это только бизнес». Я понимаю это как никто хорошо. И обычно не обижаюсь на журналистов, которые просто стараются делать свою работу хорошо.

Но сейчас я смотрю на неё, и мне кажется, что ещё одно слово – и я ударю её в лицо.

– Мне нравится фотографировать и тех, и других, – отвечаю я почти так, как есть, – полагаю, мужская натура больше нравится тем, кто смотрит на них.

Григорьева улыбается. Здесь главное не ответ, а вопрос – что бы я не сказала, зрители получили свой кусок.

Программу ведут двое – как всегда. Фамилию её напарника я не знаю, но именно в этом месте включается он.

– Говорят, что в модельном бизнесе часто встречаются неделовые отношения между фотографом и моделью. А как с этим дело обстоит у вас?

Я смотрю на него и улыбаюсь. Мы оба знаем, как дело обстоит.

– Хотите пригласить меня на свидание?

Парень замолкает, но только на секунду. Глупо надеяться, что он пропустит удар.

– Хочу узнать, сколько правды в истории с Ярославом Толкуновым.

Кажется, всё замолкает. Григорьева едва заметно подносит пальцы ко лбу, показывая мне или режиссёру, или кому-то ещё, что она тут ни при чём. Что парень новенький и просто дурак.

Я встаю. В общем-то, он не спросил ничего. И будь сегодня другой день, я бы могла продолжить наш взаимный пиар. Но именно в ту пятницу я просто не могу. Что-то лопается в груди и, взяв парня за шею двумя пальцами, я со всей дури бью его лицом об стол.

Всё. Наверное, меня больше не пригласят на M-tv. Если честно, мне всё равно. Но совесть мучает меня все последующие три дня – потому что парень, в сущности, не сделал ничего. Не сказал ничего, чего бы мне не говорили до него. «Шлюха Толкунова». В тусовке – правда, немного другой – так меня называли все. Может, дело в том, что до них я дотянуться не могу? Но от этого только противней, потому что парень ни в чём не виноват.

До понедельника у меня ещё две сессии, но на сердце все выходные кошки скребут – а в понедельник программа выходит в эфир. Без купюр.

Через двадцать минут мне звонит шеф – с поздравлениями. Я побила какой-то там рекорд.

– А ты не хочешь сама стать репортёром? – спрашивает он меня.

Я говорю, что нет. Я давно уже не хочу быть на виду. Хотя вопрос «Почему?» мне постоянно задают.

В нашей тусовке много разных парней. Девчонок – таких, какие водятся у нас – я не люблю и вспоминать про них не хочу. В основном гламурные фифы, которые работу получили через постель. Но что касается парней, тут есть на что посмотреть.

Есть, например, такой Марк Робинсон – по паспорту, правда, Миша Рабунов. Так вот, Марк любит красивых девушек во всех видах. Он может подойти ко мне или кому-то ещё посреди тусовки и спросить:

– Хочешь переспать?

Поначалу я немного фигела. А потом как раз вошла во вкус. С Марком легко и наутро не надо ничего объяснять. Можно просто вместе покурить и уехать домой.

Сам он занимается непонятно чем – то поёт, то снимается в каких-то сериалах, но чаще рекламирует что-нибудь. Но деньги и связи у него есть. Так вот он спрашивает меня после каждой сессии:

– А сама бы ты сниматься не хотела?

Я пожимаю плечами. Объяснять ничего не хочу. Он думает, что это круто – постоянно светиться на страницах журналов и на ТВ. А я просто не хочу.

Другие фотографы тоже предлагали сниматься несколько раз – на тусовках поначалу вообще многие принимали за модель. Но будь моя воля – я не светилась бы вообще нигде.

Другое дело ловить момент, искать, как падает свет. Подмечать в человеке то, что не видит никто другой. И, наверное, народ прав – мне легче делать это в отношении парней. В них я вижу что-то, что не каждый может уловить со стороны. А в девушках, ну… Либо не вижу ничего, кроме крашеных волос, либо они слишком похожи на каждую из череды одноликих любовниц Яра и одним видом причиняют мне боль.

Странно, но никто из парней не напоминает мне Яра – наоборот. В постели я часто думаю, что секс, каким бы разнообразным он ни был, кажется мне таким же плоским, как все они днём.

То есть мне приятно, я отлично вхожу в процесс… У тех, с кем я спала – в основном это парни вроде Марка – приятные красивые тела. Я бы сказала, что это просто «не то», но это слишком легко. Просто всё, что происходит в постели… какое-то жидкое. Пустое. Когда я с ними, мне хорошо – но мне не хватает силы, которая накрывала бы меня с головой. Это как пить слишком слабый кофе. Тот же Марк изобретателен и внимателен, что бы он ни делал в постели. В этом плане Яру до него далеко. Но мне всё равно кажется, что я будто бы занимаюсь сексом через толстый презерватив, и да, наверное, это просто «не то».

После таких ночей Яр тоже не выходит у меня из головы. Я выбираюсь из постели, накидываю блузку, выхожу на балкон и курю. Из квартиры Марка виден мой дом – мы все тут живём недалеко. А вот Яра отсюда не увидеть никак.

С каждым днём я всё больше укрепляюсь в мысли, что должна что-нибудь сделать для него. Не знаю уже, поеду я к нему или нет, но одна посылка за зиму – это очень мало, если представить, что больше ему никто не присылает ничего. А я знаю, что это так. Эта сволочь умудрилась настроить против себя всех.

Думая об этом, я закусываю губу и отгоняю от себя мысли о том, как мне самой одиноко без него. И, наверное, я не так уж хотела, чтобы он сказал мне, что между нами не будет ничего. Я делаю вид, что хочу просто знать – должна я ждать его или нет. Но, честно говоря, если бы он сказал «Жди» – я бы ждала все десять лет.

Я закрываю глаза. Мне будет уже под сорок, когда он выйдет на свободу. Для меня сейчас этот возраст почти как смерть. Но я-то здесь, среди своих типа друзей. А он там, в четырёх стенах. И когда закончится срок, ему будет уже пятьдесят.

Яр сделал много того, за что ему стоило бы сесть. Но мне всё равно почему-то не кажется, что он это заслужил.

Десять чёртовых лет… Да ещё за такое дерьмо.

Я снова думаю, что надо всё-таки поехать к нему. Или нет, до мая ещё далеко. Надо позвонить, написать, послать что-нибудь… Пока.

Я тут же одёргиваю себя. Просто представляю, как он читает, сидя на шконке, письмо подписанное «Яна». Или, что хуже, что его читает кто-то ещё.

Я уезжаю той ночью от Марка, не дождавшись утра, и вместо того, чтобы лечь спать, сажусь писать это чёртово письмо.

Постоянно лезет в голову дурацкое, сотню раз уже сказанное: «Люблю тебя». Но я не буду писать его.

Сначала письмо получается длинным. Там что-то наподобие тех писем, о которых поют шансон: «Очень жду… Вишни цветут… "

Я комкаю его и бросаю в ведро. Пишу ещё раз. Перечитываю и сама удивляюсь тому, насколько получилось зло. Снова комкаю и опять бросаю в ведро.

Попытавшись ещё несколько раз, я в конце концов пишу: «Ярик, если что-то нужно – позвони. Я». Приписываю номер телефона. Вообще-то, с таким письмом вполне можно было бы подписаться и целиком, но я уже настроилась так.

На сей раз я оставляю обратный адрес квартиры на ВДНХ. Не догадается – значит, так оно быть и должно. Посылку на сей раз собираю осторожней и кладу не то, что хотелось бы самой, а то, что, наверное, на каждый день нужно ему – зубную пасту, безопасную бритву, продукты, два блока сигарет. Если бы знать, что он думает об этом всём… Кубики, колбасу и прочую еду.

Отправляла, краснея – будто делала что-то запрещённое. Как будто посылка человеку, о котором я думаю день и ночь – самое страшное, что я в своей жизни совершила. И тем не менее, в каком-то смысле это было так.

Просто всё, что было до – наркотики, оружие, клубы, стрельба, секс – всё это было как в кино. Даже тогда, когда я влипла во всё это дерьмо с травой, мне казалось, что я в кино. Теперь же внезапно и болезненно наступила жизнь. По крайней мере для него. Для меня продолжалось кино – тусовки, журналы, гламур. И соприкасаться с этим миром, в который он угодил, было неожиданно страшно, сама не знаю почему. В первую очередь страшно за него. Но и стыдно – как будто касаюсь чего-то грязного чистой рукой.

Я немного успокоилась, отправив ему это всё. Ждала звонка, но уже немного как будто бы со стороны. Стала спокойно работать, хотя к Марку пару недель не ходила.

Яр, конечно же, так и не позвонил. Пару лет назад я, наверное, попыталась бы его оправдать. Придумала, почему у него с этим звонком не срослось. Но сейчас меня просто накрыла злость. Захотелось выбросить к чёрту телефон, сменить номер, просто потому, что он его теперь знал.

Вокруг в самом деле набухали на деревьях первые почки. Светило солнышко, и во всю шествовала весна. Близился май. Все мои знакомые радовались приближающейся весне, и только я ходила до чёртиков злая.

Что ты со мной делаешь, Яр? И когда это пройдёт?

Теперь я уже не знаю ничего.

При мысли о тебе начинает болеть голова. А ещё странно думать о том, насколько разительно отличается то, что творится вокруг меня, и то, что творится внутри.

Я как-то услышала – зашла в курилку, а девчонки не успели замолчать – что меня называют чудачкой. Обнаружив, что дверь открылась, девочка, правда, посмотрела на меня с любовью в глазах – абсолютно искренне, надо сказать. И тут же поправилась:

– Но ты очень классная чудачка.

Не знаю. Меня никогда не называли так. Волнует ли меня это? Да нет, наверное, мне всё равно. Просто странно, как отличается то, что творится вокруг меня, от того, что происходит у меня внутри.

– Правда ли, что вы проводите в тире по два часа в день?

– Вам приходилось убивать?

Это вопросы тоже задают почти всегда.

Я молчу. Потому что иногда молчать лучше, чем говорить. А девочки у экранов и так могут придумать, что да.

Странно, но мне не жалко никого из тех, кого я убил. Это как… экзамены, которые ты сдал давным-давно. Тех, кто умер, уже не вернуть и нечего о них говорить. А вот Яра мне по-прежнему жаль до гула в висках.

В конце апреля мне вдруг начинает казаться, что я забываю его лицо.

Меня охватывает паника, как будто я забываю саму себя. А ведь идёт всего только первый год.

Я нахожу его фото – одно из немногих, что есть у меня. Из той пачки, которую когда-то дал мне Эдуард. Это странно и дико – на фото единственный, наверно, день, когда у нас всё хорошо. И этот день теперь есть у меня.

Ещё какое-то время я хожу сама не своя. Я думаю – а что, если он тоже забудет, как выгляжу я?

Если бы я была его любовницей или женой, я послала бы своё фото, а сейчас – я ничего не могу послать. Думаю, Яру от такой фотографии стало бы только хуже.

Сначала мне в голову приходит идея послать журнал – апрельский номер, в котором я на последней странице красуюсь крупным планом, как фотограф года. Честно говоря, я думаю, меня выбрали на эту роль только потому, что у меня самое презентабельное лицо.

Журнал кажется идеей неплохой – но я не знаю, правильно ли Яр поймёт. А потом абсолютно дурацкую идею случайно подсказывает Марк.

– Яна, а ты бы обнажёнку стала снимать? – спрашивает он.

– Что?.. – слегка ошарашенно спрашиваю я. Марк знает, что я люблю всё красивое. Свадьбы беру, только когда за них платят действительно хорошо. А это, ну…

– Об-на-жён-ку, – он повторяет по слогам. – Полную.

Я мотаю головой и объясняю почему.

Марк фыркает.

– Деревня. Иногда всё это выглядит очень даже красиво.

Он тянется за какой-то брошюрой, а затем протягивает мне портфолио какой-то модели. Парень в самом деле выглядит хорошо – хоть и не одет от слова совсем. Я листаю одну страницу за другой.

– И что? – спрашиваю я, долистав до конца.

– У тебя бы тоже получилось ничего.

Я почему-то уверена, что в этой сессии мне быть не фотографом – и потому попросту швыряю альбомом в него. Марк хохочет и тащит меня в постель, но всё время, пока мы трахаемся, разговор не даёт мне покоя.

– А кто может делать такие фотки? – спрашиваю я с утра. Марк подмигивает.

– Подаришь парочку мне?

– Нет!

Марк и не думает спорить, но всё-таки сводит меня с фотографом. Яру фотографию я отправляю через три дня – я с трудом узнаю на ней себя. А вот он… Интересно, узнает ли он? Странно, но от этой мысли становится горячо внизу живота.

И ещё одна мысль посещает меня, когда я думаю о том, что не увижу его десять лет.

Мне тогда будет тридцать семь. Чуть больше того, сколько было Яру, когда начался наш непонятный роман. Мне кажется, что тридцать семь – это старость, смерть. Но он тогда казался мне молодым.

Наверное, дело не в том, сколько будет мне, когда я увижу Яра в следующий раз. Дело в том, сколько лет разделило нас. Сколько лет прибавится к тем тринадцати, которые мы спустили в трубу. Вместе получается двадцать три – почти что вся моя жизнь.

Мне сейчас двадцать семь, и я вдруг думаю, что столько же было Яру, когда он впервые увидел меня.

Что сделала бы я, если бы сейчас четырнадцатилетний Яр вертел задницей передо мной? Поцеловала бы? Скорее просто затащила бы в кровать. И не дала бы ему шанса возразить.

ГЛАВА 63

С тех пор посылки я отправляю каждые три дня.

Сама не знаю зачем.

Мне просто кажется, что пока есть эти коробки – Яр хотя бы чуточку со мной. И постепенно я уже перестаю понимать, как всё прошедшее время жила без них.

Кладу в основном еду, сигареты, одежду – когда придумываю что, а с третьей посылки начинаю отправлять и журналы – те, в которых есть новости, которые могли бы Яра заинтересовать. Отправляю и те, в которых есть мои работы.

Я вспоминаю, что у меня был друг Коля, которого загребли в армию – нам тогда было по семнадцать лет. Мать таскала ему книги и шоколад. Я посылаю и то, и то. Книги в основном те, которые сама читала в последнюю пару лет – выборочно, конечно, не думаю, что Яр Пелевина стал бы читать.

Было бы проще, если бы Яр ответил на моё письмо. Если бы сам сказал, что происходит там у него, и чего-нибудь попросил. Впрочем, я слабо представляю, чтобы Яр стал меня о чём-то подобном просить.

Писем я больше не пишу – отчасти потому, что не рассчитываю получить ответ, а отчасти – потому, что не знаю, что ещё я не говорила ему и что могу сказать.

Мне больше не кажется, что тот день в Швейцарии был нашим единственным счастливым днём. Я вспоминаю, как мы гуляли по берёзовому лесу около Яровой дачи. Как иногда просто сидели в его квартире на Таганке и смотрели на огонь – если честно, на искусственный огонь смотрела в основном я, а Яр смотрел на меня. Я отлично это знала, но старалась не показать – потому что стоило Яру самому заметить, что он на самом деле заинтересован мной, как он тут же начинал пороть какую-то хрень.

Я не понимаю, почему ему так нравилось меня обижать. И, наверное, уже не хочу понимать. Я хочу только снова вернуться в один из тех вечеров – и пусть нам не о чем было говорить, за вечером начиналась ночь. Яр трогал моё тело так, как не трогал меня никто. Яр проникал в меня всем своим существом. И чем больше я думаю об этих ночах, тем преснее мне кажется всё, что происходит со мной.

Когда в середине мая я просыпаюсь в постели Марка и всё ещё чувствую руку Яра на своём бедре, я понимаю, что нужно что-то менять. И первым, что я меняю, оказывается Марк – хоть мне и было какое-то время с ним хорошо, я абсолютно отчётливо осознаю, что он никогда не сможет дать мне то, что давал Яр.

Работу я менять не хочу, но этой весной меня снова тянет фотографировать места, где нет людей, и я по-новому ощущаю их красоту. Я проявляю фотографии сама и кладу их в посылки, потому что больше всего хочу, чтобы на этих фотках кроме деревьев и едва зеленеющей травы были вместе я и Яр.

Так я обхожу с фотоаппаратом Москву и заново её узнаю. Теперь у меня есть цель, и фото получаются совсем не такими, как в прошлый раз.

Впрочем, кроме как отправлять Яру, мне некуда их девать. Работа остаётся работой и продолжает идти своим чередом.

После майских праздников у меня берут ещё одно интервью. Я крашусь в этот день, что в последнее время делаю не часто – не для кого. Фотки получаются такие, что у меня сердце щемит от желания, чтобы их увидел Яр. Но в этот раз я почему-то не рискую отправить ему даже журнал.

В целом, у меня такое чувство, что Яр занимает мои мысли на сто процентов – и ещё на два. Попытка жить без него провалилась с треском – наверное, это нужно признать. Конечной точкой в осознании моей болезни становится момент, когда мне приводят фотографироваться зрелого мужика – для рекламы каких-то спортивных товаров. У него очень фактурное лицо, но всю сессию я не могу понять, кого он мне напоминает. И только когда фотки лежат у меня на столе, я абсолютно отчётливо вижу, что все четыре часа съёмок заставляла его садиться в те позы, в которых обычно сидел Яр. Я даже ракурсы выбирала те, с которых смотрела на Толкунова сама.

Это осознание, впрочем, не меняет ничего. Я здесь, а Яр там. И ничего, кроме посылок, я для него сделать не могу.

Какое-то время я перевариваю эту мысль, а потом испытываю непреодолимое желание врезать себе по башке. Я, конечно, не самая прилежная ученица, но могла бы вспомнить про возможности подать на апелляцию, оспорить решение и т. д. и т. п.

Поисками подобных путей я и занимаюсь следующие несколько дней. И довольно быстро сталкиваюсь с проблемой, что не знаю о случившемся ничего. Только то, что была девочка, до ужаса похожая на меня. И еще, пожалуй, то, что Яр ходил к проституткам. Не знаю, что из этого меня больше злит.

В общем, первым делом я еду к Кате, потому что больше на фирме Яра не знаю никого. И в тот же день с некоторым (не слишком, впрочем, сильным) удивлением узнаю, что Катя уволилась и уехала в Канаду. Логично, учитывая то, что фирма Яра на момент вынесения приговора балансировала на грани банкротства.

Я начинаю выяснять, куда делся Роман – я ведь помню тот разговор, который краем уха зацепила. Но и Романа след простыл. Вообще такое чувство, что исчезли все, кто был связан с этим делом хотя бы краешком руки.

Я трепыхаюсь ещё какое-то время, иду в бордель, который, к слову, называется красивым словом «модельное агентство». Парня, который здесь у руля, я видела пару раз – и вовсе не тогда, когда моделей искала. Он тоже, похоже, меня узнал. Усмехается неприятно и спрашивает:

– Работу пришла искать?

Мне становится противно, но тему я развивать не хочу – всё равно никто из моих старых знакомых по дому Яра не поверит, что у меня всё хорошо. Я осторожно задаю несколько вопросов насчёт предоставленных Яру услуг, но мне довольно быстро становится понятно, что здесь со мной никто не станет говорить. Я сажусь в машину и собираюсь ехать домой, но где-то на полпути меня застаёт звонок. От голоса, который звучит в трубке, бегут по спине мурашки и стынет кровь.

– Я же тебе говорил, не лезь, – напоминает отец.

Я молча вешаю трубку и резко делаю поворот – домой я ехать уже не хочу и вместо этого еду к Туку.

Странно, но Тук повторяет мне почти то же самое, что уже сказал Журавлёв:

– Я же тебе сказал, не лезь.

– Почему? – я пытаюсь высмотреть ответ в его лице, но не вижу ничего. – Кантимир, я не могу так. Я должна сделать что-нибудь для него.

Тук поджимает губы и какое-то время молчит.

– Живи, – говорит он.

– Что?..

– Просто живи. И не вляпайся больше ни в какое дерьмо.

Вот и весь разговор. Такое чувство, что его устами говорит Яр, но мне всё равно. Тук не понимает, что я просто не могу жить без Яра, как бы ни хотел. Вряд ли он когда-нибудь так сходил с ума. Я уже знаю к тому времени, что свою жену он бросил, когда понял, что ей нужно только бабло. Если честно, даже если бы Яру нужно было от меня что-то вроде того – ну не деньги, но, к примеру, только секс – я бы не сумела поступить так, как он.

Расследование не двигается с места. Главное, чего не хватает, это слов самого Яра. И хотя последние дни тянутся бесконечно долго, в конце концов наступает восемнадцатое мая – двадцать первого день свиданий.

Я сама не замечаю, как оказываюсь в поезде. До последнего дня я всё ещё не знаю, что собираюсь ехать к нему, а потом ноги будто бы сами меня несут. Рядом со мной на полке лежит посылка – значит, я всё же успела подумать головой, но как собирала её – не могу вспомнить, хоть убей.

Размеренно постукивая колёсами поезд стремительно несёт меня на восток, и чем дольше я сижу, глядя в окно, тем глубже меня пробирает дрожь. От мысли, что через три дня я увижу Яра, расплывается на душе солнечное пятно.

– Я-ро-слав, – шепчу я по слогам. Благо, в купе кроме меня никого. Никогда ещё я не хотел его объятий так, как в тот момент. Да что там объятия… Просто увидеть его лицо. А если улыбку – совсем хорошо. Он так редко улыбался всё то время, что я его знала…

Я сама себя обхватываю руками, пытаясь представить, что это руки Яра лежат на моих плечах. Он делает со мной что-то странное. Я никогда и ни с кем не вела себя так, как с ним. И… никто и никогда не вёл себя со мной так, как он.

Последняя мысль мгновенно спускает меня с небес на землю. Будто оборванная струна.

Я смотрю на свою левую кисть и вспоминаю больницу, куда он ни разу не пришёл. Палец слушается плохо до сих пор, если не сказать – не слушается вообще. Не то чтобы я не могла жить без мизинца, но всё же то, что Яр не вспомнил обо мне ни тогда, ни потом, кое о чём говорит.

Мысль о том, что он нанял Диму, почему-то не приходит мне в голову в тот момент – только воспоминания об одиночестве, когда мне так нужно было, чтобы он хотя бы недолго побыл со мной.

Вспоминаю я и своё единственное письмо, на которое так и не получила ответ. И прошлую поездку на зону – теперь уже в голову лезут не столько тётки с баулами, сколько равнодушное лицо охранника с сухими бледными губами:

– Толкунов не придёт. Посылку могу передать.

Я всё-таки не такая дура и посылку ему не отдаю, но и не знаю куда её девать – не тащить же с собой в Москву. Отдаю в ближайшее почтовое отделение и отправляю туда, откуда только что пришла. Но это всё ерунда, потому что в голове только одна мысль и в груди тупая боль, которая, кажется, была во мне всегда, всё то время, что Яр был рядом со мной. Яр не придёт.

– Что за чертов мудак? – шепчу про себя и тогда, шатаясь по коридорам, полным людей, где почему-то все шарахаются в стороны от меня, и тремя месяцами позже, сидя в купе.

Я. Яру. Не нужна. Понять, вроде бы, достаточно легко. Так какого чёрта уже четыре года это не укладывается у меня в голове?

Я пересаживаюсь на ближайшей станции и еду обратно в Москву.

Кажется, я начинаю входить в какой-то дурной цикл.

Иногда я почти нормальна. Я почти осознаю, что Яра нужно выкинуть из головы. Почти уверена в том, что веду себя как идиотка. Потом это проходит, и я продолжаю думать о нём.

Лето в этом году дождливое – кругом серая, промозглая сырость. Ребята договариваются поехать в Испанию. Я Испанию люблю… Была там, когда мне было пятнадцать лет. Но стоит мне подумать об Испании, как я вспоминаю то злосчастное фото, которое положили Яру на стол, и больше я никуда ехать не хочу.

Есть ли в моей жизни хоть одна вещь, которая не напоминает мне о нём?

Тогда, сразу после поездки, меня опять начинает мучить совесть. Она мучает меня день за днём в течение двух недель, пока я не плюю на гордость и не сажусь писать письмо.

Написать что-то внятное мне удаётся с трудом. Кажется, всё, что я хотела бы сказать Яру, я уже написала в дневнике. Сейчас… Сейчас я просто хочу, чтобы он меня поцеловал. Просто хочу ощутить ещё раз мягкость его губ на своих губах… Я невольно вспоминаю, с каким трудом мне дался первый поцелуй, и снова становится обидно. Никто и никогда не показывал такого пренебрежения ко мне.

И тем не менее я сажусь писать письмо. Я пишу, что что бы он там ни думал и что бы ни делал, я всё равно его жду. И всё равно его… люблю. Я запаковываю конверт и долго думаю, надо ли это письмо отправлять, но потом закрываю глаза и так, не глядя, кладу его в коробку.

Этим летом, когда половина моих знакомых уезжает из Москвы, я чувствуя себя абсолютно одинокой, изолированной ото всего. Я хожу по мокрым от дождя улицам, иногда навожу на какие-то закоулки объектив, но не фотографирую ничего.

Расследование, которое я начала в мае, не привело ни к чему – вернее, оно привело меня туда, где я и начинала. Тук только посмеялся надо мной.

– Я же тебе говорил, – сказал он, закуривая. Я стояла рядом с ним на лестнице. Курить не хотелось совсем. – Не такие, как ты, пробовали.

Я прицокнула языком.

– Да я же знаю, кто подставил его!

– И что?

Я молча смотрела на него.

– Яр тоже знает. Только доказать не может ничего.

Я склонила голову вбок.

– Тук… А ты общался с ним… После… Ну…

Тук затянулся в последний раз и выплюнул бычок.

– Поздно уже. Вали домой.

Я хотела возразить, но он молча развернулся и скрылся за дверью. Вот и всё.

Однако у меня появились основания думать, что Тук знает что-то о нём. Расстались они плохо, но по тому, как Тук поминал Яра во время наших недолгих встреч, злости в его голосе я уже не ощущал. И если так, получалось, что Яр соизволил дать о себе знать, но ему. А я… В конце концов, кто я для него? Шлюха – и всё.

Эта мысль посетила меня в салоне машины, когда я ехала домой, и я со всей дури ударила по приборной панели рукой – но не добилась ничего.

Я в очередной раз пообещала себе, что буду просто жить – как должна была сделать уже давно. Позвонила Серёге в Испанию и сказала, что на днях прилечу. Новость Серёга принял как всегда легко.

Испания ударила мне в глаза солнцем и синевой неба в первый же миг. Впечатление было таким сильным, что мысли о Яре напрочь вышибло из головы. Три дня мы лежали на чёрном песке в тёмных очках, и я не думала вообще ни о чём – меня не посещала ни одна мысль. Голова была так же пуста, как это небо без тени облаков.

По вечерам ребята шли в клуб – я не шла. У меня клубная жизнь вызывает даже не воспоминания, скорее какое-то ощущение обязаловки. Я там не отдыхаю. Я сидела в одиночестве на крыше отеля, потягивала коктейль и мне было хорошо. Ровно до тех пор, пока не раздался звонок.

Я достала телефон и мрачно посмотрела на экран. Номер был незнакомый, но это не значило ничего. Мне часто звонят чьи-то секретари или агенты с незнакомых номеров. Я взяла трубку и произнесла:

– Алло.

– Привет.

Сердце ухнуло куда-то глубоко, и я не сразу поняла, что перестала дышать. Голос в трубке слегка хрипел. Или даже, заметно хрипел. Он был усталым и, произнеся всего одно слово, Яр замолк – он явно не знал, о чём ещё говорить. Судя по всему, ситуацию нужно было разруливать мне, но у меня тоже не было слов. Всё, что я смогла выдавить из себя, было такое же хриплое, задыхающееся:

– Привет.

Наступила тишина. Ненавижу себя за эту минуту тишины, потому что тогда я не сообразила, что нахожусь в Испании, за тысячи километров от Москвы, а Яр на востоке России.

Мне хотелось что-то сказать, но время текло, а я всё ещё не знала что. Если бы мы были рядом, лицом к лицу, я знаю, что бы я сделала – бросилась бы ему на шею, поцеловала, наплевав на всё, ну, а если бы… Если бы было нельзя, просто коснулась рукой.

Я вытянула руку перед собой.

– Ярик, это ты? – тихонько спросила я, хотя и так знала ответ.

Он какое-то время молчал. Потом, похоже, сглотнул.

– Я.

И снова наступила тишина.

Я так и не успела придумать ничего. В трубке раздался шорох, секундный щелчок – и пошли короткие гудки.

– Яр! – выдохнула я вслед, ощущая, что теряю его навсегда.

Я тут же перенабрала номер, но это не помогло – на счету не было ничего.

Остаток вечера я металась по номеру, не зная, к чему себя применить.

Первым порывом было лететь в Москву – и не знаю, что бы было, если бы я смогла достать билет. Я даже звонила в аэропорт, но самолёты были забиты на неделю вперёд. А через неделю у меня и без того был куплен билет.

Я спустилась вниз и впервые с начала этого маленького отпуска всерьёз взялась за алкоголь – не знаю, чего я хотела добиться. Скорее всего – просто хотела забыть. Конечно же, не помогло.

Яр стоял у меня перед глазами как наяву, сжимая телефон. Я видела, как проскальзывает кадык по его горлу, как размыкаются сухие губы, и как он произносит: «Привет».

«Привет»… Наверное, только восьмиклассница представляет, как много может быть спрятано в этом слове. Восьмиклассница – и я. Потому что у меня, как и у неё, не было другой пищи для фантазии, кроме короткого звонка. И мы за весь тот чёртов разговор так и не сказали друг другу ничего. Ничего…

Я оплатила телефон и попыталась перезвонить ещё раз, но не услышала ничего, кроме коротких гудков. Вот и всё. Шанс упущен.

А потом я стала думать – может, это просто не его телефон? Номер был мобильный, что странно. Я решила, что обязательно надо спросить у Тука, откуда в тюрьме мобильный телефон. Но в те дни даже Тук был слишком далеко. А не думать о Яре я не могла и потому пила, чтобы хоть немного затуманить мозг.

«Привет». «Я». Никогда в моей жизни не было настолько значимых слов.

Не помню, сколько я выпила за следующие три дня. Уверенность, что нужно поехать к Яру, крепла во мне с каждым днём. Она становилась тем отчётливее, чем непонятнее был разговор.

Кажется, это намерение и моё странное состояние в те дни замечал не только я. Серёга молчал, а вот Костя, ещё один из наших моделек, всё время подсаживался ко мне и то и дело норовил обнять.

В Москве он так себя не вёл, да и общались мы с ним не особо тесно – так, на сессиях, да общих сборах. В эти же дни он стал как-то по-особенному меня выделять.

– Ты Лагуну любишь, Яна? – голос его тем вечером с трудом преодолел океан опьянения, накрывший меня с головой.

– Лагуна – дерьмо, – отрезала я. Если честно, в тот вечер я бы даже алмазы назвала дерьмом.

– Может, тебе просто одиноко, а? Вот и не нравится всё.

Я пьяным взглядом посмотрела на него.

– Ты кто?

Костик улыбнулся одним уголком рта и придвинулся ко мне тесней.

– Может, я тот, с кем тебе будет легко?

Мне явно не было с ним легко. И становилось тяжелей по мере того, как я трезвела.

– Руку убрал, урод.

– За языком следи, Яна.

Я сама скинула его руку и, чуть пошатываясь, встала.

Костик недовольно прицокнул языком.

– Бля, ну что ты вечно такая? Это всё этот твой… Хромой?

– Чё? – на последнем слове я окончательно протрезвела, потому что шестым чувством поняла, про кого он, но верить, что даже этот грёбаный Костик может что-то знать, не хотела.

– Я говорю, это всё твой долбанный Толкунов? Смирись, больше он не такой крутой и тебе от него не перепадёт.

Я испытала непреодолимое желание ему вмазать, но, во-первых, положение было неудобное, во-вторых, я всё-таки хотела узнать:

– Как это понимать?

Костик сделал характерный жест, отвернул чуть лицо и усмехнулся, зыркнув на меня одним чёрным глазом, а потом встал:

– Да опустили твоего Толкунова, вот что. Теперь не он трахает, а его. У меня друган только что…

Договорить я ему не дала. Кулак сам врезался в его лицо, а потом я как-то оказалась на нём верхом. Уверена, ещё пару минут назад он об этом мечтал, но теперь наверняка жалел. Я била не так, как бьют в пьяное драке, а так, как учил меня Яр. Но я ничуть не жалела об этом потом, когда уже в Москве он стал ныть про своё лицо и прислал ко мне юриста – такого же педика, как он.

– Какой нахер друган? – проревела я ему в лицо, в последний раз ударяя макушкой о пол.

– Бля… Пусти, дура…

Голос у Костика был слабенький и почти женский в эту секунду.

– Я задала вопрос.

– Такой!

Добиться от него я так ничего и не смогла. Ударила ещё несколько раз, пока не подоспели вышибалы и не оттащили меня прочь.

В тот вечер билет я всё-таки достала – взяла не в Москву, а транзитом в Иркутск. Потом оттуда на поезде до самой зоны. Сидела в плацкартном вагоне и обнимала руками свои голые плечи – я даже шмоток тёплых с собой не взяла.

Дальше встал вопрос, как мне попасть к Яру вообще – кроме длительных свиданий, на которые мне так не везло, ему полагалось ещё два краткосрочных, но их нужно было отдельно оформлять.

Я провела в кабинете начальника два часа и потратила две штуки, чтобы решить этот вопрос, но это последняя трата, о которой я могла бы пожалеть.

Встретиться наедине нам, впрочем, не дали всё равно.

Я уехала из колонии поздно вечером. Сидела в вагоне и смотрела за окно, силясь разглядеть что-то в наступившей темноте, а видела только его глаза – усталые и пустые. Но даже сейчас, когда он уже снова был далеко, мне казалось, что я сама чувствую его боль.

– Ярик… – прошептала я. Кажется, слёзы навернулись у меня на глаза, но я тут же сглотнула подступивший к горлу ком. Такого я увидеть никак не ожидала.

Ярослав Толкунов понял, что дело нечисто, когда охранники растолкали его в пять утра и вместе с другими обитателями СИЗО дубинками принялись загонять на этап.

Что дело проплачено – было ясно, конечно, с самого начала, ещё тогда, когда девочки отказались говорить за него. Поначалу Яр думал, что дело в простом запугивании, но уже через какое-то время стало ясно, что работа ведётся серьёзно – кое-кто из участников процесса довольно откровенно намекал, что ему платят больше.

Больше… Яр мог бы повысить ставки, если бы знал уже названную цену, но как всегда в таких случаях торг приходилось вести вслепую.

В первый раз с тех пор, как он решил распрощаться с криминальным миром, он жалел об оборванных связях и о том, что многие, слишком многие дела переложил на ненадёжных людей.

Первым из них – из тех, кто ещё был жив – оказался Роман. Он как хорошая собака учуял, когда надо делать ноги – или это чуют всё-таки крысы? Яр точно не знал. Знал только, что к тому времени, когда нанятые на стороне пацаны пришли к нему домой, квартира уже была пуста. Работай Яр со своими людьми, он заставил бы их землю носом рыть, но найти падлу, которая замутила эту подставу; но свои люди могли и не захотеть наказывать собственного начальника, того, кто был знаком им куда лучше, чем Яр.

Дело пришлось спустить на тормозах – просто поставить галочку в голове, завязать узелок. Яр таких узелков не любил, предпочитая решать вопросы здесь и сейчас, но всё же приходилось иногда.

Следующим сделала ноги Катя – Мира, конечно, не в счёт, от неё он вообще давно уже ничего не ждал. Катя честно предупредила, что будет работать, пока видит шанс. Яр понимал. Девчушка в криминальные разборки не впутывалась никогда. Её позвали на чистенькую законную работу – секретарём. Им она и хотела быть. И теперь, вспоминая по сто раз события тех месяцев, когда всё шло ко дну, Яр начинал понимать, что напрасно вышел из себя и отдал Кате тот самый первый незаконный приказ. Просто больше приказать было некому, а он забыл, что Катя не… не Яна…

Яна выполнила бы приказ, да. Выполнила бы любой. Но это было уже слишком давно, чтобы вспоминать всерьёз. Яр и без приказов слишком скучал, чтобы позволять себе хотя бы представлять её лицо.

Когда стало ясно, что помощи или хотя бы верности ждать неоткуда, Яр взялся за старые контакты. Тогда у него ещё оставался адвокат, который за небольшую сумму согласился отыскать номера нужных людей. Но сделать Яр ничего не успел – понадеялся на то, что суд начинает выходить из пике, в котором пребывал с самого первого дня. А потом всё окончательно пошло кувырком. Рухнули курсы, лопнули вклады и даже если бы не этот арест, Яр слабо представлял, как стал бы вытягивать на поверхность этот тонущий корабль.

Деньги были, конечно – были квартиры в Москве и в Питере, дачи, только начавшаяся стройка под Ярославлем, куда хотела переехать Мира. Были машины и даже самолёт – но продать это всё из СИЗО было невозможно, как невозможно было и достать деньги из ячеек в Швейцарии, отложенные на чёрный день. Нужен был хотя бы один надёжный человек, чтобы сделать это всё, а у Яра не было никого.

Лицо Яны снова неумолимо лезло в голову, но Яр продолжал гнать его от себя. Во-первых, Яна вполне отчётливо дала понять, что видеть его больше не хочет. Да, она выступила на суде, но и она, похоже, не верила, что дело заказное. Сейчас Яр не хотел её переубеждать. Хватало других дел. Яр не хотел её переубеждать вообще – будто срабатывал какой-то предохранитель внутри, как только он думал о том, чтобы начать оправдывать себя.

Уже в СИЗО Яр начал всерьёз перетирать в голове события последних лет, вспоминая, остался ли кто-нибудь, кого он мог бы попросить. Пусть за приличную сумму… Кто-то, кто не обчистил бы до нитки, получив доверенность, кто оставил бы самому Яру хоть что-нибудь.

Собственно, так он и потерял Катю – не придумав никого, всё же выписал небольшую доверенность ей. Катя должна была устроить перевод в хорошую тюрьму, но в пять утра, когда раздался звон решётчатых дверей, и менты принялись пихать его в бок, Яр расслышал абсолютно отчётливо:

– Этих под Иркутск.

Иркутск. Сердце гулко стукнуло и пропустило удар. Значит, опять прокол. Зона под Владимиром, куда Яр за последние десять лет успел вбухать немало бабла, и где до сих пор отсиживались почти все его пацаны, отменялась для него самого.

Яр молча соскочил с койки и, стараясь не попадать под удары, которые беспорядочно наносили менты – просто, чтобы этапируемых подогнать, двинулся к выходу.

На этапе он провёл четыре дня – не так уж много по сравнению с тем, что ждал впереди. Жратвы почти не было и точно так же нечем было дышать, но Яр почему-то чувствовал, что его это бодрит. Мышцы наливались силой, которую он давно уже позабыл – как бывает у пантеры перед прыжком.

Четыре дня он думал. Думал, что делать теперь. Ясно было, что на зоне нужен будет телефон. Проблема замыкалась в круг, потому что телефон мог бы достать кто-то, кому он мог бы позвонить. И телефон нужен был для того, чтобы этому кому-то позвонить. И, что гораздо хуже, Яр по-прежнему не знал кому. Катя теперь тоже отпадала – о том, что та умотала в Торонто, Яр узнал уже в тюрьме.

Были и другие вопросы. Например, статья. Надо было десять лет ходить по краю, чтобы в итоге сесть за такую хрень… Сесть за то, чего он не совершал – полбеды, потому что достаточно было того, что он совершил. Но сесть за изнасилование малолетки, с которой он даже не спал – это перебор.

Яр скрипел зубами. Почерк Журавлёва был налицо, и Яр даже знал, что именно Журавлёв хочет ему доказать. Он не посадил его тогда, десять лет назад, но теперь от чего-то моча ударила ему в голову, и он решил довести дело до конца. Яр даже не хотел знать – от чего. Достаточно было того, что именно за тот случай в 87 году Журавлёв и хочет его посадить. Посадить и всё? Яр прекрасно понимал, что вряд ли так. Если бы Журавлёв хотел просто избавиться от него, то проще было бы Яра убить. Он хотел чего-то ещё, и Яр отлично понимал чего – унизить. Уничтожить. Раздавить. Именно поэтому Зона была не та, проплаченная и обогретая, а эта, где Яр не знал никого. И именно поэтому статья была такой тупой.

Яр скрипел зубами, сидя в холодном вагоне и слушая стук дождя по железным стенкам «купе». Ещё четверо таких ютились со всех сторон, но ему было плевать. В голове проскользнуло: «Как будто в Афган». Яр тут же сплюнул мысленно и прогнал непрошенную мысль. В Афган тоже ехал он один – в том плане, что туда не поехал Журавлёв.

Яр мысленно завязал ещё один узелок. Он не знал когда и как, но теперь Журавлёв входил в короткий список тех, кого Яр собирался убить, но ещё не убил.

Иркутская зона встретила зэков ледяным проливным дождём. Яр смотрел на куцые домики бараков, которые почему-то уже сейчас казались ему более родными, чем обитые бархатом стены дома, отделанного в стиле Арт Нуво.

Конвоир замахнулся дубинкой, Яр качнулся в сторону, преодолевая желание перехватить удар, и пошёл вперёд.

Хата оказалась небольшой – Яр отметил про себя, что это уже хорошо. Десять коек – называть их шконками Яр ещё не привык и всё больше думал, что он попал в казарму, а не в барак – из которых четыре были отгорожены занавесками. Яр догадывался зачем. На остальных бритоголовые парни разных возрастов, но в основном пацаны. Под ногами у входа – чьё-то белое бельё и рядом из темноты, из самого угла, смотрят испуганные огромные глаза.

Яр испытал непреодолимое желание закурить, будто готовился войти в клетку со львом.

Шагнул, вытер казённые ботинки, промокшие насквозь и перепачканные глиной по самый подъём, и рявкнул:

– Ярослав Толкунов, – Яр едва не добавил «на построение прибыл», но в последний момент заставил себя замолчать. – Сто пятая статья.

Яр приврал. Статьи было две, но вторую он не собирался называть – вопрос нужно было решить до того, как она всплывёт.

Несколько голов посмотрело на него, и Яр усмехнулся, встречая заинтересованные и испытующие взгляды один за другим.

– Смотрящий кто?

Какое-то время царила тишина. Потом за занавесками зашевелились, и оттуда показалась ещё одна бритая голова. Парень был не то чтобы симпатичным, но всё же не очень потасканным и довольно молодым.

– Новенький пришёл, – сообщил он и выскользнул из-за простыни. Подошёл к Яру вплотную и остановился, протягивая ему руку.

Яр медленно опустил на протянутую руку глаза, а затем поддел подошедшего под колено ногой, так что тот рухнул на пол, и тут же, не обращая внимания на ругательства, пнул его в бок, заставляя отползти в сторону.

– Смотрящий кто? – повторил он громче на один тон.

Так и не дождавшись ответа, Яр двинулся вглубь и остановился только у самых занавесок, когда дорогу ему перегородил немолодой уже, но довольно крепкий мужик. Мужик бы на голову ниже его, но заметно шире в плечах и возможно тяжелей – Яр не знал, потому что сам в качалку не ходил уже довольно давно.

Мужик стоял, спрятав руки в карманы, и молча, с каким-то профессиональным прищуром того, кто привык подчинять, смотрел на него.

– Не наглей, – тихо сказал он.

Яр наклонил голову вбок, внимательно разглядывая его, подмечая каждую деталь. Можно было, в принципе, не искать себе на голову проблем. Можно было просто спросить, куда кинуть кости и попытаться спокойно отсидеть… Можно было бы, если бы Яр не знал, что Журавлёв достанет его и здесь. И потому что-то надо было решать – прямо сейчас.

Вопросы Яр знал. «Первоход? Кликуха как?» – спрашивали всегда. Всегда, но не у него.

Зэк молча разглядывал вошедшего.

– Тот Толкунов, что за малолетку сел? – спокойно спросил он.

Яр прищурился – так же, как он.

– Гон.

– Как же гон? Думаешь, до нас новости не доходят совсем?

Яр спорить не хотел – и не стал. Ясно было, что первый план шёл к чертям – впрочем, не таким уж продуманным был этот план.

Он молча и без замаха ударил зэка под рёбра кулаком.

– Бля… – выдохнул тот.

Тихо было с полсекунды, не больше, а затем все сидевшие в хате сорвались с мест и ринулись на него.

Яр этого, впрочем, не ждал. Схватив зэка за шиворот, потянул за собой и с размаху макнул головой в парашу.

– Стоять! – рявкнул он, придавливая спину жертвы ногой, но уже не глядя на него. – Кто-то хочет влезть за петуха?

Нога заныла – как бывало всегда, когда напряжение оказывалось слишком сильным и резким, но Яр только сжал зубы и надавил на трепыхающееся тело сильней, продолжая удерживать его рукой.

– Смотрящий кто, я спросил? – повторил он.

Зэки переглянулись.

– Пока никто, – ответил один. – С блатными надо поговорить.

– Вперёд. А я отдыхать.

Яр отпустил жертву и, чуть прихрамывая, направился к отсеку, отгороженному у окна.

– Кстати, – сказал он, сгребая шмотки со шконки, расположенной у окна и вышвыривая их в проход. – Да. Я тот Толкунов.

Спать Яр не стал. С одной стороны, просто не мог. Нервы были напряжены до предела, и это было другой стороной – каждую секунду он ждал, что кто-то точно так же схватит и макнёт головой его.

Невыносимо хотелось курить, но не было сигарет – и Яр уже предчувствовал, что с этой привычкой, которая сопутствовала ему с тринадцати лет, надо завязывать – слишком накладной она окажется здесь.

Уже ближе к утру Яр задремал – и, как ему показалось, тут же его разбудила боль в плече – кто-то крепко держал его, пытаясь выкрутить руку.

Вывернуться оказалось не так легко. Уйти вбок и попытаться отшвырнуть повисшую на локте тушу. Затем, чисто на рефлексах, врезать ещё одному парню, оказавшемуся с другой стороны, и добить пинком снова разнывшейся ноги.

– Дерьмо, – выдохнул Яр, но всё же замер в защитной стойке, приготовившись отбить следующий удар. Хата была узкой – и только это спасало пока, потому что иначе на него накинулись бы разом все, а больше, чем с двумя, он справиться бы не смог – даже если бы не болела нога. Именно поэтому надо было занять шконку у окна – то, что для кого-то могло быть понтом, для него сейчас оказалось единственной тактикой для выживания.

– К пахану бегом! – услышал он голос из окружившей его толпы, но лица не разглядел.

Яр усмехнулся.

– Сам пойду. В сторону разошлись.

Какое-то время толпа не двигалась, и только несколько пар глаз пристально смотрели на него, а затем ряды расступились, и Яр неторопливо, стараясь не выдать напряжения, двинулся к двери. Коснуться его больше не решился никто.

Яр миновал длинный коридор – камера блатных располагалась в самом конце, там, где ближе всего была теплосеть. Была она такой же небольшой, как и та, куда разместили его, только здесь не было отгорожено ничего, и вместо двух крайних шконок стоял стол, на котором лежали коробка чая, батон колбасы и заветный телефон. Последний невольно остановил взгляд Яра на себе, но уже через секунду Яр поднял глаза и посмотрел на сидевших за столом.

Старшего из блатных он знал – хоть и видел всего один раз. На воле его звали Дмитрий Бондушко – или Хрящ, и он пару раз брал у Яра подряды на наркоту.

Снова захотелось курить. Яр никак не мог избавиться от дежавю – от воспоминаний о том, как его жизнь превратилась в полное дерьмо в прошлый раз.

– Ярослав Толкунов, – спокойно сказал он. – Сам знаешь кто и за что.

Яр остановился в дверях, затем подумал и прошёл чуть вперёд и вбок, так, чтобы никто не мог зайти со спины.

Хрящ откусил бутерброд.

– Толкунов, – повторил он. Хрящ знал, безусловно, и другое его имя, но использовать его не спешил.

– Бондушко.

Хрящ вздрогнул и прищурился.

– Здесь на зоне левые кликухи не в ходу.

– Мне всё равно.

Хрящ замолк на какое-то время, только мрачно смотрел на Яра из-под кустистых бровей и постукивал пальцами по столу.

– Зачем обидел Стального?

Яр пожал плечами.

– Он ведь правду сказал, ты по вшивой пришёл статье.

Яр пожал плечами ещё раз.

– Мне всё равно.

По лицам сидевших было не понять ничего, но одно Яр всё же понял – они молчали, а значит – его не собирались убивать прямо сейчас.

Хрящ постучал пальцами по столу.

– Выйдете все, – приказал он, и блатные медленно потянулись за дверь, напоследок окидывая Яра внимательными взглядами, будто ожидали чего. Только когда дверь за ними закрылась, Хрящ продолжил:

– А что тебе не всё равно?

– Не всё равно с кем сидеть. И кому кланяться – не всё равно.

Хрящ хмыкнул.

– Знаешь, что заказ на тебя?

Яр кивнул.

– Да.

Хрящ ещё раз постучал пальцами по столу.

– Я его послал, – сказал он наконец. – Не доверяю этому хмырю. Но если будешь вылезать без повода – всё равно опущу.

Яр молча смотрел на него.

– Порядки воровские должен знать. Что на воле – то на воле, здесь своё. И ты. Слушаешься. Меня.

Яр выждал ещё, ожидая продолжения, но Хрящ только испытующе смотрел на него. Тогда Яр спросил:

– Всё?

Хрящ кивнул.

– А теперь слушай меня.

Яр шагнул вперёд, отодвинул скамью и, перекинув через неё ногу – бедро тут же отозвалось болью – сел за стол.

– Порядки я знаю. Знаю статью. И знаю, кто платил – и за статью, и тебе потом. Но ещё я знаю, что во Владимирке живётся куда лучше, чем здесь. Там и жратвы побольше, и сигарет. А знаешь почему?

– Ну.

– Потому что там должен был сидеть я.

– Но теперь-то ты здесь, – усмехнулся Хрящ.

– Верно. И значит, здесь должно стать тепло. Дошло?

Хрящ достал из-за уха сигаретку и закурил, всё так же не отрывая от Яра внимательных глаз.

– Дошло. Только ты банкрот… Толкунов. И никто ничего не будет делать для тебя.

– А вот это уже решу я. Мне от тебя нужны: список того, чего не хватает, и телефон.

Хрящ затянулся ещё раз.

– Надо со Смотрящим побазарить.

– Базарь, – Яр чуть откинулся назад. – Это всё?

Хрящ кивнул.

– Тогда может, в знак долгой дружбы… – Яр кивнул на мобильник, лежащий на столе, – подкинешь телефон?

Лицо Хряща надломила усмешка.

– Если у тебя связи есть – то телефон как-нибудь найдёшь. Дошло? – он усмехнулся ещё раз, демонстрируя два ряда острых белых зубов, разительно контрастировавших с серостью стен и тюремной одежды.

Яр скрипнул зубами.

– Дошло, – спокойно сказал он и, встав, направился к двери.

– Хромой! – окликнул его Хрящ, и Яр вздрогнул. Непривычная кличка неприятно проскребла по спине.

– Ну.

– Смотрящий по хате теперь ты. Испытательный срок тебе две недели. Если что – готовься стать петухом.

Яр не ответил ничего. Развернулся и молча вышел в коридор.

Тело у Яны было гладким, а кожа – бархатистой и мягкой, как дорогая ткань. Яра всегда поражала эта мягкость, больше подходившая какой-нибудь не знавшей забот дорогой кукле, чем его настоящей и сильной девочке, и он не переставал поглаживать её, вольготно расположившуюся в его руках.

Впрочем, он и среди дорогих кукол ни разу не встречал никого настолько красивого, никого, к кому так хотелось бы прикоснуться, пройтись по этой самой изнеженной коже рукой. Только один раз – и только одну. Он видел пару раз в самых дорогих борделях таких же безупречных, идеально холёных, без единой крапинки или родинки на бледной коже, но это было фальшивкой, и все они были пустыми – как сгнивший орех. А Яна была живой. Её можно было потрогать – хотя и казалось иногда, что тело её сделано из воска и человеку не может принадлежать.

Когда Яр проводил рукой по белому плечу или по животу, по нежному холмику маленькой груди, тело в его руках прогибалось, тянулось вслед за касанием, а иногда Яна издавала стон – не горлом, не грудью, а всем существом, как стонет натянутая струна.

Яр не привык говорить. О том, как заставляет каждую клеточку, каждую крупинку его существа напрягаться и дрожать это тело. О том, как трудно прекратить касание, отпустить хоть на мгновение это безупречное плечо. О том, как оно сладко на вкус, и о том, как хочется пробовать его ещё и ещё. Яр не привык говорить и потому лишь – как всегда – уткнулся носом в волосы девочки, устроившейся в его руках, втянул густой аромат сандала, от которого напрягалось в груди и в паху, и одними губами прошептал – так, чтобы не услышал никто, даже он сам: «Янусь»…

Это «Янусь» совсем не подходило его Янке. Оно было слишком простым. Слишком деревенским. Слишком родным. Быть может, её следовало называть как-то на европейский манер, или ещё каким-то чужеземным именем, которое Яр никогда не решился бы произнести, но он хотел ближе, хотел вот так, кожа к коже, и других слов подобрать не мог.

На секунду стиснув в руках тело Яны и тут же ощутив, как скользят по его собственной загрубевшей спине тонкие ласковые руки, Яр перекатился на спину и усадил Яну на себя – верхом.

Яна любила так. Ярик догадывался, что виноват в этом сам, что бывает груб и чересчур нетерпелив, но сдерживаться, когда это сладкое упругое тело тает в твоих руках, было невозможно.

Яна поняла приказ без слов. И всё же медлила – это она тоже любила. Поддразнить, потереться бёдрами о член – и без того напряжённый до предела. Мазнуть своей сладкой дырочкой по головке, вырвать глухой стон из груди любовника, который и от боли-то никогда бы не стал стонать. Потом проверить свою власть – губами скользнуть по скуле Яра, по его шее, вдоль ярёмной вены, так что в паху всё скручивалось тугим узлом. Яна любила останавливаться тут и играть с ключицами, хотя могла и попросту начать беспорядочно целовать, так что каждый мускул на теле Яра оттаивал от этой непрошенной, но такой желанной нежности.

Иногда Яна делала всё сама. Иногда ждала, пока руки Яра, окончательно потерявшего нить реальности, схватят её за бёдра – до боли, до синяков – и насадят на себя. Яр не знал, что его девочка чувствовала в этот момент – только боль или упоение собственной важностью, собственной значимостью, собственной властью?

Его самого в такие мгновения больше всего сводило с ума осознание того, что эта сладкая, безупречная девочка принадлежит ему. Самое лучшее, что он видел когда-то – только для него. Он может делать всё, что захочет, и Яна будет лишь покорно прогибаться, стонать, ласкать и ластиться к грубым рукам.

Яр не мог трахать её долго, потому что наслаждение в паху и в животе, подкреплённое этой возбуждающей вседозволенностью, нарастало слишком стремительно, слишком быстро приближалось к точке взрыва – но он переворачивал Яну, швырял её на живот и, взявшись за собственный член, тоже дразнил. Вырисовывал круги на белоснежных ягодицах, очерчивал ровное розовое отверстие, всегда слишком узкое и слишком тугое.

Иногда ему казалось, что Яна не человек. Не может человек, которого трахало, заставляло сосать, насиловало столько мужиков, оставаться таким чистым и упругим. Она – могла. И Яр входил в неудержимом желании порвать это тело, ворваться в самую его глубину, иметь его – по-настоящему иметь целиком, а не только ту часть, которую мог увидеть глазами.

Яна стонала и извивалась, и дёргалась навстречу, и просила ещё – как шлюха. И это слово невозможно было удержать.

Потом уже Яр обнимал её, прижимал к себе в приступе нестерпимой нежности. Желание обладать отступало вглубь. Оно бурлило там, под тонким слоем спокойной воды, заставляло стискивать сильней, кусать белые плечи – и снова желать.

Яна сводила его с ума.

Яр распахнул глаза и обнаружил, что тяжело дышит. В паху было тяжело, и он невольно провёл по животу рукой, надеясь, что не кончил как мальчишка – во сне. Нет, одежда, по крайней мере, осталась сухой.

– Хромой, не спи! – кто-то в очередной раз тряхнул его за плечо, и Яр резко сел. Мотнул головой, восстанавливая самоконтроль. Кровь приливала к щекам, и хотелось верить, что он ничего не бормотал во сне.

– Что? – голос ещё грубый спросонья. Впрочем, такой, как всегда.

– До сеанса осталось чуть-чуть. Идёшь?

Сеансы придумал он сам. Собственно, придумали их задолго до него, только так обычно делали в городах – запускали шлюху в дом напротив и смотрели, как она трясёт хозяйством перед окном.

Хуже выходило в такой глуши, где оказался он. Никаких домов напротив зоны не было и быть не могло. Девочек завозили под видом юристок, но хватало их едва ли на одного. Яр же предложил другой подход.

Теперь девочек покупали не себе, а ментам. На любой праздник, от дня рождения до именин. Уговор был один – встречи проходили в сторожке, окна которой выходили на четвёртый барак. Охранники от подарков не отказывались почти никогда, а братве доставался стриптиз – тоже кое-что.

Девочки вообще оказались хорошим способом завоёвывать авторитет – куда лучшим, чем водка и наркота. Здесь, где почти все мужики сидели по десять лет, и многие не по первому году не видели нормальных баб – матери и сёстры не в счёт – за шлюху можно было купить человека целиком.

Всё упиралось в телефон – но эта проблема решилась сама собой. Оставив, правда, неприятный осадок в душе от того, что решил её не совсем тот, кого бы Яр больше всего желал.

Едва разрешили первую встречу на четыре часа, Яра вызвали к ментам, и он обнаружил, что в комнате свиданий его ждёт Кантимир. Ещё более худой и мрачный, чем всегда.

Яр не знал, что сказать. Расстался он с Туком не хорошо. Тук оставался последним, кому он ещё мог тогда доверять, и Тук его обманул. Убить его Яр не мог. Не теперь, когда их осталось всего двое. Впрочем, его, наверное, он не смог бы убить никогда – слишком много вместе прошли.

На суде Тук не появился, да и чем занимается теперь, Яр толком не знал – слышал только про развод, про то, что Тук продал недостроенным дом – и всё. Так что увидеть его теперь было равноценно тому, чтобы встретить привидение – за прошедшие годы не постаревшее, не помолодевшее и не изменившееся вообще ни на грамм.

– Привет, – произнёс Яр и прокашлялся.

Тук смотрел на него лишь секунду, а затем перевёл взгляд на конвоира. Кивнул ему, не говоря ни слова, и тот, двумя ловкими движениями перестегнув наручники Яра так, чтобы они оказались впереди, вышел за дверь.

Яр проследил за ним взглядом и неторопливо двинулся к столу. Находиться рядом с Туком было тяжело. Почему-то он чувствовал себя дураком.

– Привет, – произнёс Тук наконец и откинулся назад. Теперь он разглядывал Яра без всякого стеснения.

– Посмеяться пришёл?

Тук покачал головой.

– Идиот, – коротко сказал он.

Яр поджал губы. Он по-прежнему считал, что не надо было воровать, но всё же не мог не признать, что если бы тогда не сменил Тука на Романа, ничего этого бы не произошло.

– Можешь вытащить меня? – спросил он после долгого молчания.

Тук покачал головой.

– Тогда нахрена, чёрт бы тебя побрал, ты пришёл? – Яр вскочил и навис над столом, но Тук не шевельнулся и, повисев над ним так несколько секунд, Яр снова сел.

– Спросить. Может надо чего.

Яр задумался, но пока он думал, слово сформулировалось на языке само:

– Телефон.

Тук кивнул.

– Что ещё?

Яр помолчал.

– Не знаю. Не хочу напрягать.

– И правильно, – Тук усмехнулся. – Золотую рыбку читал.

Яр ответил ему такой же усмешкой.

Тук встал.

– Пожал бы руку, – произнёс Яр, – но…

Тук, впрочем, не собирался уходить. Просто подошёл к окну и закурил. Потом помахал пачкой в воздухе, как бы предлагая Яру одну.

Яр покачал головой. Он твёрдо решил завязать.

– Про Яну расскажи, – попросил он наконец, чувствуя, что не может больше держать в себе этот вопрос. – Что она решила? Что я грохнуть хотел её?

Тук покачал головой.

– Бегала, просила помочь. Я не помог.

Яр закрыл глаза и зажмурился. Яна вдруг предстала перед глазами будто живая.

– А почему… Почему не пришла? – спросил он хрипло, но ответа не услышал, и, только открыв глаза, понял, что Тук просто пожал плечами.

– Я ей кто?

– Никто, – согласился Яр. Помолчал, но всё же добавил. – Слушай, ты это… Береги её. Она не виновата, что я такой урод.

– Сам бы не догадался, – Тук зыркнул на него искоса зло и снова посмотрел в окно.

Снова наступила тишина. Курить вдруг захотелось невыносимо – просто чтобы почувствовать хоть на пару часов, что он не в тюрьме. Что всё может быть хорошо.

– Ладно, – сказал Тук, отбрасывая прочь бычок. – Я пошёл. Точно сам разберёшься с остальным?

Яр молча кивнул.

Главное было решено, и через три дня у него появился телефон. Но и от того, что с Туком всё решено, стало неожиданно легко – будто со спины свалился привычный уже мешок.

Дальше начиналось то, что Яр уже делал – когда-то давно. То, что давно уже свалил на помощников и секретарей, но что ещё не забыл до конца.

Один звонок за другим – он пробивал старые связи, выяснял, кто готов работать с ним и за что. Оказалось, что поставщиков достаточно – оставалось только организовать оплату.

Яр колебался недолго. Деньги из Швейцарии достать было нельзя, и он решил пока что продать дом – всё равно Яр никогда не испытывал по отношению к этому месту особого тепла. Он строил его только потому, что такая жизнь, казалось, подходила Яне больше всего – но это не помогло, дом Яне с самого начала пришёлся не по вкусу, и теперь, думая о нём, Яр вспоминал в основном Миру с её меховыми кашне.

Яр пока не готов был признаться себе, что Мира стала его ошибкой номер два, но в глубине души это уже почти понимал.

И всё равно нужен был посредник на воле, который взял бы всё на себя.

Звонок Туку дался ему нелегко. Да и Тук, казалось, не горел желанием услышать бывшего главаря. Выслушав всё, он долго молчал, а потом спросил с непривычным ядом в голосе:

– А если украду?

– Я это учёл. Мне половину оставь.

На том разговор был завершён, и через три дня к Яру приехал адвокат, который помог оформить доверенность. Дело стремительно входило в знакомую колею.

О поставках договаривались с местными и с охраной, а также с теми из зэков, кто мог выходить в посёлок. Проносили не помногу, но достаточно часто и стабильно. Сахар, консервы, курево – прежде всего. Наркотики и баб – как элитный товар.

С наркотиками Яр связываться не хотел вообще. От нариков толку по его твёрдому убеждению было мало, а каналы свои он слишком уж давно перекрыл. Но выпускать из рук такой хороший поводок не хотелось ещё сильней – и Яр постепенно склонялся к тому, что можно заняться и наркотой.

– Не пойду, – бросил он разбудившему его шнырю. Сам он на баб не вёлся ничуть – то ли возраст, то ли что-то ещё. – Вали, если надо. Хрюшка, а ты сиди.

Парень с выпученными голубыми глазами, ничуть не похожий на свинью, выглянул из-под шконки и тут же нырнул обратно в темноту.

Яр покопался под подушкой и, откопав пачку сигарет, закурил. Зэки, видимо, ожидавшие его разрешения, потянулись из камеры один за другим. Хрюшка зыркал на них со своего места злыми глазами, пока дверь не закрылась, а затем, не дожидаясь приказа, вынырнул и, подскочив к ней, заблокировал ближайшим столом.

Считалось, что Яр трахает петухов. Если быть точным, одного конкретного петуха. Вопросов не возникало ни у кого, потому что уже начинался декабрь, а нормальному мужику четыре месяца без секса вроде как перебор.

На деле же на Хрюшку у Яра не вставало так же, как и на купленных им же самим шлюх.

Но Хрюшка годился кое для чего ещё. Его никто не замечал – потому что на таких, как он, не принято было даже смотреть, а вот сам паренёк, которого звали на самом деле Севой, замечал всё. Его не приходилось покупать за баб – он легко соглашался работать за еду, и хотя Яр не очень-то ему доверял, рассказывал ему достаточно всего.

– Богомол вчера звонил в Москву, – сообщил Сева тут же, едва удостоверился, что дверь закрыта напрочь. Яр заглянул в полупустую пачку, подумал и протянул ему. Сева тут же закурил.

– Что говорил?

– Какой-то… Марат… Да, Марат. Обещает ему волокно.

Яр кивнул. Речь шла о той самой поставке наркоты, на которую он так не хотел идти. Чего, в сущности, упирается, он и сам не знал – а теперь, похоже, становилось поздно.

Смотрящим Богомол вряд ли бы стал – он предпочитал вершить свой закон помимо всех. Да и сам Яр, если бы у него был выбор, предпочёл бы отсидеться в тени – вот только ему-то пришлось нанести первый удар, иначе бы ударили по нему. А Богомол тихо мутил воду в своём углу. Хрящ ему позволял, но на деле все трое понимали, что Богомол решает в бараке куда больше, чем Хрящ.

Яру он не то чтобы мешал… Яру мешало скорее то, что уже на третий день Богомол подошёл к нему и стал объяснять что-то про десятину, инициативу и слабый пол.

Яр тогда плюнул и растёр, и объяснил, что ещё одна предъява – и у кого-то пострадает лицо. Но до Богомола не дошло.

Яру устроили тёмную на третий день – били долго и тщательно, так что оставалось только материться на ногу, которая подвела в такой неудачный момент.

Тогда ещё мобильного не было, и верил Яру мало кто, но всё же договориться с медиками он сумел; а пока лежал в больнице и смотрел в окно, подобрал парочку ребят, которых можно было купить не за сигареты и не за баб, а за обещания и красивые слова.

Когда в конце недели пацаны Богомола подошли к нему за десятиной, два новых друга Яра были наготове, и втроём сборщиков отпинали как полагается.

С тех пор стычки повторялись ещё несколько раз. Яру было смешно. Даже когда его били, ему было смешно. Он будто бы погружался туда – на десять лет в прошлое, когда всё решал крепкий кулак. Снова становился молодым.

Он так и сказал Богомолу в конце концов, когда тот подкатил к нему наконец сам:

– Ты чё думаешь-то, браток? Мы когда начинали, таких, как ты, хоронили штабелями. А тут ты вылезать надумал – как будто я тебя тут не зарою так же, как снаружи бы зарыл.

Богомолу на вид было лет тридцать, и вовсе не факт, что самое интересное в жизни он пропустил – но Яру всё равно было смешно.

Богомол в тот день предложил договориться – барак делили пополам. Но оба понимали, что это хреновый договор. Богомол хотел рулить бараком сам и при этом не занимать ни должность, ни пост. На понятия ему было плевать.

Яру тоже на понятия было плевать. Но он чувствовал, что десять камер из двадцати и постоянная угроза нападения – для него слишком мало.

– Богомол звонил в Москву, – повторил он и, затянувшись в последний раз, затушил бычок. – Хорошо. Будем знать.

В конце декабря пришла посылка, которую охрана категорически отказывалась отдавать.

К тому времени Яр всё больше впадал в апатию.

Дела, вроде бы, шли вполне сносно. Поставки наркоты не прошли кордон – кто-то предупредил ментов, когда и что будут везти, и Богомол потерял парочку верных бригад – те, кто не сидел на порошках насмерть, не были готовы на такой риск. Пойманных на провозе наркоты продержали в ШИЗО по две недели в суровые зимние месяцы, когда и в камере-то холод стоял такой, что порядочные зэки сутками хлебали заварку, а те, у кого заварки не было – простой кипяток.

За этот месяц Хрящ дважды предлагал Яру переезд – один раз в хату к блатным, второй – в соседний беспризорный барак.

От хаты с блатными Яр отказался. Его вполне устраивала возможность видеть и слышать всё, что творится в тюрьме, своими глазами. А элитным жильём он, напротив, был сыт по самый край.

Перспективу смены барака Яр решил обдумать всерьёз и обещался дать ответ после нового года. Здесь у него уже появились если не друзья, то, по крайней мере, пацаны, на которых можно было положиться. В новом бараке всё пришлось бы начинать с нуля.

С другой стороны, там бы не было и Богомола, который по-прежнему пытался путать карты. Был бы, наверное, кто-нибудь другой.

И ещё там не было бы Хряща – и вот на это как раз и рассчитывал Хрящ. Яр отлично понимал, что тот пытается откупиться до того, как его спихнут с поста. И, возможно, уступить ему было бы честно, как-никак на первых порах он неплохо помог.

Думать, тем не менее, удавалось с трудом, потому что чем прочнее укоренялась в своих правах зима, тем основательней занимала своё место в душе Яра апатия.

«Десять лет…» – думал он про себя, глядя на двор, заметённый снегом, который кое-как силились расчистить мужики поутру. Расчищать было без толку – за день наметало ещё, а за ночь опять ещё, и так по кругу, так что, может быть, если бы не расчищали вообще, бараки давно бы засыпало снегом до самых крыш.

Плохо здесь не было. Здесь было… никак. Снова жратва без вкуса и запаха, к которой Яр привык по тем давним временам, когда жил один, снова карты, водка, бабы, которые самому ему были нахрен не нужны. Только теперь ещё – стены со всех сторон. Спать по отбою – и никакого смысла в том, что происходило вокруг.

Вроде ничего нового. Холод, голод и серая тоска. Меси себе воду в ступе, карабкайся наверх, куда тебе не надо сейчас, как не надо было тогда. Но чёртова цифра, которую впору было бы выбить на руке – такой вечной и неизменной она казалась теперь, спустя четыре месяца в тюрьме – чёртова цифра билась в голове и иногда мешала спать.

Спать хотелось всегда. Во сне Яр оказывался за стенами зоны, видел те места, по которым никогда бы не смог соскучиться, если бы не тюрьма. И ещё всё чаще видел Януку маячившую в серости холодных дней бледным тёплым пятном.

В ноябре, когда все готовились к дню свиданий, Яр надеялся, что Яна придёт. В конце концов, сказал же Тук, что та ещё пыталась ему помочь.

Но Яна не пришла. И Яр остался единственным, кто провёл этот день в камере. Не было у него ни матери, ни сестры, ни жены, не было никого.

В тот день он думал, что, может быть, так и должно быть? Может, ему лучше было бы остаться на зоне насовсем? Там – на воле, его не ждал никто. Здесь же он был пахан. Он был на своём месте – и был нужен всем. Странно, но этого чувства нужности он никогда не испытывал там, снаружи, когда просто проворачивал свой бизнес год за годом неизвестно зачем.

И всё равно эта цифра продолжала висеть над плечом Дамокловым мечом.

Яру было даже всё равно по большому счёту – этот или другой барак, и сколько человек признает его паханом. Он снова и снова пытался вспомнить, почему эта жажда власти не давала ему покоя на воле, пока не добрался, наконец, до самого начала – до девчонки, мёрзнущей у него на даче под ледяной водой. Если бы не этот чёртов душ, Яр никогда бы не пошёл этим путём. А каким бы пошёл? Ответа Яр не знал. Может быть, оказался бы в болоте сам давным-давно. Или сел. Или – чем чёрт не шутит – завязал.

С течением времени Яра всё меньше удивляла мысль, что столько места в его жизни может занимать один-единственный человек. Он понимал, что где-то в глубине души смирился с Янкой уже давно – смирился как с диагнозом, как с участью, которой не избежать.

Вот только его жизнь уже подходила к концу. «Что там осталось? – думал он, – лет двадцать, из которых десять предстоит проторчать в тюрьме». А Яна ещё не видела ничего. И если бы Яр без неё, скорее всего, оказался бы где-нибудь в канаве, то Яна без этой встречи, ставшей для обоих роковой, могла бы быть сейчас успешным юристом где-нибудь в Англии… И всё бы у неё было хорошо.

Яна забуксовала, когда оказалась рядом с ним. Яр не был настолько наивен, чтобы считать это исключительно своей виной. Яна принадлежала к тому поколению, которое не стало бы шевелить рукой, если бы от этого не зависела их жизнь. Имея всё, Яна не хотела добиваться ничего, и счастье, что она не подсела на наркоту всерьёз.

Сейчас, когда она осталась по-настоящему одна, жизнь только-только началась для неё всерьёз. И может быть, правильно, что она не пришла. Не было ей смысла ещё десять лет тратить на человека, который никогда не сможет быть с ней.

Яр старался убедить себя в этом изо всех сил, но апатия всё равно накрывала с головой.

А потом наступил конец декабря. Опасно приблизился новый год. И пришла посылка, которую никак не хотели отдавать – вроде бы было там что-то, что пересылать запрещено.

Посылка была вторая из тех, что пришли ему за месяцы, проведённые в тюрьме. Первую отдали легко. Там лежали куртка, которую толком было не надеть, и два свитера, которые пришлись как нельзя более кстати с наступлением первых холодов. Подписи не было, как и письма. Оставалось гадать. Могла, в принципе, прислать Мира – всё же женщина она была заботливая. Хотя у Миры, наверное, теперь была другая жизнь.

Яр задумался тогда, что стало бы с его браком, если бы он сам в последние месяцы не плюнул на всё? Мира была из тех, кто мог бы дождаться… Наверное. Вот только он и сам не захотел бы, чтобы она его ждала. Может, она была и не так молода, как Яна, но всё-таки молода. Четыре встречи с уголовником в год для неё рано или поздно стали бы мукой, а ему не прибавили бы ничего.

Был ещё другой вариант, хотя он уже граничил с безумием, с подступающей паранойей.

Яру невыносимо хотелось поверить, что куртку прислала Яна, потому что для них этот пуховик – или, вернее, такой же точно, который Яр некогда носил – значил кое-что, понятное только им двоим. Вот только что мог означать такой подарок – подарок, напоминающий об их последнем дне вдвоём – Яр не знал.

Здесь, в тюрьме, у него было достаточно времени, чтобы гадать. Иногда он даже завидовал мужикам, которые хоть немного могли занять свой пустой день. Ему работать было не к лицу, и оставалось только думать и изнывать от тоски.

Когда Яна не пришла на встречу, смутные подозрения развеялись, и Яр снова остался ни с чем.

А потом пришла эта, вторая коробка, в два раза больше первой. «Какой дурак мог послать ему запрещённые товары?» – задавая себе этот вопрос, Яр не мог сдержать улыбки, потому что на сей раз был почти уверен – такая дурочка только одна. Мира не сотворила бы что-то настолько глупое, а Тук всё, что ему нужно, мог передать и так – впрочем, кроме телефона, он ничего ему лично не передавал.

Открыв при первом обыске коробку, Яр какое-то время тупо смотрел на то, что находилось внутри: в том, что передачка пришла от Яны, сомнений на сей раз не было никаких. Только она могла додуматься отправить в посылке французский коньяк – и только она вообще знала про этот коньяк. Яр обычно пил то, что дают, если не считать зимних вечеров у себя на Таганке, когда они с Яной были вдвоём.

Именно теперь получить эту бутылку стало делом принципа. Бухло к тому времени ввозили на зону партиями, к празднику готовились все, и Яр в том числе. Были там и водка, и самогон, коньяк – может, не такой хороший, но был. Яр хотел именно этот и никакой другой.

Менту пришлось предложить тройную цену и ящик водки, которая перед праздником тоже была в цене. В конце концов бутылка оказалась у Яра в руках.

В тот вечер он ничего больше не пил и сам не делился ни с кем – только порыкивал со своей шконки на зарвавшийся народ, когда те переходили грань, и продолжал в одиночку цедить терпкое пойло из горла.

Что-то оно ему напоминало, вот только Ярик толком не мог понять, что – он не скучал по той квартире и не скучал по самому коньяку. Вот только, закрыв глаза, волей-неволей представлял себе, как сидит в кресле у камина, а Яна сидит на полу у его ног.

Яна любила класть голову ему на бедро и поглаживать легонько по колену, как если бы гладил огромного пса. А иногда тёрлась о него щекой. Закрывала глаза и прислонялась к бедру Яра лбом.

Яр изучил её всю в такие вечера – как она хмурится, как беззвучно шевелит губами, думая о своём. Как смотрит в огонь и как, то и дело, бросает косые взгляды на самого Яра – будто думает, что тот не видит.

Яна в те вечера вызывала в нём странную смесь нежности и желания – не такого, как бывало, когда Яр трахал её, безудержного и всепоглощающего – а тягучего и сладостного, от которого не хотелось избавляться. Близость Яны согревала лучше фальшивого огня. Она сама была как печка – горячая и гибкая, если дёрнуть её на себя и заставить усесться на колени. Яр не дёргал почти никогда, потому что не хотел разрывать эти мгновенья, когда они были только вдвоём – и были почти что одним.

Иногда Яна танцевала ему – как змея изгибалось её тело в темноте и будило не столько жажду обладать, сколько желание приблизиться, коснуться, погладить рукой. Удостовериться, что она и в самом деле есть.

Яр видел потом много танцев – взрослых женщин и молодых, брюнеток и блондинок. Тех самых, которые подвели его под тюрьму. Но никогда это не было так… пронзительно. Никогда не проникало в самую глубь.

Потом Яр обхватывал её за талию и уносил к себе – почти всегда, если они не трахались прямо в гостиной.

Они могли ссориться, могли ненавидеть. Но они всегда проводили вместе эти полчаса – даже если потом Яна уходила к себе. Неожиданно чужая.

Яр не запомнил, как он допил коньяк. Проснулся уже утром и с удивлением обнаружил себя не дома, на Таганке, а в холодном бараке, продуваемом ветром насквозь.

Вокруг спали шестеро таких же похмельных зеков. Хрюня валялся в углу со спущенными штанами – кажется, ближе к утру правила стали забывать. Нужно было разбудить его, растолкать и отправить обратно под шконку для петухов, но Яр ещё какое-то время просто лежал, глядя в потолок, и вспоминал обрывки вчерашних снов.

Потом всё-таки собрался с силами, сел и сделал всё, что требовалось от него. Тем же днём он ответил Хрящу, что согласен сменить барак – при условии, что с ним переедут трое быков и петух. Хрящ не имел против ничего.

Перемещали ребят по одному – сначала Яра, так что он успел провести две бессонных ночи в хате с незнакомыми зеками, от которых сам не знал толком чего ждать. Зеки, впрочем, смотрели на него с опасливым любопытством и никаких шагов предпринимать не спешили.

Вообще новая хата с первого взгляда вызвала у него приступ злости и отвращения – здесь плохо пахло, а народу было столько, что казалось – стен в помещении нет вообще, сплошные этажерки из шконок и торчащих между ними голов.

Яр присвистнул и подумал, что троих быков, пожалуй, может быть маловато…

Знакомиться, впрочем, особо долго не пришлось. На вопрос, кто смотрящий, Яру долго не отвечал никто – зеки только переглядывались между собой, после чего один из них, самый опытный на вид, вышел вперёд и сообщил – будто отбарабанил доклад:

– Смотрящий Громов из хаты выбыл вчера в районе двенадцати часов. Нового пока не назначил никто.

– Выбыл? – Яр поудобнее устроил рюкзак с барахлом за спиной и прошёл вперёд, разглядывая ряды шконок – их тут было от трёх до пяти. – Выпустили что ль?

В толпе произошло непонятное шебаршение, а затем всё тот же зек произнёс:

– Того.

Яр обернулся к нему и увидел, как зек проводит по шее рукой.

Яр отвернулся, подошёл к окну. Обосновываться здесь, на самых холодных шконках зимой, он не очень-то хотел. С другой стороны, стратегически это место оставалось самым надёжным. Можно было к тому же отгородить пару шконок, как это было на прошлой хате, и устроить себе небольшой кабинет.

– Я буду тут, – сообщил он наконец, приглядев себе пару шконок в тупичке. Сбросил на нижнюю барахло и, осмотрев верхнюю, ткнул пальцем в чужой мешок: – Это чьё?

Какой-то зек торопливо прошмыгнул мимо, схватил мешок и исчез в темноте.

– Вот и хорошо. Так это… За что?

– В смысле?

– Выбыл за что?

– А… – зек почесал лысую макушку. Подошёл и пристроился боком к соседнему шконарю. – С Богатырём чё-то не поделил.

– Что?

Тот пожал плечами.

– Хер его знает.

Яр достал пачку сигарет и, закурив одну, протянул открытой стороной собеседнику, предлагая взять столько, сколько нужно.

Тот благодарно кивнул и, вынув две, одну засунул за ухо, а другую тоже пристроил между губ.

Яр не торопился продолжать. Огляделся, предлагая угоститься остальным.

– У меня много ещё, – сообщил он. Трое самых смелых тут же подтекли поближе и, пристроившись на соседних шконках, взяли себе по одной.

– Кто у нас Богатырь? – поинтересовался Яр, раскуривая свою и предлагая зажигалку остальным.

– Богатырь… – протянул тот, что заговорил первым. – Могу свести. А что мне будет с того?

Яр пожал плечами и стал устраиваться на своей койке.

– Ты придумай что, – бросил он, не оглядываясь. – Я решу, давать или нет.

И тем не менее, уснуть этой ночью Яр так и не решился. Хата была слишком большой, а тех, кто вроде бы поверил ему, слишком мало. Да и трудно было понять, каков местный расклад. Ясно было только, что в этом бараке какая-то своя, местная борьба, в которой предыдущий Смотрящий не поддержал Богатыря. А кого поддержал? Это был открытый вопрос. И ещё – с кем был Хрящ, который предложил ему переехать сюда? С этим Богатырём или против него? Хряща он, конечно, немножко по воле знал, но не настолько, чтобы ему доверять. Тот вполне мог попросту сплавить его, чтобы не мозолил глаза – или же по наводке Богомола, которого Яр, очевидно, уже достал.

Ответы на основные вопросы Яр получил с утра и не от давешнего зека, которого, как оказалось уже позднее, звали Батрак, а от незнакомого шныря, который в столовке подсел к нему за стол.

– В одиннадцать на второй этаж подойди, – бросил тот, уже вставая из-за стола.

Яр поднял бровь и проводил его взглядом, но ничего не сказал. Он заметил, что в бараке два этажа, когда ещё перетаскивал вещи на новое место, но вот никакой лестницы накануне не заметил.

Закончив есть, он совершил целенаправленный обход, в процессе которого выяснил, что барак состоит из десяти таких же перенаселённых хат, как и та, в которую он попал, и ещё двух поменьше, запертых на ключ. Тут же – рядом с одной из запертых хат, обнаружилась небольшая лесенка, заканчивавшаяся дверью со звонком.

Яр позвонил. Открыл дневальный через пару минут.

Яр заглянул ему за спину и присвистнул – в отличие от коридора на первом этаже, стены которого были выкрашены в какой-то бурый, замусоленный цвет, получившийся, видимо, в результате слива всех остатков красок в одно ведро, здесь царила голубая лазурь, а вдоль стен висели то ли картины, то ли репродукции – Яр издалека разглядеть не мог.

– Мастер Шпонарёв, – пояснил голос из глубины коридора, будто расслышав немой вопрос. – Копии с Пикассо.

– Ага, – Яр кивнул. О Пикассо он знал в основном то, что копии его уходят за немалые деньги и очень хорошо. – Можно войти?

– Само собой. Рыжик, брысь.

Дневальный сдвинулся вбок, и Яр пошёл. Усмехнулся, расправляя плечи – в подобном месте, после нескольких месяцев мрака и холода, любой отдохнул бы душой.

– Поговорим? – поинтересовался мужчина, которого Яр разглядел в проходе только теперь, и указал на открытую дверь.

Яр проследовал за ним.

– Одичал совсем, – признался он. – А у вас тут тепло.

Мужчина рассеянно кивнул и уселся в одно из кресел, стоящих в комнате, куда они вошли. Кроме двух кресел тут были диван, сталинских времён дубовый письменный стол с кучей бумаг на нём и пара книжных шкафов.

Яр подумал и устроился на диван напротив него. Он внимательно разглядывал сидящего перед ним человека, пытаясь вспомнить, знает ли его, но вспомнить не мог ничего.

– Богатырёв, – представился мужчина наконец, и на секунду Яру показалось даже, что он протянет руку для рукопожатия, но этого так и не произошло. – Бывший ген. директор Премо-банка.

– Премо-банк, – повторил Яр задумчиво. Эту структуру он знал довольно хорошо, хотя и не сталкивался с ней лицом к лицу. – За мошенничество? – и тут же опомнившись, добавил. – Ярослав Толкунов.

Богатырёв рассеянно кивнул и покрутил сигаретку в руке.

– Вроде того.

Взгляды их встретились на несколько секунд, а потом Богатырёв произнёс:

– Ну вот что, господин Толкунов, как будем уживаться на этой маленькой земле вдвоём?

Яр повёл плечом. Подумал, взял лежащую на столе пачку сигарет и тоже закурил.

– Мне здесь чалиться десять лет. Ты ж понимаешь, что я не буду всё это время на крайней шконке сидеть.

Богатырёв поморщился.

– Нет бы как цивилизованный человек… – произнёс он и обвёл взглядом комнату, – нафига в чужие разборки лезть?

Яр не ответил. Он и сам уже задавался вопросом, зачем ему это всё, но говорить элементарную вещь – что там, на воле, он банкрот – не хотел.

– Почему первый этаж перенаселён? – спросил он вместо этого.

– Догадайся сам.

– Догадался уже.

– А ты что, за права неимущих борец? – Богатырёв усмехнулся. – Ещё один?

Яр покачал головой.

– Я больше по своим правам. И мне не улыбается ни на пятой шконке спать под потолком, ни перед тобой выслуживаться, а потом от братвы огребать.

– А если не огребать?

– Всё равно выслуживаться я не здоров.

Снова наступила тишина. Яр затянулся. Парламент, которым угощал Богатырёв, казался слишком лёгким после его привычных сигарет.

– Что под ключом на первом этаже? – спросил он.

– Спортзал и подсобка. Подсобка не моя.

Яр кивнул.

– Ну так вот… Предлагаю что. Я не мешаю тебе, ты не мешаешь мне. Две хаты на первом ты нам отдаёшь. И я буду за бараком смотреть – но и следить, чтобы не трогали тебя.

Богатырёв наклонил голову набок.

– Или хочешь сам возиться с братвой? – уточнил Яр. – Мне это тоже не очень-то надо. Я согласен и наоборот. Отрежешь мне угол – и сам остальное решай.

Богатырёв постучал пальцами по подлокотнику.

– Гром тоже так говорил, да чё-то много стал не того мутить. Ты имей в виду, решаю здесь всё я. И если кто-то… Тебе предложит самому решать… могу и тебя порешить.

– Кто-то? – Яр приподнял бровь. – Это кто?

Богатырёв почему-то метнул взгляд за окно, где крупными хлопьями медленно падал снег.

– Мало ли… Ну так что?

Яр протянул руку.

– Хорошо.

Богатырёв ответил было, а затем замешкался на секунду.

– А уверен, что сможешь пацанов удержать?

Яр пожал плечами.

– Как-нибудь.

И на то ударили по рукам.

Яр переоборудовать спортзал не стал – спальных мест туда влезло бы немного, и они только стали бы лишним поводом для драк между зеками. Вместо этого договорился с дневальным и устроил вход «по пропускам» – для тех, кто оказывал услуги ему.

Вторую комнату вычистили от швабр и устроили там телевизионную – через Богатырёва Яр заказал старый телек и видеомагнитофон. Здесь же были установлены пустые книжные шкафы, в которых через некоторое время стала скапливаться перечитанная до дыр макулатура – газеты, журналы, детективы в мягких переплётах. Вход в телевизионную осуществлялся также «по пропускам», которые выдавал он сам.

Ещё до того, как переоборудование было завершено, Яр разместил на новой хате свою «свиту». Хрюню было даже немного жаль – его теперь пришлось отселить к другим петухам, от чего он за последние месяцы успел отвыкнуть.

Сам Яр пребывал в странном состоянии – с одной стороны, необходимость обустраиваться и устанавливать новые порядки в бараке немного оживляли его. С другой – всё происходящее казалось каким-то дурным сном.

Здесь было грязнее, чем в первом его обиталище на зоне, и народ был какой-то сумрачный, так что нескольких пришлось макнуть в парашу головой, прежде чем остальные начали за собой следить. Зато, когда в полку чушек прибыло, нашлось, кому поручить уборку, и постепенно барак не то чтобы засиял, но по крайней мере запах хлоркой, а не чесноком.

Грев здесь был не так нужен, как в четвёртом – всё необходимое мог обеспечить Богатырёв, только бы ему не мешали жить в его апартаментах. С другими зека он ладил тяжело и почти все проблемы решал через активистов и быков.

Яра же довольно быстро Богатырь подпустил к себе. Звал посидеть вечером за коньячком и даже потихоньку снизошёл до того, чтобы рассказать, как попал сюда.

– Махинации… – Богатырёв усмехнулся. – Да какое там… Кто за что… Бабу я убил.

Яр приподнял бровь и присвистнул.

– Изменила мне, – Богатырёв сделал большой глоток и не сказал больше ничего. Чувствуя, что установившуюся паузу нужно чем-то закрыть, Яр произнёс.

– И я… вроде того.

Говорить подробнее не хотелось совсем – не в тему здесь были ни настоящая Яна, ни девочка, так похожая на неё. И даже то, что его подставили, Яр сказать не мог, потому что это означало признать, что он полный лох.

– Выпьем, – произнёс он наконец и на том завершил разговор.

Впрочем, Богатырёв всё больше говорил о себе. Яру было довольно легко с ним, потому что тот никогда не спрашивал о нём самом. По крайней мере о том, что было по ту сторону решетки – только о том, что внутри.

Ещё Богатырёв то и дело проговаривался о том, что здесь, на зоне, у него есть враги – но всё никак не говорил кто. И Яр так и не узнал ответа на этот вопрос, пока не встретил его лицом к лицу.

Трое пацанов зашли с двух сторон, когда Яр устроился покурить в небольшом тупичке слева от двери. В первую секунду Яр пожалел, что не взял с собой быков. Потом оглядел пацанов ещё раз и просто сплюнул в снег.

– Здорово, братва, – произнёс он и усмехнулся, ожидая реакции, но её не последовало.

– Чё за дела у тебя с Богатырём? – спросил один из троих и, всмотревшись в его лицо ещё раз, Яр узнал автоматчика, который околачивался вокруг Хряща, а затем куда-то пропал.

– Хорошие дела. А тебе-то чё?

Автоматчик тоже закурил.

– Тебе Лысый привет передаёт.

Яр нахмурился. Никакого Лысого он не помнил в упор.

– И ему от меня, – ответил он на всякий случай и стал ждать продолжения.

– Лысый говорит, что если ты нормальный пацан, то будешь делать так, как он говорит.

– А что он ещё сказал?

– Что Богатырёва надо убрать.

– И чё? – Яр усмехнулся. – Типа он мне заказ сделал что ль?

Автоматчик покачал головой.

– Ясно, что убирать будешь не ты. От тебя только требуется побазарить с ним подольше, да побольше разузнать…

Яр кивнул – больше в знак того, что понял, что от него хотят, чем в знак согласия.

– Подумаю, – ответил он и, выставив вперёд плечо, вклинился между двумя быками, перегородившими проход.

Весь остаток дня на душе у него было неспокойно, и он думал в основном, как бы подловить Хрюню, пока не видит никто, и как бы потише отправить его разузнать что почём.

Ближе к ужину ему это удалось, и перед сном, запершись в телевизионной, он выслушал всё от и до:

– Лысый – Лысенько Тимур Семёнович. Из Пермской ОПГ. С Богатырёвым что-то не поделил давно.

– Что? – перебил его Яр.

– Говорю же, давно. Да и не всё ли равно?

– Ладно. Что ещё?

– Ну… Лысый давно уже думает, как его убрать. Только Богатырь же не выходит никуда.

Яр протянул Хрюне пару сигарет.

– Только здесь не кури, – тут же напомнил он, заметив, что тот уже суёт сигарету в рот.

Хрюня торопливо спрятал валюту и снова посмотрел на него.

– Ещё… – произнёс неуверенно он.

– Что?

– Говорят, у Богатыря с начальством подвязки вовсю.

Яр фыркнул.

– Трудно не заметить.

– Да не… Не только в том смысле, что он так живёт. Говорят, он кого-то там сдал. И Лысого бесит это всё.

Яр не заметил, как сам потянулся к сигаретке и, только почувствовав на губах привкус бумаги, торопливо спрятал её.

– Хорошо, – сказал он. Подошёл к двери и открыл её, выпуская Севу наружу. А сам остался стоять, покручивая сигаретку в руке и размышляя о том, что ожидало его впереди.

Впрягаться за Богатырёва, если он кого-то там кинул, было, конечно, западло. И Лысый был бы в своём праве, если бы наказал его за это вместе с Богатырём.

С другой стороны, Богатырёв, по всему выходило, был нормальный мужик. Да и Яр вроде как уже заключил с ним договор. Так что кидать его теперь, получалось, тоже западло.

Иногда – или даже часто – Яр думал: почему бы ему было просто не уехать с Янкой в какую-нибудь глушь с самого начала? Потрахивать её втихомолку, как делают все, кто не хочет всю жизнь доказывать свою правоту.

Горячий душ? Ну сделал бы он чёртов горячий душ. Велика ли проблема набатрачить на маленькие удобства без пальбы и разборок. Ну, может, не так быстро, может, за пару лет… Яна бы, наверное, потерпела. Да и кто бы её спросил?

И тут же Яр отвечал себе: нет. Такого быть не могло. Потому что мало было потрахивать втихомолку это вкусное, гибкое тело. Каждый раз, когда он приносил Янке что-то – от китайского свитера до документов на клуб – глаза его девочки загорались, светились любопытством и… любовью. И чтобы увидеть этот взгляд, Яр готов был на всё. Ему не жаль было ноги и не жаль всех тех, кто за эти годы оказался в земле. Пока был шанс увидеть этот взгляд, он был согласен на всё.

Мало было трахать. Хотелось… Хотелось распушить хвост. Доказать этой избалованной депутатской дочке, что он может дать ей всё то, чего не смог или не захотел дать отец.

Знал, что нельзя. Что привыкнет. Что будет любить эти деньги, а не его, но остановиться всё равно не мог.

Яр и сам не заметил, когда эта жажда превосходства превратилась в новую одержимость, и вместо очередной аудиосистемы появилась квартира в Ницце. Как он перестал замечать, что творится в этих глазах, потому что желание притащить, подарить ещё что-нибудь превратилось в самоцель.

Зато помнил отлично, как отозвалось болью счастье в глазах Яны, когда Яр увидел её с другим… С мальчишкой. Этого Яр не мог понять. Мог понять, если бы Яна выбрала кого-то сильнее его, богаче его, надёжней или даже добрее его.

Но мальчишка… Это не укладывалось в голове. Это означало, что все его потуги теряли смысл. Что всё, что было между ним и Яной, не было, не могло быть таким, каким видел это Яр.

Получалось, он не трахал любимую шлюху, а принуждал трахаться чужую, мало в общем-то знакомую ему девчушку.

Получалось, что прав был Журавлёв, и всё то лето померещилось ему, а Яна попросту не знала, как избавиться от него.

Получалось, что бессмысленны были все подарки, потому что Яна не могла, в принципе не была способна его полюбить.

Это открытие, это счастье в таких знакомых и чужих теперь глазах меняло всё.

Потом случалось, что Яр жалел. Не только о пожаре. Жалел вообще обо всём, что успел наворотить.

О том, что позволял кому-то касаться этого гибкого тела, которое хотел бы спрятать ото всех, не давать не то что трогать, а даже смотреть.

Жалел, что пытался принудить, заставить любить. Жалел, что с самого начала был жесток, и сам не пытался любить.

Жалел о том, что отпустил – или прогнал, потому что Яна не хотела уходить. Жалел о том, что не смог защитить.

Жалел о том, что были все те – бессмысленные и внушавшие отвращение тела в его кабинетах, в его машинах, в его кровати – все, кроме того одного, которое он по-настоящему хотел.

Жалел о каждой минуте и о каждом дне – и тут же с необыкновенной неотвратимостью понимал, что теперь уже не сможет ничего изменить.

Он был здесь, взаперти. Яна – там, по другую сторону колючей проволоки. У Яны была жизнь.

Яне осенью исполнилось двадцать семь. Девочкой её можно было назвать уже с трудом.

Собственно, на девчонку она не очень-то была похожа уже там, на суде – в сравнении с теми шлюшками, что в последний момент кинули его, она вообще казалась взрослой серьёзной женщиной.

А Яр успел забыть уже, что Яна всё ещё взрослеет, всё ещё растёт. Она замерла у него в голове девчонкой, изгибающейся на мятых простынях – будто на фотографии, которую мог смотреть один только Ярослав. И уже там, на суде, неожиданное несоответствие болезненно резануло по нервам осознанием того, что прошлое не вернуть. Но тогда Яру хватало других проблем.

Теперь, когда самое страшное уже произошло, Яр старался – и не мог прогнать от себя мысль, что Яна там, снаружи, теперь изменилась ещё сильней. А за десять лет, должно быть, изменится совсем.

Яна больше не была его, да и девочкой её можно было назвать с трудом, но у Яра всё равно саднило в груди, и не давал покоя несвоевременный, бестолковый каприз – увидеть, и увидеть именно её. Иногда даже накатывало желание позвонить, но Яр отбирал у себя самого телефон, отдавал кому-нибудь или просто прятал так, чтобы не дотянуться во сне рукой, потому что… Потому что на кой чёрт Яне оказавшийся в тюрьме банкрот?

Больше не будет ни подарков, ни квартир, ни стереосистем. Яр не мог дать ей ничего. И если Яна к тому же вообще не хотела спать с таким старым мужиком, то оставалось только надеяться, что там, на свободе – она найдёт себя. Что Яр не слишком изломал её. И что Яну не найдёт кто-нибудь другой.

Приближались февральские дни свиданий, и зона затихла в ожидании – никто не хотел накануне загреметь в ШИЗО.

Никто из людей Лысого больше к Яру не подходил, но Яр не сомневался, что тот о разговоре не забыл.

Яр теперь не исключал, что для того его и перевели в этот барак – втереться в доверие к Богатырю. Правда, оставалось не очень ясным, почему именно его, но тут Яр склонялся к мнению, что Хрящ просто решил избавиться от лишней занозы в заднице и остаться с Богомолом наедине.

Два-три вечера в неделю Яр проводил, сидя в кабинете у Богатырёва и на двоих с ним распивая коньяк – тоже французский и дорогой, хоть и не такой, какой купил бы он сам.

Богатырёв рассказывал, как начинал. Байки были те же, что и у всех – про джипы, которые обстреливали из гранатомётов, про рыночные ларьки, которые начинали крышевать на троих, и прочее фуфло.

Сам Яр из гранатомёта в Москве никогда не стрелял – только под Кабулом и только один раз. И в него тоже из гранатомёта не стрелял никто, хотя джипы стопали, было дело и не раз. Отстреляться, впрочем, обычно удавалось легко.

Он тоже мог кое-что рассказать, но почему-то больше хотелось молчать. Не было никакой ностальгии по прошлым временам, только по тому, что всё тогда было прозрачно и легко. Ясно кто и в кого, и понятно, кто, если что, предаст.

Яр слушал и всматривался в породистое, хоть и типично русское лицо – крупные губы, большой с лёгкой горбинкой нос. Богатырёв, как ни посмотри, казался нормальным мужиком, и плохо укладывалось в голове, что он кого-то там сдал.

То, что ссориться с Лысым не нужно, Яр умом понимал. Но если бы он и нашёл, что тому про Богатырёва рассказать, то однозначно тоже стал бы стукачом. Чёрт его знает, как бы это Лысый понимал, а то, что он стал бы стукачом для себя самого – это факт.

Богатырёв ему доверял, а Яр, сколь себя помнил, никого и никогда не предавал.

– А что за история с Пермскими? – спросил Яр как-то, когда градус был уже достаточно высок, а в разговоре наступила пауза, пока Богатырёв разливал коньяк.

Яр отчётливо заметил, как дрогнула у того рука, но тот всё же долил до уровня и осторожно опустил бутылку на стол.

– А тебе-то что? – рявкнул он.

Яр лениво повёл плечами.

– Да ничего. Говорят, то ли подставил ты их, то ли что…

Богатырёв какое-то время молчал.

– А то, что они Ирку… того… не говорят?

Яр какое-то время не отвечал. Взгляд у Богатырёва стал неприятный, почти безумный. Потом, наконец, Яр сказал:

– Ты должен был это решать сам.

Рюмка, которую Богатырёв держал в руке, лопнула, и коньяк вперемешку с кровью стал сочиться на стол.

– Не мог, – буркнул он. Потом тряхнул рукой. – Всё. Финита ла комедия, или как оно там.

Яр встал. Свой коньяк он допивать не стал. Сделал несколько шагов к двери, а потом остановился и спросил:

– Ты ж её вроде, сам…

Богатырёв не ответил, но по его шумному дыханию Яр понял, что он думает.

– Да, – сказал Богатырёв наконец. – Не разобрал, – помолчал, так что Яр уже собирался уходить, а потом вдруг продолжил: – Я когда понял, с повинной пришёл. Не мог просто так… А этих уродов, кого не посадили, сам заказал.

Яр ничего не сказал.

Воздух на первом этаже после апартаментов Богатырёва казался холодным и прогнившим. Как бы не драили здесь всё, всё равно избавиться от вони, въевшейся в стены и дерево шконок, было нелегко.

Дверь в камеру Яра тускло мерцала светом в дальнем конце коридора, и тот поёжился. Ужасно не хотелось возвращаться обратно туда, где ютились в одном помещении несколько десятков людей. Он подумал даже, что стоит всё-таки выкорчевать к чёрту телевизионную или спортзал и сделать просто хату для себя, но это ещё нужно было обмозговать.

Яр неторопливо побрёл вперёд.

Уже за пару метров от двери он ощутил, как что-то холодное и острое впивается ему в бок.

– Не оборачиваться, – прошипел кто-то у самого уха. Яр кивнул и продолжил смотреть вперёд. – Тебе письмо.

Яр кивнул.

– Давай.

– Лысый просил сказать, что пора Богатыря убирать. Ты решай как – сам, или мы сделаем, а ты просто поможешь нам?

Яр глубоко втянул воздух. Третьим вариантом ответа, очевидно, было перо в бок. Нужно было решить. Сказать, что сам – выиграть немного времени, вот только что потом? Просто Богатырёва сдать – отойти в сторону и дело с концом. Яр поджал губы.

– Сам, – сказал он.

– Отлично. Времени тебе до первого числа.

– А потом?

– А потом порешат тебя.

Щёлкнул механизм – видимо, закрылась бабочка в руках шныря – а когда Яр обернулся, в темноте не было уже никого.

Яр не стал вглядываться слишком долго – в два шага преодолел расстояние до хаты и, нырнув на освещённую территорию, захлопнул за собой дверь.

– Хорош базарить, давно отбой! – рявкнул он и сам направился к своему лежбищу из трёх шконок в углу у окна. Зеки по обе стороны от него стихали и, лениво урча, укладывались спать. А Яр шёл и пересчитывал всех по головам. Считая тех, что перевели вместе с ним, было тридцать два. И кто тут работает на Лысого – было никак не понять.

«Надо было перебираться в спортзал, – подумал он мельком, устраиваясь на собственной шконке. – Надо было, да не сейчас». Теперь уже подобный переезд лучше, чем что бы то ни было, говорил бы о его предательстве и о том, что он попросту струхнул. А не решил бы этот переезд ничего – убрать его можно было в любом тупичке, в коридоре, в душевой. Убрать… или что-нибудь ещё.

Той ночью Яр ни хрена не спал, как не спал и три ночи вперёд. Всё время мерещилось, что кто-то крадётся к нему в темноте, хотя головой он и понимал, что время ещё не пришло.

Оставалась почти неделя до назначенного срока, но он не мог заставить себя перестать гадать, каким будет обещанный итог. Что можно сделать с человеком в тюрьме под далёким Иркутском, куда ни одной проверке не доехать, он знал отлично – раньше по рассказам, а теперь увидел и сам.

Опущенных было не так чтобы много, но от одного вида их начинало тошнить. Были тут и хилые интеллигентики, кому сама судьба уготовила дорогу в петушиный угол, и мальчики, на которых он бы вряд ли снаружи бросил косой взгляд даже будучи по этой части – даже после армии, оголодав. А были и такие, как он – хоть бы и тот же Стальной.

Бывшего смотрящего Яр видел несколько раз. Волосатый зад его вряд ли мог кого-то завести, но Стального всё равно драли – старательно, даже не столько от желания потрахаться, а просто от желания установить своё господство над тем, кто недавно ещё был выше тебя и решал за тебя.

Стальной продержался недолго. За несколько месяцев иссохся и стал опускаться, хоть и зыркал на Яра злыми глазами издалека. Совесть, впрочем, Яра не мучила никогда. У него понятие было одно и самое простое, ещё с войны – или ты, или тебя.

«Или тебя» стало внезапно слишком ощутимым, и Яру всё более казалось, что он застыл между молотом и наковальней.

Чем больше он думал, тем сильнее ему не хотелось сдавать Богатыря – из принципа. Чтобы не думали, что могут запугать.

И в то же время он всё отчётливей понимал, что у них-то как раз есть все возможности запугать. Зона – это война. Ты либо с охраной, либо с блатными, третьего не дано. И даже если бы ему пришло в голову поднять против братвы весь свой барак, как он сделал бы на воле, никакого результата это бы не дало – половина выступила бы за понятия, а значит, перешла бы к Лысому. А если и нет, такое противостояние было бы просто смешно.

И тем не менее Яр не мог справиться с собой. Не мог заставить себя прогнуться под угрозу и настучать, пусть это было и «по понятиям», на нормального мужика, которого понимал как никого.

После того памятного разговора Яр нет-нет да пытался представить, как поступил бы он сам. Осознание того, что могло бы случиться, зайди он чуть дальше вперёд, накрывало неожиданно легко. Много раз он подходил к той грани, за которой, не разобравшись, мог бы убить, и если бы против него стояла тогда не Яна, а кто-то другой… Впрочем, если бы не Яна, ничего подобного вообще не могло бы быть.

К концу недели Яр решил излишне не мудрить и выбрать меньшее зло. Он как обычно поднялся к Богатырёву на коньячок, но сильно выпить ему не дал – после первой же рюмки перехватил руку и сообщил:

– Тебя хотят убить.

Богатырёв замер и медленно поднял взгляд на него.

– Вот как. Может, ещё и скажешь кто?

Яр пожал плечами, отобрал у него бутылку и, долив себе коньяк, откинулся назад.

– Предлагали, например, мне.

– Кто ж у нас тут такой дипломатичный, чтобы предлагать.

– Кто предлагал, ты, думаю, знаешь сам. А что не слишком дипломатично – тут ты прав. У меня выбор небольшой. Или я им тебя сдам, или они прищучат меня, – Яр медленно, одними губами потянул коньяк. – Вот как-то так.

Богатырёв тоже откинулся назад и, прищурившись, посмотрел на него.

– А с чего мне верить тебе?

– Потому что ты, вроде бы, не дурак.

Богатырёв со свистом втянул воздух через нос.

– Ко мне сюда не войдёт никто, – отрезал он.

– И мыться тоже не пойдёшь?

Богатырёв открыл было рот, но тут же замолк. С водой на зоне было не очень хорошо, и хотя санузел бывший гендиректор оборудовал себе свой, напора не хватало, и мыться зимой приходилось в общей душевой.

Богатырёв молчал. Видимо, обдумывал все возможные ответы, которых было море – и ни один из которых не отвечал заранее на всё. Видимо, он всё-таки понимал, что его могут и убрать.

– Допустим, – сказал он наконец. – Дальше что?

Яр покатал на языке коньяк.

– Перевестись отсюда можешь?

Богатырёв поджал губы. Покидать насиженное место ему не хотелось. Какое-то время он так и сидел, а потом врезал по столу кулаком.

– Чёртов Лысенко, кого там только дёрнуло его пристроить сюда!

Яр молча смотрел на него, и Богатырёв пояснил:

– Он сам тут меньше, чем год. Иначе мы с ним разобрались бы давно.

Яр продолжал молча смотреть на него.

– Ваши дела – это ваши дела, – наконец сказал он. – Я тебе советую отсюда валить… Ну, или привыкай мыться холодной водой. У меня одна просьба к тебе, чтоб не шло разговоров, что я тебя предупредил – в пятницу выйди как всегда.

– И что?

– И я попробую тебя порешить. Сразу говорю. А на этом всё. Больше я с тобой дела иметь не хочу. Не получится – вот и повод нам поссориться с тобой.

Богатырёв смотрел на него какое-то время, а затем кивнул.

В пятницу Яр стоял под тугими струями дольше обычного – выходить не хотелось. Чувство, что что-то меняется, что-то выходит из привычной колеи, накрыло его с головой.

Потом, когда душевые уже почти опустели, и вертухаи принялись дубинками разгонять опаздывающих на ужин, дверь открылась, и появился Богатырёв.

Всего их в душе теперь было семеро: Богатырь, два вертухая, которые привели его, Яр, два его быка и какой-то шнырь, зажавшийся в углу.

«Шнырь – это хорошо», – подумал Яр. А вот быков он бы предпочёл отпустить – незачем вмешивать молодцов.

Вся затея вообще сейчас казалась ему шитой белыми нитками. Надо было бы быть дураком, чтобы поверить, что он сам взялся убирать Богатыря всерьёз. На секунду даже промелькнула мысль переиграть, попытаться пойти другим путём, но было уже двадцать шестое февраля и до дня расплаты оставалось три дня. Потому Яр плюнул на всё и, дождавшись, когда Богатырёв будет проходить мимо него, быстро-быстро скрутил полотенце петлёй и накинул ему на горло. Богатырёв захрипел, пытаясь вырваться, охранники бросились на Яра, быки – на ментов. Завязалась свалка, итог которой был предрешён – не потому что охранники или Богатырёв были сильней, а потому что они были частью системы, царившей здесь, и Яр не собирался расшатывать её. Он хотел только пройти по кромке и остаться живым.

Он почти не дрался – только прикрывал голову и лицо руками, когда его свалили и принялись пинать, перемежая удары ногами с ударами дубинок. Было стыдно от того, что где-то рядом, так же скрутив, избивают быков, а потом всё поплыло и стало трудно дышать.

Перед глазами прояснилось ещё раз, когда его вывели на мороз, всё так же голого потащили туда, под бараки, куда лучше было вообще не попадать. Яр выругался, поняв свою ошибку – он слишком много думал о том, как бы не поссориться с братвой, а о том, что начальство может попросту сгноить его живьём в двадцатиградусный мороз, не задумался ни разу до сих пор.

Было холодно. Пожалуй, все последние сутки это была единственная мысль, даже несмотря на то, что уже сразу после ужина в первый день Яру передали через опущенных свитер и штаны.

Дыхание замерзало на ворсинках высокого ворота и застывало крохотными искорками льда, на которые постоянно тянуло скосить взгляд, просто потому, что больше было не на что.

Яр вспоминал, как когда ему было чуть за двадцать и его только ещё собирались отправлять в Афган, он читал «Смирительную рубашку» – редкий, чуть ли не запрещённый по тем временам текст. Читал и с высокомерным пафосом, присущим любому юнцу, сравнивал себя, запертого в коробке стального вагона, идущего на юг, с героем Лондона, и думал о том, как хорошо бы сейчас уснуть, свалиться в глубокий самогипноз и оказаться где угодно, только не здесь.

Температура в вагоне была под сорок – правда, выше нуля. Всё вокруг плавилось и растекалось лужицами от жары, но он был одним из тех, кто не боялся того, что ждёт впереди. Нужно было просто немного потерпеть, пока консервы из тушёных новобранцев доставят под Кабул, и вот там для него началась бы настоящая жизнь.

Он и помыслить не мог тогда, что когда-нибудь окажется замаринованным в другой банке, каменной и холодной, где мгновенно превращается в лёд сорвавшийся с губ плевок. Только из этой консервы выхода не было – разве что в другую, немного более комфортабельную, но такую же безысходную. К шестому дню происходящее потихоньку начинало казаться кошмарным сном. Реальность Джека Лондона вставала перед глазами ясней и ясней.

Он почти непрестанно двигался – сначала попросту ходил по камере кругом, затем пробовал отжиматься и даже подпрыгивать – правда, пол был ледяным, как и всё вокруг, и касаться его руками удавалось с трудом, а ногу стало сводить уже к вечеру первого дня – и с тех пор она ныла почти непрерывно.

Спать в камере ШИЗО было невозможно – Яр опасался, что стоит ему закрыть глаза, как утром он уже не проснётся, навсегда превратившись в ледяной труп. И всё равно на третий день, когда очередной обиженный передал ему пакет от Богатырёва с кипятильником, кружкой и письмом – Яр уснул, едва сделав несколько глотков горячей воды. Его попросту унесло.

Спал он недолго и просыпался без конца от бессмысленного желания плотнее закутать ноги в одеяло или хотя бы плед. Одеяла на зоне были шерстяными – или, может, даже сделанными под шерсть. И хотя сам Яр уже осенью обзавёлся нормальным комплектом тёплого и чистого постельного белья, сейчас он был бы согласен на любую тряпку, только бы создать минимальную границу между собственным телом и ледяным воздухом, сочащимся сквозь щели в стенах.

Яр и рад был бы, уподобившись герою Лондона, ускользнуть в эпоху освоения прерий или во Францию времён Людовиков, но каждый раз, когда он вываливался из серой мути сна, перед глазами стояла окрашенная красными подтёками крови коричневая хрень – не вспоминалась даже Кабульская жара, мучившая его во снах всего пару лет назад, только сплошной бесконечный сумбур из отрубленных пальцев и воющих собак. Его собственных собак, грызущих чью-то плоть.

Когда Яр проснулся, наконец, до конца – а сделать это оказалось нелегко, потому что околевшие конечности не хотели двигаться совсем – первым делом он вскочил со шконки и сделал круг по комнате, размахивая руками и стараясь согреться.

Нога ныла с каждым днём сильней, и если бы не холод, он давно перестал бы вставать вообще. К тому же где-то на третий день – а может, четвёртый, Яр быстро перестал понимать, – начался кашель, от которого, казалось, горло выворачивало наизнанку и сдавливало спазмами грудь.

Немного размявшись, он вернулся к тому месту, где остались лежать заледеневший теперь кипятильник и кружка, наполовину наполненная водой, превратившейся в лёд, взял в руки записку и, развернув её окоченевшими пальцами, поднёс к лицу. Буквы расплывались перед глазами. Хотя в камере – в любой камере на зоне вообще – лампочка должна была гореть круглые сутки, здесь её не зажигали совсем. Яр подошёл к окну и, преодолев несвоевременный позыв облизнуть пересохшие губы, принялся читать.

Богатырёв благодарил. Правда, в благодарности его было мало прока, потому что она же и подписывала Яру приговор.

Богатырёв обещал, что на воле, если встретятся, он вернёт Яру всё – вот только для Богатырёва эта воля наступала уже совсем скоро, его, оказывается, переводили в тюрьму под Владимир, а летом должны были выпустить по УДО. Для Яра она грозила теперь не наступить совсем.

Богатырёв этого, в общем-то, не скрывал. Напротив, даже предупреждал, что номер не прошёл. Что кто-то – как он думает, Рыжик – заложил их обоих, и Лысый знает всё.

И последними, самыми полезными буквами в этом письме, внизу значилось число – двадцать восьмое февраля. День долгих встреч.

Яр застонал, преодолевая желание прислониться к стеклу лбом – опасался, что кожа попросту примёрзнет к нему. Закрыл глаза. В общем-то, ничего особого он и не ждал от этого дня. С тех пор, как Яна прислала посылку, прошло уже два месяца, и она больше не давала знать о себе.

Должно быть, коньяк был последним подарком или, так было бы точней – данью памяти человеку, который больше не значит для неё ничего. Особой надежды на то, что Яна приедет к нему, Яр не питал. И всё же… Всё же что-то зудело в груди. Что-то говорило о том, что Яна бы могла… по крайней мере, если бы кто-то и мог, то это Яна.

Там, наверху, остался лежать телефон. И сейчас Яр до скрипа в зубах жалел, что не позвонил. Не позвонил, не дал о себе знать. Но теперь думать об этом было уже бесполезно.

Впрочем, Яна всё равно не смогла бы ничего изменить.

Яр подумал, что это даже хорошо, что Яна не знает о нём ничего. Не видит его таким.

Яр стиснул зубы и, заставив себя сорваться с места, с удвоенной силой замахал руками, разгоняя кровь.

***

Яра выпустили из ШИЗО десятого марта. Он к тому времени с трудом держался на ногах. Зверски хотелось спать. А лучше – попросту упасть и умереть, но он не собирался сдаваться. Назло.

Камера встретила его затишьем и молчаливыми взглядами из-под бровей – почти такими же, какие он ловил на себе в первый раз. Вот только уверенности – такой, как в тот раз – не было ни на грамм.

Яр молча протопал к своей шконке и, покопавшись под ней, извлёк банку с тушёнкой из тех, что переправлял с воли сам себе. Оттуда же достал ложку. Уселся на шконку, закутался в куцый казённый плед.

Вскрыл одним быстрым движением и принялся ковырять холодное мясо. Есть не хотелось совсем – как бывает, когда две недели ешь одно только дерьмо.

Какое-то время в хате продолжала царить тишина. Яр заговорил первым.

– Что, братва, как дела?

Ему не ответил никто. Яр прожевал ещё один кусочек мяса, поднял глаза и обвёл взглядом хату. Едва он оборачивался, сидельцы старательно отводили глаза. Из тридцати взглядов, находившихся в камере, он смог поймать один только взгляд – пронзительный и испуганный – сидевшего у самой двери петуха.

Яр опустил глаза в банку, ковырнул тушёнку ещё раз и продолжил жевать. Он понимал, что этот бойкот должен означать. Можно было подойти к Хрюне, отозвать его в спортзал и прояснить до конца, но Яр не видел особого смысла ещё и Севу подставлять – всё было ясно и так.

Яр медленно ел. Ему хватило терпения на полбанки, затем он отставил тушёнку в сторону и принялся копаться под подушкой, где лежал телефон. Мобильник оставался там, где и должен был быть, вот только заряда в нём не было нифига – Яр чертыхнулся было, но уже через пару минут злость прошла – то, что мобильник не работал, было очень даже хорошо. Иначе он обязательно позвонил бы тому, кому никак не должен был звонить.

Всё так же неторопливо Яр протянул руку за кровать, нащупал розетку и, включив зарядку, подключил телефон. Спрятал его обратно под подушку, сложил руки перед собой замком, хрустнул пальцами и замер – стал думать и ждать.

Ему казалось почему-то, что Лысый, каким бы он не был крутым, не решится расправится с ним здесь. Это был скорее психологический, чем тактический момент – ни один зверь не сунется в логово к другому зверю. Значит, у Яра оставалось время… – он извлёк из-под подушки часы и посмотрел на них – до утра, потому что ужин он уже пропустил. А потом надо было что-то решать.

Наказание должно было быть довольно простым – но каким, Яр не хотел раньше времени представлять. С точки же зрения техники… с точки зрения техники нужно было скорее всего ожидать тёмной. Пары громил где-нибудь в закутке, неожиданной просьбы закурить. И на сей раз договориться получилось бы вряд ли – Лысый прекрасно знал все его возможности, и если бы ему нужен был грев, не пускал бы его в расход.

Яр вытянулся на шконке, размотал своё второе, «неуставное» одеяло, лежавшее до того в ногах, закутался в него и попытался уснуть. Почти сразу он повернулся ко входу лицом, потому что хотя и понимал умом, что здесь на него не нападут, проверять это на практике абсолютно не хотел.

Он попытался сосредоточиться на мыслях о том, как можно уйти от казавшейся неминуемой судьбы, но вместо путей к отступлению в голову постоянно лезли мысли о том, как именно это могут осуществить.

Яр слышал байки о том, как кого-то из опущенных подпускали поближе к «приговорённому» – расцеловать.

Яр невольно перевёл взгляд на Севу, который всё ещё зыркал на него глазами из своего угла, а теперь почему-то кивнул, будто подтверждал: «Да. Всё будет именно так». Яр торопливо мотнул головой. Значит, Хрюню к себе не подпускать. Это первый пункт. Что ещё?

Он перевёл взгляд на храпевших в паре коек от него быков. Эти не стали разговаривать с ним, как и все. Значит, от них ничего хорошего можно было не ожидать.

Яр скрипнул зубами. Ему до посинения надоело только и делать, что ожидать предательства от всех. Он закрыл глаза, но тут же ему показалось, что у кровати скрипят половицы и кто-то приближается к нему. Яр опять распахнул глаза. Был, кажется, ещё один ритуал. Он нервно провёл пальцами по губам.

Ритуалов был миллион. И от всех разом было не сбежать.

Яр попытался перевернуться поудобнее и тут же зашёлся в кашле. Он кашлял долго, сжимая одной рукой грудь, а другой горло, но всё равно не в силах успокоить подступивший зуд, а когда затих наконец, в голове будто прояснилось в один заход. Лазарет.

В больничке кто-то должен был дежурить постоянно, с кашлем его вряд ли стали бы принимать раньше девяти. С другой стороны, пока один только дежурный сидел на посту, можно было попробовать договориться. Что-то пообещать. Например, бабло. Ну, или барахло.

Яр поколебался ещё какое-то время, а затем выдернул из розетки телефон. Вместе с зарядкой сунул его за шиворот. Спрыгнул с кровати и, чуть припадая на повреждённую ногу, которую после отдыха стало дёргать ещё сильней, двинулся к двери.

Пацаны поджидали его за поворотом, у самой двери. Не было никаких «Дай закурить» или «Слышь, ты чего». Молча пришёл удар под дых, который Яр в темноте пропустил, зато в ответ, не целясь, почти инстинктивно отмеряя высоту и наклон, он врезал так, что у кого-то затрещала кость.

Яр ударил снова и ещё раз пропустил удар. Кто-то шумно дышал, хрипел в темноте – не видно было ничего. Потом он понял вдруг, что его больше не пытаюсь бить.

Повёл ногой и натолкнулся на что-то неподвижное, тёплой кучей лежащее в углу. Ныл правый кулак, а левое запястье, казалось, кто-то пытался выкрутить винтом, но это было ничего – пожалуй, даже хорошо. Не дожидаясь, пока нападавшие придут в себя, Яр двинулся к выходу.

Между бараком и входом в лазарет было метров сто. У обоих дверей стояли ребята с автоматами – Яр только поприветствовал их, махнув рукой. Оба конвоя знали его хорошо.

На полпути остановился, повернулся лицом к стене, старательно делая вид, что попросту отошёл по нужде, опустил руку до уровня пояса и вынув плохо сидевший кирпич, засунул в образовавшуюся нишу провод и телефон. Затем вставил обратно кирпич и направился дальше ко входу в лазарет.

В больничке и в самом деле не было почти никого – тускло горел свет, и пожилой врач, которого Яр не знал в лицо, потому что не оказывался под надзором медиков уже давно, читал, подставив книгу под лампу, какой-то детектив.

Яр прокашлялся и тут же зашёлся в кашле.

Врач подскочил на месте и на секунду опасливо отошёл.

– Туберкулёз? – спросил он.

Яр покачал головой, но вслух произнес:

– Не знаю. Две недели в ШИЗО.

Врач ткнул ему на дверь перевязочной и сам направился туда. Включил свет и уже внутри указал Яру на койку, затянутую белой простынёй.

Здесь лампы были куда ярче, и врач, подойдя к Яру вплотную, тихонько выругался, взял его за подбородок и заставил покрутить головой.

– С лестницы упал?

– Так точно… Да.

– Сиди, за зелёнкой схожу.

Вернулся врач не только с зелёнкой, но и со стопкой бумаг. Осмотрел и обработал ушибы, затем принялся слушать спину и грудь, а в конце концов покачал головой.

– Хорошо бы флюорографию. И надо в больницу класть.

Яр кивнул. Не пришлось даже ничего объяснять. Затем врач отошёл, принялся перебирать пожелтевшие листки.

– Фамилия, номер как? – спросил он, опустив глаза в разлинованную полосками тетрадь.

– Ярослав Толкунов. Четыреста восемьдесят три.

Рука врача дрогнула и замерла. Затем он медленно поднял глаза. Яр тоже смотрел на него, не зная, чего ожидать.

– Вот ты какой… Ярослав Толкунов… – медленно произнёс он.

Яр сидел неподвижно, пытаясь прочитать что-то в этих глазах. Врач так же молча смотрел на него какое-то время, а потом произнёс:

– У меня сын. Был. К Брюсову пошёл.

Яр молчал. Дело с Брюсовым закончилось так давно, что он если бы и хотел, не смог бы сейчас ничего сказать.

Ему даже не сразу пришло в голову, что больничка, кажется, накрывается медным тазом.

– Мне жаль, – произнёс он и невольно закашлялся опять.

– А людей не жаль было убивать?

Яр молчал. Он не хотел врать. Даже сейчас ему не было жаль того, кого он и вспомнить-то толком не мог. Того, кто если бы был жив, возможно убил бы его.

Врач опустил глаза и принялся что-то быстро писать.

– Мне идти в барак? – тихо спросил Яр, уже не глядя на него.

– Куда? – врач быстро поднял взгляд. – Других заражать?

Яр пожал плечами. Таким щенком он не чувствовал себя ещё никогда.

Яр хотел было спросить, на сколько он может рассчитывать, но теперь решил промолчать.

Врач отвёл его в палату и, сухо объяснив, что к чему, захлопнул решётчатую дверь и запер на замок.

Яр уснул мгновенно абсолютно мёртвым сном, а проснулся только, когда солнце уже вовсю светило за окном.

Первые два дня к нему заглядывали только, чтобы принести еду. Она была не такой сытной, как та, которую Яр ел у себя, но тоже, в общем-то, ничего. После двух недель голода и холода в больничке было более чем хорошо.

Как сказал в первый же день не слишком-то разговорчивый медбрат, у него обнаружили пневмонию, и лежать ему тут было не меньше двух недель.

Яр не мог бы сказать, что вздохнул с облегчением – слишком отчётливо он понимал, что такое две недели на фоне грядущих десяти лет.

Он слышал о людях, которые вскрывались ещё в СИЗО. В каком-то смысле Яр их понимал.

К концу первой недели тишину палаты нарушил Хрюня, почему-то появившийся на входе со шваброй в руках – Хрюню он обычно работать не отправлял, если только не нужно было за кем-нибудь проследить.

Хрюня долго тёрся вокруг его двери, явно пытаясь привлечь внимание. Яр же поглядывал на него с опаской. С одной стороны, чтобы здесь, в больничке, ни произошло, Лысому вряд ли удалось бы что-то доказать. С другой – в сложившейся ситуации он вовсе не горел желанием подпускать к себе петухов.

В конце концов Хрюне отперла дверь медсестра, и он принялся возить тряпкой уже в непосредственной близи от койки больного. Медсестра ушла, а Хрюня, опасливо выгнув шею и из-под бровей бросив на Яра очередной косой взгляд, сообщил:

– Тебе посылка пришла.

Яр вскинулся и внимательно посмотрел на него.

– Что?

За дверьми послышались шаги, и Хрюня тут же торопливо уставился обратно в пол. Яр закашлялся и на всякий случай отодвинулся от него.

Прошли двое врачей, и Хрюня заговорил опять:

– Я там попросил отложить. Если надо получить – объясню, как.

Яр отвернулся от него и уставился в потолок. В голове крутилась тысяча вопросов, ни на один из которых Хрюня не мог дать ответ – от банального «От кого?» до не менее банального «А тебе-то что?»

На последнее Сева всё-таки догадался ответить сам, не дожидаясь, когда Яр решит спросить:

– Хреново вышло, Хромой. Они ж, как выйдешь, тебя накажут и там уже будут всё отбирать. Ты через общую очередь не ходи получать. Я тебе там покажу кой-чего.

Яр не знал, что ответить. Да и не успел сказать ничего. Уже через секунду снова послышались шаги, и они отшатнулись друг от друга как два прокажённых.

Новость о посылке всколыхнула что-то новое внутри Яра. Какую-то свежую струю с примесью любопытства и надежды. Ему даже захотелось выйти из больнички поскорей, хоть умом он и понимал, что именно этого делать нельзя никак.

Его выписали двадцать четвёртого марта, с утра. Его барак как раз ушёл на завтрак, а сам он никуда уже не успевал. Зашёл ненадолго в камеру, сменил свитер и, проведя рукой по отросшей щетине, направился к дверям. Он настолько хорошо знал закуток по дороге от барака к столовой, что именно от этого места подвоха никак не ожидал. Оно было слишком широким, чтобы устраивать здесь тёмную – для троих места было слишком много, а вот десятеро помещалось легко.

Кто-то толкнул Яра в бок, больная нога скользнула по влажной земле, загребая грязь, и он с трудом успел ухватиться рукой за стену, а потом чья-то фигура заслонила проход – будто выключили свет за спиной.

Яр знал, что драться бесполезно. Понял это, как только сомкнулось кольцо – но он уже лет двадцать как не позволял себе говорить слово «бесполезно». «Бесполезно» было идти против Козырева. И прорываться сквозь окружение – настоящее окружение душманов – с одним долбанным, брошенным кем-то гранатомётом в руках было бесполезно.

Главное было не думать – по мнению Яра это был лучший рецепт.

Впрочем, думать и не было времени – как только под колено метнулась чья-то нога – Яр увидел её краем как смутную тень – он развернулся и ударил в ответ, сминая в кровавое месиво самодовольное ухмыляющееся лицо со злыми маленькими глазками бледно-голубого цвета.

Потом развернулся и ударил ещё раз, перехватил, заламывая, руку незнакомого быка и пятернёй двинул ему по лицу, пытаясь надавить пальцами на глаза. Не попал, потому что в поясницу пришёлся чей-то ещё тяжёлый удар.

Яр вставал три раза – преодолевая град сыпавшихся со всех сторон ударов. Дёргал кого-то за ноги, рвал на себя, ронял, выигрывал миллиметры пространства и снова вставал, прекрасно понимая, что только провоцирует их давить сильней.

Он чувствовал боль, но тело было будто бы не его – оно двигалось как автомат, наносило удары само.

В конце концов его скрутили с двух сторон. Два здоровенных быка загнули ему руки назад, так что захрустели суставы, и стали медленно давить на загривок, пытаясь заставить упереться о стену лбом.

Яр понимал, что эти последние секунды не изменят уже ничего, но всё равно продолжал сопротивляться, просто давить затылком на чужие шершавые ладони до ломоты в позвоночнике.

А потом как-то сразу, одним рывком, быки надавили сильней и, горько крякнув, Яр уткнулся головой в кирпич.

К тому времени болело уже всё. Яр не чувствовал бровей или носа – только одно сплошное болевое пятно. Такие же пятна пульсировали под рёбрами, в боках, в животе и в паху.

А потом со смачным звуком треснула ткань под ножом, и тело рванула новая боль, неожиданно резче и сильней всего, что Яр представлял до тех пор.

Яр окончательно перестал что-либо понимать. Кроваво-коричневое месиво, которое то и дело накатывало на него внизу, в ШИЗО, теперь обступило со всех сторон. Яр так и не понял, когда оно затопило мир целиком.

Когда окружающий мир стал потихоньку вставать на свои места, Яра снова потянуло блевать.

Он перевернулся набок и попытался выплеснуть на бетон содержимое желудка, но не получилось ничего – зато пальцы заскользили по чему-то влажному, растёкшемуся по земле. Яр тут же с отвращением отдёрнул их и распахнул глаза, но это, похоже, была всего лишь первая весенняя грязь.

– Ну как, ничего? – спросил кто-то из-за спины, и Яр не сразу узнал голос Севы, изменившийся и ставший более уверенным теперь, когда из него исчезли заискивающие нотки. – В больничку пойдём?

Яр покачал головой и тут же замер, обнаружив, что его снова накрывает тошнотой.

Сева молча сидел – или стоял, но судя по тому, что звук шёл сбоку, а не сверху, скорее всё-таки сидел – у него за спиной. Ждал, пока Яр по-настоящему приходит в себя.

– Дерьмо, – выдохнул Яр. Перевернулся на спину и тоже сел.

– Кругом, – подтвердил Сева.

Яр посмотрел на него.

– Ты тут чего?

Сева не ответил. Только бросил на него взгляд, полный незнакомой Яру смеси чувств – сочувствия, понимания и какой-то неловкости, как смотрит человек, который увидел то, что вообще не должен был бы знать.

Какое-то время он молчал, позволяя Яру отдышаться и немного собрать в кучку ворох раздиравших его на части ощущений – очаги боли продолжали пульсировать по всему телу. Снова накрывал непонятный стыд, как будто он сам был в чём-то виноват. И Яр вдруг понял – да, виноват. В том, что не смог помешать. В том, что не сделал ничего.

Захотелось врезать кулаком по стене, но он не успел, потому что спокойный, неожиданно уверенный, но в то же время мягкий голос Севы произнёс:

– Тогда пошли посылку получать. Подъём.

Не давая Яру опомниться, он поднялся сам, подхватил его под локоть и потянул вверх, заставая встать. Ко всему сумбуру, творившемуся у Яра в голове, добавилось непонятное, неуместное, но всё равно неискоренимое тепло. Ему не нужен был сейчас ни коньяк, ни одежда, которые могла бы прислать Яна. Ему вообще было всё равно, что та могла прислать, но просто оставить посылку лежать или, ещё хуже, позволить ей достаться кому-то ещё, он не мог.

Сева медленно двинулся к пункту выдачи, а Яр, прихрамывая – не из-за ноги, а из-за унизительной боли, разрывавшей его изнутри, двинулся следом за ним.

Уже на полпути, всё ещё не выпав до конца из того странного транса, который накатил на него, Яр отметил про себя то, что Сева всё ещё сжимает рукой его плечо. Это было первое настоящее прикосновение, которое он ощутил за весь последний год – если не считать ударов, выкрученных рук и ловких торопливых касаний врача.

Сева провёл его к ларьку и свернул куда-то вбок, к маленькой дверце, отмеченной синим пятном – её могли касаться только петухи.

Сева постучал, и через какое-то время за дверью загромыхали ключом, а потом дверь распахнулась, и на пороге показался худенький мужичок – то ли из вертухаев, то ли тоже из петухов, Яр разобрать не мог.

– Мы за посылкой пришли, – сообщил Сева.

Мужичок протянул руку, демонстрируя жест, который не требовал перевода на другие языки, и Сева тут же опустил три сигареты в раскрытую ладонь.

– Ещё.

– Охренел?

– Посылки две.

Сева принялся шлёпать себя по карманам, но сигарет, видимо, больше не нашёл.

– Я отдам, – произнёс Яр из-за его спины.

Мужичок без всякого доверия посмотрел на него.

– Мы отдадим, – повторил Сева, – посылку откроем и сразу отдадим.

Яру почему-то стало противно – от этого мужичка и от Севы, который унижался перед каким-то козлом, и от самого себя, потому что снова ничего сделать не мог. Умом понимал, что надо бы радоваться, что ему хоть кто-то сейчас помог, и всё равно не мог избавиться от тошноты.

Мужичок поколебался и исчез за дверью, а затем одну за другой вытащил две коробки и грохнул их на бетон:

– Перегруз. Но хрен с вами, посчитал одну за февраль.

Яр инстинктивно кивнул, а Сева вслух поблагодарил.

Те посылки, которые Яр получал до сих пор, вскрывались под наблюдением ментов. Здесь ничего такого не произошло – они с Севой молча оттащили обе в закуток и, установив на снегу, принялись открывать.

Яр равнодушно рассматривал лежащие внутри вещи, которые за последние месяцы успели стать привычными и не стоили для него ничего – сахар, консервы, сигареты, пакетики супов. Всё это нисколько не говорило ему о Яне. Посылки вообще будто бы собирал кто-то другой.

Сева радостно извлекал то одно, то другое, и говорил, что всё это очень хорошо и что-то вроде «Живём», а Яр не чувствовал ничего.

И только когда Сева извлёк из блока одну пачку сигарет и направился вместе с ней обратно к ларьку, Яр увидел письмо.

В глазах защипало. Белый листок был втиснут между всех этих бесполезных вещей и поначалу казался чем-то случайным – может, забытым чеком или обёрткой от чего. Когда же Сева доставал сигареты, бумага выпала, и Яр увидел неаккуратные, летящие, будившие в груди смутную тревогу буквы. Всего одна строчка, в которой Яр не увидел для себя ничего, и под ней буква с точкой: Я.

Яр сжал письмо в руке и закрыл глаза. В который раз за этот день к горлу подступил доселе незнакомый ком.

Потом он заставил себя открыть глаза и в третий раз с того момента, как взял в руки письмо, прочёл:

«Если что-нибудь нужно – позвони». А. Дальше адрес – какой-то новый, Яр даже не сразу понял, что за район – и номер телефона, которого Яр тоже не знал.

Что-то было в этом, чего Яр не мог до конца осознать – будто весточка с того света. Новый номер, о котором Яна зачем-то решила ему сказать.

Здесь, на зоне, был общий телефон. Яна, наверное, должна была об этом знать. Но почему она решила оставить свой номер именно сейчас, Яр не мог понять.

Вернулся Сева, а Яр всё ещё держал письмо в руках. Что там, Сева спрашивать не стал – только прокашлялся и спросил с вернувшейся неловкостью:

– Пойдём?

– Куда? – Яр непонимающе посмотрел на него.

– Я бы в больничку… Но если не хочешь, то надо до обеда вещи перенести.

Смесь боли, злости, ненависти к самому себе снова накатила с головой, но вылилась почему-то совсем в другое:

– Слушай, Хрюня… Нахрена тебе это всё? Шёл бы к себе.

Сева вздрогнул и будто бы отодвинулся чуть-чуть, но не от страха, а почему-то ещё, но никуда не ушёл. Только молча продолжал на Яра смотреть.

Яр прикрыл глаза. Он прикармливал Севу, грел. Давал ему поручения и платил довольно хорошо. Но ему и в голове не приходило говорить с петухом или думать о нём.

Сейчас брезгливость мешалась с какой-то странной жалостью – то ли к Севе, то ли к себе, но он вдруг произнёс то, чего не говорил, наверное, никогда:

– Извини.

Яр поднял взгляд и снова посмотрел на Севу.

– Ничего. Но долго мне нет резона терпеть.

– Спасибо… За всё.

Сева кивнул и на секунду прикрыл глаза, стирая с лица последние тени обиды. А Яр вдруг увидел его как-то по-новому – перед ним стоял совсем ещё молоденький паренёк. Необычно живой.

– Пошли, – Яр встал и, поморщившись от накатившей боли, поднял в руки одну коробку. – Поделюсь, если поможешь донести.

Они вместе перекладывали вещи Яра, и это казалось диким – из угла у окна, где у Яра было отгорожено несколько шконок, в угол у самой двери. Яр смотрел на ворох вещей, еды и одежды, которые непонятно как нужно было теперь здесь уместить – место под шконкой, которое не занимали обычно, теперь, похоже, предстояло занять ему самому. От этой мысли и от всей ситуации к горлу снова подкатила тошнота, и Яр посмотрел на Севу почти просительно, сам не зная, чего хочет от него. Яр так и не сказал это, но в его глазах читалось: «Не могу».

– Никто не может, – ответил Сева вслух и отвёл глаза. – Или ты думаешь, я педиком был рождён?

Яр помолчал, но через какое-то время, уже раскладывая блоками пачки с сахаром, произнёс:

– Я так не думал никогда. И вообще… против педиков не имею ничего.

– А я имею! – Сева с неожиданным вызовом посмотрел на него. – Имею, потому что… Потому что это всё… дерьмо… – он стукнул кулаком по стене.

– Ладно, – Яр инстинктивно поднял было руку, чтобы коснуться его, но тут же остановил. Сева опустил взгляд на его пальцы и зло произнёс:

– Что? Зашквариться брезгуешь ещё?

– Да пошёл ты, – Яр отвернулся и, уложив последние коробки с едой, посмотрел на шконарь. Сверху не спал никто – здесь, в самом вонючем углу, шконок вообще было меньше, и все они были пусты, но Сева всё равно на них никогда не залезал.

На Яра же снова накатило это чёртово: «Не могу». Он почти физически не представлял, как может втиснуться туда, на пол, и потому просто сел сверху и стал ждать.

Зеки по одному возвращались с обеда.

На него не смотрел никто – как будто Яр вот так разом перестал существовать.

Хотелось орать матом, хотелось схватить кого-нибудь за грудки и проорать, напомнить, как тот заискивающе смотрел на Яра всего пару недель назад, как выпрашивал кассеты и пропуск в тренажёрный зал, но Яр продолжал сидеть, только иногда повторял тихонько про себя:

– Дерьмо.

Сева тоже не смотрел на него. Он сидел на полу, обиженно уставившись в темноту. По другую сторону параши сидели, подозрительно зыркая на них, ещё трое петухов – этих Яр опускал сам, и они в основном просто следили за чистотой.

В голове промелькнула мысль, что теперь эти никчёмные, казавшиеся ему уже побеждёнными существа, могут представлять реальную угрозу – но Яру тут же стало смешно. С ним они не могли сделать уже ничего. Думать надо было о другом.

Смотрящего в бараке не было – по крайней мере, формально. Реально они с Богатырёвым делили этот пост вдвоём. Теперь, когда не было ни Богатыря, ни его, Лысый должен был назначить кого-то ещё. И кого-то прямо в хату, сюда. Что от этих новых пацанов было ждать – пока было трудно предсказать.

А ещё в голове без конца крутился телефон. Он отпечатался в памяти так, как не отпечатался бы, даже если бы Яр пытался выучить его нарочно.

Теперь, когда он оказался по уши в дерьме, между ним и звонком и вовсе стоял какой-то непреодолимый барьер – и в то же время именно теперь невыносимо хотелось просто услышать голос Яны и всё.

Ближе к ужину Яр не выдержал. Он решил, что не обязательно должен что-то говорить. Яна ведь тоже ничего толком не написала. Но она написала, что ей можно позвонить – может, сигарет или сахара попросить.

Яр встал и, стараясь поменьше хромать, направился к выходу, к тайнику, где оставил телефон. Он уже добрался до места и извлёк из ниши аппарат, когда услышал за спиной молодцеватый голос:

– Нихуя, оборзели петухи.

Яр инстинктивно сжал телефон и обернулся на звук.

– Тут таскаешься к блатным позвонить каждый день, а кто-то шкерит телефон.

Яр несколько секунд смотрел на него, оценивая взглядом высокую крепкую фигуру, а затем спросил:

– Ты кто?

Рядом с молодцом стоял ещё один, которого Яр тоже не знал, и теперь они переглянулись между собой.

– Мама твоя кто, а я Живой, смотреть теперь буду за тобой, дошло?

Яр не сразу понял суть сказанного, а поняв, не поверил – парню едва ли было тридцать, и, хотя выглядел он довольно спортивно, весь был какой-то дёрганный, нервный на вид. Яр уже собирался ответить что-то в духе: «На хуй пошёл» – когда увидел боковым зрением ещё два силуэта с другой стороны. Яр тихонько ругнулся сквозь зубы, было ясно, что четверо для него слишком много сейчас – но сделать не успел вообще ничего. Чей-то ботинок ударил его в больное бедро, так что Яр взвыл и моментально упал на землю, а через секунду другая нога придавила ему лицо.

Очнулся Яр в больнице.

За следующие три месяца он приходил в себя в этой белой палате ещё раз пять, пока она не начала казаться ему родной.

В тот, первый раз, обиднее всего было узнать, что нападавшие раздавили телефон – с таким трудом когда-то полученный аппарат. Единственное из своих вещей, что он категорически не хотел потерять.

Потом, спустя месяц или около того, добавилась ещё одна.

А в тот день ему казалось, что у него не осталось ничего. Яр знал, что это чувство проходит. Знал, что нужно просто подождать, но теперь цифра, кровавыми всполохами отпечатавшаяся в мозгу, обретала совсем новый цвет – десять лет.

Десять лет в его голове означали не остаток жизни. Десять лет означали смерть.

И не важно было, как он смог бы выжить по эту сторону. Не важно было, что могло его ждать. Осознание случившегося пришло скопом, лавиной, накрыло с головой. Смерть уже началась. Нет, смерть уже произошла.

Яр никогда не задавался вопросом, кто он и какое место в жизни занимал. Сама жизнь была для него чем-то вроде войны всех против всех, в которой он привык так или иначе побеждать. Он бил крепче, решал быстрее, точнее стрелял.

И ещё жизнь имела привычку бить под дых. Вышибая воздух из груди. Вот так, как сейчас.

Впрочем, если подумать, это была не совсем жизнь.

В первый раз это был Журавлёв. Яр не любил об этом вспоминать, но ещё в институте Журавлёв стал тем, из-за кого пришлось уйти с курса и отправиться служить.

Второй раз жизнь ударила под дых, когда Яр вылетел со службы и обнаружил, что ему некуда идти – разве что в банду таких же бесполезных необразованных мужиков, отродясь не работавших и не делавших в жизни ничего. Ещё в мае он был офицером. Майора ему дали в самом конце войны, и он приехал довольный как гусь, в новой форме, и уверенный в том, что мир теперь принадлежит ему. Что ему принадлежит вся мирная жизнь. И первым, с кем он решил погоны обмыть, стал Журавлёв.

«Дерьмо, – процедил про себя Яр, ворочаясь на больничной койке с боку на бок. – Лучше бы обмыл с Вано».

И второй раз, когда его жизнь с треском направилась под откос, это снова сделал Журавлёв.

Яр сжал кулаки, когда кристально ясно перед глазами нарисовалось его лицо. Обрюзгшее от сытой жизни, со злыми маленькими глазками, ни цветом, ни формой не похожими на глаза Яны…

И в третий раз это тоже был Журавлёв.

Журавлёв втравил его в это дерьмо.

Яр не хотел знать почему.

Не хотел думать о том, что и сам сделал достаточно всего, что ненависть Журавлёва, скорее всего, не выросла на пустом месте. В голове билась одна единственная мысль: «Журавлёв втравил меня в это дерьмо».

Тогда – на этапе – образ Журавлёва в его голове был холодным. Яр чувствовал, как, нарастая, клокочет в груди злость, только и всего. Он был уверен, что выкарабкается, каким бы густым не было это дерьмо. Был уверен, что пока он жив – сможет бороться, а пока будет бороться – не сможет проиграть.

Тот факт, что одна только борьба не обеспечивает победы, что он в самом деле может не справиться, что ему просто не выпадет нужной карты, и под откос пойдёт неплохой, в общем-то, план, что его поставят веред выбором, в котором правильного ответа он не найдёт, потому что его не может быть, стал последним, четвёртым ударом под дых, но он всё ещё не укладывался у Яра в голове. Он не видел виновных, потому что виновным не мог быть ни он сам, ни тем более жизнь. Ему нужно было конкретное лицо, на котором можно выместить злость, и этим лицом стал Журавлёв.

В ту самую минуту, когда новый смотрящий раздавил телефон, в Яре будто умерло что-то. Что-то, что едва начинало нарождаться, нарастать. Что-то неожиданно живое, едва показавшееся из-под толстой скорлупы, которую он наращивал прошедшие пятнадцать лет.

Скорлупы тоже не было. Она с хрустом разломилась под сапогом. Нет, раньше, когда Яр ощутил, что кто-то входит в его тело, лишает его его самого.

Теперь, лёжа в больнице и глядя в потолок, он чувствовал себя медузой. Крабом, которому раздавили экзоскелет, вывернув наизнанку розовое, беззащитное нутро. Он не мог шевельнуться, потому что привычные импульсы не приводили к движению мышц. Привычных усилий было недостаточно, чтобы собрать изломанные конечности. И посреди кровавого месива, в которое превратились его мысли, кровавым костром пылал Журавлёв.

Он не помнил лиц тех, кто напал на него. Разве что молодое, борзое лицо Живого, искажённое ухмылкой и освещённое каким-то детским, непонимающим взглядом, как у мальчишки, который оторвал крылья комару.

Яр не хотел быть комаром. И он отлично знал, что для Живого он не просто насекомое и не просто петух. Даже сейчас Живой боялся его. Унизить, уничтожить предшественника было делом принципа, так же, как для Лысого делом принципа было опустить того, кто пошёл против него. Все они двигались как фигурки в настольном футболе – от конца до конца своей колеи. Могли только успевать принимать удары или их пропускать.

Игроком был Журавлёв. И он сам тоже был игроком, потому что пластиковой игрушке сука-Журавлёв мстить бы не стал.

Яр смотрел на Живого, устроившегося в некогда принадлежавшем Яру углу, и представлял, как мог бы сдавить эту шею двумя руками, раздавить в пальцах тоненькие косточки, пока из горла не полезет кровавая каша.

Яр редко убивал вот так, руками, и всё же приходилось пару раз.

Но чего бы он добился тогда? Он умер бы здесь, в вонючем петушином углу, как и мечтал Журавлёв.

«Десять лет», – цифра продолжала биться в голове.

Яр был из тех мальчишек, что ещё читали в пионерском лагере под одеялом – и сейчас он, смеясь над собственной абсурдной надеждой, вспоминал, как читал «Монте-Кристо».

«Тридцать лет… – думал он. – Десять лет – это уже целая жизнь».

Каждый новый день казался бесконечным – особенно первые дни.

За эти первые дни Яра били несколько раз.

Первый раз не свои. На него наехал Стальной, который, как оказалось, собрал сподвижников и попытался измочалить Яра за углом.

Петухов пинками разогнали ребята из хаты Яра, но сами не сказали ему ни слова – только смущённо отводили глаза, как будто сам факт того, что они смотрели на него, мог зашкварить и их.

Бывшие сокамерники не тронули его ни разу – за все три месяца весны. И хотя они явно старались не смотреть на него изо всех сил, всё же несколько раз ловил на себе задумчивые взгляды кого-то из пацанов.

Живой в первые же дни закрыл доступ в качалку и телевизионную, разрешив ходить туда только блатным. Какое-то время братва надеялась, что скоро откроют второй этаж и переселят туда своих – но наивность этой надежды говорила сама за себя. В комнатах Богатырёва посдирали обои, картины куда-то исчезли – видимо, утащили домой менты – но вместо того, чтобы ликвидировать перенаселение, определили туда новичков, так что к лету народу в бараке стало в полтора раза больше.

Пацаны из старых по возможности переводились наверх, где места было побольше и ещё давали о себе знать следы прошлого жильца, так что в хате у Яра оставалось всё меньше «своих».

Новых зеков, впрочем, он не интересовал совсем. Кое-кто норовил подкатывать к Хрюне, а его не видели в упор.

Единственной и главной проблема Яра стал Живой.

Авторитет нового смотрящего стремился к нулю. Никто не говорил ему об этом в лицо, но он был слишком молодой и слишком много говорил. И чем сильнее Живой понимал это, тем сильнее старался укрепить свой авторитет за счёт петухов.

В первый вечер он Яру не сделал толком ничего. То ли побрезговал, то ли не успел – Яр отключился после нескольких ударов в корпус, и только потом, в больнице, ему диагностировали потерю крови и внутреннее кровотечение.

Выпустили через неделю, и в тот же вечер, демонстративно, Живой приказал быкам его скрутить.

Его избили так, что трудно было шевелиться, и приказали петухам зашвырнуть под шконку – из всех петухов отозвался только Хрюня, остальные сидели опасливо в дальнем углу и явно боялись вылезать.

Избиение повторялось ещё несколько раз.

Яру оставалось только сжимать остов шконки до ссадин в руках и представлять, как его руки сжимаются на горле Живого – его пацанов он никогда не представлял. Они были безликими шахматными фигурами, которых Яр не хотел знать даже по именам.

Так прошла ещё пара недель. В больницу Яр попадал дважды, но оба раза на одну ночь – потом его возвращали назад.

Не хотелось ничего – ни пить, ни есть, разве что спать, потому что, провалившись в сон, он мог не чувствовать, где он и что.

Уже ближе к концу апреля Хрюня растолкал его незадолго до рассвета, и когда Яр кое-как продрал глаза, спросил:

– Ты посылки-то будешь получать?

Яр тупо смотрел на него.

– Если тебе не надо, отдай мне.

– Какие к чёрту… – произнёс он хриплым спросонья голосом и замолчал, услышав, как начинает ворочаться кто-то из пацанов.

Сева тоже зыркнул туда и снова посмотрел на него:

– После завтрака пойдём.

Спорить Яр не стал.

Посылки вторгались в происходящее каким-то сюрреалистическим разломом в мироздании. Их не было, когда жизнь в тюрьме ещё можно было терпеть, и не могло быть сейчас – и тем не менее, точно так же подобравшись сбоку к ларьку, Яр обнаружил, что его ждут целых три коробки.

Расплатившись сигаретами, они с Севой потащили их за угол и принялись вскрывать. Яр тупо смотрел на содержимое – чай, крупы. Всё безликое, как и в тот раз, и неожиданно своевременное.

Еда Яра не слишком интересовала. Были тут ещё вещи – какие-то мягкие свитера, которые здесь, в петушином углу, было попросту жалко надевать. А ещё книги, глядя на которые Яр на какое-то время завис:

За Довлатова Яру Яну захотелось просто убить. Примерно такой же эффект произвёл лежавший рядышком Кафка – их Яр даже Севе не решился тогда подарить, решив пожалеть его мозги. Зато здесь же он увидел своего любимого Лондона, и от одного вида этой книги на сердце стало тепло. Будто отлив отступил окружавший его со всех сторон мрак. Меньший эффект произвёл незнакомый тогда Яру «Побег из Шоушенка».

Ещё была классика, которую Яр и сам когда-то читал, но с Яной не ассоциировал никогда. Здесь были Лермонтов и Стивенсон, и, открывая страницы наугад, Яр будто чувствовал, как захлёстывает его солёная, тёплая вода. Тут же лежали какие-то книги, которых Яр вообще не знал.

Еду Яр разделил – отдал Севе пару упаковок сахара и прочей мало значимой для него ерунды. Всё это имело вес как валюта, но Яр не собирался ни с кем торговать.

Книги он спрятал под шконкой, закутав в старую одежду, а один из свитеров надел – и тут же ощутил себя посвежевшим и помолодевшим на десять лет.

На какое-то время ему по-настоящему захотелось жить. Выбраться отсюда и просто обо всём забыть.

Вечером он устроился на своей шконке – Живой почему-то так и не решился его согнать – и принялся читать. Он начал с «Владетеля Баллантрэ», которого, как и многое тут, когда-то читал. Выбрал его потому, что хотел хоть ненадолго ощутить запах бесконечных морских просторов и горькой травы. И едва перелистнув несколько страниц, обнаружил, что что-то падает ему на грудь.

Яр поднял выпавший листок и тупо уставился на него, пытаясь понять, что видит перед собой.

В руках он держал фото. На фото была Яна. Серьёзный грустный взгляд делал её старше, скулы заострились, а черты лица потеряли знакомую сладость, но Яра заставило сомневаться не это.

Девушка, изображённая на фото, была одета в белую блузку, воланами спускавшуюся вдоль тонких плеч. Блузка была глубоко распахнута на груди – настолько, что кому чужому стыдно показать. Рыжевато-золотистые волосы мягкими волнами лежали на плечах.

Яр не почувствовал возбуждения. Только злость, которая подступила разом, а затем медленно стала таять, по мере того, как Яр вглядывался в фото. Каждая линия, изгиб руки, небрежно поднятой перед собой, тонкие пальцы… всё это будило в теле такую дрожь, которую не могло бы вызвать возбуждение сексуальное. Скорее это походило на то, как по затёкшим, давно потерявшим чувствительность сосудам снова пускают кровь. Яр прикрыл глаза и едва сдержал стон, вызванный этим ощущение жизни, бегущей по венам. Даже так, с закрытыми глазами, он видел, как неестественно изгибается мизинец Яны, и от вида этой неправильности грудь пронзала боль, смешанная с чувством вины.

А потом всё изменилось в один миг. Будто включили – или, наоборот, выключили – свет в кино.

– Это чё? – услышал он голос неожиданно близко от себя. – Нам-то дашь подрочить?

Яр открыл глаза и увидел Живого и его быков совсем рядом с собой.

– Урод, – тихо сказал он. То ли слишком тихо, то ли слишком привычно, чтобы Живой отреагировал на эти слова.

– Давай-давай, педрил, ставь на вторую коечку. Может, на девку у меня встанет лучше, чем на тебя.

Яр опустил глаза на фото. Всё происходило непривычно медленно – он всегда сначала бил, а потом уже понимал, что бил, но только не в этот раз. Мгновение, когда он смотрел на лицо Яны, смотревшее на него с фотографии, казалось бесконечным. Яр успел необычайно ясно осознать, что тронуть фото они не решатся всё равно. Что Яна никогда не узнает об этом и что ему, наверное, всё равно. Яна теперь смотрела на него с укоризной, и это стало последней каплей керосина, которую для растопки роняют в костёр.

Яр вскочил со шконки и ударил – сначала Живого, потом подоспевшего сбоку быка. Вывернул руку быку и со всей дури впечатал в стену башкой.

Живой ещё раз накинулся на него, и Яр толкнул его в грудь, так что тот сделал назад несколько шагов и едва успел отступить в сторону, чтобы не попасть в парашу ногой.

Сбоку на Яра бросился второй бык – Яр ударил его под дых, затем быстрым движением схватил за пах и, нащупав яйца, крутанул, рванул на себя, заставляя завыть, и тоже уронил.

В хате, наверное, был кто-то ещё – Яр почти не сомневался, что был, но ему было всё равно, даже если бы сейчас на него накинулись всей толпой. Он ударил ещё несколько раз ногой – первого из быков, а затем, подскочив к почти восстановившему равновесие Живому, развернул его к параше лицом.

Живой взвыл, Яр почувствовал, как тонкими струйками по пальцам бежит кровь, а потом ошалевшие на секунду быки поднялись на ноги и, выкрутив ему свободную руку, поставили на колени и принялись избивать – сильно, быстро, отработанными годами движениями кулаков, так что Яр уже не смог встать.

Прозрачные капли дождя стекали по стеклу – дождь начался заполночь и продолжался до самого утра, так что Жорику вставать было тяжело – он и так с трудом поднимался раньше девяти утра. А вот Яр не спал уже к семи – для него «дача» была не «дачей», а скорее «деревней». В голове крепко сидела мысль, что надо наколоть дров, натаскать воды и сделать другие, напоминавшие о детстве, дела.

Ему нравилось здесь. После нескольких лет сплошного ада, жары, грохота автоматных очередей, тишина дачи Журавлёва действовала на него умиротворяюще – и если бы не некоторые детали, ему могло бы показаться, что он приехал домой.

Деталь, собственно, была одна. Она, позёвывая и спотыкаясь на каждом шагу, спускалась по лестнице со второго этажа, а наткнувшись взглядом на Яра, замерла. Зевнула, широко раскрыв рот, полный белоснежных зубов, закинула за плечи тонкие руки, не державшие, похоже, ничего тяжелее тетради и ручки, и вытянулась, выгнулась всем телом, демонстрируя маленькую, едва сформировавшуюся острую грудь, так что у Яра мгновенно свело в паху.

– Ты чё не спишь? – спросила деталь, неторопливо растягивая бока один за другим и глядя на Толкунова одним глазом, серо-голубым.

– Штаны бы надела, – буркнул Яр, опуская взгляд на белоснежные трусы, немного видневшиеся из-под такой же спортивной майки.

– Так все свои.

Девчонка последний раз повела плечами, повернулась вокруг своей оси, то ли нарочно демонстрируя не по-детски округлую задницу, то ли попросту пытаясь потянуться сильней, а затем продолжила спускаться вниз.

Дочурка Журавлёва Ярослава бесила.

Нет, «бесила» было не совсем то слово, потому что оно подразумевало просто «злила». Просто вызывала неприязнь.

Тут же было что-то другое – от слова совсем.

Мелкая не была похожа на отца абсолютно ничем – даже в молодости в Жоре никогда не было ни этой плавности движений, ни этой лёгкой интеллигентской манерности.

Девчонка действовала на Яра как камень, брошенный в едва успокоившиеся воды пруда – во все стороны разбегались круги, и трудно было понять, чем бешенство отличается от странной, неправильной тяги, центр которой пульсировал в паху.

Девчонка – или, вернее, весь этот ворох чувств – Яра пугала, так что поджилки тряслись.

Яр понимал, что девчонка эта не про него. Что она младше, и что она дочь его друга, в конце концов… Понимал, что, несмотря на все свои ужимки, Яна, скорее всего, и близко не представляет, о чём думает Яр, глядя на неё.

Яр боялся самого себя, когда они оставались наедине.

Только всё это не меняло ничего. Ярослав всё равно её хотел. До звона в яйцах. Так, как не хотел раньше никого.

– За грибами сегодня пойдём? – спросила Янка, останавливаясь в шаге от Яра и снова открывая свой красный, очерченный мягкими пухлыми губами рот, чтобы зевнуть. Яр на секунду выпал из реальности, разглядывая его и невольно представляя, как эти губы смыкаются вокруг него.

Яр мотнул головой. «Надо запретить таким как она открывать рот, – подумал он. – Вообще запретить зевать до восемнадцати лет».

– Мне понравилось вчера, – Янка наконец закрыла рот и теперь смотрела на Яра, широко открыв глаза.

– Дров надо наколоть, – буркнул Яр и отвернулся, чтобы уйти к чёртовой бабушке, подальше от неё.

Уйти далеко он не успел. Сделал только шаг, когда почувствовал тёплые пальчики на своей руке.

Яр дёрнулся было, но пальцы держали неожиданно крепко, так что пришлось развернуться – и чуть не столкнулся лбами с рванувшимся вслед за ним Янкой.

В глазах Журавлёвой, оказавшихся настолько близко, что захватывало дух, плескалась обида:

– Я с тобой хочу!

Никогда ещё Яр не чувствовал такой неуверенности, такой растерянности и полной дезориентации в пространстве. Этому голосу было невозможно возражать. Эти требовательные нотки – вперемешку с детской ещё обидой – лишали любой возможности сопротивляться, оставляя только одну возможность – злиться на себя. Яр стоял, молча глядя в светлые, какие-то даже прозрачные, как дымчатый оникс с тёмными прожилками, глаза, и не знал, что сказать, хотя сказать надо было просто: «Нет».

– Ну! – Яна дёрнула его за руку ещё раз, уже, кажется, просто пытаясь вытолкнуть за дверь.

– Штаны одень, – сипло потребовал Яр и, понимая, что уже сдался в душе, закончил, – и пошли.

Ярик не знал ни тогда, ни потом, что эта девчонка в нём нашла. Почему прицепилась именно к нему. Всегда думал, что это просто… каприз. Что той попросту нравилось соблазнять мужиков. Все они – белые, рыжие, красные – были такими. Все, кого встречал Яр до тех пор.

Он знал, что нет ничего особенного в нём самом. Девушки, правда, вешались на него всегда – но девушки всегда вешались на здоровых молодых мужиков, особенно когда где-то рядом гремела война.

Зачем Яне было вешаться на мужиков? Яр понять не мог. И это злило его до сих пор.

Он смотрел на фотку, которую, робея и не глядя в глаза, притащил Хрюня в лазарет, и только сильнее убеждался в том, о чём думал всегда. Смотрел на эти красные губы, которым не требовалась помада, на эти шальные, бессовестные глаза – и понимал, что по-прежнему сходит с ума.

Очнулся Яр в больнице и в первые секунды только устало сквозь зубы застонал, потихоньку начиная припоминать, что натворил. Живой мог быть прав или не прав, но после такого делом принципа было для любого блатного сжить со свету беспределящего петуха.

У Яра оставалось несколько дней – может, неделя или две – пока его прикрывал бы лазарет. Потом оставалось разве что прятаться в ШИЗО. Заложить кого-нибудь ментам и податься в хату к шерстяным… Вот только это тоже был не вариант.

Яр стиснул зубы и попытался перевернуться на другой бок, игнорируя нахлынувшую боль – правый он уже основательно отлежал.

Положение ухудшалось слишком быстро, чтобы рассчитывать на то, чтобы протянуть десять лет. Можно было бы подать на УДО, но до половины срока было ещё далеко. ШИЗО и чуть ли не еженедельно – лазарет… Пока что в голову приходило только стиснуть зубы и терпеть.

Сева появился на третий день – глаз он больше не прятал, разве что чуть-чуть. Подобравшись к Яру поближе и равнобокими полукружиями размазывая по полу грязную воду, сообщил:

– Тебе от мамы привет.

Яр поднял бровь.

– У нас такое есть?

Сева кивнул.

– Тебя неделю где-то продержат, потом будут по понятиям дело разбирать. К Лысому тебя зовут.

Яр кивнул и уставился в потолок. Это конец. Можно было бы ещё попробовать бежать… только не на разбитых в хлам ногах.

Сева тем временем подошёл вплотную и, порывшись в кармане, опустил на койку рядом с Яром измятое фото. Яр скосил глаза и поджал губы.

– Я спрятал. А то могли бы разглядеть…

Яр взял фото, осторожно разгладил и убрал подальше от Севиных рук.

– Что разглядеть?

– Лицо, – Сева быстро отвернулся. – С тобой надоест разбираться, за ней кого-нибудь пошлют.

Яр похолодел. Помолчал, а затем произнёс:

– Теперь-то что?

Сева внимательно, с каким-то изучающим любопытством, глядел на него. Но Яр не собирался продолжать разговор, и Сева тоже не знал, что ещё сказать.

Яр осторожно разгладил фотографию и убрал под подушку, накрыв рукой. Так, касаясь кончиками пальцев укутанных в белую ткань плеч, он почти мог поверить, что Яна лежит рядом с ним.

К Лысому Яр всё-таки пошёл. Собирался как на казнь, хоть и верил где-то в глубине души, что как-нибудь этот день переживёт. И невозможно, нестерпимо жалел, что уже не может успеть позвонить.

В хате блатных в седьмом бараке сидело по койкам пять человек – некоторых Яр знал, но видел только мельком.

Тут же, в петушином углу сидел Живой. Яру так и хотелось спросить, а где же двое быков, но он промолчал.

Остановившись рядом с Живым, Яр достал из-за уха сигаретку и закурил.

– Мама, ну чё, – произнёс державшийся в тени, но, судя по силуэту, и правда лысый зек. – Будешь говорить?

Стоявший в сторонке ото всех светловолосый мужик посмотрел на него.

– Ну, твой Живой нарушил договор. Уже год как решили – без согласия не петушить.

Лысый не ответил ничего. А мама добавил:

– Я уже устал говорить.

– Живой теперь не мой, – оборвал его Лысый, – разбирайся с ним сам.

– Хорошо. А в следу…

Лысый поднял руку, обрывая разговор.

– Живой, чё-то хочешь сказать?

Живой, бледный как мел, молча переводил взгляд с одного на другого и молчал.

– Я бы вот, – Лысый нагнулся, скрипя досками шконки, и лицо его наконец выдвинулось на свет. – Обоих урыл.

Никто не ответил.

Лысый хрустнул пальцами, выставляя их перед собой, а затем произнёс:

– Ладно, на пять минут вышли вон. С этим… беспредельщиком-петухом я ещё не говорил.

Блатные по одному стали вставать со шконок и двинулись прочь. Последним вышел, зло кривя порванные с уголков губы, Живой.

Яр не смотрел на него. Всё это время он разглядывал лицо Лысого, которого абсолютно определённо знал, но, кажется, настолько давно, что и вспомнить толком не мог. И будто подтверждая его слова, едва дверь захлопнулась, Лысый произнёс:

– Ты бля совсем охренел, Толкунов. На воле был уёбок, а здесь-то думал бы головой.

Яр ещё раз всмотрелся в его лицо.

– Не узнал?

– Смутно, – мрачно ответил Толкунов.

– Почему Богатырёва не убил? Тебе что, одним больше, одним меньше. Нет, надо было задницу подставлять?

Яр молчал.

Лысый встал и, крякнув, подошёл вплотную к нему.

– Да и сел из-за какого-то дерьма, как полный урод. Эта девчонка, которую ты шлёпнул, это та?

– Какая та?

– Ну эта… которая слила в унитаз сто косарей?

Яр впервые за десяток лет покраснел.

– Чёрт.

– Вспомнил?

– А то.

Лысый покачал головой. На секунду Яру показалось, что тот разводит руки в стороны, чтобы его обнять, но если этот жест и промелькнул, то тут же исчез.

– Полный урод, – Лысый усмехнулся и покачал головой. Потом поджал губы и немножко отошёл назад. – Меня за тебя Лесной просил. Но это полный пиздец тебя прикрывать. Да и сам хорош… Хоть бы зашёл на поклон.

Яр последние слова пропустил мимо ушей.

– Тук?.. – растерянно спросил он.

Лысый не ответил ничего. Отвернулся и двинулся обратно к своей шконке.

– Ты когда начнёшь думать головой? – бросил он через плечо.

Теперь уже не ответил Яр.

– И что мне теперь делать с тобой?

Яр снова промолчал.

– Ты хоть знаешь, что тебя проплатил Журавлёв?

– Да.

Лысый покачал головой.

– Дерьмо, – вздохнул и добавил. – Ладно. Ты человек взрослый, должен понимать. У меня здесь закон. Понятия, да?

– Да.

– Если бы мама не попросил, я бы ничего не смог сделать ни для Лесного, ни для тебя. Но мама хорошую отмазу тебе подвёл.

Яр кивнул головой.

– Будешь сидеть тише воды, ниже травы – не буду трогать тебя. Может, разок избить прикажу – и всё.

Яр поджал губы и кивнул.

– Но если ещё раз… – Лысый наклонился, подставляя под тусклый свет лампы искажённое злостью лицо. – Швабрить будешь все десять лет. Дошло?

Яр последний раз кивнул головой.

– Всё. Пошёл.

Какое-то время к Яру никто не подходил. За окнами медленно расцветал май, и хотя сквозь заслоны бараков и ряды колючей проволоки видно не было почти что ничего, Яр всё же чувствовал, глядя на узкую полоску травы вдалеке, как сердца касается живительный солнечный свет.

В его углу в бараке было темно, и читать он выходил в основном во двор. Но времени вообще стало меньше – с первых чисел мая его запрягли работать на производстве. Время стало двигаться немного быстрей, но от вечной темноты барака, от мрачных, убегающих в сторону, едва они касались его, взглядов мужиков и от ощущения полнейшей безысходности, от понимания того, что впереди ещё десять лет, с новой силой накатывала тоска.

О Журавлёве-старшем Яр почти не думал – только перед сном иногда представлял, как уничтожит его.

С младшей было сложней.

Она снилась по ночам. В основном то лето, когда всё пошло под откос.

Посылки продолжали приходить – пару раз за неделю не приходило ни одной, но тогда в следующий раз приходило сразу две. Но этого было мало. Яр хотел поговорить.

В бараке был один на всех общий телефон, но к нему не подпускали петухов, так что Яру оставалось на аппарат только смотреть. Сжимать кулаки и вспоминать последние слова Лысого: «Швабрить будешь все десять лет». В том, что Лысый не шутил, сомнений не было – это Яр уже испытал на себе.

Медленно и неуклонно приближался день свиданий, и оставалось только надеяться, что на сей раз Яр не загремит никуда – ни в ШИЗО, ни в лазарет. Он за несколько дней перестал выходить во двор, чтобы не вляпаться в какое-нибудь дерьмо, и всё больше смотрел на фото, измятое теперь уже в конец.

А потом наступило двадцать шестое мая.

Яр ждал весь день – он понимал, что ехать далеко, да и у Яны, наверное, хватает других дел. Но никто так и не пришёл.

А в первых числах июня на втором этаже появился новый жилец.

Кроме продуктов от Яны с некоторых пор приходили фотографии – Яр не понимал толком, что они могли бы означать.

В основном это были пейзажи, какие-то парки и дворы. Поначалу они не вызывали у Яра никаких чувств, кроме недоумения. Фотографировала Яна хорошо – но фото были безликими. Яру казалось, что в центре каждой из фотографий затаилась какая-то пустота, будто сняли памятник, и остался только постамент.

Потом сами фото перестали иметь значение – он просто представлял себе, как Яна держит фотоаппарат, прицелившись, жмёт на кнопку.

В те далёкие уже времена, когда Яр был ребёнком, фотографией увлекались почти все – все мальчишки его лет. Так же, как все читали и на полном серьёзе увлекались Стивенсоном и Дюма.

Фотоаппараты, правда, были не у всех, и кто-то просто мечтал о том, какой мог бы купить фотоаппарат, а кто-то просил у друзей.

Не обошло это увлечение и Яра. Правда, особых успехов он не достиг – на фотоаппарат заработал уже на первом курсе, но особо много пофотографировать не успел. Фотографировал тоже в основном в Москве, но места выбирал совсем другие – ему нравилась сутолока, люди, стремительно бегущая жизнь.

У Яны дворов не было нигде и на всех фотографиях – пустота. Тоска. Часто – мокрые кроны деревьев и тёмный после дождя асфальт. Но это всё было, в сущности, не важно, потому что фотографировала Яна, и Яру просто приятно было представлять, как она стоит в таком вот дворе и держит в руках фотоаппарат. Так эти странные пейзажи заполняли свою пустоту.

Ещё были журналы – два номера Men's Health, в одном из которых на последней странице – фото Яны крупным планом. Совсем не такой, какой запомнил её Яр, и оттого сердце почему-то мгновенно стиснула боль.

Вскоре после «отставки» Живого в барак назначили нового смотрящего – тоже не из их хаты. Этот к Яру не подходил даже близко. Строил авторитет какими-то своими путями – распространял алкоголь и наркоту – но это к Яру не имело уже никакого отношения. Ему никто ничего не предлагал, и только мама после случая с Живым стал требовать долю с посылок в общак. На то, что посылки он получает неизвестно где и как, культурно закрывали глаза.

Яр стоял, прислонившись спиной к стене барака, и рассматривал очередную порцию фотографий, когда поднял взгляд на полосу зелёной травы в просвете между домами, но вместо полосы травы увидел нескольких мужчин – арестанта в новеньком тулупе и троих конвойных.

Яр замер, решив, что у него начинается психоз на почве навязчивых мыслей об одном-единственном человеке, потом зажмурился и снова широко раскрыл глаза.

Журавлёв никуда не делся. Он шёл, слегка, но без особой грубости, подгоняемый конвоирами, и с каждым шагом оказывался к Яру всё ближе.

Журавлёв постарел. Щёки его обрюзгли вконец, а на лбу залегли глубокие морщины.

Яр, сминая фотографии, сжал кулаки. Прищурился. Отвести взгляда от новичка он не мог.

Журавлёв тоже смотрел на него.

Яр почувствовал, что ещё секунда – и, наплевав на конвойных, он бросится вперёд, вцепится в обрюзгшую шею и свернёт её к чёрту.

Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, качнул головой, будто отговаривая себя, и, развернувшись, не глядя завернул в барак.

В тот день Яр много курил. Если бы он оставался смотрящим, то нашёл бы способ выяснить, какого чёрта здесь делает Журавлёв, но теперь ни с кем, кроме Севы и, пожалуй что, мамы, он не мог поговорить. Первый ничего не знал и не мог знать, а второй Яра откровенно недолюбливал и влез в случившуюся свару из каких-то своих собственных интересов.

Яр всё бродил по двору до самого отбоя и думал о предупреждении Лысого – ещё один косяк тот не собирался прощать. А Яр как никогда сейчас хотел жить. Цветущий за периметром июнь ни в коем разе не способствовал мыслям о суициде, и тем более не способствовали им лежащие под шконкой журналы, фотографии, книги. Несмотря на то, что Яна так и не приехала, Яр в эти дни как никогда был полон решимости увидеться с ней ещё раз, хотя бы чтобы всё прояснить. Сказать то, что раньше так и не сказал. Пусть даже через пять лет – за этот срок были шансы заработать на УДО. Нужно было просто ни во что не лезть. Яр убеждал себя в этом ещё три дня.

Но там, на втором этаже барака, обосновался Журавлёв…

Два десятка заключённых из комнат, некогда занимаемых Богатырёвым, снова вытурили, освобождая место под нового владельца.

Все шконки в хате Яра теперь были заняты, даже те, что стояли в петушином углу. Он пока оставался на своей, но чувствовал, что ещё немного – и ему придётся перебраться под неё.

Журавлёв из своих «апартаментов» почти не выходил.

Ещё через пару дней Яру, работавшему на мебельном производстве, передали заказ на набор мебели, неподпадавшей под серийный образец.

Яр даже не стал спрашивать зачем. Такие вещи обычно делались для своих – для родственников и друзей начальства или под переданный уже им особый заказ. Сейчас этот заказ сделал Журавлёв.

Яр равномерно, почти в гипнотическом трансе, двигал рубанком по древесине и представлял, как сдавливает горло Журавлёва руками, как из свёрнутой шеи вытекает густая красная кровь.

Ещё через пару дней, когда он стоял и курил за бараком, обзор ему закрыла человеческая тень.

Яр поднял глаза. Перед ним стоял Журавлёв.

– Ну чё, петушок, я всё ждал, когда ты скажешь «привет».

Яр поджал губы, сдерживая плевок, а затем произнёс:

– Привет.

Он внимательно смотрел в серые, внезапно показавшиеся ему до боли знакомыми глаза.

На какое-то время оба замолкли, разглядывая друг друга, а затем Журавлёв произнёс:

– Дорого ты мне вышел, урод.

Яр молчал, не желая отвечать. Проще было ударить в ответ, но для Журавлёва это было бы слишком легко. Яр не сомневался, что тот купит себе защиту, и никто не сделает его петухом. А просто врезать по морде за всё, что Журавлёв ему задолжал – было бы слишком мало и слишком легко.

Яр смотрел на него так долго, что внезапно для себя самого ему захотелось спросить: «Нахрена это всё?» Вспомнить те времена, когда они ещё были друзьями, было уже невыносимо трудно, они казались сказкой, забытым сном. Но на секунду Яру всё-таки захотелось понять, что Журавлёв имел против него и, будто угадав невысказанный вопрос – а может, накрытый таким же внезапным приступом ностальгии – Журавлёв произнёс вдруг:

– Я тебя как друга любил, Толкунов.

Журавлёв облизнул губы.

– К семье подпустил… Какое же ты дерьмо.

Яр сжал кулак, справляясь с новым приливом злости, но только произнёс:

– И из-за этого всё? Из-за того, что я поцеловал Яну десять лет назад? Какой же ты идиот…

– Из-за… – Журавлёв тоже сжал кулак, но тут же заставил себя успокоиться. – Я дочь из-за тебя потерял, урод. Была – и нету. Всё. Даже этот грёбаный компромат… Даже депутатское кресло… Это всё дерьмо. Ты никогда не поймёшь, что у меня отобрал. Лучше бы она сразу сдохла.

Яр покачал головой.

– Лучше бы Якутский убил её…

Лицо Журавлёва приобрело такое выражение, как будто сейчас он произведёт плевок, но не произошло ничего – он только отвернулся и двинулся прочь, напоследок бросив через плечо:

– Ты ещё ответишь за всё.

Яр проводил его взглядом. Злость, кипевшая в нём всё прошедшее время, куда-то исчезла. Ему не было жаль Журавлёва, как не было жаль за всю свою жизнь никого. Он внезапно просто и ясно осознал, что всё равно Журавлёва убьёт. Даже если тот перед этим убьёт его.

Яр обдумывал эту мысль ещё несколько дней. Второй этаж снова заперли, и около него всё время дежурила охрана. Сам Журавлёв почти не выходил – брезговал, видимо, общаться с братвой.

Яр же не просто хотел его убить. Он хотел чего-то особенного, наподобие того, что делали с провинившимися в бытность его главарём ОПГ. Он хотел Журавлёва четвертовать и бросить подыхать.

У него уже начинал складываться план, связанный с душем и редкой тут, но иногда всё же очень горячей водой, когда к нему самому вечером, так же за бараками, подошёл Живой.

– Чё, ещё живой? – усмехнулся тот.

Яр мрачно посмотрел на него. Он не испытывал к Живому никакого интереса вообще.

Когда тот перебрался в стан петухов, мама устроил ему показательную казнь – Живого поставили на распорки на заднем дворе и несколько часов трахали два десятка оголодавших досмерти петухов.

Яр не питал ложных надежд – дело тут было не в нём. Мама просто воспользовался случаем, чтобы создать прецедент. Показать беспредельщикам, кто есть кто.

Яр смотрел на расправу издалека, но сам не подошёл – противно было, даже после того, как он не трахал никого уже год.

Яр вообще стал замечать, что его отношение к сексу и даже простым прикосновениям изменилось за этот год. Он не хотел думать, что всерьёз становится петухом, но эта мысль пару раз уже посещала его. Любую постельную активность ему было противно даже представлять.

Живого после расправы отправили в лазарет, но вышвырнули оттуда уже на третий день и вернули сначала в старый барак, где ему быстро припомнили и телевизионную, и тренажёрный зал. Несмотря на свои неаппетитные формы – Живой был мускулист и широкоплеч – на какое-то время для всей немаленькой хаты он стал любимым петухом, так что Яру уже стало надоедать на происходящее смотреть. А потом Живой написал перевод.

Яр не ожидал, что Живой так вот к нему подойдёт. Мог бы ждать наезда, такого, на какой решился Стальной – но Живой шёл один и хотя глядел насмешливо и зло, явно не рвался в бой.

– Ты вот уже точно не Живой, – ответил Яр и, затянувшись, выпустил струю чёрного дыма в воздух перед собой.

– Зато свободный буду через пару дней.

Яр пожал плечами:

– Ну и что?

Ему было искренне всё равно.

– Да вот, нашёл тут девочки адресок, – Живой залез в нагрудный карман, достал белый прямоугольник и будто бы случайно уронил на землю оборванный с краю конверт. – Надо будет заглянуть на огонёк. От тебя что-то передать?

Яр молча проследил за его рукой, а затем и за письмом, хотя в груди у него будто бы грянул колокольный звон.

– Ладно, ты там сам подберёшь, – бросил Живой и побрёл прочь.

Яр какое-то время стоял неподвижно, глядя, как Живой отдаляется от него, а затем наклонился и подобрал конверт. Не глядя на обратный адрес, вытащил письмо и быстро прочитал ровные ряды строчек, написанных знакомым небрежным почерком. В груди всё сжалось. Это было первое настоящее письмо.

"Ярик… Я даже не знаю, что сказать. Я три раза переписывала письмо. Я тебе говорила уже всё… всё, что могла бы сейчас написать, но это было так давно…

У меня здесь всё хорошо. Всё, кроме тебя. Я надеюсь, ты это понял по тем журналам и по тем фоткам, что я присылала. Это всё места, где я хотела бы побывать с тобой.

Сто раз уже думала – писать или не писать.

Я знаю, что сейчас не время для этого всего… Но я бы очень хотела хоть разок тебя повидать. Чтобы понять… Что происходит между тобой и мной".

Яр скомкал письмо и простонал в голос:

– Идиотка…

Той ночью Яр не спал. Выяснить, когда выпускают Живого, казалось настолько же малореальным, как и выяснить, как попал сюда Журавлёв. Это могло случиться через месяц – а могло произойти в конце недели или завтра. Яр не знал.

В конце концов он встал, натянул на себя футболку и свитер – и то, и другое прислал Яна. Расстелив на шконке наволочку, покидал на неё то, что могло пригодиться – еду, спички, заточку, консервный нож. Скрутил всё это узелком и, спрятав под свитер, двинулся в коридор. Затем спрятал за пояс заточку, которая пылилась у него в барахле уже давно – завести её оказалось проще, чем пустить в ход.

Плана особого не было. Яр за год успел досконально изучить распорядок движения патрулей, посты и точки, с которых на полосу чёрной земли был хороший обзор.

Стоило, пожалуй, подождать до утра и попросту попросить наряд в посёлок, но об этом Яр подумал уже потом.

Он без особых происшествий миновал основные посты и подобрался к фонарю, светившему на окружавшую зону полосу взрыхленного чернозёма. Побегов на его памяти не было, просто потому что бежать было бессмысленно – в посёлке охрана знала всех в лицо, укрывать зеков никто бы не стал. Нужно было бежать до станции, но и там без паспорта было не купить билет.

И всё же Яр подозревал, что с того момента, когда погаснет свет, переиграть нельзя будет уже ничего.

Он достал узелок и перекинул его за плечо. Затем выдохнул, присел, поднимая с земли обломок кирпича, и запустил им в фонарь.

Раздался звон, затем грохот. Свет погас, но тут же взвыла сирена, и Яр, не разбираясь в том, что произошло потом, сиганул с вышки за периметр.

Яр бежал, плохо разбирая дорогу. Если внутри зоны ему было знакомо уже всё, то за пределами её он не ориентировался совсем.

О том, что делать дальше, он думал на ходу – дорога до Москвы пешком заняла бы, конечно, много больше времени, чем требовалось Живому. Ехать на поезде без документов он тоже не мог. Оставался автостоп, и то, вспоминая свою поездку на Байкал, Яр не сказал бы, что время на его стороне.

Где-то сзади слышались крики и выстрелы. Мельтешили далеко за спиной конусы света от ручных фонарей. Лаяли цепные псы.

Яр бежал вперёд, не обращая внимания на нарастающую боль в ноге, пока не понял, что со всех сторон его окружает лес.

Нужно было остановиться и отдышаться, выбрать новое направление, но времени не было – казалось, крики звучали всё ближе, и он просто бежал вперёд.

Минут через сорок непрерывного бега далеко впереди тоже замельтешил свет. Яр понял, что впереди посёлок. Через него, по идее, должно было проходить шоссе, и Яр бросился на свет.

Он удачно обогнул домики и в самом деле выскочил на дорогу. На этом удача закончилась – в глаза ему ударил свет, под ноги бросился пёс. Затрещала штанина, и ногу пронзила боль. Яр рванул заточку и ударил в темноту. Собака взвыла, на голую кожу ноги полилась горячая кровь.

Затем прогремел выстрел, и, отбросив в сторону поскуливающего, но, кажется, уже полудохлого пса, Яр рванулся вперёд. Он успел ещё раз ударить заточкой, прежде чем она застряла в чужом теле. Бросив её, Яр вывернул из руки патрульного пистолет и принялся шарить по неподвижному телу.

В кармане правой штанины Яр отыскал телефон и, завидев вдали новые конусы света, припадая на прокушенную ногу, бросился прочь.

Патруль прошёл мимо. Яр сидел в овраге у обочины и старался не дышать всё время, пока они шли. Потом облизнул губы и, достав телефон, набрал номер, который все прошлые месяцы не решался набрать.

Какое-то время трубку никто не брал, а затем Яр услышал голос, от которого внутри что-то надорвалось – бархатистый, немного раздражённый, будто его владелицу отрывали от неимоверно важных дел:

– Алло.

– Привет, – Яр облизнул губы. Он всё ещё тяжело дышал, да и не знал толком, что сказать. Нужно было предупредить. Сказать, чтобы уезжала. Это было главное сейчас, с остальным он бы разобрался сам. Но стоило прозвучать этому мягкому голосу, как мысли отшибло напрочь. Яр абсолютно не хотел в эту секунду, чтобы Яна уезжала. Напротив, он хотел, чтобы как по волшебству прямо сейчас Яна оказалась здесь.

«Что за дурость», – крутилось в голове. Яр не знал точно, про кого это – про Яну или про него самого.

– Ярик, это ты? – услышал он надорванный, какой-то даже заискивающий вопрос.

Яр сглотнул, прогоняя нахлынувшую при звуках этого голоса боль.

– Я.

Яр мучительно пытался вспомнить, что же должен сказать, но по-прежнему не мог вспомнить ничего.

Потом голоса раздались совсем близко, в трубке послышался шорох, а потом пуля ударила совсем рядом, выбивая телефон из рук. Яр хотел было отпрыгнуть прочь, но ногу рванула боль, и он попросту упал на землю.

– Руки за голову!

Яр механически выполнил приказ и тут же ощутил болезненный, но почти уже привычный удар под ребро.

– За всё ответишь, урод.

Его ударили ещё и ещё, а потом ещё раз, пока Яр не перестал чувствовать боль.

В этот раз в больнице Яра держали недолго. Даже врачи будто бы сторонились его, от чего у Яра заранее стали появляться мысли, что дело хреново.

Опасения его подтвердил появившийся к вечеру второго дня Журавлёв. В палату он входить не стал, стоял за решетчатой дверью, молча глядя на Яра – будто призрак.

Яр, в свою очередь, глядел на него.

Сейчас Журавлёв его почти не волновал. Нужно было предупредить Яну, а всё остальное можно было сделать и потом.

Он почём свет стоял клял себя за подступившую не вовремя немоту.

Так было всегда. Яру легко давалось бить, стрелять, делать всё, что требовало движений тела, но вот слова в нужный момент исчезали, оставляя его наедине с шумевшей в голове пустотой.

Журавлёв, тем не менее, никуда не уходил. Будто ожидал вопроса, который Яр не спешил задавать.

В конце концов он не выдержал первым, и Яр понял, что тот попросту наслаждался видом разломанного, покрытого ссадинами тела, лежащего перед ним.

– Ты всё-таки ответишь за всё, – произнёс Журавлёв.

– Псих, – ответил Яр устало. Отвернулся и уставился в потолок.

– Ты превзошёл все мои ожидания. Я думал, тебя просто пристрелят на чёрной земле.

Яр вздрогнул и, резко повернув голову, отозвавшуюся раскатами боли, уставился на него.

– Но так даже лучше. Теперь отправишься под Красноярск, – даже в полумраке коридора Яр разглядел, как надломились губы Журавлёва. – На красную. Да.

Яр поджал губы и молча смотрел на него. Он хотел знать «за что» – за побег должны были просто накинуть пару лет. Тоже хреново, но всё-таки не перевод. Но у Журавлёва он спрашивать не собирался ничего. И только когда тот отвернулся, собираясь уходить, не выдержал и крикнул тому вслед:

– А Живой? У него УДО?

Журавлёв посмотрел на него и усмехнулся – холодно и зло.

– Разве что через пару лет.

Он ушёл, а Яр остался в одиночестве – сжимать разбитые в кровь кулаки и тихо шипеть сквозь зубы от бессилия, которое он ненавидел.

Ответ на второй вопрос, волновавший его, Яр узнал через пару часов, когда в палату вошёл офицер в сопровождении двух санитаров и приказал встать.

Яр, поморщившись, сполз с кровати. Всё тело ещё болело. В прокушенной голени особенно явственно пульсировала боль. Больно было даже говорить – мешала слипшаяся на губах кровь.

– Скончался Седов, – резко, по-командирски, оповестил его офицер.

Яр не сдержался и переспросил:

– Кто?

Офицер сложил руки за спиной и, шагнув к нему, встал вплотную. Он был на добрых полголовы ниже Яра и его, видимо, бесило, что приходится задирать голову даже теперь – Яр читал это на искажённом ненавистью лице.

– Сержант Денис Седов. Жена и двое детей, – он на секунду замолк. – Через две недели тебя заберут под Красноярск. Но это время ты проведёшь под моим надзором, мразь. И я не уверен, что ты до перевода доживёшь.

Яр промолчал. Возможности администрации он знал и не видел смысла затягивать разговор.

Санитары обошли его с двух сторон, и Яр тут же почувствовал, как защёлкиваются наручники на запястьях, а затем ощутил под рёбрами чувствительный толчок.

– Пошёл, – выплюнул офицер и только потом отошёл, давая ему проход.

Яр довольно быстро понял, что его ведут в карцер – но не в тот, в котором он был зимой. Конвоиры повернули направо перед комплексом бараков и туда же подтолкнули его. Они миновали каптёрку, а затем, обогнав арестанта, один из конвоиров принялся ковыряться в навесном замке.

– Заржавел, сука, – процедил он. Ковырнул сильнее, и замок оказался в его руке, – и горячий, как не знаю что!

На улице в самом деле уже вовсю начиналось лето. Отсюда, с заднего двора, не чувствовался запах цветов, но всё равно было уже не просто тепло – стояла настоящая жара. За тот десяток минут, что Яра вели по двору, он успел основательно вспотеть, но когда его подтолкнули вперёд, через разверзшуюся перед процессией дверь, Яр понял, что снаружи было не так уж тепло. Казалось, на шконках, прогретых за весь прошедший день палящим из окна солнцем, можно было печь пирожки.

Окно не было застеклено, но это явно не меняло температуры внутри. А под потолком горел положенный по уставу абажур, облепленный комарами со всех сторон.

Яра ещё раз толкнули в бок и, сопроводив действие коротким:

– Шевелись! – ударили ещё раз, уже явно безо всякой нужды. Яр споткнулся и его ударили ещё раз, по ягодицам, а потом опять в бок. Нужно было встать и двигаться вперёд, но именно это каждый раз не давал сделать новый удар.

Наконец Яр выгадал момент, поднялся и бросился вперёд, и тут же услышал за спиной довольный ржач.

– Ну вот и всё. Привели.

– Нет, не всё. Он же так сбежит, – ответил второй.

Он подошёл к Яру и отработанным движением перестегнул наручники, обернув цепочку вокруг ножки шконки.

– Суки… – выдохнул Яр. Так получалось, что он не может ни сесть на раскаленный пол, ни встать в полный рост.

– Чё сказал? – поинтересовался мент и сопроводил свои слова ещё одним чувствительным ударом в бок.

– Ничего, – Яр сжал зубы и замолк.

– Ладно, пошли, – бросил второй, и оба охранника вышли прочь, напоследок погремев замком.

Ночью камера начала понемногу остывать. К часу Яр уже мог позволить себе опуститься на пол, но тут же понял, что это место таит в себе и другой сюрприз – комары, чуя запах свежей еды, стали спускаться и садиться на него – в основном на лицо и на нос. Укусов Яр не чувствовал, но к утру всё лицо чесалось так, что сидеть неподвижно было нестерпимо – но руки были скованы за спиной.

Камера к тому времени остыла настолько, что пол казался ледяным, но за окнами уже брезжил рассвет, и Яр заранее предчувствовал, что скоро камера начнёт нагреваться опять.

Уснуть он не мог – ни в эту, ни в следующую ночь. Слишком чесалось лицо, ныли ушибы и был то горячим, то холодным пол. Кроме того, через какое-то время руки стали затекать, и стоило Яру погрузиться в какое-то подобие сна, как ему начинало мерещиться, что руки он совсем потерял.

Яр мгновенно просыпался в холодном поту и по-новой уснуть уже не мог.

Так тянулись день за днём. Думать, вспоминать – вообще сосредоточиться хоть на чём-то он не мог, и от того эти дни казались ещё длинней.

Усталость накрывала с головой – но уставало даже не тело, измученное настолько, что не чувствовало уже ничего, уставал мозг, который мучительно и немедленно требовал вернуть ему сон.

Еду приносили и проталкивали внутрь сквозь решетчатое окошечко, так что уже через пару дней перед дверью скопился целый сервиз глиняных мисок, наполненных вязкой похлёбкой, пахшей все хуже день ото дня. Над баландой кружились стаи мошек – или, может быть, мух, и постепенно у Яра начинала появляться мысль, что когда их станет достаточно много, они сожрут не только похлёбку, но и его самого. Впрочем, для этого было достаточно и комаров.

На третий день Яр немного привык – как человек привыкает ко всему, и смог начать думать о том, что ждёт его впереди. Менты однозначно не прощали убийства своих и значит, на новой зоне, скорее всего, всё должно было бы быть как здесь. Можно было забыть про УДО, да и вообще про десять лет. К тому же, и на новой зоне он остался бы петухом – чёрт его знает, много ли это значило там, где царил ментовский беспредел, но этот факт однозначно не прибавлял уверенности в себе.

Яр впервые всерьёз задумался о том, почему некоторые вешаются ещё в СИЗО. Он думал об этом раньше. Сначала презирал их трусость, потом постепенно начинал понимать…, а теперь, глядя на облепленный комарами разбитый с одного бока плафон, думал о том, что если бы руки не были связаны, может быть, повесился бы и он.

Яр закрыл глаза, и перед глазами снова встало письмо, с которого всё началось. Яна не ждала его, но и не предавала. Яна вообще, похоже, не знала, что ей делать – и могла, наверное, прожить в этой неопределённости ещё десять лет.

Яна хотела поговорить, и Яр чувствовал, что должен ей этот – последний разговор, как бы не сложилась дальнейшая жизнь. Вот только теперь уже совсем ничего не зависело от него.

На шестой день почему-то опять загремел замок. Яр не был уверен, что его собираются выпустить – напротив, зная, что всего у тюремщиков есть две недели, был уверен, что они собираются использовать их всех.

Он уже подумал было, что сбился со счёта, когда конвоиры стали расстёгивать наручники и так же, как вели сюда, пинками принялись поднимать его на ноги.

Яр встал, хотя ноги держали с трудом. Руки, снова скованные за спиной, теперь оказались изогнуты под каким-то другим углом, и хлынувшая в них кровь причиняла новую боль.

Его снова повели через двор – на сей раз к корпусу администрации, и Яр решил было, что сегодня будет оформлен перевод. Его завели в предбанник перед кабинетом начальника колонии и на какое-то время оставили одного. Яр закрыл глаза и привалился к стене, чувствуя, как погружается в сон, и уже на грани дрёмы ему почудилось, что он слышит знакомый голос, от которого подбирался живот и всё тело пробирала дрожь.

– А я говорю, что вы нарушаете закон.

– Это смешно.

– Хотите, чтобы я адвоката привезла?

– Поговорим, когда привезёшь.

– Может, сразу с инспекции начнём?

– Какое… – скомканный мат и удар кулаком по столу. Потом третий голос шепчет что-то неразборчивое.

– Ладно, привели его.

– Вот и хорошо, – напряжённое, искрящееся торжество, а потом тихий выдох так близко, что можно было поверить, что это не сон: – Яр…

Яр открыл глаза.

Яна стояла перед ним – не похожая ни на фото, ни вообще ни на что. Волосы, обычно гладкие и ухоженные, были собраны в небрежный низкий хвост. Вместо обычной яркой одежды, которую она носила даже днём, был какой-то бесформенный свитер. На лице ни грамма косметики, зато под глазами – глубокие тени.

Если бы Яр увидел Яну, которую видел каждый вечер у себя в голове перед сном, он, наверное, вообще не поверил бы, что это Яна. Решил бы, что всё-таки уснул и видит сон.

И только то, что стоявшая перед ним Яна была настолько ни на что не похожа, убеждало его, что это действительно она.

– Ярик… – повторила Яна ещё раз каким-то моментально поменявшимся, ставшим слабым голосом, и на лице её отразилась смесь недоумения, растерянности и, кажется, вообще незнания что сказать.

Яна смотрела так на Яра пару секунду, потом собралась и, повернувшись к стоявшему в дверях начальнику колонии, уже другим тоном произнесла:

– И что? Нам три часа тут так и стоять?

– Какие… – начальник поджал губы и скрипнул зубами. – Комнату для свиданий им дать, – процедил он. А затем добавил зло. – И что б было по уставу всё!

Яр с трудом сдержал истерический смешок.

Затем их снова вели через двор. Яна шла рядом – казалось, так близко – и так далеко. Завели в корпус, где Яр когда-то устраивал сеансы, и предоставили такой же точно кабинет, как те, куда раньше заказывали шлюх.

Яру вдруг стало больно и смешно. Больнее, чем было всё время до сих пор. Он смотрел, как устраивается Яна за столом и думал, что не хочет так. Лучше никак, чем так – в комнате, куда заказывали шлюх.

– Яр… – Яна облизнула губы и опустила руки на стол. Пальцы её подрагивали, будто она не знала, протянуть их чуть ближе или вовсе убрать.

Яр смотрел на неё. Глаза Яны то и дело соскальзывали в сторону, на вертухая, стоявшего в стороне.

– Его нельзя убрать? – спросила Яна знакомым, высокомерно-капризным тоном, но Яр только покачал головой.

– Всё по уставу… – прошептал он. Голос не слушался. Опять. И в голове билось только одно слово: «Дерьмо». Ни с кем и никогда Яру не было говорить так тяжело, как с этой девочкой, сегодня так мало походившей на себя. И Яр снова не знал, что сказать. Только разглядывал её – вроде бы повзрослевшую, но если убрать всё напускное, такую же молодую и красивую, какой она была всегда. Яр впитывал это лицо каждой клеточкой кожи, силясь насытиться им на десять лет вперёд.

Оба не знали, как долго царила в комнате тишина.

– Ярик, – сказала наконец Яна. – У тебя всё хорошо?

Она видела абсолютно точно, что не хорошо ничего, но не знала, как ещё можно задать главный, волновавший её вопрос.

– Да, – ответил Яр и попытался улыбнуться разбитой губой, но её тут же обожгла боль.

– Идиот… – прошептала Яна. Руки её снова, теперь уже вполне откровенно рванулись вперёд, но замерли, так и не коснувшись рук Яра.

– А у тебя? Всё хорошо?

Яна быстро закивала.

– Очень. Всё очень хорошо. Ты посылки получал?

– Да. Спасибо, – Яр облизнул пересохшие губы.

– Тебе пригодилось что-то? Что тебе ещё прислать?

Яр покачал головой.

– Не надо ничего. Меня скоро переведут.

– Я туда пошлю.

– Туда, может быть, будет нельзя.

Яна испытующе смотрела на него, но Яр не собирался рассказывать ничего.

Ничего.

Он смотрел в эти глаза, в которых, несмотря ни на что, почему-то плескалась безумная, бессмысленная вера в него, и понимал, что Яна не должна ничего знать.

Яна тоже молчала. Она боялась, что голос сорвётся. Если бы здесь был только Яр, она бросилась бы ему на шею и просто целовала – и на всё плевать. Абсолютно на всё. Хочет этого Яр или нет – всё равно. Но в углу переговорной стоял, зыркая на них из-под бровей, чёртов мент, и, пока он был здесь, позволить себе нельзя было ничего.

Самыми простыми словами Яна боялась выдать то, что другим не положено знать.

– Я тебе ничего не привезла… – произнесла наконец она. – Ты прости, просто… Так внезапно всё. Ты позвонил, и я… в общем… у тебя всё хорошо?

– Да, – Яр кивнул в подтверждение своих слов, но улыбаться больше не пытался. – У меня всё хорошо.

– Чёрт… – Яна со свистом втянула воздух через нос. – А переводят куда? Давай я приеду туда? И почему… почему ты не пришёл зимой?

Яр отвернулся. Нужно было сказать, чтобы Яна уходила, но не получалось ничего.

– Яна, – сказал он наконец. – Давай о чём-нибудь ещё поговорим, а? Хотя бы раз… – он усмехнулся. – Хотя бы раз в год.

Яна слабо улыбнулась.

– Хорошо.

Снова замолкла на несколько секунд, а потом стала рассказывать – про журнал, про сессии, про Италию – про всё. Она почти улыбалась, но глаза её оставались такими же серьёзными и смотрели пристально, будто говорила одна Яна, а смотрела другая.

Яр сидел, откинувшись на спинку стула, и всё так же просто разглядывал её лицо, почти не слыша, что та говорит. Просто наслаждаясь этим солнечным лучиком, ненадолго коснувшимся его.

И только в конце четвёртого часа, когда вертухай покашлял, давая намёк на то, что время истекло, Яна вдруг прикусила губу. Наклонилась низко-низко над столом, бросила короткий взгляд на мента и прошептала, рассчитывая, что услышит всё-таки только Яр.

– Ярик, ответь на один вопрос.

Яр кивнул. Он настолько успокоился за эти три часа, что готов был ответить на всё.

– Ярик, мне сказал один урод… Один пидор сказал, что… – Яна сглотнула, всё так же пристально глядя ему в глаза. – Я не поверила, просто ну…

– Сказал что? – резко перебил её Яр, уже понимая, к чему идёт разговор. Он сам не думал до сих пор, что слухи расползлись так далеко.

– Сказал… – Яна прокашлялась. – Что тебя сделали петухом. Я не верю! Просто… Скажи…

– Да. Меня сделали петухом.

Яна ошарашенно замолкла. Что-то взорвалось в её глазах, как будто лопнул воздушный шарик, наполненный водой, и обида наполнила их до краёв.

Яна молчала, всё ещё неверяще глядя на него, а Яр чувствовал, что вот он – настоящий конец. Всё, что было до этого, не значило ничего. Только то, что Яна перестала верить в него.

– Ярик… – тихо сказала она. – Яр…

Яр опустил глаза на собственные подрагивающие пальцы, лежавшие на столе, и громко, стараясь поддерживать приказной тон, произнёс:

– Значит так, Яна. Больше не звони и не приходи ко мне. Я давно уже сказал – мне не нужно от тебя ничего.

– Идиот… – шёпот Яны потонул в голосе Яра, чеканящем слог, но Яр так и хотел – не слышать сейчас ничего.

– Твое письмо… Мне передали. Можешь делать всё, что захочешь. Ты не обязана мне ничего. Долг ты вернула уже давно.

На Яны будто вылили ушат ледяной воды. Голос её мгновенно заглох, и она просто смотрела на Яра, но взгляд её не выражал ничего.

– Время, – произнёс вертухай за спиной.

Яна молча встала.

Яр поднял глаза и увидел, как во взгляде Яны плещется уже не обида, а жгучая ненависть, но та так и не сказала ничего. Молча развернулась и пошла прочь.

Тем вечером Яра не вернули в ШИЗО. Возможно, утром всё-таки планировался перевод, но Яр уже не хотел этого знать.

Яр же чувствовал, что после этого разговора что-то изменилось внутри него. Стало легко. Он поставил точку, и ему нечего больше было терять.

Дождавшись, пока все разбредутся по хатам, Яр отправился в туалет. Горячая вода шла плохо и пришлось немного поколдовать, пока раковина не наполнилась ею до краёв. Яр достал бритву и, высвободив лезвие, полоснул по руке. Потом ещё раз, чувствуя, что лезвие вошло недостаточно глубоко. И в третий раз – уже медленнее, прорезая так глубоко, что казалось, в самом центре руки пульсирует боль. Опустил запястье в горячую воду и стал ждать.