Mick Kitson

Featherweight

Джинни Бранд стояла перед хозяйкой и размышляла о причинах диковинного события — иначе и не назовешь вызов с кухни в одиннадцать часов прекрасного осеннего утра. Впрочем, любопытно уже то, что ее вообще позвали.

Она всего во второй раз видела гостиную. И впервые с девушкой разговаривала сама хозяйка. Старуха общалась с прислугой только через дядюшку Кенни. Именно он и ворвался в кладовую, где Джинни запечатывала банки с яблочным компотом, и удивленным голосом сообщил:

— Джин, хозяйка хочет с тобой поговорить.

Он протянул руку Джинни, не меньше нее изумленный этой странной просьбой, хотя знал, что в последние несколько месяцев хозяйка время от времени начинала чудить. С октября Кенни уже трижды видел у крыльца усадьбы двуколку поверенного Салливана.

Теперь Кенни беспокоило, что юную родственницу, которую он в прошлом году привез из Файфа, где жила его семья, позвали в дом так неожиданно и так некстати. В усадьбе редко случались события, которые хозяйка не обсуждала бы с Кенни. Но старуха была себе на уме и знала о слугах и о событиях в деревне много такого, что ей не могла рассказать ни одна живая душа.

Кенни на секунду остановился и посмотрел на племянницу. Она была рослая, выше него самого, и такая же ясноглазая и вспыльчивая, как и его мать. Только на прошлой неделе в очереди у пекаря она затеяла ссору и поколотила дюжую валлийку.

— Уж точно шотландские леди так себя не ведут, мистер Кен, — заметил кучер Дэн Уайт, рассказав Кенни о происшествии, которому сам стал свидетелем, ожидая на козлах, пока Джинни покончит с утренними поручениями.

А еще девчушка любила петь, занимаясь домашней работой. У нее был мелодичный голос, и она предпочитала баллады Робби Бёрнса, всегда радовавшие слух Кенни. Они напоминали ему о крошечной деревеньке на вершине холма на берегу Форта, где он рос до переезда в Америку, где мужчины трудились в шахтах, а женщины белили холсты в полях. Голос у девушки был теплый и нежный, будто летний дождь, но теперь Кенни беспокоился, не потревожил ли он хозяйку, долетев из нижних коридоров до ее салона наверху.

— Надеюсь, ей не рассказали о твоем позорном поведении в пекарне в прошлый вторник, — торопливо поднимаясь по задней лестнице, ворчал он на Джинни, отряхивающую с фартука пыль и кусочки яблочной кожуры. — А может, ты беспокоишь ее песенками, которые распеваешь целый день.

— Она и слыхом не слыхивала о пекарне, Кенни… Откуда ей?

— Не знаешь ты ее, милая. А на кону моя репутация. Это я за тебя поручился и привел в усадьбу, не забывай. — Он подтолкнул ее к двери гостиной. — Храни тебя Господь, если хозяйка недовольна. И не вздумай упоминать о заварушке в очереди к пекарю.

Джинни постучала и услышала из-за двери негромкое хриплое: «Войдите».

Хозяйка сидела у окна. На фоне яркого утреннего солнца был виден лишь ее силуэт с изящной тонкой шеей и забранными в тугой пучок волосами. Джинни вошла в гостиную и неловко присела в реверансе.

— Вы хотели меня видеть? — пробормотала она.

Старуха повернулась, и ее лицо скрыла густая тень.

— Подойди поближе, девочка, — сказала она, и Джинни послушно шагнула вперед. — Вот. Возьми меня за руки, — велела хозяйка.

Джинни едва не вздрогнула, коснувшись узловатых, скрюченных рук — блестящих, словно полированное красное дерево, изрезанных тысячами крошечных морщинок, но при этом невесомых, легких и воздушных, словно гусиные перья. Костяшки пальцев были усеяны шишками и ямками, словно крошечный горный хребет, и сквозь истончившуюся смуглую кожу проглядывали старые сероватые кости. Гладкие белые пальцы Джинни, сжимавшие ладони старухи, напоминали весенний цветок, распустившийся посреди кучи мусора.

Хозяйка сказала:

— Только руки у меня и были, девочка.

Джинни попыталась улыбнуться и ответила:

— Да, госпожа.

— У тебя красивые пальцы, — заметила та. — Когда-то, давным-давно, и мои были такими же. Они стали моей судьбой и моим счастьем.

Джинни посмотрела старухе в лицо. Ее глаза отливали пугающей темной зеленью мельничного пруда. Девушка стала размышлять о ее голосе: каков он? Говор у хозяйки странный — не шотландский, не ирландский, не валлийский. Он не походил ни на американскую речь, ни на зычный акцент немцев или голландцев. В нем не было ни итальянской ритмичности и напевности, ни еврейской гортанности. Не слышалось в нем ни протяжности и насмешливости, какую ей доводилось встречать у негров, ни отрывистого уверенного стрекота англичан.

Хозяйка прикрыла глаза, откинула голову и, слегка кивнув, произнесла:

— Я видела, Джинни Бранд, как ты отделала ту здоровую девку в очереди у пекарни.

Джинни покраснела и сморщилась, но хозяйка только радостно хохотнула, трясясь всем своим тощим телом.

— Поделом ей досталось, верно? Ты напоминаешь мне одну прелестную юную барышню, которую я когда-то знала. Это было очень давно.

— Простите, госпожа. Да, я тогда вспылила. Но наш Кенни об этом ничего не знал. Та девка стала цепляться ко мне, потому что я из Шотландии. Вот я и взбесилась. Мне очень жаль, если это доставило вам какие-то неприятности, госпожа.

Хозяйка улыбнулась, обнажив крепкие белые зубы, и похлопала Джинни по руке:

— Ну и здоровенная же была толстуха, да?

Ободренная озорной улыбкой на старческом лице, девушка ответила:

— Да, верно, госпожа. Здоровенная толстуха. И рот у ней поганый. Она такие гадости говорила, госпожа…

— Вот и хорошо, что ты затолкала эти гадости ей обратно в глотку, девочка моя. Вижу, кулак у тебя быстрый. Да и размах хороший.

Последнее замечание озадачило Джинни.

— Ты все правильно сделала, — продолжала старуха. — Иногда женщине приходится драться. Хорошо, что ты это умеешь.

Она подалась вперед, вперившись в Джинни темно-зелеными глазами. Утреннее солнце прогревало гостиную, и в его лучах плясали пылинки.

— Кто твои родители? — спросила хозяйка.

— Отец был шахтером. Он тому два года как погиб, когда шахту затопило. Мама умерла на следующий год от лихорадки вместе с младшей сестренкой. Поэтому Кенни за мной и послал. И я вам очень благодарна, госпожа, что позволили мне приехать.

— Кенни слишком хороший человек, чтобы прозябать в плавильне, а если ты из его родни, то наверняка и сама хорошая. Да еще такая милая и красивая, что мои старые глаза радуются уже от одного твоего присутствия. И песни твои я слышу, дитя мое.

Джинни прикрыла рот ладонью:

— Простите. Я буду петь потише, чтобы не досаждать вам, госпожа. Там, откуда я родом, мы все время поем.

— Никогда не извиняйся за поэзию, девочка. И тем более не извиняйся за мистера Бёрнса. Он лучше всех на свете, хотя его бедное сердце было разбито. Наверное, его обидела какая-нибудь шотландская красотка вроде тебя, Джинни Бранд.

Девушка попыталась улыбнуться, но была слишком озадачена странными речами старухи и только порадовалась, когда та протянула ей руку и сказала:

— Помоги мне пересесть в кресло. Я устала сидеть на стуле.

Девушка взяла хозяйку за руку и поддержала ее, пока они шли через гостиную. Крошечная фигурка владелицы поместья казалась такой же невесомой, как и ее узловатые руки: она словно плыла, держась за руку Джинни, к креслу возле камина. Рядом с камином стоял тяжелый шкаф из темного дуба с блестящими стеклами, и пока старуха медленно опускалась в кресло, словно запоздалая апрельская снежинка, Джинни украдкой бросила взгляд внутрь. Там не было ни безделушек, ни фарфора — мейсенского или стаффордширского. Вместо этого посреди единственной полки на тонкой льняной салфетке было бережно уложено бронзовое колечко, а рядом с ним — обрывок выцветшей красной ленты. На огромной стеклянной полке вещицы казались совсем крошечными и словно парили в воздухе.

Когда девушка снова посмотрела на старуху, та все еще улыбалась. Со стороны окна тихую гостиную заливал золотистый свет косых солнечных лучей, и все пространство вдруг наполнилось пляшущими искорками пылинок.

Хозяйка сказала:

— Ступай, позови Кенни. Пусть принесет нам чаю. Я хочу с тобой поговорить.

И когда Джинни направилась к двери, старуха произнесла вслух, не обращаясь ни к кому:

— Только я одна и осталась. Никого больше нет. Теперь все они — лишь старые песни.

В детстве я говорила на блэк-кантри[1], но не особо много. Я и сейчас неразговорчива. Меня называли унылой клячей: я вечно хмурилась и шагала тяжело и чуть пригнувшись, словно тяжеловоз, тянущий баржу с углем. Я и до сих пор хожу так же, только медленнее из-за возраста, больных костей и распухших костяшек пальцев, когда-то гладких и быстрых.

В пути мы иногда говорили по-цыгански, но и этого языка я уже не помню. Он совсем исчез из моей речи и памяти. Выветрился и рассеялся по дорогам, трактирам и ярмарочным полям. Но в голове все еще остаются песни, и они время от времени всплывают, когда слово, или звук, или знакомый акцент блэк-кантри, вдруг проскальзывающий среди американской речи, вызывают в памяти обрывки голосов, целые фразы и мелодии, услышанные или спетые мной самой, совсем мелкой девчонкой, которую выставили на продажу и которую купил Билли Перри. Глухой удар баржи о причальную стенку. Шелест каната по устою моста. Мягкий топот лошадиных копыт. Мамин плач в тот день, когда я шла на ярмарку, держа за руку Томми.

До той ярмарки родители много лет странствовали по дорогам и полям всей страны, от городов и деревень до торфяников и перелесков. Мы видели, как леса вырубали на подпорки для шахт и шпалы для железных дорог, как спрямляли реки. Как угольные отвалы, кирпичные стены и каналы змеились по зеленым пастбищам, где совсем рядом еще оставались живые изгороди. Как в том месте, где все каналы сходятся к реке, поднялись к небу новые кирпичные дома и как все вокруг заполнилось илом, когда построили новые шлюзы и рабочие заложили кирпичом пропускные и сточные трубы. Как везли и устанавливали глыбы красного песчаника. Как в земле рыли ямы в поисках угля, глины и песка и как обжигали известняк в каменных печах, дымивших и светившихся ночь напролет.

Перед глазами все еще предстает бурая тропинка, по которой мы шли на ярмарку в лето после того, как Большой Том упал замертво под проливным дождем, пытаясь вместе с моими братьями Томми и Тэссом вытащить кибитку из сточной канавы.

Когда отец рухнул, словно подрубленное дерево, белый как молоко, ухватившись за грудь, мальчики принялись плакать и кричать, а мы с мамой, Бенни, Мерси и Черити смотрели на них из-под холста, который держали над головой.

Кибитка накренилась, ее задняя часть задралась к небу, а Камешек, наш пони, бился и тянул недоуздок, боясь свалиться в канаву следом за повозкой. Томми и Тэсс вцепились в конец шеста, подсунутого под передние колеса, а Большой Том неподвижно лежал лицом вниз, и капли дождя колотили ему по спине.

В ту дождливую ночь, когда умер Большой Том, я прозрела. Я знала, что отец мертв и что его душа витает над нами, что выпученные от ужаса глаза пони, тянущего повозку из канавы, — отражение нашей собственной боязни оказаться в канаве и необходимости биться из последних сил за свою жизнь.

После этого я стала намного спокойнее. И чем спокойнее я становилась, тем больше мне открывалось. Я научилась парить, скользить над землей, и видеть, что к чему, и порхать как пушинка, и кружить над миром.

Мама рассказывала мне, как ставить шатер у остролиста, приветствовать вьюрков и малиновок, радоваться, когда чешется ладонь или нос, и стараться поутру встретить белую лошадь.

Большой Том умер в апреле, а когда мы в сентябре приехали на ярмарку, листва боярышника на живой изгороди вдоль дороги уже посерела, утратив свежесть, и местами стала бурой, а гроздья ягод из зеленых превратились в багровые, привлекая стаи воробьев. Крылья коноплянок пылали на солнце, последние ласточки носились над самой землей, готовясь пуститься в странствие по бескрайнему небу.

Листья дубов, склонившихся над тропинкой, по которой мы шагали, уже желтели; на ветвях было полно зеленых желудей. Мама говорила, что изобилие желудей, фруктов и ягод предвещает суровую зиму. Я смотрела снизу вверх на листву, сквозь которую пробивалось яркое утреннее солнце, и тащила ревущую малышку Черити за руку следом за мамой на ярмарку, хотя не было у нас ни лошади на продажу, ни корзин, ни лент, ни вышивки — ничего.

Но, глядя на струящийся через кроны деревьев солнечный свет и слушая шелест воробьиных крыльев, я видела изнанку всего сущего и чувствовала — как ласточки чувствуют будущее путешествие, — что сегодня мне предстоит отправиться в дорогу.

Куда-то на другую сторону жизни, куда с трудом пробивается солнце.

Мы остановились и начали есть ягоды прямо с куста, потому что очень проголодались, а мама ждала нас, но сама не взяла ни единой ягодки. Она была очень худая, если не считать большого живота, в котором рос новый младенец.

Внизу раскинулась узкая долина. Вдоль берегов каналов, насколько хватало глаз, тянулись ряды барж и суденышек. Над их трубами к ясному утреннему небу вились дымки от печей, на которых кипятили чай, а возле домика смотрителя шлюза над запрудой дородная девица застилала стол белой скатертью, готовясь продавать пирожки и булочки матросам с барж, идущим на ярмарку.

В поле рядом с каналом стояли привязанные к вбитым в землю стальным колышкам огромные кони-тяжеловозы, и мальчишки наполняли их поилки из кожаных ведер, в которых таскали воду из ручейка, сбегающего по склону холма. Вода так сверкала на солнце, что приходилось зажмуривать глаза. Утро было солнечным, но на востоке в небе еще виднелся серпик луны. Спускаясь в долину, мы увидели мужчин, которые курили трубки возле большого стога свежего сена перед открытыми воротами, украшенными флагами и лентами.

Там же были работники пивоварни, катившие бочки от телеги, запряженной клейдесдальскими тяжеловозами. Кони нетерпеливо фыркали и били копытами, а пара мальчишек в белых куртках расставляла деревянные козлы. Высокая толстая тетка в ослепительно-белом переднике, надзиравшая за установкой, кричала и бранилась на мальчишек, а те поспешно двигали столы и раскладывали вокруг них тюки для сидения.

Траву в поле только что скосили, место для торгов обнесли веревкой, натянутой между железными кольями, а для аукциониста возвели небольшой помоет из свежих желтых сосновых досок. В дальнем конце размещались лошади и пони всевозможных пород и размеров: всех их привели на продажу или обмен. Животные стояли в загонах, где подручные конюхов расчесывали им гривы и чистили копыта.

В те годы я разбиралась в лошадях. Там были уэльские пони и кобы, шайры и клейдесдали, ирландские коннемары, дейлы и феллы, кливленды и крупные, медового цвета суффолк-панчи. Там были и огромные тяжеловозы, тянущие баржи, и пони, волокущие тележки, и коренастые верховые для дворянских детей, и низкорослые лошадки для работы на рудниках и в полях, и костлявые старые клячи для живодерен.

Внизу широкую дорогу, что вела от города к шлюзу и запруде, постепенно заполнял поток торговцев и разносчиков, молочниц и табачников, тележек с горами яблок и груш, торговцев лентами и горшечников, воловьих упряжек, тащивших телеги с дровами. Вот рыботорговец и ледовщик везут на подводах огромные глыбы льда, укрытые мешковиной. Вот крепкие маленькие пони тянут яркие повозки, расписанные рыцарскими замками и цветами. Вот бродячие артисты едут в кибитках и фургонах с зеленым полотняным верхом. Вот торговцы модными безделушками, вот полная тележка спелой клубники, вот клоуны и кукольники с полосатыми шатрами и раскрашенными шестами, вот надрываются собаки в тележке, нагруженной бочонками с сидром. Попадались в толпе солдаты в ярко-алых мундирах с белыми кушаками и кавалеристы с перьями на касках, дамы в изящных широких юбках и деревенские простушки в муслиновых передниках. В людском море, стекавшемся к полю, было много девушек в лучших воскресных нарядах и красивых шляпках и мужчин в треуголках и цилиндрах. Я увидела, как одна дама остановилась, достала серебряную коробочку и втянула носом немного молотых пряностей, чтобы перебить окружающую вонь от конского навоза, человеческого пота, открытых бочонков, пара, дыма и людей, справлявших нужду в живой изгороди.

А в ложбине, тянувшейся вдоль ручья, была огорожена веревками площадка для кулачных боев, которые начинались после окончания торгов. Рядом стояли палатки для бойцов и их окружения, а на воткнутых в землю шестах уже висели кошельки для всех желающих сделать ставки на результат боя. Еще до начала поединка народ уже думал о его исходе и был готов выкладывать денежки, чтобы узнать у букмекеров ставки и получить подсказку.

На платформе в дальнем углу расположилась кузница. В горне уже пылал огонь, и кузнец в кожаном фартуке высыпал из мешков уголь и раздувал пламя мехами, отчего над полем плыли облака серого дыма, запах которого мы чуяли даже на вершине холма, выстроившись рядом с матерью.

Черити, Мерси, и я, и Тэсс, и Бенни, и Томми, и моя мама, которую звали Кассия, — все мы были Лавриджами, как и наш отец Большой Том Лавридж. Происходили мы из народа рома и странствовали по земле, а гаджо[2] называли нас цыганами, оборванцами и бродягами, поскольку мы жили в кибитке и никогда не останавливались, не сидели на месте, работали по воскресеньям, и нас не пускали в церкви и часовни.

Девочки — Черити, Мерси и я — были без шляпок, мальчишки — без кепок. Все мы топали по пыльной тропинке босиком. На Тэссе, шедшем следом за Томми, были только нижняя рубашка и штаны, а на Бенни — вельветовые бриджи и холщовая безрукавка, в которых он спал прошлой ночью. Мы с Мерси и Черити носили длинные серые шерстяные платья с передниками, завязанными на бант за спиной. Мы шли за мамой, выстроившись по возрасту, и хотя она пять месяцев как стала вдовой, еще через пару месяцев ожидался новый малыш, которого ей придется одевать и кормить. У Томми и Тэсса за спиной болтались узлы с нашим скарбом, увязанным в холстины, которые мы растягивали между деревьями по ночам, чтобы укрыться от непогоды.

Все последние месяцы мы недоедали, и в дороге нас постоянно преследовал голод. Он доводил до слез; от него пухли животы. По ночам Мерси все время хныкала. Малышка Черити молчала, и это было еще хуже: значит, она печальна, больна и угасает.

В последний раз мы ели два дня назад, когда жена фермера вынесла нам, сидевшим на обочине напротив ее ворот, каши и свежих яблок. Вокруг большого и просторного фермерского дома из красного кирпича с шиферной крышей был обнесенный забором сад, где росли яблони с крупными зелеными сладкими плодами. Фермерша сжалилась над нами, вереницей Лавриджей, что тащились по дороге без лошади и повозки, и, несмотря на запрет мужа кормить цыган и бродяг, принесла нам горшочек каши, ведро чистой воды и выдала по свежему зеленому яблоку.

После смерти Большого Тома мама стала попрошайничать и принимать еду и убежище, когда их предлагали. Камешек, наш старый пони, тоже умер через месяц под дождем, в сырости, пока мы все, дрожа от холода, сгрудились под навесом. Бедный Камешек… Мама говорила, что он очень скучал по хозяину. Когда не стало Большого Тома, пони зачах и умер от лошадиной лихорадки, и все мы стали чахнуть, и мама плакала у костра ночи напролет. Большого Тома мы похоронили у ограды церковного кладбища в Яксли, потому что не ходили в церковь и работали по воскресеньям и молодой викарий запретил хоронить отца на освященной земле. А бедного Камешка нам с голоду пришлось зажарить и съесть, хоть мясо и невозможно было прожевать.

Наша семья поселилась в рощице неподалеку от Яксли, и мы с Мерси получали по три пенни в день за то, что отпугивали птиц от гороха и ячменя. Томми и Тэсс очищали поле от камней и зарабатывали шиллинг в неделю, и мы жили и работали в этой роще, пока однажды вечером, увидев ворона на закате, я не почуяла, что нас ждет беда, а потом в рощицу ворвались мужчины с палками и прогнали нас. Томми и Тэссу разбили головы, к тому же, убегая от налетчиков, пришлось бросить большой чайник и старые блестящие сапоги Большого Тома. Той ночью я взлетела, будто птица, и сверху послала жестокое проклятие мужчинам, которые били нас и плевали вслед, прогоняя из своей рощи.

Дальше мы пустились странствовать по дорогам. Весна и лето выдались сухими и теплыми, и это было хорошо, потому что наша верхняя одежда и все одеяла остались в старой кибитке, гнившей в той самой канаве, у которой умер Большой Том. Возвращаться туда не имело смысла: кибитка была проклята, в этом мы не сомневались, как и в том, что осенью деревья сбросят листья.

Мы собирали все, что могли, мама шила сумки и одеяла для продажи на ярмарках, а мальчики таскали камни и рыли канавы.

Но к сентябрю деньги у мамы в кошельке перевелись, а зима уже приближалась, и скоро должен был родиться новый ребенок. Мы бродяжничали, останавливаясь попросить милостыню там, где была вода или укрытие от солнца. И всегда селились возле остролиста или боярышника.

На эту ярмарку мы приходили каждый год, пока был жив Большой Том. Мама продавала вышитые ею сумки и одеяла, а мы бегали по свежескошенному лугу, пока Большой Том болтал с другими мужчинами о лошадях и местах, где можно найти работу. Камешка купили на этой самой ярмарке еще до моего рождения, когда Томми и Тэсс были маленькими, а мама носила под сердцем Бенни. Меня тогда и в планах не было, но для Большого Тома я стала светом очей и всегда вызывала улыбку на его красивом широком лице.

Мама рассказывала, что до нашего рождения Большой Том участвовал в кулачных боях на ярмарках и однажды выиграл две гинеи, выступив против парня из Уолсолла, которого он уложил после боя, продолжавшегося целый час. У отца на руке остался шрам от укуса противника, напоминающий большой полумесяц.

Мы ходили на эту ярмарку уже десять лет, и я была старшей из девочек, старше Мерси и Черити, которая пока оставалась младшей в семье. Я их всех любила, но в те дни и впрямь походила на унылую клячу, почти всегда молчала и наблюдала за происходящим, выжидая момент, чтобы подать голос. Но я прекрасно понимала, что меня ждет.

Мы прошли поворот, который вел вниз, к запруде, и мама остановилась и обернулась к нам. Она подняла руки, и дети построились: Томми, Тэсс, Бенни, я, Мерси и Черити.

Мы смотрели вниз на пеструю беспокойную толпу, заполонившую расстилавшееся перед нами ярмарочное поле. По дороге тянулась вереница запряженных лошадьми повозок, в конце которой ехало прекрасное ландо с ливрейным лакеем, а за ним следовали верхом несколько джентльменов в касторовых шляпах, блестевших на солнце, будто их смазали маслом.

И вот мама сказала:

— Мы встали очень рано и очень долго шли по пыльной дороге на эту ярмарку без лошади, без корзин, без товаров на продажу, и я надела на Энни платье почище и поновее, умыла ее и расчесала волосы. О, малышка Энни, самая тихая и хмурая, которая сидит в задумчивом молчании, пока остальные играют и кричат… Я знаю, вы думаете, что она считает себя выше всех нас и хочет стать леди. О, моя Энни, которая не смеется и даже не улыбается, чьи темные глаза полны мудрости и знания…

Тут она замолчала, и по щекам у нее покатились крупные слезы. Мама кивнула Томми, он взял меня за руку и сказал:

— Идем, сестренка. — И повел меня на ярмарку, а мама крикнула ему вслед:

— Пять гиней!

И отвернулась.

В запруде перед шлюзами на пустой угольной барже не дымился очаг и не кипел на плите чайник. Судно сидело в воде высоко — его разгрузили накануне, и капитан Фого по прозвищу Кэп был доволен платой, полученной за доставку груза из Типтона. Сейчас он сидел на корме, серый и потный от выпитого накануне пива, и пытался нащупать трубку в кармане куртки. На барже не было ни названия на боку рубки, ни нарисованных ярких роз или рыцарских замков; все судно покрывала угольная пыль, которая, казалось, впитывает яркий свет солнца, поднимающегося над запрудой. Лучи согрели лицо Кэпа, он закашлялся и постучал трубкой о борт баржи, а потом перегнулся через него, наблюдая, как плывет по темной воде пепел с мелкими крошками табака.

Вдоль бечевника[3] несся мальчишка в заломленной на затылок кепке и полосатой тиковой рубашке, развевавшейся на бегу; он останавливался возле каждой баржи, которую миновал. Суденышко Кэпа он поначалу пропустил, потом остановился, вернулся и склонился над палубой, поморщившись при виде грязной угольной баржи. Повернувшись к корме, где сидел Кэп, паренек спросил:

— Вы капитан Фого?

— Да, малыш, он самый. Вижу, ты очень спешишь, — заметил Кэп, поднося к трубке шведскую спичку.

— Меня прислал Хини. Ваш человек должен быть в ложбине на поле, как только закончатся торги. Говорят, это будет сразу после полудня.

— Не бойся, мой человек там будет. Хотя сейчас он спит глубоким сном и пробудить его может только запах пива. Вот, парень, отнеси шесть пенни в «Петуха» от моего имени и притащи пару кувшинов светлого эля, чтобы мне было легче разбудить бойца… — Кэп протянул монету.

Мальчишка выпрямился и с сомнением посмотрел на него:

— Что скажут мои, если увидят, как я таскаю выпивку для соперника? Сегодня утром должен приехать лорд Ледбери, чтобы встретиться с Хини и обговорить с ним бой. Он выделил призовые и сам поставил пятьдесят фунтов на нашего бойца. Что скажет его светлость?

— Он скажет, что ты добрый христианин, парень. Громила не сдвинется с места без пива, не проснется без него и уж точно не сможет без него драться. Там получится пенни сдачи — оставь его себе за труды.

Мальчишка задумался на секунду, потом схватил деньги и побежал к концу запруды, где стояли краснокирпичные здания складов и дом смотрителя шлюзов, а над водой тянулись ряды поворотных кранов. Кэп встал, посмотрел пареньку вслед, потом склонился к лестнице, ведущей под палубу, и постучал по крыше рубки: три громких удара раскрытой ладонью по угольно-черной железной поверхности.

— Подъем, Билли Перри! У тебя будет пиво к завтраку. Просыпайся, Билли Перри! Просыпайся, красавчик, ибо сегодня ты сорвешь куш!

Изнури донесся утробный звериный рык, потом глухой грохот; рык превратился в долгий раскатистый рев, от которого содрогнулась низенькая закопченная рубка, после чего Кэп вернулся к сиденью возле румпеля, плюхнулся на него и улыбнулся.

— Я уже отправил паренька за пивом, малыш Билли…

Дверь рубки с пронзительным скрипом отворилась, и появился Билл Перри, ссутулившись и пригнувшись.

Злобно щурясь в свете солнечного сентябрьского утра, он устало преодолел три ступеньки до палубы и выпрямился в полный рост. Рубашки на нем не было, только мешковатые длинные серые кальсоны на пуговицах. Ростом в шесть футов и четыре дюйма, Билли обладал широкой и круглой, будто дубовая бочка, грудью, а плечи его напоминали ветви старого дерева. Он загорел до насыщенного коричневого цвета, если не считать старых шрамов на плечах и груди, которые неестественно белели осколками слоновой кости на темном фоне кожи.

Огромная голова казалась высеченной из камня, цветом и видом напоминая обнажившийся слоистый песчаник, и какой бы скульптор ни потрудился над созданием этого угловатого и нескладного образа, он, как не раз говаривал Кэп, был в тот момент или слеп, или мертвецки пьян. Нос походил формой на пастуший посох, он был весь перекорежен и плавными волнами тянулся вниз от бровей над крошечными голубыми глазками, будто его в спешке вылепили из глины. Заканчивался он крупными вздувшимися ноздрями, из которых клочьями торчали седеющие волоски. За тонкими губами скрывались зубы, пожелтевшие, почерневшие и растрескавшиеся; некоторые выкрошились снизу, словно их специально заострили, и поговаривали, что дамы не могут сдержать вскрика при виде улыбки Билла Перри.

Он покосился на солнце, подошел к борту, расстегнул кальсоны и помочился в воду. Кэп прислушался к плеску струи и сообщил:

— Прибегал мальчишка от Хини. Назначил встречу после полудня. Я послал его за пивом.

Билл повернулся, застегнулся и крякнул, потом проворно выскочил на бечевник. Ловкость и ритмичность его движений никак не вязались с массивностью тела. Оказавшись на дорожке, он принялся приплясывать, подняв над огромной головой покрытые шрамами руки и вытянув к небу длинные толстые пальцы. Ладони у него были огромные и плоские, словно лопаты, и тоже изрезанные шрамами, как и предплечья. Из-за глубоко въевшейся грязи они напоминали цветом железо.

На тропинке появился бегущий мальчишка с двумя глиняными бутылями. Увидев полуголого Билла Перри, тянущегося чудовищными руками к небу, паренек остановился как вкопанный. Глаза у него расширились от ужаса, словно при виде твари из ночных кошмаров, и Кэп крикнул мальчишке:

— Что, не красавчик, да?

Билл протянул руку и пророкотал:

— Это мое пиво?

Мальчик робко шагнул навстречу, поставил одну бутыль на землю, а вторую протянул Биллу, и тот ее сразу схватил. Сосуд на полгаллона показался в его огромной ладони крошечным аптекарским пузырьком. Перри откупорил бутыль, опрокинул ее, и пиво с журчанием полилось ему в рот. Опустошив бутыль, он довольно выдохнул, утер рот и посмотрел на мальчика.

— Хороший ты парень, — сказал Билл. — Значит, ты от Хини?

— Да, сэр.

— И ты знаешь, кто я?

— Да, сэр, — пробормотал малец. — Вас называют Громилой.

— Все верно, парнишка. Я Громила и могу одним ударом своротить напрочь твой милый носик, если захочу. И что же обо мне говорят Хини и его дружки? Знаешь, я уже однажды побил его много лет назад.

Мальчишка пожал плечами и молча улыбнулся.

— Ну так что они обо мне говорят? И не бойся сказать правду. Что обо мне говорят твои дружки по вечерам за кружкой пива? — Билл положил тяжелую ладонь на плечо мальчика и аккуратно, но решительно сжал, огромными пальцами прощупывая податливое тощее тело. — Итак, малыш?

Парень начал корчиться, когда каменные пальцы сдавили его плечо неумолимыми стальными тисками. Потом пальцы впились в плоть еще глубже, мальчишку затрясло, колени у него подкосились, и он выдавил:

— Ну… Они говорят… Говорят, что вы совсем спились и больше не можете драться. Лорд Ледбери считает, что Хини победит. Поставил на него пятьдесят фунтов…

Билл Перри начал поднимать мальчишку в воздух. Тот извивался и бился, словно рыба на крючке, а когда огромная рука оторвала его от дорожки, словно подъемный кран, истошно завопил. Билл подтянул мальчика к самому своему лицу.

— Вот что им передай, парнишка. Я еще не спился. И со мной вовсе не покончено, а этот ирландский боров скоро припомнит, каково схлестнуться с Громилой. А его светлости передай, пусть подотрется своими пятьюдесятью фунтами. — Он разжал пальцы, и парень повалился на землю, будто угольный мешок, а Билл обернулся к Кэпу и сказал: — Дай ему таннер[4].

— Таннер? — переспросил Кэп.

Билл медленно повторил:

— Таннер за труды. Давай, не скупись.

Кэп сунул руку в карман, отдуваясь и качая головой. Мальчишка встал и принял протянутую ему серебряную монетку, а потом посмотрел на Громилу снизу вверх:

— А еще… Бой будет по правилам Джека Бротона. И с бинтами.

Билл улыбнулся, обнажив сломанные зубы, и продемонстрировал мальчику кулаки:

— Этим малым бинты не нужны. Скажи Хини, пусть бинтуется, если хочет сохранить красоту своих пальчиков, а я лучше дерусь голыми руками, какими их создал Господь…

Мальчик кивнул и попятился, а Билл тем временем откупорил вторую бутыль и опустошил ее.

Кэп сказал:

— Я пока пожарю яичницу, Билли.

Перри вскарабкался обратно на баржу и уселся на скамью возле румпеля, глядя через запруду в сторону складов и домов. На той стороне строили новый причал, здания и склады, и рабочие таскали поддоны с красным кирпичом к строительным лесам. Берег канала загромождали доски, а пара работников смешивала в стальной ванне известь с песком, готовясь заливать раствор.

— Как здесь все изменилось, Кэп, — заметил Билл. — Все эти дома, стройки… Когда-то вон там не было ничего, кроме травы и деревьев.

— Жизнь не стоит на месте, Билли, — откликнулся Кэп. — Строят новые причалы под разгрузку. Это хорошо. Пытаются сделать перевозку по воде выгоднее, чем по железной дороге. Отсюда прямой путь до доков Бристоля…

— Железные дороги… Проклятущая штука. Снимают людей с насиженных мест и гонят туда, где они никому не нужны. Сегодня сюда по железной дороге притащатся аж из Бирмингема… — проворчал Билл, сердито глядя через запруду, над которой со щебетом носились ласточки.

Перри было сорок два — многовато для бойца. Да и для матроса на барже. Но он был и тем, и другим. Билл помнил, что родился в 1796 году. Его отец Тимоти Перри вкалывал шахтером в почерневшем от угольной пыли городке в Стаффордшире. Этот вспыльчивый коротышка придерживался старой веры и отвесил бы тумака любому, кто предложил бы его семье пойти в баптистскую часовню или в методистскую миссию или сказал бы, что шестерых отпрысков Перри ожидает папистский ад. Тимоти плевался в проповедников и методистов, которые с Библией в руках караулили у шахт, когда рабочие вылезут из деревянных клетей после десяти часов в забое. Перри-старший обожал мессы на латыни, и Билл до сих пор читал «Аве Мария» и «Отче наш» перед боем или ставкой у букмекера.

Билл чувствовал приближение старости, чувствовал, как становится дряблой кожа, как ноют и хрустят колени и плечи, пока пиво не притупит боль, и каждое утро просыпался в испарине. Это был его последний бой: Перри с Кэпом добрались сюда из Типтона на барже с грузом угля, и даже для того, чтобы вести в поводу лошадь и пришвартовать баржу, Перри понадобилось столько сил, что сдавило грудь. Кэпу он об этом не говорил. Победит Билл или проиграет, денег хватит на покупку пивной, которую он назовет «Чемпион Англии». Он уже приглядел подходящее заведение на Спон-Лейн у самой пристани — вдова была готова продать паб за десять гиней вместе с пивными насосами, зеркалами, отличными дубовыми столами и всем прочим. Билл и в самом деле когда-то был чемпионом Англии и никого не боялся, а сейчас мечтал вести спокойную жизнь, торгуя пивом и рассказывая разные истории — уж ему-то было что порассказать.

Однажды он, дюжий парень всего шестнадцати лет от роду, вырубил Тэсса Паркера в девяти раундах, когда тот, ослепший от крови из ссадин на лбу, спотыкаясь и пошатываясь, подставился под Биллов размашистый удар левой. Кулак угодил точно в голову, и толпа удивленно ахнула, когда Паркер вырубился еще прежде, чем упал в грязь. Чтобы усмирить толпу, пришлось вызвать драгун. На поле вспыхнула потасовка, и все вокруг принялись мутузить друг друга, пытаясь получить у букмекеров обратно свои деньги, а подручные стали отбиваться шестами и дубинками, ломая черепа и кости. С Паркером была компания удалых молодцов, и все они поставили деньги на своего бойца. О Билли Перри из Типтона до тех пор не слыхивали, и никто не поставил ни пенни на новичка, кроме его отца Тима и парочки знакомых шахтеров.

Разве не Билл однажды на спор ударом кулака сбросил в канал осла на потеху толпе пьяниц и выиграл десять шиллингов и галлон пива?

Разве не он однажды в Лондоне дрался за приз на льду Темзы, припорошенном угольной золой и свежим снегом, перед толпой лордов, леди и утонченных джентльменов? Тогда против него выставили еврея по имени Мендоза, и замерзшие капли крови бойцов на льду напоминали лепестки розового шиповника.

Еще Билл повстречался как-то с Джеком Бротоном, и тот сказал, что не видел прежде такого стиля, и восхитился его хлестким прямым ударом, рассекающим кожу, и пружинистыми, танцующими движениями ног, отточенными с тех пор, как Перри усвоил главный закон кулачных боев: если хочешь победить, не подставляйся под удар.

И удары ему перепадали редко. Кривые ноги, проворные и гибкие, как рессоры экипажа, позволяли ему раскачиваться и уворачиваться, не останавливаясь даже для атаки, пока правая рука молниеносно вылетала вперед и мигом возвращалась, отчего удар походил на щелчок хлыста. А потом откуда ни возьмись прилетал размашистый хук левой, вышибавший дух из противника, сотрясавший голову, с хрустом смещавший шейные позвонки. Пару раз — а то и больше, он точно не помнил — Билли ломал противнику шею. Он усвоил хлесткий удар слева в голову еще в юности, когда приходилось буквально с боем протаскивать баржу через шлюзы вне очереди. Мало кто отказывался уступить дорогу при виде здоровенного кривоногого детины, который угрожающе двигался навстречу.

Да, Биллу Перри было о чем рассказать у камина после порции доброго эля. Подумывал он и о женщине — хорошей и работящей, которая помогала бы ему в пивной, готовила и пекла. Как делала его мать, черноволосая смуглокожая цыганка, сбежавшая от сородичей, чтобы выйти замуж за Тимоти. Познакомились его родители у часовни в Бирмингеме: молодая цыганка рыдала у входа, потому что ее не пустили к мессе. Тим заставил ее покрыть голову и заявил священнику, что они муж и жена. Мать была высокая, тонкая и двигалась с благородной размеренностью, будто королева, и Билл все еще помнил прикосновения ее холодных тонких пальцев к его лицу. Она умерла от лихорадки, когда ему было девять, и с тех пор отец стал еще более вспыльчивым и заставлял всех семерых детей ходить к мессе каждое воскресенье, даже если для этого приходилось прошагать восемь миль.

Детей иногда продавали на ярмарках, и я слыхала, как Большой Том разговаривал об этом с мамой, но никогда не думала, что такое произойдет со мной, уже почти подростком, а не малышкой, которую можно воспитать как своего ребенка. Меня предлагали покупателям, чтобы я работала — чистила, штопала, стряпала, таскала воду.

Обычно детей продавали, если их становилось слишком много и семья не могла прокормить всех, или у них заболевали отцы и умирали матери, или наступала полная нищета, каку нас. Чаще всего детей забирали наши соплеменники, но иногда это делали и гаджо. Большой Том рассказывал о девочке, которую купил какой-то лорд-гадясо, отвез ее в большой дом, подарил новые платья, научил читать, завел для нее пони и слуг, будто она и впрямь его крови.

Шагая по дороге рука об руку с Томми, я думала, что и мне может повезти. Вдруг меня возьмет к себе какой-нибудь лорд и меня научат читать, подарят лошадку и платья? За всю дорогу Томми даже не взглянул на меня. Мама с остальными детьми сидела на краю дороги у ворот и просила милостыню у людей, шедших на ярмарку, вымаливая хлеб, мелкие монеты или хоть что-нибудь — настолько семья обезумела от голода. Мама еле держалась на ногах и время от времени засыпала среди бела дня.

По словам матери, Мерси и Черити были слишком малы для продажи, а мальчики — это мальчики. Вот и пришлось отдать меня.

Томми тогда заплакал: по щекам у него катились крупные взрослые слезы от осознания того, что ему придется сделать. Мне стало жаль брата, и я сказала:

— Все хорошо, Томми. Я не в обиде. Вы получите за меня пять гиней, и все смогут поесть, а мама купит новую повозку и пони.

Я так и сказала, хотя чувства у меня были совсем другие. Мне казалось, что я с каждым шагом спускаюсь все глубже в черную яму и больше никогда не увижу ни маму, ни Тэсса, ни Бенни, ни Мерси, ни Черити. Но в жизни всегда бывают потери. Мы потеряли Большого Тома, потеряли Камешка, потеряли кибитку со всем добром. А теперь мне предстояло потерять и родных. Но если маме будет нечего есть, она потеряет младенца.

— Я запомню имя и все прочее, — пообещал Томми. — Мы будем знать, где ты, и постараемся иногда тебя навещать. Не бойся, Энни.

Он положил ладонь мне на голову и в этот момент напомнил мне папу, точно так же клавшего мне на голову свою тяжелую ручишу. Томми было тринадцать, и он уже вымахал рослым малым, широкоплечим и крепким, как Большой Том, с длинными руками и крупными ладонями. Моему старшему брату было под силу постоять за маму и позаботиться об остальных. Может, когда подрастет, он сможет биться на кулаках за призы, как когда-то Большой Том.

Мы наблюдали за торгами, стоя в самой толчее. Передо мной постоянно мелькали туловища, ноги, юбки, куртки, а тем временем аукционист объявлял очередной лот, и фермеры расплачивались целыми веерами банкнот. Мне хотелось схватить эти бумажки и пуститься наутек, а потом отдать их маме.

Мы смотрели, как продают пони, и мне понравилась одна красивая темно-бурая уэльская лошадка: еле объезженная, она приплясывала и брыкалась, вращала большими глазами, упиралась копытами и скалилась на толстого мальчишку, который вел ее. За лошадку изначально просили три шиллинга, и я пожалела, что у меня нет денег, чтобы купить ее и отвести к маме, объездить как следует и впрячь в повозку. Тянуть кибитку ей было бы по силам — с такой-то широкой грудью и гладким мускулистым крупом.

Но нам она не досталась и вместо этого, упираясь и брыкаясь, пошла за фермером, который выторговал ее за те же три шиллинга и старого тощего пони. В конце концов фермер вытащил из мешка длинный хлыст и принялся стегать ее: хлоп-хлоп-хлоп прямо по крупу… Лошадка шарахнулась в сторону и встала на дыбы, пытаясь достать обидчика передними копытами, но тот крепко держал ее за недоуздок и продолжал хлестать, приговаривая: «Вот тебе, скотина! Вот тебе, скотина!»

Я вырвалась из рук Томми, подбежала к фермеру, ухватилась за хлыст, который он снова занес над головой, и закричала:

— Не смей бить ее! Сам ты скотина!

Тут подскочил Томми, обхватил меня и залепетал:

— Простите, сквайр! Простите ради бога! Это моя сестра… Она не знала…

Фермер в меховой куртке, из-под которой торчало огромное толстое пузо, бросил:

— Вот языкастая мелкая чертовка, а? Сейчас я ее научу уму-разуму! — и погрозил мне хлыстом.

Мне хотелось воткнуть этот хлыст в задницу мерзавца-гаджо, но Томми оттащил меня в сторону, и я больше не видела, как фермер хлещет пони.

«Никогда нельзя бить пони, — говаривал Большой Том. — С ними нужно беседовать, аккуратно направлять в нужную тебе сторону, шептать им на ушко верные слова, но не бить. Бьют пони только гаджо и демоны».

Томми повел меня дальше, и мы обошли всю ярмарку — прилавки с хлебом, пирогами, рыбой, колбасами… Животы у нас сводило от голода.

Потом зазвенел большой колокол, и толпа отхлынула от прилавков, собираясь туда, где в низинке у живой изгороди должен был начаться бой.

Томми взял меня за руку, и мы проскользнули сквозь частокол ног в гетрах и сапогах в первые ряды и уселись, скрестив ноги.

Томми сказал:

— Вот увидишь, если Хини не получит свое, тут начнется заваруха.

Вокруг собрались мужичины в костюмах или в простой фермерской и дорожной одежде, и все они тянули деньги букмекерам. Ставки принимали четверо, распихивая по карманам банкноты и монеты и выписывая квитанции, выкрикивая шансы посыльным, которые тут же выскальзывали из толчеи и бежали к хозяевам рассказать, какие ставки принимают конкуренты. Были здесь и девушки с ферм в своих лучших воскресных платьях, и суровые старухи с грязными распухшими ладонями, пришедшие с барж. Попадались даже леди: они держались чуть в стороне и хихикали, прикрываясь веерами.

Я сидела на теплой скошенной траве, чуя запах пота и дыхания собравшейся толпы. Кто-то пел, кто-то выкрикивал ставки букмекерам, а кто-то просто молча ожидал начала боя.

Перед нами был ринг — квадрат из четырех железных стоек с натянутым между ними толстым канатом. Площадка напоминала загон, в который выводили лошадей на продажу. Потом на ринг вышел крупный краснолицый мужчина в угольно-черном костюме и черном цилиндре и подул в блестящую медную трубу, и все умолкли, глядя на него.

Мужчина принялся расхаживать по рингу, гулко выкрикивая в толпу:

— Нынче великий и достопримечательный день, который вы навсегда запомните, с гордостью рассказывая, что вы были на этом поле в этой великой стране в правление нашей новой королевы (пусть Господь благословит ее и дарует ей долгую и успешную жизнь!) и присутствовали при реванше между Томом Хини, Ирландским Ураганом, и стариной Биллом Перри, Типтонским Громилой. Многие из вас не забыли тот дождливый день в Хэтфилде, когда эти два джентльмена встречались в прошлый раз и приз достался Громиле. Понадобилось немало обсуждений, встреч, сообщений и писем по всему нашему королевству, чтобы устроить этот исторический реванш. Дамы, просим вас не пугаться и не кричать, когда сойдутся эти два исполина, ибо наверняка прольется кровь, будут ссадины, раны и ушибы, но не забывайте о внутреннем величии кулачных боев. За кажущейся дикостью мужчин, которые выйдут на ринг друг против друга, стоит благородное и почтенное искусство, требующее навыков и точности, хитроумия и техники, напряжения тела и ума, когда человек выходит помериться силами со своим ближним в этом древнейшем из бойцовских состязаний. И разве в античные времена римлянин Цицерон не говорил сенаторам, что это занятие весьма благородно и изящно и что мужчина, желая проявить свою силу во всей красе и познать величие собственного духа, должен обмотать кулаки полотном и встретиться в бою с другим мужчиной, также обмотавшим кулаки тканью? Разве Эвриал и Эпей не сошлись отважно лицом к лицу перед греками на играх в память о Патрокле, перед ликом и под возгласы самого Ахиллеса?..

Томми обернулся ко мне и сказал:

— Громила старый, и выпивка совсем его доконала, а Хини сильнее и быстрее. Но я хочу, чтобы победил Билли. Папа говорил, Громила — пошрат.

Слово пошрат означает, что в человеке есть хоть капля цыганской крови. Будь Большой Том здесь, он тоже болел бы за пошрата в бою против гаджо.

Я посмотрела на большой шатер на другой стороне. Там стоял высокий молодой человек в коротком синем сюртуке; на плечи юноше спадали светлые кудри. Ладный и красивый, он щегольски опирался на трость и весело беседовал с тремя другими юношами, тоже завитыми и в нарядных сюртуках. У двоих в руках были шляпы, рядом лакей держал шляпу молодого красавца. Все господа пили вино из высоких бокалов.

Толстяк в центре ринга между тем продолжал:

— И мы обязаны выразить глубочайшую признательность достопочтенному и благородному юному лорду Ледбери за призовой кошелек, висящий сегодня на столбе… — Распорядитель указал на красавчика, и тот с улыбкой поклонился под аплодисменты толпы. — Более того, на столбе вы видите не один кошелек, а два, ибо в своей щедрости и ради торжества спортивного духа его светлость предоставил призы для обоих участников эпической схватки, и смысл его поступка состоит в том, что наши герои ведут бой не ради денег, но ради чести и демонстрации мужской доблести, как это делали в старину греки… И разве Вергилий не писал в «Энеиде»…

Я посмотрела на два кожаных мешочка, которые висели на столбе рядом с лордом и его приятелями.

— Сколько там, Томми? — спросила я.

— Тридцать гиней для победителя и двадцать для проигравшего. Вознаграждение получают оба бойца.

Я попыталась представить, что будет, если перелезть через толпу, подкрасться по колючей траве к столбу, схватить кошельки и помчаться к маме и родным, держа в руках тридцать и двадцать гиней разом. Это были самые большие деньги в мире. Мы могли бы запросто купить отличного пони за пять гиней, и хлеба, и новый чайник, и повозку — еще гиней пять за все, и еще осталась бы куча денег мальчикам на сапоги, а нам — на платья, ленты и ткани для вышивки. И чем дольше я думала, тем сильнее разгоралась во мне черная злоба из-за того, что содержимое двух маленьких кожаных мешочков могло решить все наши проблемы и меня не пришлось бы продавать.

Но прежде чем я успела подобраться к кошелькам, человек в центре ринга перестал голосить, и толпа взорвалась криками и смехом, приветствуя бойцов, которые вышли из шатра и направились к канатам.

Один из участников был огромен, словно крупный старый шайр[5]. Он медленно шагал к центру ринга, глядя прямо перед собой. Руки у него не были забинтованы, а надел он лишь черные штаны и черные полотняные туфли. Кожа здоровяка цветом напоминала глиняный пивной кувшин и была блестящей, толстой и морщинистой, словно старое седло. Ладони он сжал в кулаки размером с две здоровенные репы, какими кормят овец, а едва он посмотрел на толпу, как раздались приветственные крики:

— Давай, малыш Билли! Давай, Громила!

Второй боец против Громилы был все равно что наша Мерси против Томми: его макушка едва доставала сопернику до плеча. Бритая наголо голова блестела, как начищенный медяк, туловище выглядело поперек себя шире, руки же были обмотаны грубой белой материей и свисали вдоль тела, но не безвольно. а словно отдыхая.

Толпа освистывала обоих участников, не обращая внимания на человека в цилиндре, размахивающего руками и дующего в трубу, призывая к тишине.

— Хини, чертов папист! — вопили зрители. — Грязный ирландский папист!.. Билли, не хочешь пива?.. Может, накатишь? Злее будешь!.. Ну и здоровый же ты цыганский урод, Громила!.. Да я тебя и сам свалю! Я вас обоих свалю!..

Противники молча смотрели перед собой, не глядя друг на друга, а толстяк зачитывал правила Джека Бротона, по которым предстояло драться:

— Эти джентльмены воздержатся от укусов, пинков или выкалывания глаз, они не будут пользоваться коленями или ногами для причинения вреда друг другу, и исход состязания будет решен исключительно ударами кулаков… Раунд завершится, когда один из бойцов упадет, однако упавшему будет дано время восстановить равновесие без помехи со стороны противника. Секундантам разрешается обмывать и очищать раны между раундами, но время, отведенное на это, не должно превышать одной минуты… Поединок завершится, когда…

Тут его оглушительный голос и рокот толпы внезапно стихли у меня в голове, и я посмотрела на Громилу. Мне виделось, что его окутывает голубое сияние, и я различала каждый вдох и выдох Билла. Он выглядел величественным и благородным, словно породистый жеребец перед скачками, и не было ни страха, ни сомнения в его сияющих, точно маленькие твердые алмазы, глазах, пока он обводил взглядом толпу, раскрыв рот и демонстрируя пеньки зубов. А потом Билл вдруг уставился на меня, сидевшую впереди всех, и широко улыбнулся.

В шестом раунде Билл Перри опустил руки и остановился.

Грудь сдавило, мешанина звуков вокруг слилась в тонкий пронзительный вой в голове, словно заработала какая-то чудовищная машина. Ему казалось, что эта машина вот-вот начнет рассыпаться на куски и разлетающиеся железные болты и стальные шайбы пробьют зияющие дыры в его черепе; особенно угрожающую нотку придавал гулу размеренный стук сердца, отдающийся в ушах.

Биллу очень хотелось пива. Да и двадцати гиней в любом случае с лихвой хватало, чтобы купить пивную. В свое время он получал и больше, но и терял больше. А теперь ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Хини, лысая голова которого уже была расчерчена потеками потемневшей крови, поднырнул, выставив руки перед собой, чтобы прикрыться от грозного прямого удара правой Громилы, а потом резко выпрямился и метнул крупный левый кулак прямо под огромную каменную челюсть противника. Хини выгнул спину, доводя удар до конца, и Билл едва не оторвался от земли. Голова у него запрокинулась, из уголков сомкнутых губ потекли струйки крови.

Кэп выскочил на ринг, едва Билл рухнул на пыльную землю. Громилу впервые отправили в нокаут. Мужчина в цилиндре начал отсчет, к которому постепенно присоединилась толпа, взорвавшаяся одновременно радостными криками и воплями отчаяния, когда прозвучало: «Десять!», а Билл Перри даже не шелохнулся.

Кэп обтер лицо подопечного мокрой тряпицей, аккуратно похлопал его по щеке. Вокруг ширился гул толпы, с радостными криками устремившейся к букмекерам. Сквозь топот сапог и шуршание круток Кэп шептал в мокрое от крови и пота ухо:

— Билли, малыш… Билли… Давай, парень!

Ринг был просто битком набит людьми: мужчины размахивали расписками, пытаясь прорваться к букмекерам, подручные отталкивали их назад, дамы визжали. Вопли и топот дерущихся пыльным облаком реяли над огромной головой Билла Перри. Под весом тела она, казалось, вросла в растрескавшуюся рыжую землю, словно появившийся за ночь из ниоткуда жуткий, растрескавшийся гриб-дождевик.

Кэп потянул Громилу за плечи и приподнял. Тело Билли накренилось вперед, и он оказался в сидячем положении, а Кэп подхватил и аккуратно придержал голову, мотавшуюся из стороны в сторону, словно мельничный жернов, вот-вот готовый соскочить с оси.

— Вот… Я тебе пива припас, Билли, — пробормотал Кэп с паникой в голосе, роясь в мешке. Вытащив оттуда бутыль, он с трудом откупорил ее одной рукой, поддерживая другой качающуюся голову Громилы.

Они оба все еще сидели на земле, когда Кэп увидел перед носом пару глянцевых туфель с изысканными серебряными пряжками и ноги в серых шелковых чулках. Он поднял голову. Сверху вниз на них с Биллом смотрели лорд Ледбери и пара его щеголей приятелей.

— Я тебе весьма обязан, Перри, — произнес его светлость, разглядывая поверх головы Билла водоворот людских тел и окружающие его тучи пыли. — Ты неплохо держался для своих лет. Впечатляет. — Лорд кивнул одному из своих спутников. и на землю возле Громилы с тихим звоном упал кожаный кошелек. — Мы получили компенсацию за индийских рабов, Перри, и сейчас не стеснены в средствах. Поэтому тебе повезло. Здесь еще пять гиней сверху. Я восхищен твоим стилем, решительностью и упорством. Не хотелось бы мне самому вот так встретиться с этим папистом. — Лорд Ледбери посмотрел на Громилу сверху вниз с легкой печальной улыбкой.

Кэп почувствовал, как голова Билла вдруг пришла в движение — к нему вернулось сознание. Перри медленно оторвал затылок от залитой кровью руки Кэпа и посмотрел вверх. Сгусток крови над припухшим и покрасневшим правым глазом почернел и поблескивал, словно мокрый уголек, на потемневшем от жира и грязи лице белели дорожки, оставленные стекавшими каплями пота. Громила смог открыть только один глаз, который загорелся ярко-голубым цветом при виде его светлости. Юноша и оба его спутника на мгновение оторопели от зрелища пробуждающегося гиганта.

Билл сплюнул на землю и ответил:

— А я весьма обязан вам, сэр. Этот ирландец — славный парень, и вы не прогадали, поставив на него.

Ледбери поклонился и вместе с приятелями двинулся сквозь уже редеющую толпу. Повозки потянулись к ярмарочным воротам. Неожиданно над полем пронесся прохладный ветерок, шелестя разбросанными расписками и поднимая облачка пыли, похожие на дымок над затухающим костром. Вскоре ринг опустел, не считая двоих: Билла, сидевшего в центре площадки на утоптанной рыжей земле, и Кэпа, который стоял возле него на коленях и обтирал ему раны тряпицей, смоченной в спирте.

— Мне уж на минуту показалось, что ты не жилец, Билли, — признался Кэп, осторожно промокая багровые ссадины возле глаз Громилы.

Лицо бойца оставалось невозмутимым, он ни разу не поморщился и не вскрикнул от жгучей боли.

— Видел ту маленькую смуглую девчонку в первом ряду? — пробормотал он.

— Я видел прекрасных дам, готовых упасть в обморок, когда ты поймал его удар в голову. Кровь так и брызнула во все стороны, — хихикнул Кэп.

— Там была маленькая цыганка, — сказал Громила.

— Забудь про нее, Билли. Идем. Мы богаты, а там в палатке наливают пиво.

Перри медленно встал, застегивая белую полотняную рубаху, которую Кэп достал из мешка. Они пересекли ринг и направились к палаткам. Толпа, наблюдавшая за поединком, теперь набилась в пивную палатку, и мужчины прихлебывали из глиняных кружек, сгрудившись в три ряда вдоль длинного дубового стола, за которым женщины в фартуках разливали пенный напиток. Повсюду стоял сладковатый запах солода. У столов снаружи, мокрых от пролитого пива, было не протолкнуться.

Когда Билл и Кэп подошли поближе, раздался дружный крик; какой-то невысокий человек в твидовом костюме и фермерской кепке поспешил навстречу гиганту, протягивая ему две кружки пива.

Билл взял одну из них огромной лапищей и осушил под ободряющие вопли, а потом отшвырнул в сторону и осушил вторую кружку, подняв правую руку в ответ на восхищенные крики толпы. Ему принесли еще пива, и он уселся на мешок возле стола в окружении поклонников. Кэп шепнул ему что-то на ухо, Билл кивнул и заворчал себе под нос, когда его товарищ быстро отошел к группе здоровяков в черных сюртуках, которые стояли ближе ко входу в палатку.

Вдоль живой изгороди рядом с палаткой тянулась цепочка разносчиков и торговцев, во весь голос расхваливающих свои товары на лотках и маленьких деревянных столиках: пироги и булочки, ленты и безделушки, копченую рыбу, обернутую в бумагу, горячую картошку и горшочки с маслом.

Посреди торговцев стоял паренек, держа на вытянутой вверх руке девочку помладше. Она сидела неподвижно и бесстрастно, словно статуя, на его высоко поднятой ладони. Рослый мальчишка в пожелтевшей рубашке и грязном жилете обращался к тем, кто пил в палатке, и к людскому потоку, тянущемуся к выходу с ярмарки. Некоторые останавливались при виде мускулистого юноши, который высоко поднимал хрупкую черноволосую девочку и кричал:

— …Предлагается для уборки и готовки, умеет чистить и обихаживать лошадей, присматривать за детьми и печь пироги, может таскать всевозможную поклажу. Она худенькая, но сильная, и в ее жилах течет старая добрая стаффордширская кровь… Говорит мало, никогда не плачет и не жалуется, хотя лишилась отца, а ее семья прозябает в нужде и ждет прибавления зимой… Ее отец погиб в результате несчастного случая, а бедная мать угасает от голода без лошади и повозки… Девочка мила, не перечлива, не насмешлива и полна христианской благодарности за хорошее обращение и проявление доброты…

Парень снова и снова перечислял достоинства девочки, медленно поворачивая ее из стороны в сторону, и золотистые лучи солнца играли у нее на лице и придавали гагатовый блеск черным волосам.

Одетый в черное священник, остановившийся послушать, пробормотал своей маленькой костлявой жене:

— Таковы обычаи этого народа.

Та передернулась, качнув шляпкой, и заявила:

— Отвратительно!

Они отвернулись и пошли дальше, а мальчик продолжал вещать:

— Ест немного. Простая каша, хлеб и чистая вода — вот и все, что ей нужно. Она из крепкой семьи. Ее отцом был Том Лавридж, некоторые из вас с ним торговали и пили пиво, и мы просим…

Сидя за столом среди гиканья, хохота и плеска пива, Билл смотрел на девчушку. Она медленно поворачивалась на солнце, и все окружающие звуки вдруг затихли. Единственным действующим глазом Громила видел только ее, неземную и ослепительную в янтарных лучах. Девочка посмотрела на него огромными темными глазами, их взгляды встретились… и на этот раз улыбнулась уже она.

Мне доверили вести лошадь. Это была серая полукровка, помесь уэльского коба и шайра; она знала дорогу и двигалась размеренным шагом, умела тянуть баржу и пригибать голову под мостами. На нее надели шоры, но в них не было нужды: лошадь просто смотрела перед собой и тянула лямку как положено. Идя рядом с ней, вдыхая ее запах, я постепенно наполнялась спокойствием и уверенностью после треволнений того вечера, когда Билл Перри заполучил меня за шесть гиней. Он перебил предложение какого-то фермера, и Томми безумно радовался, что я досталась Громиле. Перри был одной с нами крови и настоящий боец — Большой Том улыбнулся бы с небес. Билл сказал моему брату, что я буду жить у него в Типтоне и родичи смогут приезжать и навещать меня, а потом положил мне на голову большую горячую ладонь, дыхнув на меня пивом. И я не плакала, когда Томми с деньгами в кошельке помчался к маме и остальным сквозь толпу и облако пыли.

Билл поднял меня, и я посмотрела в его большое уродливое лицо. Полюбить такие черты могла разве что родная мать, а мне они не нравились. Но в его глазах, суровых, голубых и блестящих, я кое-что увидела и поняла, что не ошиблась: я знала, куда мы отправимся. Возможно, Большой Том нашептал мне с небес или привиделись сытые братья и сестры рядом с мамой, ведущей под уздцы пони, запряженного в новую кибитку.

Толпа в пивной палатке взорвалась радостными воплями, когда Билл поднял меня на руках и крикнул:

— Вот она — моя дочь! Дочь Громилы!

Кэп отнесся ко мне с добротой и вниманием и держал меня за руку всю дорогу к барже, рассказывая о кобыле и о порте, куда мы направляемся.

— Мы покажем тебе, как водить баржу. Билли — славный парень, у него большое и доброе сердце. Ты научишься его любить.

Я была рада, что у них есть лошадь и меня поставили ухаживать за ней, а еще мне устроили постель из соломы в угольном трюме с той стороны, где стояла плита и было тепло. Я таскала хворост для печки и воду для лошади, а Кэп показывал мне, как одним движением обернуть канат вокруг стойки.

Билл был счастлив. Он сидел у румпеля, прихлебывая пиво из кувшина, и улыбался всякий раз, когда я проходила мимо со своей ношей. Громила был весь в грязи и пятнах запекшейся крови, поэтому я вскипятила чайник и обмыла ему лицо, руки и грудь исходящей паром тряпицей, а Билл все улыбался, глядя на меня точь-в-точь как старый деревенский пес и скаля острые зубы. Костяшки его пальцев пестрели ссадинами, трещинами и вмятинами, и мне постоянно приходилось отжимать тряпку, пока я пыталась отмыть его руки от грязи и копоти. Потом Громила натянул рубашку и жилет и затянул песню о девушке с баржи, которая полюбила солдата, а тот погиб на войне, и она, набив передник камнями, утопилась в канале.

Он и правда походил на Большого Тома. Мой отец был красивее и моложе, и у него было больше зубов и меньше шрамов и шишек. И все-таки Громила походил на Большого Тома. Или мне так казалось.

Кэп принес горшок с фрикадельками из пивной и хлеба из повозки пекаря, и я как следует поужинала, не забыв про соус, лук и горошек. Я ела с жадностью, и Билл Перри смеялся, но мне было все равно: я просто радовалась тому, что пища заполняет исстрадавшийся от голода живот.

Билли заявил:

— Мы купим тебе платье, девчушка. Купим ленты и серебряную расческу из Бирмингема для твоих шикарных волос. И добротные кожаные башмачки. — Он рассмеялся и хлопнул в ладоши. Его огромная фигура полностью заслоняла свет заходящего солнца.

Я потянулась за ложкой, чтобы зачерпнуть еще соуса и подцепить последнюю фрикадельку, и Кэп заметил:

— Какие у нее длинные руки, Билли! В самый раз для быстрых прямых ударов.

И Громила снова рассмеялся и сказал:

— Мы научим ее и прямым ударам, и боковым. У нас будет свой боец.

Они оба таращились на меня, как дети на новую игрушку.

В первый вечер мы шли на север целый час, пока солнце не опустилось к самому горизонту. И я вместе с Кэпом преодолела шлюз. Шлюз показался мне настоящим чудом. Это и правда чудо, когда поток воды поднимает тебя медленно и аккуратно, как материнская рука поднимает ребенка; чудо, что ворота закрываются только в одну сторону и удерживаются лишь давлением воды, а потом медленно отворяются, когда вода достигает нужного уровня. Пони тянет баржу, и она выходит из шлюза на одном уровне с берегами. Кто бы ни придумал шлюз для подъема барж, этот человек был хитроумнее целой стаи лисиц.

Мы тянули баржу на север еще с милю или две, пока солнце не скрылось совсем и лунный свет не посеребрил воду за кормой. Тогда Кэн вбил в землю кол, к которому привязал баржу. Я вытряхнула из мешка на берег сено для лошади, и она улеглась на солому прямо на бечевнике. Спрыгнув на твердую землю, я почувствовала, как устали и одеревенели ноги. На барже были фонари и теплая печка, но я сказала, что собираюсь ночевать на берегу вместе с пони, и Билл ответил:

— Как пожелаешь, дитя.

Я укрылась одеялом и свернулась калачиком у теплого брюха лошади, а она приподняла голову и ласково посмотрела на меня, словно я была ее жеребенком.

В Типтон мы пришли на следующий день. Я вела лошадь, Кэп сидел у руля, а Билл спал на своей койке. По пути мы миновали несколько шлюзов и пару мостов, после чего оказались у большой пристани, забитой судами. На берегу сновало множество лошадей, телег и возчиков. Над черной водой тянули руки от складов и палаток деревянные краны, и бригады припорошенных сажей угольщиков поднимали корзины и сваливали их содержимое в огромную осыпающуюся груду, поднимая облака пыли. На дальней стороне виднелись ряды гвоздарей, кующих раскаленные гвозди на наковальнях. Эхо разносило звон ударов молота, заглушая крики и шум порта, а если подойти поближе, можно было расслышать звяканье еще дымящихся гвоздей, падающих в корзины. Прямо у бечевника стояла пивная, возле которой на скамьях сидели мужчины и женщины с кружками в руках. Повсюду шныряли детишки, оборванцы вроде меня, и просили милостыню. Сапожник, торгующий обувью со стойки, подбивал гвоздями очередную подметку. Двое мальчишек лопатами сгребали лошадиный навоз в большую кучу возле стены пивной. Черный от копоти воздух полнился пылью, вонью и грохотом, а вдалеке виднелись круглые фабричные трубы из красного кирпича, из жерла которых в небо тянулись столбы серого дыма.

И это был город. Я раньше никогда не бывала в городе и теперь во все глаза рассматривала его, держа лошадь на бечевнике, пока Кэп пришвартовывал баржу. В конце концов я решила, что город мне не нравится.

Кэп позвал меня и показал начало каналов на Ливерпуль и Бирмингем, а потом постучал по крыше, чтобы разбудить Громилу.

— Мы в Типтоне, Билли. Трактир открыт, — сообщил он, а потом крикнул, обернувшись ко мне: — Отведи лошадь в конюшню за мостом! Пусть ее покормят и устроят. Скажи мальчишке, что расплатимся завтра.

Я повела пони через мост и вышла на дорожку между двух высоких кирпичных стен, ведущую на причал. Пока мы с лошадью шагали через толпу, она вела себя спокойно и тихо, потому что место было ей знакомо, а потом забила копытом и потянула меня ко двору со стойлами, тянувшемуся от причала. Я позволила ей указывать мне дорогу. Когда мы вошли, мальчишка оглядел меня с подозрением, будто я пришла его грабить.

— Эй, цыганва, чья лошадь? Цыганских мы не держим, — заявил он.

— Она знает свой дом, дубина, — ответила я. — Это лошадь Билла Перри, и ее надо покормить. Деньги получишь завтра.

Когда я упомянула имя Билла, мальчик сурово посмотрел на меня и взял повод. Ему было лет двенадцать: кожа да кости, копна соломенных волос и сопливый нос. Уводя лошадь, он снова буркнул:

— Цыганва.

Кэп привязал баржу возле пивной, и Билл сошел на берег. Толпа вокруг разразилась криками: одни приветствовали Громилу, другие проклинали, проиграв деньги на ярмарке. Перри не спеша направился к пабу, на голову возвышаясь над всеми и злобно зыркая на тех, кто честил его, так что они быстро заткнулись.

Кэп погладил меня по голове и сказал:

— Ступай подмети баржу. Там веник лежит у борта. Потом покормим тебя хлебом с колбасой.

Они с Биллом расположились на скамейках возле паба, и к ним потянулись люди, болтали с ними, угощали пивом.

На барже не было никаких безделушек, никакого фарфора, украшений или диковин на полках, и все поверхности густо покрывала черная угольная пыль. В старой кибитке у нас на полках лежали кружевные салфетки и вышитые картинки, а поверх стояло несколько бело-голубых фарфоровых тарелок и чашек, которыми мы никогда не пользовались. Их привезли на корабле откуда-то из-за моря, и Большой Том подарил их маме на свадьбу. Мы с мамой постоянно прибирались в кибитке, и она говаривала, что только гаджо живут в грязи, никогда не моют пол и не вытирают пыль в своих домах.

Внутри баржи было холодно, сыро и грязно. Здесь требовалась большая уборка, и я взялась за дело. Сначала перетряхнула одеяла и простыни, серые от копоти, потом взяла ведро, нагрела чайник, отыскала в шкафчике брусок мыла и замочила белье. В горячей воде копоть и грязь отстали от ткани и всплыли на поверхность. Потом я прибралась на камбузе, вывернула соломенные матрасы и разложила их на палубе проветриться. Оба иллюминатора я почистила уксусом, а потом вымыла пол, отскоблила грязь с шиферных столешниц и каменного очага, смела пыль с полок. Найдя под койкой медные сковороды и медную вазу, я начистила их уксусом и солью. Возле пивной на берегу росли васильки и маки, и я сбегала туда и собрала три охапки цветов, стряхнув с них угольную пыль, потом вымыла стол и скамейки на камбузе, после чего наконец побежала в пивную.

Кэп и Билл чувствовали себя прекрасно и улыбались в пьяном благодушии. Громила посадил меня на колени и объявил всем, что я его дочь.

— Вот она — Энни Перри, моя Энни! И горе любому, кто обидит ее или обойдется с ней неучтиво! — гаркнул он, и все вокруг радостно закричали.

Я попросила несколько пенни на пчелиный воск и полотно, и Билл хмуро посмотрел на меня, но потом пошарил в кармане и вручил мне шестипенсовик. Так я и поняла, что деньги у Громилы лучше всего просить в тот момент, когда он разогрет выпивкой.

Я побежала по причалу к рыночку на небольшой площади возле огромной почерневшей церкви. Там цыгане и лавочники продавали кружева и вышивку, и я купила четыре кружевные дорожки и брусок воска. Еще я купила хлеба, сала и кусочек бекона.

Вокруг толклись самые разные люди из самых разных мест; на рынке, по пути к причалу и возле барж можно было услышать самые разные слова, акценты и голоса. Тут говорили и по-цыгански, и на блэк-кантри; рыжие ирландцы лопотали по-ирландски, а десятки рослых светловолосых голландцев, разгружавших лес и рулоны тканей, между собой общались на своем гортанном языке, словно отхаркиваясь. Были тут и армейские сержанты, выкрикивающие команды, и пара чернокожих африканцев, которые с возгласами и пением на своем языке грузили шкуры на плашкоут с паровой машиной, испускающей в небо облачка дыма. Пели девушки-гвоздари, кующие гвозди; пели угольщики, взваливая на плечи мешки. Со стороны конюшни слышались ржание и топот лошадей, на бойне визжали свиньи, словно младенцы с коликами; лаяли собаки, громко каркали вороны. От пивной полетели звуки скрипки и флейт, и здоровенный ирландец завел песню, напоминающую медвежий рев. Я неподвижно стояла посреди пристани, ощущая, как гвалт наполняет голову, и понимала, что больше не видать мне покоя и тишины.

На барже я навощила стол и скамейки до блеска, натерла воском дверцы шкафа и поручни вдоль камбуза. На стенах над столом висели латунные подсвечники, их я тоже отдраила уксусом с солью, пока они не засияли. Даже почистила латунные петли на двери и латунную лампу. Натянув веревку к стойке на берегу, я прополоскала простыни и одеяла и повесила их сушиться. Поставила на стол чистую медную вазу с цветами, а другой букетик сунула в глиняную чашу на полке: василек и мак изгоняют из кибитки или баржи печаль и слезы. Полки я накрыла кружевными дорожками, сверкающими белизной и напоминающими о том, какой была наша кибитка, пока не умер Большой Том.

Но я старалась не просто из доброты душевной, а потому, что мне предстояло жить на этой барже, и я хотела навести здесь красоту. А еще помнила о шести гинеях, отданных за меня Биллом, и считала, что будет честно отплатить за эти деньги, которые позволят нашей семье купить новую кибитку и лошадь. Я вспомнила о маме и о Томми, глядя на цветы в вазе, и улыбнулась в полумраке кубрика.

Потом я услышала шум потасовки со стороны паба. Я вылезла на палубу и уселась на крыше камбуза. Билл стоял перед группой мужчин, среди которых были и здоровяки, и плюгавые проныры, все в кожаных жилетах. Мужчины кричали и потрясали кулаками, а один из их товарищей валялся на щебенке с большой кровоточащей раной на голове в том месте, куда пришелся удар.

Билл орал:

— Черти бы вас побрали, ирландские зануды!.. Черти бы вас всех побрали!..

Кэп повис у него на плечах, другие посетители пивной толпились за спиной Громилы. Готовились драться и две женщины: одна стянула с головы шаль и кивнула противнице, рослой толстой ирландке, оравшей на нее. Между спорщиками метался хозяин заведения в фартуке и котелке и кричал:

— Позовите констебля! Позовите констебля!

Я с интересом следила за разворачивающимся представлением. Вот один из мужчин схватил Билла, а Кэп и люди, стоявшие позади, вцепились в него, потом на них навалились ирландцы, и все смешались в одну кучу-малу, точно стая крыс, облепивших павшее животное. Эта стая начала двигаться из стороны в сторону, опрокидывая столы и скамейки, разнося вдребезги пивные кружки. Толстуха пыталась ударить свою противницу, куда меньше ростом, которая уже разделась до корсета и нижней рубашки и приняла боевую стойку, раскачиваясь на широко расставленных ногах. Ирландка просто молотила руками, не глядя, куда попадают кулаки, и гордо выставив вперед подбородок. Вскоре соперница поменьше достала ее двойным прямым ударом левой, попав чуть выше глаза и распоров кожу, и толстуха остановилась, замотав головой. В этот миг женщина поменьше подскочила к ней и саданула правым кулаком прямо под подбородок. Голова ирландки дернулась назад, и молодуха с глухим стуком повалилась на щебенку.

Я никогда раньше не видела, чтобы женщины дрались. Большой Том рассказывал мне, что в Лондоне такое случается, но кулачные бои считались мужским делом: ни одна порядочная женщина не станет раздеваться до панталон и выходить на ринг. Отец говорил, что женщины-бойцы сплошь неотесанные старые гаджо и шлюхи.

Но он явно не видал ту женщину возле пивной и не видал радости у нее на лице, когда она уложила более крупную противницу. Женщина вскинула руки, как победивший боец, и мужчины, не участвовавшие в общей схватке с Биллом и Кэпом, захлопали ей, а она раскланивалась с широкой улыбкой. Она тоже была молода, как и ее соперница, а вдобавок хороша собой: в ослепительно-белой рубашке, с длинными, сильными и гибкими конечностями, как у породистой кобылки. Еще у нее были светлые волосы и хорошие белые зубы, которые стали видны, когда она начала приплясывать, весело улыбаясь. Мне она очень понравилась.

Тут прибежали констебли с длинными палками и начали колотить ими всех без разбору, постепенно отгоняя ирландцев от пивной, и посреди сутолоки и мешанины из рук, ног и торсов дерущихся в облаке пыли мужчин я увидела, как Билл Перри спокойно остановился в самой гуще свары и, удерживая свободной рукой голову подбежавшего к нему констебля, опустошил кружку, которую каким-то образом умудрился не разлить. Покончив с пивом, Громила взревел:

— Я чемпион Англии, и ни единая душа не скажет, что…

В этот момент констебль исхитрился что есть силы хватить его палкой по затылку, и Перри упал.

Я по-прежнему сидела на барже. Хозяин паба, ворча, расставлял по местам столы. Скоро Билл и Кэп выбрались из толпы. Голова Громилы была залита кровью, но он смеялся и пел, все еще держа в руке кружку. Вокруг столов сновали мальчишки в поисках оброненных пенни. Один из ирландцев оттащил в сторону поверженную толстуху и пощечинами приводил ее в сознание.

Билл обнял за плечи красавицу в белоснежной рубашке и зашептал ей что-то на ухо, и та залилась смехом. Кэп тем временем расплачивался с хозяином, наверное, за все разбитые кружки и поломанные столы, а заодно и за пиво Перри.

Билл увидел меня, сидящую на барже, помахал рукой и подозвал к себе, не снимая огромной руки с плеч женщины. Он весь перемазался в пыли, крови и пиве, как последний поросенок.

Перри протянул ко мне свободную руку и воскликнул:

— Энни! Моя Энни, ты видела старину Билла? Видела, как я их отделал? Кстати, познакомься: Джейни Ми, самая боевая гвоздарка в Типтоне. Разве не красавица? Видишь ту маленькую цыганку, Джейни? Это моя дочь. Моя единственная и любимая дочурка. Она просто чудо, разве нет?!

Тогда я сказала:

— Я отмыла эту баржу, Билл Перри, и ты не взойдешь на нее, пока как следует не почистишься. И впредь не станешь заливать ее кровью и таскать на борт пыль и грязь…

На мгновение Громила оторопел, после чего возмущенно крякнул, а красавица рядом с ним захлопала в ладоши и воскликнула:

— Она тебя уделала, Билл Перри! Она тебя уделала!

Билл рассмеялся и ответил:

— Верно, барышня, тут не поспоришь!

Подошел Кэп, и я сказала ему то же самое. Он кивнул и заметил:

— Девчонка навела порядок ради тебя, Билл. Пойдем к колодцу, умоешься.

Джейни Ми подошла к барже, оперлась о борт и улыбнулась мне:

— Во всем Типтоне только мы с тобой и не боимся Громилу.

Да, вблизи она оказалась настоящей красавицей: голубые, как апрельское небо, глаза, а под слоем пыли поглядывает гладкая белая кожа. Джейни не переставала улыбаться. Тем временем я увидела, как возле колодца Кэп окатил из ведра раздетого по пояс Билла.

Джейни спросила:

— Разрешишь взойти на борт, малышка Энни?

Я кивнула, и мы спустились к камбузу, где я поставила чайник на плиту.

На нашем берегу канала было три кузницы, а на противоположном стоял завод, где всю ночь напролет прокатывали листовое железо и ковали паровыми молотами квадратные заготовки. Печь завода окрашивала ночное небо в оранжевый цвет, и яркие искры плясали в струях пара, кружась и опадая, словно листья, сброшенные раскаленным добела стальным деревом. Здесь не было ни покоя, ни чистого воздуха, который всегда был черен от сажи, грязи и облаков заводского пара. В литейных цехах разливали кипящее железо днем и ночью, заполняя раскаленной белой массой формы и изложницы под крики рабочих. Здесь не было ни рассвета, ни ночи, и птицы не пели, когда красное солнце размытым шаром поднималось над горизонтом, проглядывая сквозь туман, словно пламя через муслин.

Большинство женщин работало на шахте, да и детей тоже; закон запрещал спускаться под землю тем, кому не было десяти, но я знала многих, кто его нарушал. Часто дети грузили уголь на баржи или вывозили в тележках отработанную породу.

Гвоздари стучали молотками всю ночь, если у них были заказы, и наполняли продукцией корзины для приказчиков, которые заказывали товар и расплачивались за него. Расковщики[6] отправляли приказчиков с железными прутками-заготовками по гвоздарным мастерским, и приказчики говорили, сколько нужно сделать и сколько будет уплачено за партию.

И помилуй Бог того приказчика, который, придя считать гвозди, сказал бы Джейни Ми и Джеку Молоту, что они получат за партию товара меньше условленного. Джейни и Молот держали кузницу как муж и жена, хотя были не венчаны и детьми не обзавелись. Я знала, что в кузницах работает немало детей еще младше меня: одни ковали и обрабатывали материал, другие разогревали в огне прут, держа его клещами, третьи подвое таскали корзины с гвоздями к баржам.

Я предупредила Громилу, что не пойду работать ни в кузницу, ни в шахту, и он ответил:

— А тебе и не придется, ангел мой, моя маленькая цыганская принцесса.

Он сказал, что пивная позволит нам прокормиться. Билл станет в ней хозяином, а я буду подавать пиво, делать фрикадельки и печь хлеб. У Кэпа на соседнем канале стояли три баржи, но он жил у нас, если не возил грузы на север в Ливерпуль, на юг в Бристоль или в соседний Бирмингем, где товары грузили в поезда до Лондона, а там — на корабли, отправляющиеся по всей необъятной империи и даже в Индию.

Кэп рассказывал, что из Ливерпуля корабли везут гвозди и железо в Америку, где трудятся тысячи африканских рабов, где богачи живут в белокаменных домах размером больше нашего литейного завода, а если отправиться из Нью-Йорка на запад, то полям, лесам и широким рекам нет конца и края. Из Ливерпуля же Кэп привез мне глобус: выменял его у какого-то ирландца с парохода. Ничего красивее я в жизни не видала. Глобус был больше моей головы и медленно вращался на подставке: все страны на нем были окрашены в разные цвета, моря обозначались голубым, а горы — коричневым. Кэп сказал, что вещица сделана в Австрии. Поскольку он немного умел читать, то отыскал название Австрии на глобусе, и это оказался большой розовый остров в нижней части.

Я очень жалела, что не умею разбирать буквы. Мне хотелось прочитать названия стран, которые обозначались рядом тонких черных закорючек, похожих на курчавые волоски на руках Билла.

Свою пивную Громила назвал «Чемпион Англии» и заплатил три гинеи за вывеску, где красовалось название золотыми буквами и портрет самого Перри с голым торсом, наизготовку к бою. Вывеску закрепили над дверью, которая вела в общий зал с большой дубовой барной стойкой, настоящими стульями и красивыми витражами. На стенах висели бронзовые светильники, которые мне следовало чистить и полировать, а пол был выложен серым камнем: на нем грязь меньше бросалась в глаза. А грязи было много, поэтому я каждый день протирала пол мокрой тряпкой и раз в неделю отскребала крыльцо. Еще в пабе имелись погреб для хранения пива и кухня в задней части дома, где были раковина и кран с чистой водой, подведенной от водопровода, шедшего вдоль дороги. В кухне у нас стояла красивая и большая чугунная плита, на которой я кипятила воду, тушила мясо и жарила фрикадельки. За домом в отдельном сарайчике находился туалет, к которому с утра до вечера, пока паб не закрывался, стояла вечная очередь, хотя некоторые ходили справлять нужду в канал.

Наверху мне отвели небольшую спаленку с настоящей кроватью и туалетным столиком с зеркалом. В своей комнате я хранила глобус, расческу, которую Билл подарил мне на Рождество, и три платья: два рабочих и одно праздничное с белым передником. Передник я сразу накрыла мешковиной, потому что тут все мгновенно серело от сажи и копоти. Из-за облаков черной пыли от литейных цехов и кузниц окно невозможно было открыть даже летом.

А еще мне подарили сапожки — красивые, из мягкой кожи. Кэп привез их из Бирмингема, где целые магазины торговали обувью, платьями, серебряной утварью и посудой. Сапожки я надевала только по особым случаям, вроде ярмарки на Типтонской пустоши или кулачного поединка во дворе за пабом, куда приходили люди отовсюду.

По ночам, лежа в кровати под грохот литейных цехов и глядя на оранжевые отсветы, напоминающие незаходящее солнце, я думала о маме, о Большом Томе и об остальных Лавриджах. Я все гадала, не приедут ли родичи, как обещали, и не заберут ли меня к себе. Но день проходил за днем, а они не появлялись. Поначалу я тосковала, скучала по семье, по дорогам и живым изгородям. В Типтоне не бывало ни весенних первоцветов, ни майского цветочного буйства. Здесь не бывало спокойных ночей, когда тишину нарушает лишь лай лисиц да крики сов, и не заливались в небе жаркими летними днями веселые жаворонки. Здесь не бывало утреннего пения синиц и дроздов, щебета воробьев и овсянок, требующих хлебных крошек.

Но проходили дни и месяцы, потом пролетел год, другой, и я притерпелась к жизни среди копоти, угольной пыли и заводского грохота.

Мы с Биллом постоянно ругались, и обычно я брала верх. Мне удавалось одолеть его одним лишь сердитым взглядом: если я хмурилась достаточно долго, он сдавался, а если отказывалась поцеловать его в знак примирения, даже плакал. Громила напоминал большого ребенка, и я никогда не боялась его. За те годы, что мы жили вместе, он ни разу не поднял на меня руку. Иногда я пристально смотрела на него, словно готовилась наложить цыганское проклятие, и Билл вздрагивал и начинал креститься. А если я заходила в зал, где он сидел с приятелями и пил пиво, те сразу начинали кричать:

— Поторапливайся, Билли! Хозяйка пришла!

И раз уж судьба дала мне в отцы Билла Перри, то без драк не обошлось. К двенадцати годам я выросла высокая и гибкая, словно чистокровный годовалый жеребенок.

Однажды в то лето, когда мне исполнилось тринадцать, я шла с корзиной на рынок, и по пути на меня напали пятеро малолетних бандитов.

Они прохлаждались под новым мостом, где никогда не светило солнце и стены всегда были мокрые и зеленые. Тем солнечным субботним утром, когда я шла мимо, парни курили трубки и швыряли камешки в канал, сдвинув кепки на затылок и заткнув большие пальцы за модные латунные пряжки ремней. На них были матросские брюки с расклешенными штанинами и ботинки, подбитые гвоздями.

Едва я подошла и увидела их, а они увидели меня, мне захотелось вскарабкаться на насыпь и пойти по дороге между кузницами, а не по темной низине, где сидели хулиганы. Все пятеро подняли головы, и самый крупный из них кивнул и ухмыльнулся.

Тут я вспомнила о смерти Большого Тома и о том, как предугадала ход событий. Над головой с криками кружила почерневшая от копоти чайка, и я вдруг словно услышала, что мне предстоит урок, который следует запомнить. У меня задрожали колени, и я едва не обмочилась. Однако неведомые голоса велели остановиться, повернуться навстречу опасности и выучить необходимый урок именно там, под мостом.

Здоровяк — ему было лет пятнадцать — сплюнул и крикнул мне:

— Ты тут не пройдешь, грязная цыганка! Это наша дорожка и наша земля.

Другой парень, долговязый и тощий, снял с пояса кожаный ремень, какими брадобреи правят бритвы, и принялся похлопывать им по ладони. Потом все пятеро ринулись ко мне.

— Иди сюда, мелкая грязная цыганская сука! Твоя мать была шлюхой, а отец — паршивым псом! — продолжал разоряться здоровяк; в заломленной на затылок кепке и с чернозубой улыбкой он походил на черта.

Мелкий заводила в полосатой рубашке и красных подтяжках заорал:

— Эй, пошрат! Грязная мелкая пошрат!

Я замерла от ужаса, и тихий голос у меня в голове произнес: «Не беги», хотя всем сердцем, всей душой мне хотелось поджать хвост и умчаться прочь.

Скоро парни оказались совсем рядом.

— Держи цыганку! — заорал мелкий, и я заметила размытый взмах ремня и серую кожу руки тощего ублюдка, услышала свист и ощутила сильный удар по подбородку, обжегший кожу, словно меня ужалила разом сотня ос.

Здоровяк схватил меня за плечо, а мелкая сволочь вцепилась в волосы, стараясь повалить на землю. Я пошатнулась, нога заскользила по песку, и я рухнула на спину, хватая ртом воздух и размахивая руками, отчего корзинка улетела в сторону. Мне не повезло приземлиться на камень, и я сильно ударилась бедром. Потом меня начали бить ногами.

Пинки черных кованых ботинок и ослепительные вспышки при каждом ударе.

И вот что я выучила в тот раз.

Время замедляется, когда ощущаешь вкус собственной крови и с закрытыми глазами видишь вспышки яркого света в мозгу. Мысли тоже замедляются, и ты словно взлетаешь над землей и видишь с вышины макушки бандитов, пуговицы у них на кепках, облачка пыли, которые взметают их ноги, нанося тебе удары по голове и по животу. Еще ты видишь, как твое тело внизу подскакивает и сминается, словно тряпичная кукла. И слышишь голоса мучителей, словно эхо, доносящееся из тоннеля. И ощущаешь удары, но не чувствуешь боли. Ни спазмов, ни жжения. И ты спокойно запоминаешь лица бандитов, цвет и расположение клеток на кепках, имена, которые выкрикивают обидчики. У тощего лиловые, как цветки плакун-травы, подтяжки и шрам сзади на шее.

— Врежь ей, Таннер!.. Майки, припечатай мелкую сучку!.. Вот так! Вот так! По заднице! Отделай цыганскую шлюху хорошенько, Тернер!..

А потом ты возвращаешься в свое истерзанное тело, и тебя заливает жар, пот, кровь, моча и сопли.

Тогда я закричала. Меня жгло изнутри огнем ярости. Здоровяк отступил на шаг назад, потом наклонился и поднес к моему лицу кожевенный нож, сжимая рукоять грязными пальцами с обломанными и обкусанными ногтями.

— Видишь, девка? В следующий раз познакомишься с ним. Воткну тебе его сначала в живот, а потом в мочалку, поняла?

Остальные рассмеялись, а тощий, шаривший в кармане моего передника в поисках денег, отозвался:

— Ха! Мочалка! Мочалка!.. Здорово сказал, Билли Стикс!

Корзина плавала в канале, покачиваясь в солнечных бликах. Здоровяк выпрямился, и я как следует запомнила его лицо, его маленькие опухшие глазки, крысиный нос и пушок над верхней губой. Билли Стикс. Еще были Тернер, Майки и тощий по кличке Таннер, а мелкого болтуна называли просто Шнырем.

Я так и не рассказала о нападении Биллу, но поделилась с Джейни Ми. Признайся я Громиле, тот устроил бы войну почище Наполеона: пошел бы прямо по улицам и дворам и повышибал все двери в Типтоне, пока не нашел бы тех пятерых, а потом оторвал бы им головы. А Билл и без сражений с типтонской шпаной творил достаточно бед и затевал достаточно драк в нашем пабе.

Вот я и не хотела, чтобы он лез на рожон, поэтому скрыла синяки под одеждой и постаралась денек-другой не показываться Громиле на глаза. Я достаточно хорошо его изучила, чтобы понимать, чем кончится дело.

Итак, их было пятеро, как лучей у звезды; они вышли из-под моста, пересекающего воду, и на следующую ночь после случившегося у меня начались месячные. Поэтому я знала, что получила знак с небес от Большого Тома: если не научишься драться, не выживешь.

У красавицы Джейни были крепкие руки — недаром она ковала гвозди в мастерской вместе с Джеком Молотом. Она была выше Джека и вертела им как хотела. Джейни пила пиво наравне с мужчинами и без раздумий могла врезать любому, кто пытался схватить ее за задницу — кстати, большую и округлую, как и грудь. Джейни казалась мне самой красивой женщиной в мире, хоть я ни разу не видела ее в нарядном платье, в кружевах или в шляпке с цветами. Кэп говорил, что она прекраснее Елены Троянской, хотя я понятия не имела, кто это такая.

Я рассказала Джейни о хулиганах, о месячных и о том, что это знак свыше от Большого Тома, и она заявила:

— Я научу тебя драться, а потом мы пойдем и проучим их. В наши дни спокойно живется только той девчонке, про которую всем известно, что она готова мстить.

Потому Джейни начала тренировать меня на заднем дворе пивной, пока внутри Джек Молот, Билл и Кэп с кузнецами и работницами шахт хлестали эль, пели и бранились.

Мы проводили во дворе каждый вечер, а по воскресеньям занимались и днем, пока остальные отсыпались, набравшись эля за обедом. Джейни сказала, что когда-то ее учил Громила, а теперь она научит меня.

Сначала она показала мне, как стоять, выдвинув вперед плечо и спрятав подбородок, потом — как отталкиваться ногой, когда бьешь с размаху, как поворачиваться всем корпусом при одних ударах и работать плечом при других. Как наносить короткий прямой удар, рассекающий кожу, и как пригибаться и закрываться обеими руками.

— В кулачных боях главное движение, — поучала Джейни, подпрыгивая передо мной, и ее золотистые волосы трепетали вокруг лица, будто листья ивы перед грозой. — Спроси Билла, и он скажет: чтобы победить, важно не подставиться под чужой удар и одурачить противника, когда атакуешь сам…

Левое плечо молодой гвоздарки опустилось, показывая, что она собирается нанести удар, и в этот миг последовал короткий толчок правой, которого я совершенно не ожидала.

На тренировках Джейни лишь слегка дотрагивалась до меня открытыми ладонями, но мне приходилось увертываться, отступать, закрываться и хитрить, чтобы избежать ее касаний. Она научила меня следить за пространством по бокам противника, чтобы видеть, выпрямляется ли локоть. Если да, последует атака, а если локоть остается согнутым, то это уловка.

Кулачный бой — это умение наблюдать, считывать и предугадывать действия соперника. Это умение видеть просвет до того, как противник его закроет: размер просвета подскажет, как будет нанесен удар. Это умение слышать дыхание противника: вдох, когда он отходит; выдох, когда бьет.

Джейни заставляла меня колотить по мешку, набитому паклей и подвешенному на заднюю стену пивной, и скакать на скакалке, пока гвоздарка пыталась попасть по мне. Она учила меня двигаться, парировать, отбивать низкие и высокие удары, уходить от атаки, пригибаться в обе стороны и распрямляться с апперкотом; учила сокращать или держать дистанцию, пробивать защиту и отскакивать.

Но в первую очередь она учила меня считывать движение и видеть, куда оно направлено.

Примерно раз за вечер ей удавалось приложить меня как следует, и я привыкла держать удар. Пропущенная атака означала, что я неправильно считала движение. Например, не прикрыла бок, когда Джейни шагнула в сторону и размашистым ударом врезала мне по почке, — было чертовски больно.

Пока все пили, мы тренировались во дворе. Лето было жаркое, ночи короткие, а воздух загустел и посерел от копоти и заводских испарений; в глотке стоял привкус кокса и горелого масла. В то лето я вымахала и стала еще выше и сильнее. Во время тренировок я убирала волосы под кепку и надевала штаны и туфли на плоской подошве. Каждый вечер Джейни выматывала меня, заставляя прыгать через бельевую веревку, приседать и подпрыгивать, пока все тело не начинало болеть и разваливаться. В жару она окатывала меня ледяной водой из ведра, чтобы я приучилась к неожиданностям и не теряла концентрации, пока двигаюсь и считываю движения противника. Она показала мне, как наносить серии ударов, пропевая их по себя, словно мелодию: раз-два-три, два-два-раз, раз-два-раз, три-раз-три-раз…

Джейни напевала песенку «Приятель девушки с баржи» и отбивала ритм: раз-раз-раз-два-два-два, — а я в это время молотила кулаками по мешку.

Весь тот год я училась драться у Джейни Ми, и как-то вечером Билл с Кэпом вышли поглазеть, как мы занимаемся. С ними были трое чартистов из Уэльса, которые ездили по стране и читали лекции о забастовках и праве голоса для рабочих.

Был ноябрь, и мы занимались при свете лампы. Громила просто стоял в тени у задней стены и смотрел, держа в руках кружку пива. Рядом ухмылялись Кэп и чартисты.

— Гляжу, ты учишься, Энни, — сказал Громила. — Хочешь стать как старина Билл, да?

— Этот спорт не для женщин, Энни, — встрял Кэп. — Девочкам ни к чему драться. Пожалей ребенка, Джейни. Придумала тоже: учить ее кулачному бою…

Я показала несколько ударов, потом серию раз-два-два-два-раз и завершила ее апперкотом, но Билл только рассмеялся:

— Ты что удумала, малышка? Пока я твой отец, в жизни не позволю, чтобы ты дралась на ринге!

Джейни сидела на тюке с сеном у ворот заднего двора. Она крикнула Биллу:

— А она могла бы достать тебя, Громила! Энни быстрее и резче любого из здешних парней.

— Да она при всем желании меня не достанет, Джейни Ми, наглая ты ведьма. Но у нее и шанса не будет, потому что я не стану драться с женщиной и не подниму руку на дочь, и ты хорошо это знаешь. Хотя иногда тебя и стоило бы проучить за острый язык.

Чартисты расхохотались. Один из них, дородный мужчина с огромной черной бородой, вышел вперед и сказал:

— Нам нужны крепкие молодые женщины, мистер Перри. Молодые женщины, которые ради правого дела не побоятся показать панталоны.

Мужчины снова рассмеялись. Билл обхватил меня, притянул к себе и крепко обнял, как частенько делал, перебрав с элем. А потом сграбастал бородача за лацканы одной рукой и высоко поднял.

— Эта женщина не станет показывать панталоны мужчинам, мистер Пик! — рявкнул он. — Даже ради правого дела. — И швырнул чартиста на землю.

Зимой гвоздари забастовали, поскольку заказов стало мало, а за те, что еще остались, стали платить на два пенни меньше. Гвоздари голодали и просили хлеба по всему Типтону, а чартисты призывали к забастовкам. Радикалы хотели вывести на улицы заодно и шахтеров, и литейщиков, чтобы все прошли маршем к дому фабриканта и потребовали работы и справедливой оплаты. В те недели резко похолодало и каналы замерзли, а радикалы сновали повсюду, раздавая написанные от руки прокламации и листовки, или топтались возле заводской конторы в городе и призывали к забастовкам и маршам.

В тот вечер, когда все гвоздари и кузнецы собрались отправиться к дому хозяина завода, за мной зашла Джейни.

— Идем с нами, Энни, — предложила она. — Твои обидчики наверняка будут шарить по карманам в толпе. Мы найдем эту шпану и проучим.

Билл вместе с Кэпом остался в «Чемпионе», а мы с Джейни пошли к площади, где возле нового здания железнодорожной гостиницы собирались мужчины. Их были многие сотни. Некоторые держали в руках смоляные факелы, а гвоздари прихватили молотки и клещи, которыми размахивали, требуя повышения платы. Мистер Пик, чартист, стоял на ящике и толкал речь. В толпе попадались женщины-гвоздари и работницы шахт; все стояли рука об руку, распевая песни и стуча каблуками. Несколько шахтеров выстрелили холостыми зарядами из мушкетов, и над толпой взлетели снопы оранжевых искр. Облачка сладковатого дыма поплыли в сторону ворот конюшни, где стояли мы с Джейни.

И тут я увидела его. Билли Стикса. Он стал еще крупнее и сильнее, чем в ту субботу у канала. Стикс слонялся за спинами забастовщиков у выхода из переулка возле «Головы короля», и единственный большой масляный фонарь на площади заливал его ярким оранжевым светом. Здоровяк ежился от холода и бросал недобрые взгляды через плечи женщин. На нем была та же клетчатая кепка, что и в тот день, но теперь она словно съежилась по сравнению с головой. Вокруг шеи он повязал белую косынку.

Тут я вспомнила про Джейни, которая стояла рядом, и сказала:

— Вон он.

И она кивнула.

Толпа взревела, потрясая факелами, и с шумом хлынула по дороге на Вулвергемптон, распевая песни и размахивая в морозном воздухе молотками и клещами.

Билл Перри ни словом не обмолвился об облаках, которые начали затуманивать его зрение зимой сорок второго. Иногда ему казалось, что он всматривается сквозь облака пара, а если встряхнуть головой, он видел пляшущие перед глазами крошечные белые искры.

Но Перри об этом не говорил. Он продолжал разливать пиво, протирать барную стойку и слушать болтовню посетителей, набивающихся в паб почти каждый вечер. Во время забастовки он разрешал каждому взять четыре кружки в кредит, но никогда не записывал имена, и большинство посетителей выпивало намного больше за его счет. Рабочему человеку не обойтись без пива.

Обычно к семи вечера Билл уже ощущал тепло, спокойствие и умиротворение, какие дает только полное брюхо крепкого стаффордширского эля, и его не беспокоило, что сумма в ящике, где он держал выручку, постоянно уменьшается. Перри был готов поклясться, что зрение у него проясняется и даже становится острее после семи кружек теплого кисловатого пойла из бочек, привезенных с пивоварни. Но забастовка продолжалась, наступили морозы, и канал замерз, а зрение Билла с каждым днем становилось все более туманным и нечетким. Часто окружающие образы утрачивали цвет, даже в холодное и прозрачное утро, когда белый иней покрывал кирпичные стены и темные булыжные мостовые порта.

Вокруг хватало мужчин, да и женщин, которые были бы не прочь бросить вызов Биллу Перри, узнай они, что Громила слепнет и слабеет. И все же, как ни туманилось зрение, он не реже раза в неделю самолично выкидывал за порог тех, кто слишком громко чавкал или проявлял неуважение, сквернословил или с вожделением смотрел на его обожаемую Энни, кто заявлял, что не боится Громилы, чемпиона Англии. Всегда найдется мерзавец, которого нужно как следует проучить.

А еще были штрафы, вгрызавшиеся в стопку банкнот и монет в денежном ящике. Констебли и магистраты постоянно присылали Перри повестки за побои и нарушение общественного порядка, за подстрекательство к сварам в публичном месте, за продажу пива в неразрешенное время.

Тем временем хозяева заводов и шахт обратились в Билстонский работный дом, наняли его обитателей в качестве подмастерьев и заставили вкалывать полный день, пока забастовщики голодали и собирались возле железнодорожной гостиницы, чтобы послушать радикалов из Уэльса.

И пока стачка продолжалась, выручка «Чемпиона» все падала; в иные дни в пабе не продавали вообще ничего, бесплатно раздавая хлеб и пиво голодающим шахтерам и гвоздарям.

Расковщики и приказчики не уступали и не поднимали плату. Один из приказчиков, зайдя в «Чемпион», сказал Биллу, что гвозди и железные прутки везут из Бельгии за половину той цены, которую они просят за работу.

— Ничего забастовщики не получат, если не возьмутся за дело. Только голод и работные дома, — заявил он.

Билл считал этого пузатого человека в котелке безжалостным ублюдком. Пока тот стоял у барной стойки и пил пиво, ни один из посетителей — что мужчины, что женщины — не желал приближаться к нему, сколько бы пива приказчик ни сулил в качестве угощения. Но он расплачивался доброй ходовой монетой, и в тот вечер это была единственная приличная выручка Билла.

Приказчика звали Артур Тинсли, и он работал на расковщика из Бромсгроува, покупая и перевозя гвозди и продавая железные прутки гвоздарям. Женщины его ненавидели. Поговаривали, что он предлагал прутки бесплатно в обмен на возможность залезть гвоздаркам под юбку.

Зиму они кое-как пережили. Энни продолжала тренироваться во дворе с Джейни Ми, и Билл не возражал против того, чтобы девочка немного научилась драться, — все равно она не будет по-настоящему участвовать в боях или сражаться за титул. Он вспоминал, как в молодости видел в Лондоне женский бой: две здоровенные бабищи дрались раздетыми до нижних юбок и с распущенными волосами. В одной из пивных он стал свидетелем того, как знаменитые Джек и Дайна Макгинли устроили друг с другом показательный поединок, за которым наблюдали нарядные джентльмены, подбадривавшие бойцов и делавшие ставки. И те, кто ставил на Джека, проиграли. Билли поставил на первую кровь, и именно Джек, здоровенный мужик, получил от своей жены резкий режущий удар справа, от которого открылась кровоточащая рана над бровью.

Перри был рад, что ему не приходится работать, как его злому горбатому отцу. Билл добыл все необходимое собственными кулаками и головой и поклялся, что его Энни никогда не придется бить молотом по наковальне или спускаться в шахту, пока он остается ее отцом.

С возрастом он любил приемную дочь все сильнее. Из мрачной черноволосой девчушки, бросавшей злые взгляды и бормотавшей цыганские заклинания, она расцвела в прекрасную высокую девушку.

Свои блестящие волосы она стягивала простой черной лентой, а изящные руки Энни двигались с такой грацией и элегантностью, что в затуманенных глазах Билла выступали слезы. Кожа у нее была медового цвета, а взгляд темно-зеленых, почти черных глаз погружал мужчин в оторопь.

В ту ночь, когда в порт пришли чартисты, бастующие двинулись маршем к домам братьев Бэтчей, владевших литейным цехом, а потом к поместью Ардли, где жил сэр Эндрю Уилсон-Маккензи, член парламента и владелец шахты.

И где-то у закрытых ворот Ардли-холла в ту сырую туманную ночь капитан драгунского полка зачитал Акт о бунтах 1714 года, и сотни шахтеров, гвоздарей и литейщиков были атакованы кавалерией. Лошади ворвались в толпу, и драгуны принялись размахивать саблями. Мужчины и женщины падали прямо под ноги толпы; отовсюду неслись крики боли и ярости. Некоторым забастовщикам удалось перелезть через стены вдоль дороги и сбежать через поля. После первой атаки полк перегруппировался и пронесся в обратном направлении сквозь поредевшую толпу, добивая бегущих и еле бредущих раненых.

Сэр Эндрю наблюдал за расправой, сидя на лошади под зашитой запертых ворот Ардли.

Пострадавших было много, и несколько шахтеров побежали в порт за носилками и досками, чтобы унести тех, кто не мог идти сам. Остальная толпа рассеялась, опасаясь новой атаки.

Когда топот драгунских лошадей затих в темноте и капитан, не открывая ворот, доложил о произошедшем сэру Эндрю, на дороге остались два неподвижных тела.

Одним из убитых был валлийский чартист по имени Оуэн Хьюсон, а другим — Джек Молот. Он лежал, широко раскинув руки, посреди дороги, все еще сжимая в ладони длинную рукоять кузнечного молота, а на затылке зияла рубленая рана, в которой проглядывали белые кости проломленного черепа.

В переулке Джейни выдернула бандита из толпы, и он споткнулся, а я спросила:

— Ну, помнишь меня, Билли Стикс?

Теперь он еще больше раздался в плечах, а зубы у него почти совсем почернели. Он вскинул голову, ударившись затылком о красный кирпич, и взвыл:

— Какого дьявола?!

Благородство и приличия требовали подождать, пока он приготовится к бою, поднимет кулаки и встанет в стойку, но я заметила, как рука мерзавца метнулась к поясу за ножом, и больше не стала медлить. Со всей силы я атаковала его левой в челюсть, а потом наградила резким и грубым коротким ударом в лоб, распоров кожу, от чего мне на руку брызнула кровь. У меня не было бинтов, только голые кулаки — плотно сжатые, как научила меня Джейни, чтобы бить, не ломая себе кости, — но атака удалась на славу, и голова Стикса закачалась на шее, словно пытающийся встать жеребенок, которому всего час от роду.

Это было прекрасно — ощутить внезапную вспышку от удара, попавшего в цель, и увидеть, как поддается голова противника. Я словно пробила каменную стену.

Он пробормотал «сраная сука» и согнулся, и я уже приготовилась шарахнуть его сверху вниз по затылку, но тут увидела, как Джейни качает головой: ударить согнувшегося — все равно что бить лежачего, и ее это не устраивало.

Меня бы устроило. Билли Стикс все-таки был крепким парнем и почти на голову выше меня. Я отступила на шаг и дала ему выпрямиться. Он поднял кулаки. В одной руке был зажат нож. Стикс поглядел мне в глаза:

— Ты ведь мелкая цыганская сучка Билла Перри, верно?

В напряженном азарте я лишь бросила короткое «угу», шагнула в сторону и еще одним ударом справа достала его в живот, а потом, когда он начал сгибаться, встретила его апперкотом с левой. Я все время наблюдала за противником, читала его движения. Все еще сжимая в руке нож, Стикс начал отходить от стены, разинув рот, откуда веяло запахом гнилых зубов. Потом бандит бросился на меня, словно стараясь задавить широкими плечами. Я понимала, что он попытается пырнуть меня ножом, и сумела увернуться, поднырнув под руку, и его атака не достигла цели. Развернувшись, я снова ударила Стикса по затылку и ощутила костяшками его волосы и твердую кость черепа.

Он был слишком большой и устойчивый, чтобы сбить его с ног одним ударом. Оттолкнувшись от стены, Билли с ухмылкой принялся поигрывать ножом.

Джейни крикнула:

— Берегись, Энни! — Она стояла спиной к стене, набивая табаком белую чашу трубки. — Следи за ножом, малышка. Ублюдок пытается тебя зарезать, — тихо добавила она.

Мне было хорошо. Легко и весело, словно невидимая рука держала меня и направляла, позволяя атаковать Стикса со всех сторон. Мой первый настоящий бой, к тому же у противника есть нож, а я танцую и петляю вокруг него, дожидаюсь, пока он размахнется ножом как следует, так что голова чуть уходит вправо, и тут же бью — раз-два — сбоку по его большой уродливой черепушке. Брызги крови летят во все стороны.

Мне было приятно смотреть, как кровь и силы покидают противника через пробитые мной дыры. Я прыгала и скользила вокруг Стикса, словно ворона, норовящая выклевать глаза новорожденному ягненку.

Мой первый настоящий кулачный бой, да еще и против мужчины. Жаль, что Громила этого не видит.

Билли Стикс неожиданно снова оттолкнулся от стены и бросился на меня, вытянув обе руки. Он выронил нож, и тот с лязгом улетел в сточную канаву булыжной мостовой. Услышав звон лезвия, я, наверное, посмотрела вниз и на секунду опустила кулаки, и Стикс вцепился мне в глотку, прижав к стене. Он сдавил костлявые черные пальцы у меня на горле, приговаривая: «Вот сука… Сдохни…»

Все вокруг потемнело, в голове заплясали и начали взрываться желтые огоньки. Вонь от его дыхания била в нос. Лицо Стикса стало расплываться в глазах, и я почувствовала, что у меня пошла носом кровь, а ублюдок продолжал давить на горло и мычать проклятия. Его пальцы впивались все сильнее, и руки у меня бессильно повисли, словно дохлые курицы, подвешенные за шею.

И тут я увидела все. Задыхаясь и хрипя, увидела перед собой всю картину в черной рамке, подсвеченной золотистым светом.

Я видела Большого Тома, падающего под дождем, и маму, которая махала мне на прощание и кричала: «Пять гиней!», и Билла, который жевал тушеное мясо на барже, и Кэпа, и глобус, и зарево кузниц, и мою серебряную расческу из Бирмингема.

И я видела, как мой брат Томми убегает по серебрящейся от дождя булыжной мостовой от двух мужчин, расталкивая толпу, а в руке у него черный пистолет. Видела, как мама с рыданиями обнимает малышку Мерси, обернутую в саван.

И в этот миг, когда я уже была готова погрузиться в сладкий сон, раздался громкий глухой удар.

Чмокающий хруст, скрип, будто лопатой по гравию, — и Билли Стикс повалился на землю. Фонтан крови ударил у него из затылка, когда Джейни отбросила в сторону булыжник, который сжимала в окровавленных руках. Билли Стикс упал, как мешок с углем, и лежал неподвижно, словно застреленная лошадь.

— Господи Иисусе! — воскликнула Джейни, но на лице у нее была улыбка. Протянув руку, гвоздарка погладила меня по щеке: — Ты здорово отделала его, малышка Энни.

Она всегда называла меня малышкой Энни, хотя я уже была выше нее.

Потом мы убежали, оставив Билли Стикса в переулке между пабом и конюшней. Мы мчались там, где прошла толпа, по мокрым улицам, усыпанным листовками, тлеющими факелами и лошадиным навозом, но вокруг было тихо, и никто не видел, как мы проскользнули мимо конюшни и литейного завода обратно к каналу возле «Чемпиона».

Я никогда больше не думала о Билли Стиксе и не беспокоилась, убила его Джейни или нет. Мне было все равно, и я не боялась, что демоны станут терзать меня за убийство. В голове у меня остались только образы мамы, Большого Тома, Томми и детей, которые предстали перед глазами в полуобморочном золотисто-белом свете, когда меня душил Билли Стикс.

Многие шахтеры в конце концов оказались в новом Билстонском работном доме. Семьи, которые не смогли заплатить за жилье во время забастовки, были объявлены на приходском совете нищими и пустились в печальный путь из порта к новому краснокирпичному зданию на Вулвергемптонской дороге, раскинувшемуся крестом посреди обширных лугов.

Энни наблюдала, как десятки оборванных детишек тянутся вереницей вверх по холму вслед за родителями. Это напомнило ей о странствиях с мамой и малышами в дни после смерти Большого Тома. Она ничего не слыхала о родных за все те годы, что провела в пивной Билла.

— Вот и замечательно, — сказал Кэп, когда бастующие наконец вернулись к работе.

Побитые и деморализованные, люди снова вкалывали в гвоздарных мастерских, шахтах и литейных цехах, не добившись ни повышения оплаты, ни сокращения рабочего дня, которых требовали. Кэп опять начал возить на своей барже гвозди, уголь и железо.

Биллу Перри заплатили два шиллинга и шесть пенсов за то, что в его дворе на время следствия хранились тела Оуэна Хьюсона и Джека Молота, а потом еще семь шиллингов и шесть пенсов за использование зала «Чемпиона Англии» для судебного заседания коронера, которое продолжалось два дня. Свидетелям на слушаниях давали за показания по два шиллинга. Доктор, который осмотрел тела и объявил, что смерть наступила в результате ударов саблей или шпагой, получил пять шиллингов.

Коронер выслушивал показания без присяжных, но в присутствии двух магистратов. Одним из них был сэр Эндрю Уилсон-Маккензи.

Коронер вынес решение, что лишение жизни было правомерным на основании Акта о бунтах 1714 года и что оба погибших на момент смерти своими действиями нарушали указанный акт. Результаты следствия отправились в архив суда королевской скамьи[7] в Бирмингеме.

В свободное от перевозки гвоздей в Ливерпуль время Кэп пообещал научить Энни читать и однажды на обратном пути из рейса привез ей книгу, которая называлась «Букварь и первая книга для детского чтения». На обложке была изображена маленькая кудрявая девочка в передничке, сидящая под яблоней.

Кэп сказал, что купил книгу в Манчестере и она обошлась ему в девять пенсов. Энни часами переписывала и разбирала азбуку за маленьким столиком в углу «Чемпиона». Сперва она обводила каждый значок пальцем и проговаривала звук, который, по словам Кэпа, тот означал. Потом Энни стала переписывать буквы мелом на шиферную табличку и произносить вслух.

Билл посмеивался, наблюдая за дочкой, корпевшей в уголке над книжкой. Однажды он сказал соседям по столу:

— Глядите-ка… Читает. Вот вам диковинное зрелище, джентльмены: цыганская девчонка читает книгу.

Один из собутыльников ответил:

— Что ж, она симпатичнее тебя, Билли, а теперь будет еще и умнее.

— Для этого много не надо, — добавил другой.

И Энни продолжала заниматься. Всего через несколько дней она уже могла рассказать весь алфавит.

Подмастерьев, пришедших в шахты и в литейный цех из работного дома, в «Чемпионе» не привечали: Билл обычно выставлял их за порог, когда они приходили за пивом. В любом случае в основном это были еще дети, и они сорвали забастовку на шахте, когда взрослые мужчины лишились работы и вынуждены были терпеть унижение на паперти. Еще Билл закрыл заведение для чартистов и радикалов, все еще стекавшихся в Типтон, чтобы организовывать забастовки и марши, и был готов отправить в нокаут любого, кто выразит неуважение к королеве. Перри заплатил две гинеи за гравюру с портретом молодой Виктории, которую повесил над камином в главном зале и использовал как предлог для ссоры, если слышал сквернословие поблизости. Немало гвоздарей вылетели за дверь за соленое словцо, произнесенное перед королевой.

Сквернословие и радикальные взгляды прощались только одному человеку: Джейни Ми. Она часто заходила в «Чемпион». Когда драгуны убили Джека Молота, она целыми днями сидела в пабе под большой бронзовой масляной лампой, хлестала эль и плакала. Билл утешал ее, и они вместе пели баллады о разбитых сердцах, увядших розах и саванах. За месяцы после смерти Джека Молота Перри очень привязался к Джейни. Она была единственным человеком в Типтоне, который не боялся Громилы, и по вечерам они обычно вместе пили, пели и дрались. Джейни, несмотря на сквернословие и покрытые шрамами и ожогами руки, была, по мнению Билла, самой настоящей леди и очень заботилась об Энни, которую по-прежнему тренировала во дворе летними вечерами.

В октябре, когда вечера стали короче, приказчика Артура Тинсли ограбили и подстрелили по пути из порта. Кто бы его ни обчистил, он завладел мешочком с монетами, полученными от гвоздарей за привезенные приказчиком железные прутки. Грабитель, которого Тинсли описал как смуглого парня в черном плаще, забрал также пони и ускакал через поросшие лесом холмы в сторону Билстона. Раненый приказчик, пошатываясь и зажимая почерневшее от порохового дыма плечо, ввалился в «Чемпион» с воплем:

— Меня ограбили и подстрелили! Мерзавец увел всю выручку и мою лошадь!

Его усадили на стул, принесли пива и послали одного из парней за доктором и констеблем.

Когда пришел констебль, Тинсли громко потребовал организовать погоню.

— Это был молодой парень, смуглый. Вроде цыгана. Появился прямо из леса и всадил в меня пулю!

Грабитель не мог уйти далеко, но завсегдатаи, собравшиеся в пабе, сочли излишним гоняться за человеком, который умыкнул деньги расковщиков и пони ненавистного приказчика.

Оба констебля прошли по дороге в сторону леса и увидели следы копыт, ведущие от дороги, и лужицу крови в пыли там, где упал с лошади раненый Тинсли.

Билл и Джейни вскипятили соленой воды, промыли и перевязали зияющую рану на плече приказчика. Энни наблюдала за ними из-за своего столика в углу, а потом написала на дощечке и произнесла слово «подстрелили».

Грабителя особо никто и не искал, но две недели спустя рано утром по пути через лес напали на еще одного приказчика. Ограбление произошло почти точно так же. Человек в развевающемся черном плаще и глубоко надвинутой на лоб треуголке выстрелом сбил пострадавшего с лошади и выскочил из-за деревьев. Приказчик снова получил пулю в плечо, а грабителю достался кошелек с монетами и банкнотами, висевший у седла. Грабитель не произнес ни слова, только столкнул раненого ногой в придорожную канаву, после чего вскочил на приказчичью лошадь и был таков.

Деньги в украденном кошельке причитались гвоздарям, трудившимся на некоего Гарольда Стаута, расковщика из Бирмингема, который каждую неделю присылал своего приказчика собирать товар и расплачиваться с работниками.

На этот раз погоню организовали быстро, едва гвоздари поняли, что за эту неделю денег не получат. С десяток мужчин и женщин, гремя клещами и молотами, вышли на дорогу вместе с констеблями, миновали место, где был ранен приказчик, и выбрались на пустошь, куда вела цепочка отпечатков копыт. Преследователи обнаружили взнузданного пони без седла мирно пасущимся в высокой сухой траве на дальнем краю пустоши. Бросивший лошадь грабитель скрылся в деревьях и кустарниках, которые тянулись до самого Билстона, где уже начинали плеваться в утреннее осеннее небо паром, искрами и дымом фабрики и кузницы.

Поиски человека, ограбившего двоих приказчиков, постепенно сошли на нет. Морозным вечером перед самым Рождеством, когда лужи на дороге начали покрываться льдом, сэр Эндрю Уилсон-Маккензи со своей женой леди Агнес возвращался в Ардли, и тут мужчина, вооруженный двумя пистолетами, выскочил из-за живой изгороди на Вулвергемптонской дороге и выстрелом сбил лакея, стоявшего на запятках двуконной кареты.

Грабитель, чье лицо в этот раз было закрыто платком, схватил лошадей под уздцы и направил на кучера взведенный пистолет со словами:

— Спокойно, приятель. Это ограбление. — Приказав кучеру спуститься и лечь на землю, он открыл дверцу кареты и произнес: — Добрый вечер и веселого Рождества, ваша светлость и миледи. Покорнейше прошу передать мне ваши кошельки и драгоценности миледи.

В тусклом свете фонарей кареты сэр Эндрю разглядел, что человек молод и черноглаз, а акцент его был чистейшим блэк-кантри. Леди Агнес расплакалась и воскликнула:

— Пожалуйста, не убивайте нас!

Сам сэр Эндрю сидел ни жив ни мертв от страха, когда грабитель протянул ладонь внутрь кареты, чтобы принять кошельки и прекрасное бриллиантовое ожерелье, которое леди Агнес торопливо снимала, путаясь в накидке. Руки у мужчины были длинные, с тонкими женственными пальцами, а вокруг запястья болталась красная лента. В другой руке налетчик держал грозный пистолет, зияющее дуло которого представлялось сэру Эндрю вратами ада.

Уилсон-Маккензи окликнул лакея:

— Дональд, ты жив?

Грабитель же, спрыгивая с подножки кареты, шепнул:

— У него просто царапина на плече, ваша светлость. Ваши шахтеры каждый день куда сильнее страдают от осколков угля.

Лакей, лежавший пластом на обледенелой дороге, выкрикнул:

— Я ранен, сэр! Ранен!

Грабитель снял с кареты оба фонаря и убежал в лес, оставив экипаж в кромешной тьме. Сэр Эндрю крикнул кучеру:

— За ним! У него фонари!

Но перепуганный кучер лежал не шелохнувшись, памятуя о том, что второй пистолет грабителя до сих пор заряжен. Он только крикнул в ответ:

— Я тоже пострадал, сэр! Ногу подвернул!

Через окно кареты леди Агнесс следила, как прыгающий желтый огонек фонарей становится все меньше и тусклее, исчезая вместе с грабителем за деревьями в тех нескольких акрах леса вокруг Ардли, которые еще не срубили на подпорки для шахт.

Сэр Эндрю сидел в холодной темной карете и бормотал:

— Его повесят… За это его повесят…

Не прошло и нескольких дней, как в окрестностях Типтона появились листовки и плакаты, объявляющие грабителя «до крайности гнусным и жестоким типом» и призывающие свидетелей и тех, у кого есть малейшие подозрения, явиться к магистратам и поделиться информацией. Листовки сопровождались изображением широкоплечего мужчины в коротком черном плаще и старомодной треуголке и описывали налетчика как «смуглого, безбородого, не старше тридцати лет».

В порту грабителю дали прозвище Черный Плащ.

Обучение грамоте напоминало обучение кулачному бою. Нужно было понимать, что означает тот или иной знак, причем он не всегда означал то же самое во второй, а то и в третий раз, — так опущенное левое плечо не всегда указывает на приближение удара справа, а отступивший на шаг и трясущий головой противник не всегда страдает от боли. Но в обучении чтению от Джейни толку не было; это Кэп показывал мне буквы и произносил соответствующие звуки.

Мы больше не вспоминали о Билли Стиксе после того вечера, когда Джейни врезала ему булыжником, и не слыхали, чтобы его нашли мертвым. Его отец не приходил в «Чемпион» с расспросами о произошедшем. Стикс-старший и сам напоминал ходячий труп: вечно кашлял и отхаркивал собственные легкие, истерзанные горячим паром в литейном цеху.

Но, что бы ни случилось с Билли Стиксом, остальная шпана меня не трогала. Иногда я встречала Таннера и Майки на углу возле железнодорожной гостиницы, но они обходили меня стороной и больше не обзывали цыганкой или шлюхой.

Получив от Кэпа книгу, я без памяти влюбилась в чтение. Мне нравилось составлять слова из звуков, обозначенных буквами, хотя я никак не могла понять, правильно ли их произношу. У меня ушло всего три недели на то, чтобы выучить названия всех стран на моем глобусе. Кэп в это время сидел рядом, слушая меня, и приговаривал: «Да… Да… Хорошо». Но когда я попросила его прочитать слово «Маврикий», он замялся и неуверенно произнес: «Маурикей».

Пока я читала, «Чемпион» заполнялся людьми, и все требовали выпивки. Билл потерял кучу денег во время забастовки, раздавая пиво и хлеб задаром, а потом еще приходилось платить штрафы за драки и беспорядки: магистраты слали письмо за письмом, угрожая отобрать лицензию, если Перри продолжит причинять беспокойство.

Я попыталась прочитать одно из таких писем, запечатанное настоящей красной печатью. Билл суетился за барной стойкой, приговаривая:

— Пустяки. Пусть эти скоты пишут про меня что хотят.

В конце концов мы прочитали письмо вдвоем с Кэпом, и он заявил, что Биллу лучше быть осторожнее, иначе у него отберут источник средств к существованию, на что Громила ответил:

— Чтоб они все сдохли! — и налил себе еще кружку.

Но он становился все медлительнее, стал хромать при ходьбе, щуриться и приглядываться, словно совсем ничего не видел. Джейни тоже постоянно торчала в «Чемпионе», и они с Биллом пили эль и пели, и она везде сопровождала Громилу, иногда подсказывая, на что он смотрит, будто сама стала его глазами. Вскоре Джейни привыкла оставаться на ночлег в кровати Билла, и я этому только радовалась, потому что у меня словно снова появилась настоящая семья, с мамой и папой, если не считать того, что оба «родителя» все время были пьяны и никогда не готовили еду и не прибирались. Этим занималась я.

Когда Билл напивался в стельку, он заставлял всех приветствовать портрет Виктории и петь «Боже, храни королеву». По его словам, так он определял, есть ли в заведении радикалы и чартисты. Тех, кто не вставал, Громила бил на месте.

Однажды в августе, в пятницу во второй половине дня, когда я мыла окна, выходящие на улицу, пытаясь оттереть с них копоть и грязь, и отскребала жесткой щеткой со щелоком пятна мочи с кирпичных стен, на Спон-Лейн появились две красивые дамы и джентльмен.

Они стучали в двери, разговаривали с мужчинами и женщинами, которые были дома, и раздавали им листовки. Еще они общались с детворой, игравшей на улице. Большинство взрослых в это время находились на работе, где могли задержаться, потому что по пятницам на многих литейных предприятиях и шахтах платили жалованье. Я смотрела на незнакомцев и думала, что эти нарядные проповедники далековато забрались по темной улице. К тому же никто из взявших листовки, насколько я знала, не умел читать.

Джентльмен — высокий, в черном сюртуке и тугом белом воротничке на шее — носил седеющие бакенбарды, а в руках держал трость. Обе молоденькие женщины были в простых серых льняных платьях и аккуратных белых шляпках, что показалось мне рискованным, ведь в воздухе так и летали искры и копоть.

Увидев меня возле «Чемпиона», троица проповедников подошла поближе. Женщины оказались очень молодыми и симпатичными: обе стройные, белокожие, с алыми губами и рыжеватыми светлыми волосами, и похожие друг на дружку, будто две горошины в стручке. У каждой в руках была небольшая черная книжица в кожаном переплете с красивым золоченым обрезом, поблескивающим в их нежных пальчиках.

Когда они направились ко мне, такие милые и улыбчивые, я почувствовала себя грубой и неотесанной, точно свежераспиленное бревно, поэтому спрятала под фартуком крупные руки, покрытые шрамами от кулачных боев и тяжелой работы.

Джентльмен снял шляпу и поклонился, и на мгновение мне показалось, что он издевается, но обе девушки тоже слегка кивнули, а их улыбки были чисты и прекрасны.

Мужчина сказал:

— Добрый день, девочка. Твой отец дома?

Мне не хотелось говорить, что он уже напился до одури и теперь отсыпается вместе с Джейни Ми, поэтому я ответила:

— Нет, его нет, сэр. К тому же я хозяйка этого заведения, сэр. Меня зовут Энни Перри.

Он улыбнулся:

— Следовательно, это дом прославленного кулачного бойца, Типтонского Громилы?

— Вы правы, сэр, но мистер Перри сегодня уехал в Бирмингем, — солгала я.

Джентльмен протянул мне листовку и спросил:

— Умеешь ли ты читать, дитя мое?

— Умею, сэр. Я научилась с помощью книги из Манчестера и куска шифера с крыши.

А про себя подумала: «Он сразу меня раскусит, если попросит прочесть хоть строчку».

Но тут одна из близняшек шагнула вперед:

— Мы сестры Уоррен, Энни, а это наш отец, преподобный Элайджа Уоррен. Мы недавно переехали сюда и служим в новой церкви на холме в сторону Хейзли, где сейчас строятся дома.

Это место мы все отлично знали: прекрасные усадьбы наподобие шотландских замков для хозяев заводов, расковщиков и управляющих шахт, к которым вела хорошая дорога, располагались высоко над портом, куда не долетала вонь, хотя отсветы литейных цехов по ночам были видны и там.

Несколько человек из порта отправились туда как-то ночью стащить немного дров, и двоих поймали дежурившие по ночам бобби[8], а суд Вулвергемптона отправил воришек в Австралию.

Я сказала:

— Хорошо, мисс. Но мой отец совсем не религиозен. А если бы и был, вряд ли вы захотели бы видеть его в воскресенье в церкви. Его лицо напугает самого дьявола, а от слов, слетающих у него с языка, ангелы попадают в обморок…

Обе мисс Уоррен рассмеялись, глаза у них заблестели, и вторая сестрица спросила:

— Хочешь пойти в школу, Энни? Научиться читать Библию? Изучить правописание и грамматику? Узнать о нашей империи и ее истории?

— Сколько тебе лет, дитя мое? — спросил его преподобие.

— Исполнилось шестнадцать, сэр, — ответила я.

Первая мисс Уоррен сказала:

— Меня зовут Эстер, а это моя сестра Джудит. — Она протянула мне изящную руку, и я не смогла сдержать слез: они хлынули горячим потоком от одной мысли о том, чтобы дотронуться до этой руки… и о том, чтобы пойти учиться в школу.

— Дитя мое, что с тобой? — встревожился его преподобие.

Обе мисс Уоррен обступили меня, и Джудит сказала:

— Отец, позвольте нам поговорить с девочкой. Мы сумеем ее успокоить. А вы пока раздайте листовки по той стороне улицы… Мы присмотрим за Энни.

Его преподобие на секунду замялся, но мисс Джудит твердо добавила:

— Ступайте, отец. Мы справимся.

Несмотря на обжигающие глаза слезы, мне понравилось, что девушки могут командовать своим отцом, как я — Биллом.

Я уселась на подоконник, и мисс Эстер сказала:

— Мы собираемся открыть школу для бедных, Энни. Приход предоставил здание в конце улицы, и там есть место, где ты сможешь учиться. Мы с сестрой станем преподавателями, а его преподобие будет вести церковные службы для окрестных детей.

— Энни, ты смышленая девочка, — сказала мисс Джудит, — сама научилась читать. Представь себе, сколько еще ты сможешь узнать и прочесть!

Мисс Эстер взяла меня за руку. В ее крошечной ладошке моя лапища казалась размером с целую баранью ногу.

— Только представь, Энни… Знания — это врата к новой жизни в свете Иисуса. Поэтому все бедные дети должны прийти и услышать слово Его и научиться читать Библию.

— Многие дети работают, мисс, — возразила я. — Их не отпустят в школу из шахт и гвоздарных мастерских.

— Но закон скоро изменится, Энни. Парламент в Лондоне вот-вот объявит, что все дети должны учиться в школе и прекратить работу в шахтах и мастерских.

— А что на это скажут их семьи, мисс? — спросила я.

— Энни, местный порт погряз в море невежества и греха, — заявила мисс Джудит. — Мы обязаны изменить положение бедных. Наш отец — убежденный реформатор.

— Надеюсь, это не значит, что он радикал? Потому что иначе Билл Перри расквасит ему нос и на сан не посмотрит…

Сестры Уоррен рассмеялись.

— Энни, ты чудо! — воскликнула мисс Джудит. — Просто пообещай, что придешь.

— Я расплакалась, поскольку знаю, что не смогу прийти, — вздохнула я. — И потому что вы обе такие чистые и красивые, словно васильки в поле, а я не смогу…

У меня снова брызнули слезы.

Сама не знаю, зачем я разоткровенничалась. Но мне очень хотелось рассказать сестрам обо всех тех горестях, которые терзали мою душу. Как меня продали за шесть гиней и поколотила шпана, как я учусь кулачному бою, как каждый день вижу драки и слышу ругань, как я оставила Билли Стикса истекать кровью в переулке. И о пьянках, скандалах и потасовках, которые происходят в «Чемпионе». О голодающих оборванных детях, ковыляющих в работный дом.

Сестры Уоррен словно вернули мне яркую зелень и целые луга цветов, как в детстве, когда мы вольно странствовали с Большим Томом, ведущим под уздцы Камешка. Еще до того, как я приехала в порт Типтона с черным от копоти воздухом, скользкими от крови булыжными мостовыми и каналом, рассекающим город, словно река, несущая свои воды прямо в ад.

Никакой дар предвидения не указал мне неожиданного шанса, выпавшего в тот майский день на пороге паба, который я считала своим домом. Отец и две дочери. Он в черном, обе сестры в сером и в белых шляпках, запятнанных витающей в воздухе грязью. Я поняла, что они появились неспроста и мне надо как следует все обдумать.

Обе сестры наклонились и обняли меня, уговаривая упросить отца отпустить меня в школу для бедных в следующую пятницу, чтобы записаться на учебу.

Тем временем его преподобие снова подошел к нам, и девушки обернулись к нему.

— Кажется, у нас появилась новая ученица, сэр, — сказала мисс Джудит.

Его преподобие положил ладонь мне на голову, улыбнулся и сказал:

— Определенно, ты хороший ребенок, Энни, и в нашей маленькой школе ты увидишь больше света во тьме, чем в сотне таверн и притонов, сколь бы чисто ни были вымыты их окна.

Пустошь на возвышенности, тянувшейся между Типтоном и Билстоном, никогда не огораживалась. Она оставалась общинной землей, на которой любой местный житель мог свободно пасти скот и лошадей в те времена, когда другие участки вокруг городов отходили землевладельцам, хозяевам металлургических заводов и фабрик. Даже после принятия закона об оградах, когда хорошие пастбища и огороды в низинах отбирали у бедных и приписывали к владениям богатых, пустошь с десятками петляющих звериных троп и зияющих черных болот сохраняла свободу.

Наверное, это случилось потому, что здесь не было леса, пригодного для вырубки: на пустоши росли только чахлые сосны, ивы, боярышник да невысокие кривые дубки. Пастбища тоже были скудные. В голодные времена люди из лежащих в низине шахтерских и металлургических городов приходили сюда после дождей собирать грибы и одуванчики, но больше на склонах не попадалось почти ничего съедобного.

Инженеры с шахт сэра Эндрю Уилсона-Маккензи много лет бурили и изучали песчанистые участки, поросшие вереском и папоротниками, но не обнаружили ни следа залежей угля. Под акрами сухой и скудной земли не нашлось также месторождений извести, железной руды или селитры. Если бы они здесь были, закон позволил бы сэру Эндрю и его деловым партнерам огородить эту землю и завладеть ею, как они поступали в других районах. Место было слишком возвышенное и слишком отдаленное от канала, проезжих путей и новой железной дороги, поэтому не представляло интереса для строительства фабрики. К тому же на безводной, если не считать нескольких небольших болот, пустоши было нечем приводить в действие колеса водяных мельниц.

Место оставалось диким, и немногие пускались в путь по пыльной тропинке, пересекающей пустошь. Зимой высокий склон, повернутый к северу, был серым и безжизненным, продуваемый всеми ветрами и промороженный, а ложившийся в декабре снег частенько задерживался в тенистых лощинках до конца мая.

Летом те, кто решался пройти или проехать через пустошь, могли насладиться недолгим буйством жизни и красок: желтый утесник и лиловый вереск, колокольчики и клевер весной; дикие орхидеи и фиолетовые цветки мытника летом. Голубые бабочки резво порхали над цветками, а воздух наполнялся пением жаворонков и славок. На глыбах песчаника грелись ящерицы и гадюки, а по ночам из высоких папоротников доносились трели козодоев.

Лишь раз в год на пустоши собирался народ, и с окрестных городков сюда стекались десятки повозок и сотни людей, обутых и босых. С незапамятных времен пустошь служила местом для ярмарки, проходившей в конце лета. Ламмас[9] являлся единственным днем в году, не считая Рождества, когда гвоздарям, литейщикам и шахтерам дозволялось не ходить на работу. Этот праздник был старше любой из церквей в обоих соседних городках; даже старше веры, которую там проповедовали. И с каждым годом по мере роста населения городов росло и число посетителей ярмарки на Ламмас.

Среди участников теперь осталось так мало людей, работающих на земле, что смысл праздника — благодарение за урожай — почти совсем потерялся.

В последние годы ярмарку облюбовали бродячие артисты, и пыльный клочок земли с притоптанными папоротниками и вереском усеяли шатры с играми, аттракционами, диковинами, представлениями и развлечениями.

Власти обоих городов каждый год соревновались между собой в том, кто привлечет больше самых экстравагантных представлений. Городской совет Типтона с полным основанием считал праздник Типтонской ярмаркой, а в Билстоне ее называли Билстонской. Для гвоздарей и шахтеров, валом валивших по дорогам все три дня последней недели августа, пока продолжался праздник, это была просто ярмарка на пустоши, и взволнованная ребятня каждый год мечтала попасть туда, а отцы и матери, еле сводящие концы с концами, долгие месяцы откладывали редкие пенни, чтобы потратить их в балаганах и палатках.

В год, когда Энни исполнилось шестнадцать, ярмарка принимала «Иллюминированный цирк» мистера Эстли; огромный шатер освещался изнутри газовыми и масляными фонарями, отбрасывающими огромные пятна света на арену. Здесь целыми днями выступали наездники, канатоходцы и акробаты на трапеции, и народ толпами валил поглазеть на знаменитого клоуна Чарли Кита.

В театральном шатре разместилась «Новая и оригинальная гротескная пантомима Джерри Смита», в которой несчастного бродягу гоняли, били дубинками и пинали отвергнутые любовницы, злые отцы и разъяренные работодатели, а шайка крикливых торговок рыбой колотила его селедками. Из шатра слышались взрывы довольного хохота, разносившиеся над толпами, томящимися в очереди в ожидании следующего представления.

В балаганах и небольших палатках, тянувшихся рядами, образуя посреди поля настоящие улицы, попадались и другие развлечения. Вот Сэмюэль Тейлор, Илкстонский Гигант, взирал на толпу с высоты своих восьми футов и шести дюймов. В следующем павильончике Необыкновенный Железный Человек приглашал всякого, кто готов расстаться с одним пенни, бить его по животу железными прутьями, а в конце каждого дня позволял выстрелить себе в живот из пистолета, причем без видимых последствий или боли; он даже не морщился и не вскрикивал, оставаясь неподвижным, словно статуя с воздетыми вверх руками и выражением суровой решимости на лице.

В одной из палаток Мелодраматическое общество Великобритании и ее империи представляло пьесу «Несчастная дева с опороченным именем; печальная история с очень трагичным финалом». Оттуда доносились отчаянные крики несчастной девы и внезапные истеричные всхлипы, перемежавшиеся ворчанием и сладострастным бормотанием злобного француза, графа Мальплезира, — причины трагичного падения героини.

В полосатом шатре выступали Крошка Теренс и его «таинственные мыши»; карлик показывал невероятные трюки с пятью белыми мышами, жившими в миниатюрном замке.

В игорных палатках шахтеры весело расставались со своими монетами в пользу карточных шулеров и ловких наперсточников; здесь играли в бинго и рулетку, в карты, нарды и шашки, теряя огромные деньги на ставках.

По обоим концам «улицы» стояли огромные пивные шатры, где, кроме эля и чего покрепче, гости ярмарки могли полакомиться кексами, тефтельками, пирогами, свиной рулькой и запеканкой с овощами, сдобренной виски. Над очагом жарился целый баран, от которого отрезали куски, а к мясу подавали горячую картошку со сметаной и луком.

В 1845 году на ярмарке развернули и боксерские балаганы. Трое профессиональных бойцов бросали вызов всякому прохожему: каждый предлагал денежный приз любому, кто сможет продержаться на ногах целый раунд. Самую большую сумму назначили в балагане, где выступал местный парень по имени Джем Мейсон, Билстонский Задира.

Этот здоровенный детина, которому не исполнилось и девятнадцати, был так уверен в своих силах, что обещал невероятные деньги — десять фунтов любому, кто сумеет уложить его на лопатки, отправить в нокаут или остановить иным способом по правилам Джека Бротона в течение пятиминутного раунда. Задира был шести футов и двух дюймов ростом, широк в плечах и узок в талии, с длинными сильными руками и короткими широкими пальцами, которые складывались в грозные кулаки.

По правде сказать, у Джема не было десяти фунтов, чтобы заплатить возможному победителю. Не было их и у Пэдди Такера, говорливого маленького ирландца, служившего у Задиры агентом. Но за два года Мейсон не проиграл ни одного из пяти призовых боев, он был молод, и ему хватало куража, чтобы пойти на такой риск. А за три дня ярмарки на пустоши он мог заработать фунтов десять, беря по шиллингу с каждого претендента.

Ему всегда удавалось избегать сильных ударов по лицу, поэтому орлиный нос оставался прямым и ровным, большие голубые глаза не были обрамлены шрамами, а полные губы ни разу не разбивал чужой кулак. Джем коротко стриг кудрявые светлые волосы и не носил бороды.

Девчонки при конюшне, где он служил подмастерьем кузнеца, прозвали его Аполлоном, а миссис Фрайер, молодая жена хозяина конюшни, частенько, когда мужа не было рядом, прислонялась к косяку у входа в кузницу, любуясь практически обнаженным, если не считать кожаного фартука, юношей и приговаривая: «Клянусь небом, ну ты и красавчик, Джем Мейсон!»

Джем выступал на ярмарке уже второй год. Место ему организовывал Пэдди, беря за хлопоты десятую часть заработка Задиры за три дня. На деньги, заработанные в нынешнем сезоне, Мейсон собирался купить собственный фургон с лошадью, чтобы ездить по ярмаркам страны. Он хотел отправиться в Лондон и испытать свои кулаки там, где давали по двадцать гиней за бой, и Такер клялся, что туда-то они и отправятся, когда обзаведутся всем необходимым.

Драться в балагане было нетрудно. Большинство мужчин приходили после полудня, успев просидеть несколько часов в пивном шатре, и Джем сбился со счета, скольких подвыпивших шахтеров он без труда уложил в первые же секунды. Иногда решались попытать счастья здоровенные парни из литейных цехов — сильные и достойные противники со стальными руками, привычными таскать клещами раскаленные добела тигли. Однако литейщики не были обучены бою, понятия не имели о ритме, движении и концентрации и не могли предугадать действия соперника. Джему же всегда удавалось предупреждать атаки на ринге.

— У тебя есть чутье, Задира, — как-то сказал Пэдди. — У большинства ребят, даже больших и сильных, чутья нет, а у тебя есть, красавчик. У тебя оно есть.

Иногда Джему казалось, что именно работа с лошадьми с восьмилетнего возраста и воспитала в нем чутье — своего рода шестое чувство, подсказывающее, что будет дальше, мельчайшее изменение в исходящем от лошадей свечении, заметное только ему. Он всегда понимал лошадей. Джем чувствовал, если конь устал, если ему плохо или он в скверном настроении; если он возбужден присутствием по соседству кобыл и готов вздыбиться, пытаясь лягнуть человека, или если коня нужно обнять и погладить. Мейсону достаточно было просто постоять рядом с животным, и оно словно беззвучно шептало ему на ухо о своих нуждах и намерениях. Он сразу чувствовал хорошую лошадь, стоило ей повернуть голову, и плохую тоже чувствовал.

Джем оказался в портовой конюшне с тех пор, как его отец умер от легочной лихорадки, которой немало поспособствовали годы, проведенные Мейсоном-старшим в облаках пара в литейном цеху. Мать Джема бесплатно отдала сына учеником конюха в восьмилетием возрасте, и мальчик днями и ночами обихаживал, чистил и поил лошадей, натирал маслом седла и упряжь, ворочал вилами навоз — и получал за это только кров и еду. Ночевал он там же, в конюшне, и звон уздечек и топот копыт служили ему единственной колыбельной.

После того как зимой неожиданно заболела и умерла мать, десятилетний Джем остался один-одинешенек, если не считать лошадей. Тогда-то его заприметил старый мистер Фрайер, увидев умение мальчишки обращаться с лошадьми, и выкупил Джема, чтобы приставить подмастерьем к кузнецу в своей конюшне. С годами Мейсон превратился в крепкого парня с сильными руками, привыкшими махать молотом и раздувать мехи.

Когда Джему только исполнилось шестнадцать, в конюшню Фрайера заглянул Пэдди Такер: он объезжал окрестные города в поисках талантов и остановился подковать свою старую кобылу. Болтливый ирландец сразу заметил мускулистые руки и бугристые плечи Джема, его аккуратные и точные движения, когда юноша наклонялся, зажимая копыто кобылы коленями.

Пэдди решил, что на парня, умеющего обходиться с лошадьми, всегда можно положиться, особенно если он еще и кузнец. Лошади бесхитростны, и мальчишка умудрялся понимать и успокаивать их лучше всех, кого Такеру доводилось видеть. Парню даже не нужно было учиться: свое боевое чутье он доказал еще в тот момент, когда демонстрировал Пэдди свой размашистый удар справа. Молотить металл или людей на заднем дворе пивной — этот здоровяк годился и для того, и для другого, и они с Пэдди начали зарабатывать, организуя бои летними субботними днями.

Мужчины, которых Такер убеждал сразиться с Джемом на ринге, были едва ли не так же бесхитростны, как и лошади. Их следующее действие можно было предугадать с первого взгляда, а если они пытались хитрить, становилось только проще. Никто из них не понимал собственных сильных сторон: даже быстрый длиннорукий парень, который мог бы жалящими прямыми ударами одолеть Джема, вечно норовил нанести мощный фланговый хук в духе Билла Перри и полностью открывался. Мейсон угадывал следующий ход соперника еще до того, как тот начинал действовать.

Джем слыхал о Билле Перри еще со времен работы в портовой конюшне Типтона, прежде чем переехал на конюшню в Билстоне. И знал, что говорят о Билле теперь. Пэдди уверял, что Громила стар и совсем спился, но добавлял: «Не хотелось бы ссориться с ним без нужды. Билли был лучшим среди старых кулачных бойцов. Хотя поговаривают, что теперь у него совсем жалкий вид».

И вот в тот день, когда солнце немилосердно жарило посетителей ярмарки, Джем огляделся и с удивлением обнаружил, что перед его балаганом стоит Громила собственной персоной. Вокруг уже начала собираться толпа, и Билл Перри проковылял вперед, тяжело опираясь на палку и пытаясь разглядеть Джема. Рядом с ним шла женщина, походившая на гвоздарку, а позади стояла высокая смуглая цыганская девушка с черными волосами, собранными на затылке, одетая в мальчишечьи штаны.

Джем встретился с молодой цыганкой взглядом, и, как случалось у него с лошадьми, парня вдруг озарило. На секунду ему показалось, будто его что есть силы двинули под дых. Голова закружилась и наполнилась пляшущими огоньками, а сердце заколотилось о ребра.

Билл внимательно посмотрел на Мейсона и протянул полную горсть пенни:

— Я пришел поучить тебя уму-разуму, красавчик, и забрать твою десятку. Мальчишка, я покажу тебе, как дерутся настоящие мужчины!

Толпа, сбежавшаяся посмотреть на поединок между Громилой и Билстонским Задирой, взревела.

Я никогда прежде не видела таких, как он.

Никогда прежде не видела богов.

А теперь бог стоял передо мной в одних лишь штанах, и солнце заливало его золотым светом, а глаза цвета незабудок были обрамлены длинными черными ресницами. Он был прекрасно сложен и походил на мраморную статую, гладкую и чистую; изгибы мускулов сияли, словно полированное дерево.

Едва наши взгляды встретились, я ощутила его целиком и поняла, что он тоже ощутил меня, пока Билл с ревом отдавал распоряжения, будто пьяный адмирал. Впрочем, Билл и в самом деле был пьян.

Я ощутила его запах: теплое сено, дубовые угли, пряности и вспаханная земля жарким летним днем. Мне хотелось дотронуться до него, коснуться медово-золотистой кожи и сияющего лица. Хотелось запустить пальцы в блестящее золото волос и гладить тугие завитки кудрей. Меня охватила дрожь, закружилась голова. Ощущение было как от пропущенного удара.

Вдруг я снова поднялась над землей, глядя сверху, словно кружащий в небе жаворонок. Я видела, как он стоит на этом помосте, окутанный сиянием, и знала, что мне уже являлась эта картина. И еще знала, что нам суждено быть вместе. Я парила в высоте, надеясь, что ветер подтолкнет нас друг к другу, и мне нестерпимо хотелось нырнуть вниз и осторожно опуститься ему на плечо, увлечь за собой.

Но Билл продолжал буйствовать и задирать парня, вызывая его на драку, после бессчетного количества кружек, осушенных за три часа в пивной палатке вместе с Джейни, пока я гуляла по ярмарке, любовалась цветами и вдыхала запахи, хотя пару раз меня отгоняли от прилавков, решив, что я собираюсь что-нибудь украсть.

Там, в пивном шатре, Билл встал и заявил собравшейся вокруг него компании:

— Мы устроим настоящую пирушку. Обязательно устроим!

И тут кто-то обмолвился, что в округе объявился новый боец по имени Джем Мейсон, и предложил Громиле бросить ему вызов.

Путь на ярмарку в то утро выдался не из легких. Всю дорогу я ругалась с Биллом, который ковылял, опираясь на палку, направляемый Джейни, которая видела то, чего не видели глаза самого Перри. Причиной нашей с ним перепалки служило мое желание пойти в школу и учиться у мисс Уоррен. Я уже грезила о том, как буду в скромном платье сидеть в красивой комнате, читать Библию и пить чай с другими дамами.

Щедрость Билла к забастовщикам и штрафы за драки висели на «Чемпионе» тяжелым грузом. Мы задолжали пивоварам за эль, и они прислали записку (я сама прочитала ее Биллу), что с конца месяца перестанут поставлять бочки с пивом, пока не будет оплачен долг в шесть фунтов и двадцать три пенса. От магистратов едва ли не каждый день приходили требования погасить наложенные штрафы, мясник требовал два фунта и девять пенсов за мясо, а пекарь заявил, что будет брать по таннеру за буханку, пока Билл не заплатит причитающиеся два фунта. Нам еще повезло, что Перри оставался владельцем «Чемпиона» и не заложил его, чтобы получить кредит. Я ничего не понимала в купюрах и монетах, в наличности и вложениях, но знала: раз уж угодил в яму, не стоит рыть ее еще глубже.

Помимо всего нас осаждали заводчики, которым приглянулся наш участок на берегу канала, и они присылали приказчиков, предлагающих Биллу ссуды. Нам с Джейни еле удавалось его отговаривать, потому что за двадцать фунтов Громила был готов переписать на чужаков весь участок. А если бы он взял предложенные деньги, то быстро пропустил бы очередную выплату, и тогда у него забрали бы все: пивную, землю под ней, насосы и отличную деревянную барную стойку, а мы оказались бы на паперти. Так заводчики поступали с другими, чьи участки им хотелось заполучить.

Вот мы с Джейни и отговаривали Билла, но теперь он каждый день заводил разговор о деньгах, о том, как мы в них нуждаемся. Он злился на меня за желание ходить в школу и за то, что я не могла себе позволить тратить время на учебу.

В то утро по пути на ярмарку он, по обыкновению, ворчал:

— Тебя ребенком продали цыгане, и ты принадлежишь мне. Хочешь ты того или нет, барышня, но ты передо мной в долгу. Ты должна мне за кров, за безопасность, за то, что выросла такой фигуристой. Я своим потом и кровью добыл тебе дом. И ты никуда от меня не уйдешь. Не уйдешь, или снова будешь жить впроголодь. И не думай, красавица моя, что твой важный вид способен принизить честного рабочего человека в глазах окружающих.

Я предпочла не напоминать, что сам Билл не отработал полностью ни одного дня за все годы владения «Чемпионом», где я скребла, чистила и готовила, пока он проводил каждое утро, мучимый последствиями выпитого накануне пива, а каждый день и вечер «поправлял здоровье». Конечно, я любила эту большую глупую старую сволочь, но не ему было указывать, каким путем пойдет моя жизнь.

В тот день, как и все время с момента знакомства с сестрами Уоррен, я чувствовала тягу пойти по избранному мной пути. Я ощущала переплетение нитей, видела его. Меня манил зов судьбы — тихие песни, что кружили в голове подобно призрачному щебетанию жаворонка, парящего в дуновениях летнего ветра.

Мы закончили ругаться только дойдя до ярмарки, когда Билл сказал:

— Ты не ослушаешься меня. Ты не настолько непокорна, чтобы пойти против отца, и всем известно, что так и должно быть. Об этом даже в Писании говорится, так велит сам Бог в назидание капризным девчонкам вроде тебя, моя красотка Энни!

Он вместе с Джейни отправился в пивную палатку, где вокруг него, как всегда, собралась толпа. Но мы с Джейни обе понимали, что в драке Громила уже ни на что не годится. Он еле передвигал скрюченные ноги, да и голова стала его подводить — наверное, из-за всех тех ударов, что пришлось ей выдержать на ринге и в пьяных драках. Билл почти ничего не видел, хоть и утверждал, что видит. И, если уж на то пошло, я знала, что он мне не отец. Я любила Громилу, но отцом он мне не был, что бы сам ни говорил.

Но даже в стельку пьяным Билл слышал подначки собравшихся вокруг бездельников, подбивавших его на драку. Он посмотрел на меня, когда я вошла в прогретую солнцем и покрытую серой пылью палатку, и сказал:

— Я не стану противиться воле моей дорогой Энни…

Но он уже был изрядно навеселе, и его большая уродливая голова раскачивалась взад-вперед. Билл поднялся на ноги, и сидевшие за соседними столами, обернувшись, предпочли броситься врассыпную.

Один из убегавших пробормотал:

— На хрен с таким связываться… Это ж чудище…

Билл Перри и был чудищем. Он стоял, покачиваясь и грозя всем огромными кулаками, и даже пришедший с нами на ярмарку Кэп, который обычно поддерживал друга во всех «подвигах», сказал:

— Только не сейчас, Билли. Сегодня ты драться не будешь.

Громила возразил:

— Мне нужны десять фунтов того парня. Мне нужны деньги, если Энни отправится учиться. Разве не так, дочка? — Он направился туда, где я посреди толпы наблюдала за его буйством. — Они мне нужны. Нужны, господа. Потому что, если я их не заполучу, в «Чемпионе» больше не будет эля. Никакого эля! Это меня разорит, господа…

Толпа загудела, когда он пригрозил, что эля больше не будет, и Громила поковылял к выходу из палатки, а Джейни бросилась за ним, умоляя:

— Не надо, Билли…

Мы двинулись следом, а Перри шел через ярмарку, врезаясь в людей и выкрикивая, что он был чемпионом Англии.

Наконец мы добрались до балагана, где боксировал Джем Мейсон, и увидели, как он несколькими короткими комбинациями уложил молодого шахтера. Соперник свалился где-то через полминуты после того, как вышел на ринг, с ухмылочкой помахав приятелям высоко поднятыми кулаками. Надолго его не хватило. Джем Мейсон оказался быстрым и умным, а вдобавок прекрасно двигался.

Едва он разделался с шахтером, вперед вышел Билл с пригоршней пенни.

Тогда-то Мейсон и посмотрел на меня.

За нами стояла толпа, громко требующая поединка. Было заметно, что Джем совсем не горит желанием драться, понимая, в каком состоянии сейчас Громила.

Я сказала Джейни:

— Надо его остановить.

— Удачи тебе, Энни, — скривилась она. — К тому же Биллу нужны эти деньги. Если только у тебя где-нибудь не припасена десятка, чтобы он со всеми расплатился. Но не волнуйся: он очухается, как только выйдет на ринг.

Билл уже полез через канаты. На ринге маленький краснолицый ирландец в алой куртке и цилиндре принял деньги и поприветствовал нового претендента. Потом, потирая руки, обратился к толпе:

— Дамы и господа! Сейчас мы увидим настоящий поединок! И кто же в нем сойдется? Типтонский Громила будет драться с Билстонским Задирой! Вы до конца жизни будете вспоминать, что видели это собственными глазами! Подходите, друзья, подходите! Такое нельзя пропускать!

Джем Мейсон, приплясывая, ушел в свой угол. Толпа все разрасталась, со стороны палаток бежали люди, услыхавшие, что намечается бой между Громилой и Задирой.

Меня охватило дурное, очень дурное предчувствие. Я увидела черные одеяния, венки и катафалк и поняла, что это будет последний бой Билла, если я выпушу его на ринг. Потом снова вернулся этот зов, ощущение, что Большой Том с улыбкой смотрит на меня с неба, что гомон и пение толпы предназначены только мне и что здесь, на пыльном ярмарочном поле, я сумею направить свою лодку в нужное русло. Я осмотрелась, оценила окружающую обстановку и ясно увидела смысл, словно прочитав его в книге. И, глядя на Джема Мейсона, прикинула свои шансы. Шансы хотя бы дотронуться до него.

Я протиснулась сквозь толпу к рингу в тот самый момент, когда Билл перелезал через канат, ухватила Громилу за плечо и дернула назад так, что он повалился в толпу, а сама выскочила на дощатый помост. Выпрямившись, я подняла кулаки, а потом сбросила куртку и осталась в белой рубашке и штанах.

Толпа радостно завопила, хотя некоторые и зашикали. Но некоторые орали:

— Давай, Энни! Давай, Энни!

Ко мне подскочил коротышка ирландец:

— Убирайся, мелюзга! Задира не станет драться с девчонкой! Женщинам нельзя на ринг…

Я несильным прямым ударом ткнула его в нос, и ирландец отпрыгнул, прикрыв лицо рукой. По пальцам потекла кровь.

— Ай! Вот же дрянь!

Я сказала громко, чтобы слышала толпа:

— Здесь нигде не сказано, что женщинам нельзя. Я умею читать, мелкий ты жулик! Здесь не сказано, что женщины не могут драться, а мы заплатили свой шиллинг. Я Энни Перри, дочь Громилы, я могу победить любого мужчину и легко справлюсь с этим красавчиком!

Услышав это, толпа обезумела, и теперь уже меня подбадривали все. Большая группа гвоздарок перед рингом скандировала:

— Вперед, Энни! Вперед, Энни!

Толпа оттаскивала Билла прочь, а он все кричал:

— Я тебя на это не благословляю, девчонка! Не будет тебе моего благословения! Чти отца своего! Чти отца своего!..

Несмотря на показную браваду, сердце у меня колотилось, и я принялась перепрыгивать с ноги на ногу — отчасти для того, чтобы унять дрожь в коленях.

Джейни подскочила к помосту и помахала мне рукой. Я наклонилась к ней, и она сказала:

— Следи за его правой. А еще Задира любит комбинации, и он быстрый… Да поможет тебе Бог, Энни!

Я обернулась. Коротышка ирландец выталкивал Мейсона из угла со словами:

— Давай, Джем! Преподай этой сучке урок!

Я пляшущей походкой приблизилась к нему, боксируя, но Джем встал передо мной, опустив руки, и покачал головой. Ему пришлось перекрикивать толпу, чтобы его услышали.

— Я не стану бить девушку. Прости, золотко, но не стану. Пэдди вернет тебе твой шиллинг. Я не буду с тобой драться.

Теперь я разглядела его как следует. Он был дюймов на пять выше меня, но руки у него были коротковаты, им недоставало моего размаха. Ноги напоминали барабанные палочки: широкие, как ветви дуба, вверху и изящно округлые в икрах. Плоский живот бугрился кубиками мускулов, а широкие округлые плечи напоминали потолочную балку, причем правое плечо было больше левого. Шея у него выглядела тонковатой для бойца, а на лице не было заметно никаких следов — не верилось, что он вообще выходил на ринг. Бинты на руках пестрели брызгами крови после боя с шахтером. А еще я чуяла запах Задиры, и от этого мне хотелось прыгать и плясать.

Толпа принялась браниться и свистеть, и Джем обернулся, поднял руки и прокричал:

— Я не бью женщин!

Кто-то рявкнул в ответ:

— Самое время начать, малыш! Они по-другому не понимают. Джем! Давай, врежь ей!

А гвоздарки распевали:

— Э-э-эн-н-ни-и-и… Э-э-эн-н-ни-и-и… Э-э-эн- н-ни-и-и…

Посмотрев в лицо сопернику, я вдруг сообразила: это же тот самый мелкий гаденыш с Типтонской портовой конюшни, который обозвал меня цыганвой в тот день, когда я с Биллом и Кэпом впервые оказалась в Типтоне.

Я продолжала приплясывать перед ним, а он все качал головой и уже собирался повернуться и уйти, хотя толпа продолжала освистывать его и обзывать трусом. Тогда я сдвинулась чуть вбок и нанесла быстрый прямой удар ему в лицо. Кулак пришелся в щеку, распоров кожу, и Джем взвился, сверкнув глазами.

— Вот тебе и шрам на милом личике, наглый пустомеля, — бросила я.

Он оглядел меня, все еще не приняв стойку, все еще с опущенными кулаками, и сказал:

— Я тебя знаю. — И улыбнулся. По щеке у него текла кровь, и, вытерев ее, Джем с удивлением посмотрел на собственные пальцы. — Я не стану бить девушку. Поцеловать поцелую, но бить не буду, — заявил он, не переставая улыбаться мне.

— А вот я тебя целовать не стану, — ответила я и еще дважды достала его короткими ударами, после чего врезала правой прямо в живот.

От удара Джем согнулся, и толпа взревела.

— А ты ведь этому училась, верно? — спросил он, выпрямляясь и тяжело дыша. И отступил на шаг, встав в стойку и подняв кулаки для защиты. — Но бить я тебя все равно не буду, — предупредил он.

— Что ж, а я тебя — буду, — ответила я и отходила его правой и левой по предплечьям.

Кулаками я ощущала жар его кожи, и удары получились неплохие — наверняка останутся синяки, — но Джем даже не поморщился и никак не показал боли.

Он отступил, не опуская кулаков, а я наблюдала за его движениями, чтобы вовремя заметить, когда он переместит руки, начнет делать ложный выпад или пригнет голову. Глядя ему в глаза, я пыталась найти брешь в его защите для прямого удара. На секунду защита ослабла, а этот нахал все продолжал мне улыбаться.

Тогда я оттолкнулась ногой и нанесла длинный удар левой рукой поверх его защиты, и в этот момент Джем нырнул в сторону, и я, потеряв равновесие, провалилась в пустоту на том месте, где он только что был. Зрители охнули, и Джем обернулся к ним, вскинув кулак. Все думали, что я упаду, но не тут-то было. Я удержала равновесие и резко развернулась сама, одновременно выбрасывая левый кулак для размашистого бокового удара. Задира все еще стоял с поднятой рукой, повернув голову к толпе, и атака получилась на славу: кулак угодил ему сбоку в челюсть, и я услышала хруст, хотя не могла поручиться, что это было — мои пальцы или его челюсть. Голова Джема дернулась вверх и в сторону, а тело осталось на месте.

Под испуганный вздох зевак Джем Мейсон рухнул на ринг: колени у него подогнулись, и он растянулся на досках. Маленький ирландец воскликнул:

— Боже правый!

Когда раздался звук упавшего на доски тела, толпа на секунду умолкла, а потом буквально взорвалась криками, воплями и ревом, словно скот привели на бойню. Я видела, как Джейни обнимается с гвоздарками, а мужчины машут шляпами. За спинами толпы я заметила большую уродливую голову Билла. Он кивнул мне и улыбнулся. Тут появились констебли, пытаясь протолкнуться к рингу.

В этой суматохе я поглядела на Джема, который еще не пришел в себя. Глаза у него были закрыты, а на лице застыла все та же дурацкая улыбка. Он походил бы на довольного ребенка у груди матери, если бы не ссадина от удара на щеке.

Я нагнулась к нему и сказала:

— Ты должен мне десятку.

Вокруг ринга уже вовсю махали кулаками: констебли попытались разогнать собравшихся. Толпа колыхалась, то распадаясь, то сливаясь вновь, будто стая скворцов.

Коротышка ирландец похлопал Мейсона по здоровой щеке:

— Очнись, Джем!

И тот вдруг открыл глаза. Увидев меня, он снова улыбнулся и сказал:

— Громила хорошо тебя научил, Энни Перри.

— Я же цыганка, Джем, — ответила я. — Мы все способны драться… и забрать твои деньги.

— Теперь-то ты меня поцелуешь? — спросил он.

— Ладно, так и быть, — ухмыльнулась я. — Но сначала получу свою десятку.

Толпа скандировала мое имя, а констебли молотили дубинками направо и налево, чтобы прогнать людей с дороги. Джейни кричала мне, чтобы я шла к ней, но ирландец сказал:

— Пойдем-ка в шатер… Давай, девчушка.

Толпа снова радостно загудела, когда Джем встал и встряхнул кулаками. Мужчины кричали:

— Да тебя девка отделала! Стыдись, Задира! — Но он только смеялся в ответ.

В палатке Джем утерся, натянул рубашку и сказал:

— Лучше отдай ей все, что у нас есть, Пэдди.

И Такер, открывая денежный ящик, заныл:

— Ты же не отдашь ей всю выручку, Джем! У нас тут в любом случае десятки, наверное, не наберется. К тому же она девчонка. И поединок был нечестный: ты не дрался! Это просто расточительство, Джем! Она же цыганка, она нас околдовала!

Но Джем с улыбкой ответил:

— Все честь по чести, Пэдди. Удар с левой был просто убойный. — Он обернулся ко мне: — Такое еще никому не удавалось, Энни Перри. Вот и маленькая зарубка на шеке. — Он коснулся уже запекшейся крови на ссадине.

— Значит, поцелую тебя как следует, — пообещала я, и он рассмеялся.

Потом мы посмотрели друг другу в глаза, он обнял меня, а я положила ладонь ему на затылок, притянула его к себе, и мы поцеловались. И это было лучше, чем выиграть целую тысячу поединков.

— Ну вот! Теперь они еще и целуются! — взвыл Пэдди.

Я сказала Джему:

— Можешь оставить себе деньги, мальчик.

— Какая славная девушка! Настоящая христианка! Честь ей и хвала! — забормотал Пэдди.

— Ты честно их выиграла, Энни, — возразил Джем.

— Ты и правда не дрался со мной, я знаю. Но я тебя вырубила, так что не забывай об этом, когда захочешь повидаться снова.

— Я зайду в «Чемпион», — пообещал он.

Он обнял меня крепко-крепко, как делал Большой Том, когда я была совсем маленькой. И, как ни странно, я и правда вспомнила отца и его длинные сильные руки. Джем посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Мы можем пойти дальше вместе, ты и я, Энни Перри.

Снаружи донесся какой-то шум, и я услышала рев Билла:

— Это моя дочь, и я должен убедиться, что эти джентльмены обходятся с ней подобающим образом!

— Оставь ее в покое, Билли! Она пошла за твоими деньгами! — увещевала в ответ Джейни.

Мы вышли на улицу и увидели, как парочка бобби пытается не дать Биллу снова взобраться на ринг. Публика между тем начала расходиться под палящим послеполуденным солнцем.

Коротышка Пэдди подбежал к полицейским и сказал:

— Все хорошо, констебли. Этот джентльмен — наш друг.

— Где моя Энни? — спросил Громила.

— Я здесь, Билл, — откликнулась я.

Он прищурился, вглядываясь, и всем стало ясно, что зрение ему изменяет. Потом Перри вытянул руку и нащупал меня. Когда его большие грубые пальцы коснулись моего лица, он произнес:

— Солнце меня, конечно, ослепило, Энни, но я тебя видел. И видел, как ты отлично врезала ему сбоку.

Пэдди положил руку Биллу на плечо и сказал:

— Мистер Перри, меня зовут Патрик Такер, я агент спортсменов. Можно я угощу вас пивом и мы обсудим одно небольшое деловое предложение?

Джейни подошла ко мне:

— Ты забрала у него деньги?

— Нет, Джейни, — ответила я. — Пусть оставит их себе.

— Энни, без них нам крышка, — предупредила она.

И тогда я сказала:

— Джейни, я только что встретила мужчину, за которого выйду замуж.

Толпа уже почти совсем рассеялась: одни отправились смотреть представления, другие вернулись в пивную палатку; Джейни ушла вместе с Биллом, Пэдди и Кэпом. Джем сел рядом со мной на дощатый помост перед балаганом, греясь под послеполуденным солнцем.

Он выглядел тихим и задумчивым. Взяв меня за руку, он сказал:

— На всем белом свете я не встречал никого прекраснее тебя, Энни…

И мне это понравилось. А еще мне нравился крошечный шрам на щеке, который я ему оставила.

Я рассказала ему, что учусь читать и собираюсь пойти в школу, а он поведал, что на мою десятку намерен раздобыть настоящий фургон и пару крепких пони, чтобы ездить по ярмаркам. Еще он был кузнецом, а это вполне почтенное ремесло.

Ярмарка затихла, артисты и музыканты начали собираться в путь — это был последний день Ламмаса. Я сидела довольная, держась за руки с Джемом, и чувствовала себя счастливицей, умницей и красавицей.

Вдруг на дальнем конце поля краем глаза я заметила фигуру человека, стоявшего возле чахлой ивы между двумя палатками. Он смотрел в нашу сторону с дальнего края пыльного утоптанного участка земли. Едва заметив этого мужчину, я поняла, что он смотрит прямо на нас. Он был в черном плаще и старомодной треуголке.

Школа для бедных разместилась в каменном доме, где раньше находилась контора хлеботорговца. Два месяца рабочие чистили стены снаружи и ремонтировали здание внутри, установив в самой большой комнате красивые сосновые двери, парты и школьную доску. Удобства располагались в маленьком кирпичном строении за домом и были подсоединены к новой канализации, недавно проложенной для домов на холме над Типтоном.

За работами наблюдали сестры Уоррен вместе с отцом, которому после множества визитов к окрестным богачам удалось найти деньги на аренду и перестройку, а также на скромное жалованье для двух новых учительниц. Каждый благотворитель внес небольшую сумму, и вместе с вложениями приходского совета и самой церкви денег хватило на открытие школы.

Преподобному Элайдже Уоррену даже удалось убедить сэра Эндрю Уилсона-Маккензи и братьев Бэтчей, Джеремайю и Джозайю, что в их же интересах позаботиться об образовании детей из бедных семей. Он утверждал, что недавние забастовки и беспорядки в городе — следствие невежества бедняков и отрыва их от Слова Божьего. Живущие в нужде всегда будут жертвами крамольных идей радикалов, пока обретаются во тьме и пустоте в отрыве от слова Его, уверял преподобный. И пока бедняки не научатся читать, они так и будут прозябать в этой тьме. И лучше всего начать с детей. Переписка с лондонским епископом убедила Уоррена, что детский труд в шахтах и гвоздарных мастерских вскоре ограничат более строго. За прошедшие месяцы Элайджа немало времени провел за чаем в домах заводчиков, убеждая их в том, во что истово верил сам: надлежащее христианину попечение о бедных — ключ к тому, чтобы не допустить революции.

— Они должны понять свое место в установленном Богом миропорядке, — говорил преподобный. — Следует отдавать кесарю кесарево, а Богу Божье.

Элайджа справедливо предположил, что наибольший отклик его рассказы о нищете и грехах, переполняющих улицы и переулки города всего в паре миль от изящных портиков новых усадеб, найдут у дам. Сильнее прочих была тронута леди Уилсон-Маккензи из Ардли-холла, потрясенная недавним ограблением и совершенно убежденная в том, что христианский долг ее мужа состоит в заботе о бедняках прихода.

Преподобный Уоррен также упомянул, что в других частях региона нонконформисты, квакеры и методисты уже строят жилье и школы для рабочих и предлагают сократить рабочий день и повысить оплату. Даже католики в Бирмингеме организовали для бедняков воскресные школы и вечерние классы чтения Библии.

Братья Бэтчи сами были баптистами, но согласились поучаствовать; Джеремайя посчитал, что новые технологии в литейной промышленности уже в ближайшем будущем потребуют знания арифметики, а значит, нужны работники, умеющие читать и писать. Отец Бэтчей тоже когда-то работал в литейном цеху, но сумел выбиться в люди, потому что мать научила его читать. Из гвоздарей Бэтч-старший вскоре поднялся до владельца литейного цеха и фабриканта железных изделий, а потом построил в двух милях от порта прекрасный дом, возвышающийся над заводом, носящим теперь имена его сыновей.

Сэр Эндрю был в меньшем восторге от идеи регулярных отчислений в пользу новой школы, но под давлением жены согласился выплачивать месячное жалованье очаровательным дочерям преподобного.

И вот в первую пятницу сентября, когда город накрыл проливной дождь, преподобный Уоррен, его дочери, сэр Эндрю и леди Уилсон-Маккензи, Джеремайя и Джозайя Бэтчи, мистер Томас и мистер Джон Поттедж из приходского совета и мистер Чалмерс, репортер «Бирмингем джорнал», с группой леди и джентльменов из числа паствы недавно освященной церкви Святого Михаила на Холме выстроились в новом классе под вывеской «Добро пожаловать, дети!» в ожидании прибытия первых учеников на занятия, которые должны были начинаться ранним вечером по будням и идти весь день по субботам. Над небольшим возвышением в конце комнаты, под высоким окном, испещренным сейчас каплями дождя, висело темное деревянное распятие, только что принесенное из новой церкви.

Прекрасные французские бронзовые часы, купленные сестрами Уоррен и установленные на каминной полке, отсчитывали время до назначенного часа. Пробило четыре, и класс на мгновение наполнился звоном. Почетные гости стояли в безмолвии.

Никто не явился.

Мисс Эстер, сидевшая за столом с открытой тетрадью для записи учеников, покосилась на отца. Тот бледно улыбнулся. Мисс Джудит стояла в дверях, бросая взгляды на дорогу, по булыжникам которой хлестали тяжелые капли дождя. На козлах карет, вереницей стоявших снаружи, ворчали, кутаясь в клеенчатые плащи, кучеры и лакеи; фыркали и били копытами кони.

Когда прошло пять минут после назначенного времени, преподобный Уоррен обратился наконец к собравшимся:

— Помолимся?..

Сэр Эндрю стукнул тростью об пол и выпалил:

— Помолитесь как следует, преподобный, потому что ваши листовки и увещевания с кафедры, похоже, не особо помогли. Где же те толпы неимущих невежественных бедолаг, которым мои деньги должны пойти во благо?

Эта вспышка ошеломила Элайджу, но тут вперед вышел Джозайя Бэтч и сказал:

— При всем моем уважении, сэр Эндрю, рабочая смена заканчивается только в шесть, и многим по пятницам выплачивают жалованье.

— В таком случае, полагаю, возрождению, даруемому Словом Божьим, они предпочтут возлияния, даруемые «Чемпионом Англии», — проворчал сэр Эндрю.

— Прошу вас, сэр Эндрю… — поднял руку священник.

Остальные собравшиеся неловко переминались с ноги на ногу. Мистер Томас из приходского совета попытался взять слово:

— Если позволите, господа… — но сэр Эндрю оборвал его:

— Не позволим, сэр. Я чувствую себя одураченным.

Со стороны коридора, ведущего к кухне и хозяйственным постройкам, донесся звон. Дверь открылась, и Джесси, отважная экономка преподобного, вкатила в класс довольно шаткую сервировочную тележку. Сопровождаемая взглядами собравшихся, она провезла тележку, нагруженную чайником, чашками с блюдцами и молочником, в центр помещения. Когда перезвон ложечек и фарфора затих, Джесси посмотрела на людей, обернувшихся к ней.

— Прикажете подать чай, сэр? — с сомнением спросила она.

Сэр Эндрю фыркнул.

— Велю приготовить карету, — бросил он и направился к выходу, не обращая внимания на умоляющий взгляд жены.

В этот момент мисс Джудит, по-прежнему стоявшая у дверей, обернулась и воскликнула:

— Ученик! Ученик идет!

Собравшиеся в классе поспешили выстроиться приветственным полукругом под вывеской, а Джесси откатила в сторону чайную тележку. Мисс Эстер продолжала сидеть за широким дубовым столом в самом центре группы встречающих, а сэр Эндрю с недовольным ворчанием занял место в дальнем конце класса.

И тогда в дверях, промокшая до нитки и раскрасневшаяся от бега под проливным дождем, появилась Энни Перри.

В фургоне по пути к Халлоу-Хиту я пыталась разбирать по буквам и читать вслух слова библейского Бытия — истории Сотворения мира. Библию подарила мне мисс Джудит в первый день обучения в школе и велела читать ее каждый день, начав с Бытия. Я отучилась в школе уже почти две недели, да еще две полные субботы и, по словам мисс Джудит, чудесно читала.

Прошло семь лет с небольшим с тех пор, как я побывала на ярмарке в Халлоу-Хит. И семь лет с того дня, как я в последний раз видела маму, малышей и Томми. И вот теперь я возвращалась туда в фургоне с красиво расписанными бортами: с одной стороны — «Джем Мейсон, Билстонский Задира», а с другой — «Энни Перри, Дочь Громилы». Яркие буквы в окружении звездочек сопровождала подпись: «Знаменитый боксерский балаган Пэдди Такера, известный по всей империи».

К тому времени, как мы пустились в путь — я, Джем и Пэдди, правивший парой хороших крепких кобов, — я уже могла самостоятельно прочитать надписи. Джем купил фургон, Пэдди заказал роспись у художника из Бирмингема, а потом мы погрузили внутрь разобранный помост с канатами и отправились на последнюю конную ярмарку этого лета.

Пэдди сказал Биллу, что вместе мы с Джемом легко заработаем двадцать фунтов, учитывая интерес публики к Задире и нечастое появление на ринге женщин.

— К тому же дочка у тебя красавица, Билл, — добавил Такер. — Редкая красавица, и мужчины будут готовы сорить деньгами, лишь бы увидеть ее раздетой до рубашки и панталон.

При этих словах Билл схватил Пэдди за глотку, и тот едва успел выдавить, что костюм у меня в любом случае будет приличным и что сам Такер позаботится о соблюдении порядка. В конце концов Билл согласился. «Чемпион» стоял закрытый, потому что выпивка у нас закончилась, а расплатиться по долгам с пивоварами было нечем. К концу августа хлеб и сыр нам покупал Кэп.

Мисс Эстер сказала, что Библия — Слово Божье и что в ней заключены вся мудрость и все знания мира, поэтому, прочитав эту книгу, я получу все необходимое, никогда не буду испытывать нужды и не погрязну во тьме.

Первый день в школе оказался потрясением: я одна против сливок общества, и с меня на пол ручьями стекает вода. Больше в тот раз из порта никто не пришел, потому что была пятница, день зарплаты. Собравшиеся шишки рассматривали меня, словно грязное кухонное полотенце. Улыбались только сестры Уоррен.

— Энни! Ох… Благослови тебя Господь, дорогая! — воскликнула мисс Эстер и повела меня к столу, где лежала тетрадь, в которую вписали мое имя, место жительства и имя отца.

Высокий мужчина в красивом сюртуке, по виду — грубиян и скандалист, проворчал:

— Эта девушка — уже не ребенок, преподобный Уоррен. В таком возрасте она и сама может иметь детей.

— Это дочь Билла Перри, кулачного бойца, — пояснил преподобный Уоррен. — Она живет в трясине порока и невежества в его пивной, настоящем логове ужасающего греха, сэр Эндрю. Девчушке всего шестнадцать, но она очень умна. Сама выучила алфавит!

Сэр Эндрю подошел поближе и принялся рассматривать меня, словно лошадь на ярмарке, а потом буркнул:

— Похожа на цыганку. Вы позволите этой твари бывать в обществе ваших дочерей?

Он сурово уставился на меня, и я ответила таким взглядом, будто проклинаю его. Я смотрела богатею прямо в глаза, пока он в испуге не отвел взгляд, и я поняла, что победила. У меня кулаки чесались врезать сэру Эндрю, и я ничуть не боялась его, хотя другие в этой комнате, похоже, боялись.

Уилсон-Маккензи направился к двери.

— Возможно, ваши дочери научат ее почтительности в присутствии благородных людей. Девчонка нахальна и дерзко себя ведет. Впрочем, чего еще от нее ждать? Говорят, ее отец — самый настоящий дикарь! — Он громко фыркнул, покачал головой и бросил своей жене: — Идем, Агнес.

Стоило им выйти, как все успокоились. Мисс Джудит взяла меня за руку:

— Милая Энни, пожалуйста, не отказывайся от учебы из-за сэра Эндрю.

Мисс Эстер взяла меня за другую руку и добавила:

— Это человек самого фанатичного и мстительного нрава, но мы докажем, что он ошибается.

Про себя я подумала, что в мстительности ему до меня далеко, и решила: надо рассказать Билли, какая о нем ходит молва, и не забывать сэра Эндрю в своих вечерних проклятиях.

В ту пятницу я оказалась единственной ученицей, но уже в субботу нас стало двенадцать, хотя я была старше остальных на четыре года и намного выше ростом. В то утро, когда мы все явились в школу, мисс Эстер и мисс Джудит, светясь от счастья, суетились вокруг, и первым делом ученикам пришлось пойти и умыться в сарае за домом, где находились умывальники и туалеты. А еще там крутилась коренастая шотландка, которая сочла нас грязнулями и принялась тереть лица малышей мокрой тряпкой, пока дети не расплакались.

После этого мы, склонив головы, помолились вместе с преподобным, а после расселись по красивым скамьям из ошкуренного дуба. Каждый получил грифельную дощечку и мел, и мы начали учить буквы, начиная с «а».

Я буквы уже знала, поэтому писала те слова, которые нравились мне больше всего. Я написала «Джем», потом — «люблю» и «Громила». Последнее слово казалось мне особенно красивым с его раскатисто рычащим «р» и режущим «и». Еще я написала «Библия», и «Бог», и «мисс Джудит», и «мисс Эстер».

Тут я задумалась над тем, почему слова означают именно то, что они означают. Почему несколько крошечных букв в один ряд называют предмет, и все понимают, о каком предмете речь? Почему «к-о-ш-к-а» означает кошку? Почему «с-л-о-в-о» означает слово? Слово. Слово. Слово. От напряженных размышлений у меня разболелась голова.

А потом мелкий паразит рядом со мной поднял руку и заявил:

— Мисс Джудит, эта цыганская девчонка не учит алфавит. Она пишет.

Мисс Эстер подошла и отвела меня в другую комнату, поменьше, где стоял стол.

— Энни, ты намного опережаешь других детей, — сказала она. — Мы будем учить тебя отдельно, потому что ты читаешь намного лучше остальных.

И дальше наступило неописуемое счастье. Следующие две недели каждый вечер и целый день по субботам я сидела за этим большим дубовым столом вместе с мисс Эстер, и мы разбирали Библию. Я читала Бытие, а учительница поправляла меня, если получалось неверно, и мне приходилось прописывать и проговаривать каждое слово, выстраивая их одно за другим, словно удары в комбинации, чтобы продраться через предложение. И как же я радовалась, когда Бог наконец создал зеленую землю из хаоса и повелел: «Да будет свет»!

Еще мы с мисс Эстер разговаривали. Я рассказала ей о маме, о Большом Томе и о том, как оказалась в Типтоне с Биллом Перри. Я рассказала ей, как научилась драться, и она слушала, от волнения прикрыв ладонью свои красивые губы, а потом воскликнула:

— О, Энни!..

Правда, я умолчала о том, что ходила на ярмарки. О Джеме Мейсоне я рассказывать тоже не стала, вспомнив, как на третьей главе Бытия, когда Адам застеснялся своей наготы и спрятался, мисс Эстер покраснела и принялась объяснять, что до того, как Адам и Ева съели яблоко, праведность служила им одеянием, но, стоило Еве откусить кусочек, они осознали свою наготу и сделали себе одежду из шкур.

И уж тем более я не призналась, что теплой ночью в высокой траве за «Чемпионом» видела Джема Мейсона определенно не в одеянии из праведности.

Я понимала, что мы с учительницей происходим из разных миров. Она никогда не жила в кибитке со всеми тамошними запахами и ссорами между братьями и сестрами и не слышала, как ее папа ерзает на маме холодной декабрьской ночью. Мисс Эстер рассказала мне о своей матери, которая умерла, когда им с сестрой было одиннадцать. Если честно, я вообще не могла представить, чтобы ее отец, сухощавый сутулый человек с тонкими губами и костлявыми руками, был способен «поерзать» хоть на ком-то. Похоже, вся красота досталась сестрам от матери. Преподобный иногда смотрел, как мы с девушками вместе читаем, и улыбался, отчего губы растягивались и обнажали зубы, так что улыбка больше походила на оскал.

Дорога в Халлоу-Хит заняла большую часть дня, и когда мы приехали вечером накануне начала ярмарки, она показалась мне такой же большой, как и в те времена, когда мы бывали здесь с Большим Томом.

Пока Джем и Пэдди собирали ринг и помост и ставили на ночь палатки, я прошлась по свежескошенному полю — на этот раз в мягких туфлях, а не босиком. Я увидела ворота, возле которых когда-то сидела беременная мама вместе с Бенни, Тэссом, Мерси и Черити, и все они смотрели, как Томми уводит меня на продажу. Я видела длинную рыжую грунтовую дорогу, по которой мы шагали в то утро с распухшими от голода животами.

Я подумала: где теперь мой брат, где все мои родные и почему они так и не приехали в Типтон, чтобы разыскать меня? Томми обещал, что они будут приезжать, но никто так и не появился. Впрочем, не сказать чтобы я из-за этого сильно страдала. Мысли о родственниках и о том, как сложилась их судьба, совершенно не волновали меня, даже когда я стояла на том самом месте, где в последний раз видела мать. Наверное, причиной была любовь к Джему, которая согревала и переполняла меня с тех пор, как я увидела его и ощутила в себе эту искру. Или дело было в том, что я училась чтению и прочему, училась драться и зарабатывать деньги. Иногда радость способна вытолкнуть печаль из сердца, как новый гвоздь выталкивает старый.

Было все еще тепло, и воздух казался туманным и нежным. Мужчины устанавливали помост для торгов, чуть трепетала пивная палатка, возле которой разгружали бочки с большой телеги. Пони и лошадей, выставленных на продажу, разместили в большом загоне в дальней части ярмарки — в стойлах или просто на привязи. Вдали, там, где стоял наш фургон, я увидела Джема в белой рубашке и кепке; он говорил с кузнецом.

Я сидела на том самом месте, где в прошлый раз оставила маму с детьми. На смолевках и васильках на обочине уже созрели семена; коробочки смолевок потрескивали на легком ветру, а облетевшие головки васильков кивали, роняя семена на землю. Пушистые гроздья таволги нависали над обочиной, и повсюду с жужжанием суетились пчелы. Я вдруг поняла, что не хочу возвращаться в черный и закопченный Типтон. Мне не хватало мелких летних цветочков, осыпающихся в сентябре, живых изгородей, усеянных спелой ежевикой, которая напоминала о тех временах, когда другой еды у нас не было.

Мисс Эстер как-то сказала мне, когда мы сидели за столом, готовясь читать Библию:

— Ты многое перенесла в своей жизни, Энни.

— Вы тоже, мисс Эстер, — ответила я. — Ваша мама умерла. А моя всего лишь меня продала.

Она печально улыбнулась и сказала:

— Думаю, женщинам следует стойко переносить боль. Возможно, это кара Господня за искушение Евы. Хотелось бы мне ошибиться, но, боюсь, так и есть.

Мне нравился ее голос, нравилось, как она произносит слова. Мне хотелось избавиться от своего цыганского акцента пополам с местным и говорить как мисс Эстер. Ее маленькие и аккуратные губы двигались от слова к слову точно и размеренно, как минутная стрелка часов.

Я сказала:

— Джейни Ми говорит, что женщина в этой жизни должна уметь бороться, иначе мужчины собьют ее с ног и растопчут.

— Энни, я не одобряю способ борьбы, выбранный Джейни Ми, но отчасти ее понимаю. — При этих словах мисс Эстер покраснела и взглянула вверх, словно опасаясь, что кто-то оттуда может за ней наблюдать. — У меня есть еще много книг, Энни, которые ты сможешь прочитать, когда научишься. Они замечательные. Книги, которые открывают мир.

— Значит, Библия — не единственная книга, которая мне нужна, мисс Эстер?

Она снова огляделась, и я поняла, что учительница сама боится того, что собирается сказать.

— Библия важна, Энни. Но это не единственная книга на свете. И не единственная важная книга. Но ты будешь моей лучшей подругой, если не станешь повторять этого при моем отце…

Погрузившись в мечты и воспоминания, я не сразу заметила, что Пэдди и Джем зовут меня. Пэдди размахивал караваем хлеба и большой головкой сыра. Я поняла, что проголодалась, и пошла к ним. Они уже покормили, напоили и привязали лошадей, а рядом с фургоном разбили небольшую палатку. Джем набрал веток и развел костер. Уже был поставлен помост с полосатыми стойками по углам ринга, между которыми были натянуты толстые белые канаты. Перед рингом красовалась большая раскрашенная вывеска:

Сестры Уоррен стояли у окна в доме викария, глядя на отливающую сталью стену дождя. Верхнюю часть высокого сводчатого проема по-прежнему закрывали деревянные строительные леса, где еще меньше часа тому назад мастера в полотняных фартуках трудились, вырезая и высекая искусное обрамление окна с изображениями святых в стиле новой готики: его выбрали для дома викария из розового песчаника и церкви Святого Спасителя из красного кирпича. Вид из окна на огороженный забором сад и склон холма, спускающийся к Типтону, заслоняли сосны и стальные строительные леса, обтянутые промокшими холстами, там, где строились новые здания. Церковь и жилище викария возвели первыми, там осталось доделать несколько мелких декоративных элементов, и теперь вдоль широкой дороги, еще не до конца замощенной булыжником, постепенно росли два ряда больших домов с обнесенными глухим забором садами и округлыми башенками, наводящими на мысль о шотландских замках. Дорога величественной дугой тянулась от высокого красного здания церкви и вскоре должна была превратиться в приятную улицу с деревьями по обеим сторонам, где предстояло жить семействам фабрикантов, купцов, торговцев углем и лесом. Место было предусмотрительно выбрано на возвышении и с наветренной стороны от порта с его зловонным каналом, чадящими трубами, пылающими печами и покосившимися лачугами.

Сегодня потемневший от копоти порт скрывала от взглядов сестер грязно-серая туча, из которой лил дождь, стекающий ручейками и речушками по щебенке дороги.

Вверх по холму сквозь дождь, разбрызгивая колесами воду из луж, ехала коляска, запряженная парой глянцевых от дождя серых кобов. Она появилась из-за угла, и укутанный в клеенчатую накидку кучер резко остановил экипаж возле дома викария. Поставив коляску на тормоз, возница с трудом выбрался из-под промокшей накидки и спрыгнул, чтобы с поклонами и извинениями открыть дверцу преподобному Элайдже Уоррену, который осторожно ступил на залитую дождем мостовую.

Сестры Уоррен вместе с отцом жили в новом приходе уже пол года. Хотя церковь Святого Спасителя недавно освятили, скамьи в ней еще не доделали, и плотники приходили в храм каждый день, строгая и приколачивая сосновые доски, шлифуя углы и резные украшения каждой скамьи. В здании стоял запах свежего лака.

Сейчас преподобный двигался пляшущей, неровной походкой, пытаясь перепрыгнуть или обогнуть лужи, и промокший длинный черный плащ шлепал по спине всякий раз, стоило Элайдже резко остановиться, пытаясь выбрать путь к дорожке, которая вела к дому. С широких полей его черной шляпы вода лилась сплошным потоком.

Заметив, что девушки смотрят на него через витражное окно, он помахал рукой и ухмыльнулся с комическим отчаянием, стараясь привлечь внимание дочерей.

Девушки рассмеялись, увидев этот жест, столь нехарактерный для их строгого и величественного отца, и отбежали от окна. Джудит крикнула сквозь смех:

— Скажи Джесси, пусть приготовит теплые полотенца!

Эстер выскочила из комнаты в гулкую от свежей деревянной обшивки прихожую, чтобы открыть дверь. Джудит со смехом плюхнулась в кресло возле камина, где жарко пылал уголь, со словами:

— Ной… Во всей своей наготе…

Стоило двери открыться перед вымокшим до нитки священником, как пожилая экономка Джесси с обезумевшим видом бросилась к нему и принялась вытирать и укутывать его большими белыми полотенцами, приговаривая:

— Вы же до смерти простудитесь, сэр… До смерти…

Экономка и дочь изо всех сил пытались обсушить промокшего Элайджу и, невзирая на его мольбы о пощаде, заставили снять шляпу и сюртук, с которого на пол натекли целые лужи воды. Наконец преподобный вытянулся перед камином, и от облепившей тело мокрой белой рубашки потянулись струйки пара. Дочери сидели перед ним на диване, улыбаясь и стараясь не рассмеяться при виде плачевного положения отца.

В свои пятьдесят он всегда старался сохранять невозмутимый, суровый и ученый вид, который принимал и на публике, и перед своими дочерями. Однако строгость не всегда давалась ему легко. Сейчас он стоял, поджав тонкие губы и сохраняя бесстрастное выражение лица, но в глазах плясали искорки еле сдерживаемого желания посмеяться над собственной глупостью и подмоченным чувством собственного достоинства.

Жена преподобного умерла одиннадцать лет назад. Месяцы скорби после кончины обожаемой Эмили привели его в состояние холодного и пустого безразличия. Элайдже казалось, будто его разум вместе с пошатнувшейся уверенностью в непреложных истинах вздернули на огромную скрипучую дыбу, как некоего древнего мученика, и принялись бичевать и тянуть в разные стороны, пытаясь примирить веру в любящего Творца, всеведущего и всемогущего, способного освободить все человечество через познание Его любви, с ужасом и смрадом последних часов жизни жены, метавшейся в агонии, ее руганью и богохульствами, когда несчастная оказалась вырвана из жизни в возрасте тридцати шести лет.

В запертом ящике письменного стола преподобного все еще хранилась грязная порванная хлопчатая ночная рубашка, в которой умерла Эмили. Пятна давно выцвели, а сама рубашка, хоть и была выстирана и накрахмалена по указанию Элайджи, выглядела тонкой и истертой, потому что каждый день он открывал ящик, чтобы нежно прикоснуться к ней.

Эмили по-прежнему оставалась еле зажившей раной на его сердце, о которой он предпочитал не говорить. Элайджа до сих пор старался не упоминать ее имени, чтобы не разбередить эту рану, разъедавшую его изнутри обжигающим ядом, с которым ему едва удавалось справиться. Тупая боль поселилась в груди преподобного, и теперь, глядя на сидящих перед ним близняшек, он был рад слышать их смешки и видеть блестящие смышленые глаза. Совершенно одинаковые оживленные лица дочерей пробуждали в нем понимание, что пора исцелиться и выйти из сумрака, окружавшего его с момента смерти Эмили. Пожалуй, посмеяться и впрямь вполне допустимо. Допустимо даже посмеяться над своей неловкостью и уязвленным чувством собственной важности.

Эстер была старше сестры всего на пятнадцать минут, но, несмотря на внешнее сходство, девушки очень различались по характеру. По мере взросления близняшки все больше приобретали поразительное сходство с матерью: длинная тонкая шея, рыжеватые светлые волосы, расчесанные и аккуратно собранные в плотные пучки или в причудливые косы. Сестры Уоррен двигались с изяществом и уверенностью своей матери, и у них была такая же мраморно-белая кожа. Обе, как и Эмили, обладали умными и проницательными зелеными глазами, выдающими почти сверхъестественную способность видеть истинное положение вещей и судить о характере человека.

Джудит была серьезной и практичной, она обожала все планировать и организовывать. Именно она разбиралась с большей частью счетов по хозяйству и вела переписку с приходскими комитетами, секретарями епископа, богатыми жертвователями и даже с сэром Эндрю Уилсоном-Маккензи, планируя учредить школу для бедноты. В Джудит особенности характера проявились раньше. Уже через год после смерти матери она начала заказывать и читать разные газеты, журналы и книги с практическими советами. В тринадцать сама выучилась говорить и читать по-французски — к ужасу своей гувернантки мисс Шелби, которая потеряла отца при Ватерлоо и считала все французское неприкрытой крамолой. Из двух дочерей именно Джудит в последние годы стала открыто бросать вызов авторитету отца, и по мере того, как крепла ее уверенность в себе, росла и уступчивость преподобного. Он бы, наверное, с большим усердием отстаивал свое главенство в доме, если бы Джудит не выросла похожей на свою мать до такой степени, что посетители нередко принимали единственный имевшийся в доме портрет его жены в возрасте двадцати пяти лет за современное изображение одной из дочерей.

Эстер совершенно не обладала практичностью сестры и ее способностями к организации и ведению хозяйства. Она была натурой более эмоциональной, нежной и готовой сострадать всему живому. Ребенком она выхаживала и лелеяла птенцов дроздов и раненых воробьев. В случае неудачи девочка горько оплакивала гибель подопечных, старательно устраивая им похороны с крестами из палочек и горячими мольбами к Создателю принять душу дрозда, скворца или мыши. Эстер была из тех детей, кто в задумчивости бродит по саду летними вечерами, когда ее сестра в доме готовится отойти ко сну, и кто радостно бегает под зимним снегопадом, ловя снежинки, и валяется в сугробах, делая снежных ангелов, пока Джудит, трясясь от холода, высовывается в распахнутое окно и пугает сестрицу ознобом и насморком.

Эстер любила поэзию и, начитавшись журналов, которые получал их бывший приход в Глостершире, заказала у радикального книготорговца из Бристоля трактаты Томаса Пейна и миссис Уолстонкрафт. К шестнадцати годам она уже прочитала памфлет Пейна «Права человека» и эссе Уолстонкрафт «В защиту прав женщин».

— Что нового у сэра Эндрю, отец? — спросила Джудит, справившись наконец с приступами смеха, и села, выпрямив спину, как подобает приличной молодой леди.

Эстер встала и коснулась ладонью щеки преподобного.

— Вы так и не согрелись, отец, — сказала она.

— Все в порядке, — заверил он, на секунду прижав ее теплую ладонь к своей щеке и улыбнувшись. — Рад сообщить вам, что сэр Эндрю отказался от своей угрозы лишить нас поддержки. То есть леди Агнес его переубедила. На нее произвело впечатление количество учеников, посещающих школу. Однако, боюсь, сэр Эндрю по-прежнему считает, что обучение бедняков грамоте откроет путь к революции.

Эстер с досадой поморщилась:

— Этот человек — просто чудовище, отец. Все его богатства и земли отняты у бедняков, работающих в его проклятых шахтах… Он должен хотя бы позаботиться об образовании детей своих служащих.

В гостиную с кувшином в руках вошла Джесси, старая экономка. Внимательно оглядев преподобного, она ахнула и поспешила к нему.

— Вам нездоровится, сэр. Могу поклясться, вас знобит… Одеяло?.. Глоточек бренди, сэр?..

Когда преподобный уселся в любимое кресло с высокой спинкой, Эстер сказала:

— Не суетись так, Джесси. У отца все хорошо.

— Но он же промерз до костей, мисс Эстер! — возразила Джесси. — Под таким дождем любой промерзнет! Вот, сэр, выпейте бренди… Всего капельку.

Озадаченная неистовой заботой служанки, Джудит заметила:

— Джесси считает, что все болезни человечества вызывает холод. Разве не так, Джесси? По ее мнению, бациллы тут совсем ни при чем.

— Вы можете насмешничать сколько угодно, мисс, — парировала Джесси, — но я сама видела, как младенцы умирают от озноба.

Джудит с улыбкой посмотрела на отца и спросила:

— Разве вы младенец, отец?

— Благодарю, Джесси. Я вполне согрелся, — заверил преподобный и предупреждающе посмотрел на Джудит, которая тут же надулась, словно отшлепанный ребенок.

Экономка между тем налила из кувшина немного укрепляющего настоя сестрам, которые уселись на диванчике напротив отца, и, выходя из комнаты, сказала:

— Ужин через двадцать минут. Я позвоню в колокольчик.

Преподобный обернулся к Джудит:

— Тебе не пристало насмехаться над Джесси. Она хорошая и добрая женщина, которая любит вас с сестрой, как собственных детей. Каким бы ни было наше положение в обществе, все мы дети Господа и достойны Его милосердия… — Тут он хлопнул себя ладонью по лбу. — Батюшки! Совсем забыл! Эстер, будь добра, сбегай к Джесси и предупреди, что у нас к ужину будет гость.

Эстер встала и вышла из комнаты, а Джудит спросила:

— И кто же нас посетит, отец?

— Молодой инженер, который живет у миссис Барнет, шотландец, мистер Маклин. Я сегодня встретил его в порту. Он наблюдает за установкой какой-то новой огромной прокатной машины на заводе на Спон-Лейн.

Джудит вспыхнула:

— Отец, если ты пригласил его ради меня, то я вовсе не желаю снова видеть этого человека.

Преподобный примирительно улыбнулся:

— Он славный и уважаемый юноша, и его услуги очень востребованы в наших местах, а родных у него здесь нет. Должно быть, бедолаге очень скучно коротать каждый вечер в обществе миссис Барнет…

— Отец, он просто до ужаса скучен, — перебила Джудит. — А руки у него вечно в грязи и мозолях от возни с чугунными чушками и сталью, или что он там ворочает целыми днями. К тому же он пресвитерианин…

— Мистер Маклин очень интересный человек, Джудит, и первоклассный математик. К тому же он составит компанию мне, а не тебе, милая моя девочка. Я иногда ощущаю некоторую потребность в общении с джентльменами, живя в обществе одних лишь дам.

— Тогда пусть он тебя и терзает своими разговорами о поршнях и передаточных числах, отец. А я просто не буду обращать на него внимания.

Преподобный рассмеялся и отхлебнул бренди.

Эстер вернулась в комнату, и ей сообщили о госте.

— Он высокий, и у него довольно красивый голос, хотя произношение немного странное, — сказала старшая сестра. — Я сяду рядом и развлеку его, отец.

— Не сомневаюсь, — кивнул преподобный, вставая.

— Отец, раз уж мы говорим о гостях, — заторопилась Джудит, — мы с Эстер хотели бы как-нибудь днем пригласить к нам на чай Энни Перри. Она замечательный ребенок и достигла невероятных успехов за эти месяцы. Но ей не хватает немного… воспитания. Ей полезно увидеть и почувствовать на себе манеры изысканного общества. Мы с Эстер считаем, что общение с людьми иного круга пойдет девочке на пользу.

— Энни живет в совершенно омерзительном мире, отец, — добавила Эстер. — Ее совсем маленькой продали Биллу Перри, и она ничего не видит в жизни, кроме пьянства, жестокости и нищеты.

— Но зачем ей манеры? — удивился преподобный. — Какой цели они послужат? Какая польза девочке от общества, частью которого ей никогда не стать и которое…

— Зачем тогда вообще ее учить, отец? — пылко возразила Джудит.

— Мы навсегда укоренены в той земле, из которой выросли, дитя мое.

— Значит, в том, чтобы помочь ребенку стать лучше, нет никакого смысла, никакой цели? — спросила Эстер.

По решительным взглядам девушек преподобный понял, что его непременно загонят в угол и расставленной ловушки не миновать. Он направился к двери:

— Об этом мы поговорим позднее, когда нас покинет сегодняшний гость.

Элайджа ушел в свою комнату, чтобы переодеться к ужину, а Эстер и Джудит сели у камина. Сестры немного помолчали, а потом старшая спросила:

— Как ты считаешь, Джудит, мистер Маклин симпатичный?

Та на мгновение задумалась.

— Боюсь, я и в самом деле считаю его симпатичным. Если бы он еще почаще молчал… Надо признать, он хорошо сложен. У него крупные руки…

— Вечно грязные от угля и железа, как у гвоздаря, — хихикнула Эстер. — А еще он так смешно выговаривает «р» — будто воробей чирикает: «Будьте добр-р-ры, пер-р-редайте мне масло, мисс Эстер-р-р».

Зазвенел колокольчик, и до девушек донесся голос Джесси, которая встретила гостя и проводила его в дом. Дверь гостиной открылась, и Джесси ввела мистера Маклина внутрь.

Он и в самом деле был высок, широкоплеч и хорошо сложен, густые светло-каштановые волосы молодой человек зачесывал назад, открывая красивый лоб. Волевой подбородок украшала коротко стриженная бородка. Он неловко остановился при виде сидящих сестер.

— Отец скоро спустится, мистер Маклин, — сказала Эстер. — Надеюсь, дождь не доставил вам неудобств?

— Нет, нисколько, мисс Эстер. Я ехал с завода в крытой двуколке. Со стороны вашего отца было очень любезно пригласить меня, когда мы сегодня встретились в порту. — В последнем слове «р» и впрямь прозвучала слегка раскатисто, и Джудит, сверкая глазами от еле сдерживаемого смеха, широко улыбнулась юноше.

Эстер поспешно вскочила и предложила:

— Пожалуйста, садитесь, мистер Макин. Отец говорит, что вы устанавливаете на заводе какую-то адскую машину…

— Стан, мисс Эстер. Прокатный стан. — Дождавшись, когда Эстер снова сядет, инженер опустился в кресло возле камина.

— Как интересно, — сказала Джудит. — Отец говорит, что поражен вашим знанием математики, мистер Маклин.

— Весьма любезно с его стороны, мисс Джудит. В моей работе приходится очень много считать и часто использовать формулы, чтобы определить точки напряжений при прокате стали. Мы испытываем новый процесс производства листового металла для верфей в Ливерпуле и Глазго… — Тут он запнулся, заметив, что обе девушки смотрят на него с улыбкой.

Эстер снова встала:

— Мистер Маклин, предлагаю вам сесть рядом со мной за ужином и рассказать о том, как прокатывают сталь. Моя сестра проявляет интерес к производству лишь из вежливости, а мне и в самом деле хотелось бы побольше узнать о технике. Кажется, вы учились в Глазго? — Она протянула ладонь, и молодой человек неловко поднялся, взял предложенную руку и вышел следом за Эстер из комнаты.

Джудит еще немного посидела в задумчивости и решила, что сестра ведет себя несколько смелее, чем полагается девушке.

Я отправила письмо в Билстонский работный дом: написала его сама на чистой бумаге, купленной в новом магазине в Типтоне, и отнесла на почту. Предварительно я попросила мисс Эстер прочитать послание и проверить, нет ли в нем ошибок и все ли фразы составлены как полагается. Мисс Эстер улыбнулась и ответила:

— Все идеально, Энни.

Вот что было в письме:

Кэп Фого сам удивился тому, что подрядился перевезти четыре огромные чугунные угловые стяжки по заказу Манчестерско-Бирмингемской железнодорожной компании. Он слыхал, как только достроят последний мост, откроется линия на Манчестер и основную часть угля, железа и гвоздей из Типтона на север начнут возить товарными вагонами. На юге уже так и произошло. Кэп больше не водил баржи с грузами в Бристоль, как делал много лет подряд: все грузы взяла на себя новая железная дорога.

Стоя у румпеля угольной баржи, тащившей на север огромные Г-образные конструкции, Кэп понимал мрачную иронию: он собственными руками помогал лишить себя работы.

Он даже установил на баржу паровой двигатель, и теперь она с шумом тащилась по тихому каналу, выплевывая нелепые облака дыма и пара. Конечно, так получалось быстрее, но Кэп скучал по тихому топоту копыт и скрипу каната. Постоянный лязг и гул двигателя действовал ему на нервы всю дорогу. А еще ему пришлось нанять двух молодых гвоздарей, чтобы проводить баржу через шлюзы, потому что Билл Перри больше не мог работать, а зрение у него затуманилось настолько, что глазами ему служили Джейни и Энни. При этом Кэп был вынужден нанимать двоих здоровенных парней, чтобы выполнять работу, с которой Билл справлялся один. Сейчас парни дремали на носу баржи в ожидании следующего шлюза.

Железная дорога тянулась на северо-запад в основном параллельно каналу, держась ровной местности и огибая холмы, где это было возможно. Но ветке, строительство которой сейчас заканчивали, требовалось пересечь овраг на самой окраине Нантвича, чтобы встретиться с путями, следующими от Ливерпуля и Манчестера. Стяжки высотой в три человеческих роста, которые везла баржа, как раз и предназначались для каменных колонн, по которым линия должна была пересекать бездну.

Там, где каналы поднимались и опускались на шлюзах или проходили прямо сквозь холмы по тоннелям, железная дорога шла по верху, подминая под себя все, что оказывалось под ней, — так представлялось Кэпу.

И все же железнодорожные компании приносили хорошие деньги, и новые пути строились повсюду. Нынешнее время назвали «железнодорожной манией», и в Лондоне за счет спекуляции на ценах обретались и сжигались целые состояния. В газетах Кэп прочитал, что только за год парламент принял 272 закона об учреждении новых железнодорожных компаний.

От перемен, сопровождающих бурное строительство вокруг Типтонской гавани, где Кэп держал свои баржи, у него в последнее время кружилась голова. Дня не проходило, чтобы рабочие не возводили новые стальные леса или не сносили дощатые хибары, теснившиеся вдоль берега канала. Спокойствия, которое Кэп находил за «Чемпионом» летними вечерами, больше не было. С привычного места на корме баржи, глядя на запад в сторону Билстона, он больше вообще не видел зелени. Большая часть деревьев, что когда-то росли вдоль бечевника, зачахла и погибла давным-давно; листья у них почернели от копоти и железной пыли. Поодаль, где раньше был луг, теперь высились груды черного шлака.

Город тоже менялся. Новая железнодорожная станция с классическими колоннами, подпирающими широкий портик, выходила на центральную улицу, где едва ли не каждый день открывались очередные магазины и лавки: кооперативный магазин, ателье женского платья, булочная и скобяная лавки, даже торговля пивом. Кэп никак не мог взять в толк, откуда у людей деньги, чтобы шиковать в новых магазинах, ведь в многолюдных трущобах дети по-прежнему бегали босиком, с пустыми от голода глазами, а мужчины и женщины все так же работали по двенадцать часов в шахтах и гвоздарных мастерских. Почти все время над Типтоном висела неизбежная пелена клубящегося черного дыма.

Но у некоторых деньги все-таки водились — например, у богатеев с холма, которые по воскресеньям прохаживались в новом парке Виктории со свежеустановленной статуей графа Дадли, подальше от грязного порта, вид на который вскоре должны были закрыть липы, высаженные ровным рядом вдоль южной ограды. Вряд ли работники заводов, где отливались решетки ограды, по воскресеньям могли прийти сюда и гулять среди клумб по выложенным кирпичом дорожкам.

Кэп прищурился, выводя свою посудину к середине канала, чтобы пройти под мостом. В последнее время баржи на канале встречались все реже, и ему почти не приходилось останавливаться, чтобы пропустить другое судно. Упадок имеет и свои преимущества, решил он. Когда нос баржи оказался под мостом, Кэп поднял голову и увидел приклеенный к опоре плакат: «Разыскивается! Негодяй по прозвищу Черный Плащ…»

Вот уж у кого деньги точно есть, подумал Кэп.

Всего неделю назад на Вулвергемптонской дороге снова ограбили двоих приказчиков. В последнее время те стали путешествовать парами, если везли деньги. Теперь из Бирмингема можно было добраться и на поезде, но Кэп подозревал, что подручные расковщиков решили сэкономить несколько пенни, отправившись пешком и неся сумки с деньгами в руках.

Приказчики считали себя в полной безопасности, потому что Черный Плащ не объявлялся уже несколько месяцев, а у них обоих было по заряженному пистолету. Они покинули «Чемпион» в пять, когда начало смеркаться, целый день проведя вдвоем за выпивкой за угловым столом, поскольку никто вокруг не желал с ними разговаривать. Кэп, сидя на табурете возле барной стойки, видел, как один из приказчиков зажег фонарь, прежде чем пуститься по дороге вверх по холму в сторону Вулвергемптона.

Деревьев и живых изгородей вдоль дороги уже почти не осталось, и приказчики, несшие деньги, решили: если уж Черный Плащ и пойдет на ограбление, то выберет дорогу, где укрытий больше.

Но они ошиблись. Дорога обогнула церковь и парк, а когда приказчики вышли в чистое поле, миновав сложенные штабелями стойки строительных лесов и кирпичи возле недавно возведенных домов, в темноте за спиной раздался топот копыт.

Их окликнули:

— Обернитесь, джентльмены!

Потом последовали вспышка и грохот пистолетного выстрела. Приказчик с фонарем получил пулю в плечо. От удара его отбросило в сторону, фонарь с лязгом упал на землю и погас.

— Убивают! — крикнул приказчик.

Другой запутался в собственной одежде, отчаянно пытаясь дотянуться до пистолета. Пока он силился нащупать рукоять, вопя: «Грабят! Убивают!», в него врезалась лошадь нападавшего, и бедолага оказался под копытами. При падении пистолет сам собой выстрелил, и в яркой оранжевой вспышке, на мгновение осветившей происходящее, перед насмерть перепуганным приказчиком предстал словно замерший во всполохе выстрела спешивающийся всадник в развевающемся черном плаще.

Ограбленные бегом вернулись в «Чемпион», где Энни перевязала им раны. Пистолетная пуля налетчика проделала в правом плече одного из них аккуратную дыру, но ему повезло: ни артерии, ни кости не были задеты.

Когда появился констебль, чтобы собрать показания, ему осталось только вздохнуть:

— За это время он мог уже и Бирмингем проехать. Завтра мы там все осмотрим. Возьмем фонари и проверим, не попытается ли он напасть еще раз.

— Тому, кто его поймает, положена награда в двадцать фунтов, сэр, — сказал раненый приказчик.

Констебль Перкинс пожал плечами:

— В этих местах полно глухих дорожек и тропинок, сынок. Тут сам черт его не выследит, если не застать грабителя на месте.

Среди собравшихся в пивной посетителей многие поразились смелости и мастерству налетчика. Джок Конвей, седой шахтер-шотландец, покачал головой:

— Он никогда не убивает: только пуля в плечо. Должно быть, неплохо умеет управляться со стволом.

Сьюзи Джиу, пристроившаяся на коленях мужа, здоровенного бородача по имени Робин, добавила:

— К тому же в темноте… Он попадает человеку в плечо в темноте.

— Когда его поймают, окажется, что это солдат, вот увидите. Они умеют так стрелять, — вставил другой шахтер, вытянув шею, чтобы разглядеть, как перевязывают раненого.

— Да уж, в выдержке ему не откажешь, надо признать, — сказал констебль Перкинс.

— Раз уж он забирает деньги расковщиков, мне плевать, поймают его или нет, — откликнулась Сьюзи.

Тот из приказчиков, что не был ранен, напомнил:

— Однажды он взял и вашу плату, женщина. Черный Плащ не всегда ворует хозяйские деньги. Но какой же он здоровенный — чуть насмерть меня не затоптал.

Энни налила констеблю кружку пива и отправилась в кладовку за баром устраивать постели для ночевки приказчиков. Каждый заплатит ей по таннеру за постель и чай с хлебом, которые получит утром.

Билл весь вечер молча сидел в своем кресле у камина, попивая пиво. Он, казалось, ушел в собственные мысли, пока вокруг разыгрывалась драма с ограбленными приказчиками.

Констебль взял кружку и сел напротив Перри.

— Это вы, констебль? — спросил тот.

— Ага, Билл. Это Джек Перкинс.

— Будь у меня глаза получше, я бы помог найти этого грабителя.

— Знаю, Билл.

— Так что вы знаете об этом парне?

— Ну, он здоровый, — ответил констебль. — Носит черный плащ. У него есть лошадь, шустрый маленький серый пони. Выговор у парня местный. Еще он умеет стрелять из пистолета и знает, как скрыться, не оставив никаких следов после своего появления. Ага… Еще он носит красную ленту на левом запястье. Леди Уилсон-Маккензи ее заметила.

Билл вздохнул и откинулся в кресле, подставляя лицо теплу от горящих углей.

— Честно говоря, я желаю удачи этому парню, Джек. В самом деле. Нельзя винить человека за то, что он грабит приказчиков, которые, в свою очередь, грабят честных работяг.

Констебль Перкинс осушил кружку и тихо ответил Биллу:

— Да, пожалуй, нельзя. Но теперь нам придется за ним побегать, особенно когда сэр Эндрю узнает, что совсем рядом с Ардли случился еще один налет. Вот увидишь, сэр Эндрю еще напишет в Бирмингем главному констеблю.

Той же ночью в своем укрытии из веток и переплетенных папоротников в самой отдаленной и лесистой части Типтонской пустоши Черный Плащ пересчитывал деньги из сумок при свете костра. Всего вышло шесть фунтов монетой. Неплохо. Но ему нужно было больше, раз уж он вернулся в эти места. Здесь деньги повсюду, подумал он, прислушиваясь к тому, как бьет копытом в темноте его пони.

Женщину, которую Пэдди нашел мне в соперницы, звали Молли Стич, и она работала на баржах в Бирмингеме. Кэп ее знал. Когда Пэдди сказал мне об этом, я была просто вне себя от волнения при мысли о настоящем поединке, в котором стану главным действующим лицом, поскольку каждый, кто приходил в «Чемпион», тут же начинал об этом говорить.

Пэдди написал лорду Ледбери, и тот выставил приз в двадцать гиней на бой Джема и еще двадцать — на мой. В этот раз никаких двойных призов: все должно было достаться победителю. Ожидались букмекеры отовсюду, и Пэдди обмолвился, что его светлость собирается поставить большие деньги на меня и на Джема. Пэдди видел Инглби Джексона в бою и считал, что Джем легко с ним справится. Джексон взял себе прозвище Джентльмен и выходил на ринг в рубашке с воротничком и в галстуке. По словам Пэдди, парень был довольно ловок, но не обладал настоящей силой, как Джем, и ему было уже под тридцать пять.

— Боже всемогущий! — только и смог воскликнуть Кэп, когда мы рассказали ему, что Молли Стич приедет из Бирмингема, чтобы драться со мной. — Это же здоровенная зверюга, а не баба, — добавил он. — Ее и за женщину-то не примешь, если бы не огромные сиськи. Уродина? Да наш Билли рядом с ней — сущий Аполлон. Я видел, как она в одиночку тянула полную баржу угля. У нее сил — как у ломовой лошади. Тебе придется очень потрудиться, девочка моя. Я серьезно, Энни, она настоящая бестия. Я бы даже на Билли не поставил против нее. Подумай, Пэдди, разве так можно с ребенком?

— Верно, Кэп, — откликнулся Билл. — Но Молли нетренированная. А наша Энни — тренированная и вдобавок ученая. Умеет читать и все такое прочее. Бьюсь об заклад, Молли в жизни не держала в руках ни одной книги, не говоря уже о Библии. — Громила, сидя в кресле у камина, по привычке разулыбался, хвастаясь моим умением читать. Все-таки была у него небольшая странность: он вроде не хотел, чтобы я дралась или училась, но был счастлив и тому, и другому. Я подошла и поцеловала его.

— Я люблю тебя, Энни, — сказал он.

— Я тебя тоже люблю, Билл, — ответила я.

Пэдди нужны были деньги на подкуп бобби, чтобы они не вмешивались во время поединка. Кулачные бои были запрещены, и теперь против их организаторов принимали крутые меры. Толпы на ярмарках разгоняли, если там проходили поединки, да и за букмекерами стали охотиться. Главный констебль через прессу объявил кулачные бои «угрозой общественному порядку». Газету мы теперь получали каждую неделю, и я читала ее Биллу, пока он сидел у камина. Ему нравилось меня слушать, это его успокаивало. По мере того как слабело зрение, Громила вел себя все тише и тише. Время от времени он еще вскакивал, ревя на всю пивную и заставляя посетителей приветствовать королеву, но по большей части просто тихо сидел и потягивал эль, хотя по-прежнему был готов поделиться с любым бесплатной кружкой пива, посочувствовать слезливой истории и дать денег каждому лжецу, который запудрит ему мозги. Поэтому за Перри приходилось приглядывать.

Когда я прочитала ему слова главного констебля о нелегальных боях, Билл воскликнул:

— Я ему поугрожаю! Бобби могут нести что угодно: ни один бой с моим участием не обходился без вмешательства полиции. Они уже много лет ставят нам палки в колеса.

Теперь мы с Джейни сами поддерживали порядок в «Чемпионе», вышвыривая на улицу распоясавшихся посетителей, и неплохо сработались: я была сама приветливость и сладкоречив, Джейни пылала яростью, выставляя буянов за порог тычками и пинками. Я говорила посетителю: «Можешь выйти по моей просьбе или позже, когда попросит она». Увидев, как Джейни нависает над ним, посетитель обычно спешил на выход. Выставлять женщин было сложнее. Некоторые принимались задирать меня, и кое-кого пришлось вырубить на улице прямо под расписной вывеской с портретом Билла в его лучшие годы.

Наверное, это была хорошая тренировка перед встречей с Молли Стич, но я не прекращала занятий с Джейни за пивной, а по выходным, когда приезжал Джем, мы проводили тренировочные бои с ним. Я работала над движениями головы, учась пригибаться и разворачиваться. Джем тренировал удары при перемещении, особенно назад. Трудно вкладывать силу в атаку, когда пятишься от противника, и нужно правильно ставить ноги и отталкиваться ступней, противоположной той, которой шагаешь назад, чтобы развернуться и нанести удар. Это требует некоторой практики, и всегда нужно сохранять верный ритм и не спускать глаз с противника, опуская при этом голову.

Мы с Джемом дали Пэдди по два фунта на подкуп бобби. После оплаты счетов и поставок до Рождества это были чуть ли не последние деньги из заработанных на ярмарке в Халлоу-Хит, и мне были просто необходимы двадцать гиней, обещанные за победу над Молли Стич.

Джему тоже были нужны деньги. Он собирался купить новых лошадей для летних ярмарок, а еще он сказал, что хочет найти дом, где мы с ним будем жить после свадьбы. Я предложила рассказать обо всем Биллу после Дня подарков, когда у нас появятся деньги и все будет готово. Джем пообещал купить мне красивую лошадь, и я мечтала ее получить, хоть и понимала, что уход за хорошей лошадью обойдется очень дорого.

Мисс Эстер поглядела на меня с нескрываемым ужасом, когда я рассказала, что отправила письмо епископу. В этот раз она не улыбнулась.

Я сидела напротив нее в конце класса. Комнату украсили небольшой сосенкой, увешанной игрушками и свечами, а мисс Джудит разучивала с детьми рождественскую песенку.

В школу я пришла в сильном возбуждении: мне не терпелось рассказать, что я сама написала письмо и отправила его. Но, услышав мою новость, мисс Эстер помрачнела и лишь вздохнула:

— Ох, Энни…

— Что я сделала не так, мисс? — спросила я.

— Ну… Надо было показать нам, что ты написала.

— Зачем? — удивилась я. — Я ни в чем не наврала, мисс. И все слова были написаны правильно…

— Да, но… У нас очень сложные отношения с епископом. Он придерживается жестких взглядов на образование для бедных. Пусть ты говорила правду, Энни, но нашему отцу очень важно поддерживать с епископом гармоничные отношения… — Уголки ее губ опустились, и она пожала плечами.

Тут я разозлилась на нее:

— И вы решили, что я написала что-нибудь такое, отчего у него в заднице засвербит? Почему? Потому что я — тупая цыганка, которая живет в пивнушке?

Мисс Эстер густо покраснела и смогла только пробормотать:

— Энни!..

Мне стало неловко. Как будто я испачкала кружевную шляпку.

— Простите, мисс, но я так гордилась собой, что написала все правильно и сумела отправить письмо. Даже сама заплатила за марку. Я сделала только то, о чем вы меня просили и чему вы меня учили.

Мисс Эстер взяла меня за руки и сказала:

— Энни, это ты прости меня, пожалуйста! Мне следовало тебе доверять… Я и правда тебе доверяю, Энни. И ты ни в коем случае не тупая. Пожалуйста, прости меня. Уверена, твое письмо выглядит великолепно и произведет впечатление на епископа.

Никто и никогда прежде не просил у меня прощения. Даже мама, когда продавала меня.

— Ну а я прошу прощения за слово «задница», мисс, — сказала я. — Там, где я живу, принята грубая речь.

— Я знаю, Энни, но мы научим тебя говорить правильно, — улыбнулась она.

— А научите меня делать реверанс, мисс? — спросила я. — Потому что вскоре после Рождества мне предстоит встреча с лордом.

— И ты считаешь, что обязана сделать перед лордом реверанс?

— Таковы правила приличия, разве нет, мисс?

Мисс Эстер оглядела классную комнату. Дети пели «О верные Богу», а мисс Джудит подыгрывала им на фисгармонии. Звучало не очень.

Моя учительница снова повернулась ко мне:

— Энни, следует выражать уважение и почтение лишь тем, кто достоин и заслуживает нашего уважения. Я не считаю, что мы должны принижать себя перед другим человеком только из-за того положения, которое он занимает в жизни, — положения, данного ему человеком, а не Богом. Унаследованные земли, богатство и титул еще не означают, что каждый лорд достоин безоговорочного уважения. В глазах Господа мы все равны.

Мне это показалось интересным. Ее речь отдавала радикализмом.

— Значит, вы бы не стали делать реверанс только потому, что он лорд? — уточнила я.

— Нет. Думаю, я пожала бы ему руку. Вежливость обязательна всегда. Разумеется, все зависит от того, что это за лорд и чем он мог заслужить мое почтение. Впрочем, боюсь, я обязана вести себя почтительно с епископом, потому что он влияет на положение моего отца. Так что это за лорд? И как вышло, что ты с ним встретишься?

— Мисс, это не тот человек, которому вы станете делать реверанс. Думаю, и я теперь не стану. Возможно, даже и руки не пожму.

— Но где ты с ним встретишься?

И я ей все рассказала. Рассказала о поединке на День подарков, о призе и о ставках. Рассказала о том, что мы с Джемом оба будем драться за деньги, чтобы удержать «Чемпион» на плаву и позаботиться о Билле.

Услышав о призе, сестра Уоррен ахнула:

— Двадцать гиней! Боже правый!

— Но я еще должна победить, мисс, — напомнила я. — Говорят, женщина, с которой я буду драться, страшнее горгульи.

— И ты не боишься, Энни?

— Нет, не боюсь. — На самом деле я боялась, но решила умолчать об этом.

Она призадумалась, а потом заявила:

— Я хотела бы прийти и посмотреть, как ты дерешься.

— Не советую, мисс. Там соберется большая толпа, и в конце боя поднимется суматоха — так всегда бывает.

Мисс Эстер снова задумалась и сказала:

— Я не одобряю насилие, Энни. Но должна сказать, что восхищена тобой. Женщине нелегко в этом мире. Не думаю, что смогла бы заработать двадцать гиней, разве что вышла бы замуж за какого-нибудь болвана, одобренного моим отцом.

К нам подошла мисс Джудит. Дети тем временем пили чай и ели хлеб, расположившись на длинных скамьях. Угощение было одной из причин, почему они все ходили в школу.

Мисс Эстер повернулась к сестре и сообщила:

— Джудит, на День подарков Энни собирается продемонстрировать свое умение в благородном искусстве кулачного боя.

Мисс Джудит уставилась на меня.

— Как… волнующе. Надеюсь, ты не пострадаешь, Энни.

— Не беспокойтесь, мисс. Я знаю, что делаю.

Похоже, она не очень-то мне поверила, но все же улыбнулась и произнесла:

— «И сказал Авенир Иоаву: Пусть встанут юноши и поиграют перед нами. И Иоав сказал: Пусть встанут»[12]. Это из книги Самуила, Энни.

Мисс Эстер рассмеялась:

— Разве и в Послании к Коринфянам не упоминается о боксе, Джудит? Вспомни: «Бьюсь не так, чтобы только бить воздух»[13].

— Думаю, да. Заглядывай почаще в Библию, Энни. Там есть и другие строки о спорте. Но больше всего я боюсь, что тебя арестуют, Энни. Кажется, публичные кулачные бои сейчас вне закона и для мужчин, и для женщин.

— Вы правы, мисс, — ответила я. — Но мы заплатили всем бобби в Типтоне, поэтому с ними проблем не будет.

— И на кону приз в двадцать гиней, Джудит. Энни разбогатеет.

— Господи!.. — воскликнула мисс Джудит. — Полагаю, мы забудем упомянуть об этом преподобному, Эстер?

— Разумеется, — ответила ей сестра.

Я и не вспоминала об этом разговоре, когда возвращалась в «Чемпион». Неделя перед Рождеством выдалась тихой, а когда я выбралась на Спон-Лейн, пошел снег. Вдоль улицы и в прилегающих районах шло строительство стандартных домов, которые заводы собирались сдавать внаем своим рабочим. На вид это были обычные грязные маленькие лачуги. Мне не хотелось жить в такой после свадьбы с Джемом.

Когда я вернулась домой, в пабе царила суматоха. Трое констеблей громко созывали добровольцев, чтобы сообща отправиться обыскивать пустошь.

Как выяснилось, Черный Плащ совершил очередное нападение. Он ранил констебля, который патрулировал дорогу верхом и наткнулся на преступника, когда тот грабил троих приказчиков, возвращавшихся в Билстон с арендной платой.

— На этот раз троих, — подчеркнул констебль Перкинс. — Заполучил целых три кошеля. Наш парень, Клейтон Сэмсон, заметил свет фонарей и застал грабителя с пистолетами наголо перед тремя приказчиками, стоявшими перед ним на коленях. Сэмсон получил пулю в плечо, но сумел вернуться и поднять тревогу. Нам нужны люди, чтобы отыскать налетчика на пустоши. Еще и часа не прошло, поэтому мы сможем выследить его по следам на снегу. Я отправил одного парня в Дадли, чтобы он поднял драгун в казармах. Теперь мы сможем выкурить преступника.

Билл подал голос со своего обычного места у камина:

— Оставь парня в покое, Джек! В конце концов, он всего лишь взял награбленное.

— Он подстрелил констебля, Билл! — возразил констебль Перкинс. — Злодея повесят, если мы его поймаем.

Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся, краснолицый сэр Эндрю Уилсон-Маккензи в роскошном красном мундире, при шпорах и с кнутом в руке.

— Мне только что сообщили о происшествии, констебль Перкинс! — громогласно объявил он. — Идем, идем! Надо поспешить! Эй, вы там!.. За этого негодяя объявлена награда в двадцать фунтов. Со мной двое слуг, у нас есть фонари и дубины, а для вас у меня припасены пистолеты. Вам не придется безоружными встречаться лицом к лицу с опасностью!

Увидев в «Чемпионе» сэра Эндрю и услышав его распоряжения, многие шахтеры решили присоединиться к облаве. Некоторые согласились с видимой неохотой, но было понятно, что участие в поимке Черного Плаща им не повредит.

Пока я протирала стаканы за стойкой, сэр Эндрю в спешке вытолкал своих работников наружу и перед самым выходом обернулся ко мне:

— А вы к нам не присоединитесь, юная дама? Говорят, вы бесстрашны.

— Нет, не присоединюсь, сэр, — ответила я. — Мне надо присматривать за пивной.

Билл крикнул из своего кресла:

— Удачи вам, сэр! Вы наверняка поймаете злодея.

Шахтеры набились в экипаж сэра Эндрю, и отряд выдвинулся по улице, которая вела к пустоши. Сам сэр Эндрю ехал во главе процессии верхом на прекрасном черном скакуне, высоко подняв кнут в руке, словно генерал, ведущий свои войска в бой. Констебли следовали за ним на своих двоих. Постепенно свет фонарей и крики затерялись в снежной круговерти.

Мне даже стало жаль бедолагу: если его поймают, парню не позавидуешь.

Джейни и Энни проводили Билла до кровати. Громила, как обычно случалось в последнее время, был достаточно пьян, чтобы ему требовалась помощь на лестнице, ведущей к его комнате, но все же не настолько, чтобы не сопротивляться и не требовать от всех, чтобы они приветствовали портрет королевы и пели гимн. Он все больше напоминал больного ребенка, которому нужно помогать одеваться, раздеваться и умываться. Джейни повела Билла в спальню, и Энни услышала из-за двери, как скрипнула кровать под тяжестью его тела и как Джейни сказала:

— Билл, дай-ка я помогу тебе снять штаны.

Энни заперла входную дверь, задула лампы и свечи, вытерла барную стойку и сунула пивные кружки в ведро с водой, чтобы они отмокли за ночь. Потом досыпала угля в камин на ночь и поднялась наверх, в свою спальню.

В кровати она читала при свече Библию. Снаружи завывал ветер, в окошко стучал снег, и девушка подумала о людях, отправившихся обыскивать пустошь всего за пару дней до Рождества.

В Книге Исаии она прочитала: «Составь совет, постанови решение; осени нас среди полудня, как ночью, тенью твоею, укрой изгнанных, не выдай скитающихся. Пусть поживут у тебя мои изгнанные Моавитяне; будь им покровом от грабителя…»[14], и на этом ее сморил сон.

Разбудил ее глухой стук, доносившийся снизу. Свеча уже догорела, и Энни лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту своей комнаты. Затем раздался удар, треск и звон, будто кто-то опрокинул ведро с кружками. Денежный ящик с несколькими шиллингами, полученными в тот вечер за пиво, лежал под барной стойкой. Он был заперт, но завсегдатаи паба знали, где хранится выручка. Энни окончательно проснулась и, встав с постели, приоткрыла дверь. Внизу было тихо.

А потом она услышала протяжный скрип кожаного сапога: кто-то крался по коридору к барной стойке. У Энни не было ни подсвечника, ни лампы, но она тихонько выбралась на лестницу. Снова раздался скрип сапога и легкий шорох открываемой двери, которая вела к бару. У Энни не оставалось сомнений: к ним вломились и теперь негодяй собирается добраться до денежного ящика. Она осторожно и бесшумно начала спускаться по ступенькам и пожалела, что под рукой нет дубинки, чтобы оглушить грабителя. Из коридора ей было видно, что происходит в баре. На фоне белого от снега окна вырисовывался силуэт: высокий мужчина в треуголке и коротком черном плаще.

Девушка вздрогнула, увидев знаменитого налетчика, и приготовилась обороняться, если тот вздумает напасть.

Он медленно повернул голову в ее сторону и произнес:

— Здравствуй, Энни. Извини за ведро…

Лица она не видела, но сразу узнала голос и прошептала:

— Томми…

Брат снял шляпу и развел руки, и она вбежала в зал и обняла его. От него пахло холодной грязью и снегом. Прижав ее голову к своей груди, Томми сказал:

— За мной гонятся, Энни. Я и есть Черный Плащ. — С этими словами он опустил на каменный пол тяжелый мешок.

Энни отпрянула. От тоски у нее сдавило грудь и к глазам подступили слезы. Она повернулась за свечой со словами:

— Я должна увидеть твое лицо.

— Нет… Не зажигай свет, — попросил Томми. — Меня гнали прямо через пустошь, и мне пришлось бросить свою славную лошадку, чтобы запутать следы, но облава скоро догадается, куда я ушел. Не надо света. Меня могут проследить досюда, и тогда мы оба окажемся в адской передряге.

Энни подошла к нему, всмотрелась в лицо брата в тусклом свете, шедшем от окон, потом подняла руки и погладила его по щекам. Они были гладкие, и холодная кожа казалась совсем мальчишеской.

— Ох, Томми… Что с тобой стало? Что стало с мамой? Вот, присядь.

В полумраке он скользнул к дальнему концу бара и сел на дубовую скамью.

— Этот мешок полон и принадлежит тебе, Энни. Тебе и Биллу Перри. Он был тебе хорошим отцом?

— Я принесу тебе пива, — предложила Энни. — Ты голоден?

— Как и моя бедная кобыла, которую я отправил в сторону Билстона, чтобы запутать констеблей… Я умираю от голода, Энни.

Девушка отправилась в кладовую и, порывшись среди знакомых полок и ведер, вернулась с разложенными на доске ломтями хлеба и сыра и кружкой пива.

Она уселась напротив брата, видя по ту сторону стола лишь расплывчатые очертания. Прежде чем приступить к еде, Томми вытащил из-за пояса два тяжелых пистолета и с лязгом положил их на стол.

— Молюсь, чтобы они мне сегодня больше не понадобились, — сказал он.

— Ты должен многое мне рассказать, Томми… — прошептала Энни.

В темноте, прерываясь лишь на глоток пива и кусок хлеба, Томми поведал свою историю.

— Знаю, я перед тобой очень виноват, сестричка. И на мою долю выпало немало бед с тех пор, как я в последний раз видел твое лицо в Халлоу-Хит. Наша мама умерла почти пять лет назад, и остальные сгинули один за другим. Бенни и Тэсс все равно что мертвы, как и младшие девочки.

Энни посидела немного в тишине, стараясь дышать ровно. Потом спросила:

— А младенец?

Томми глубоко и протяжно вздохнул.

— Он родился мертвым, Энни. Вскоре после нашего расставания. Мама к тому времени была уже на грани гибели от голода — нельзя выносить ребенка в таком состоянии.

Томми допил пиво. Снаружи до Энни доносилось завывание ветра. Она спросила:

— Почему вы не приехали и не отыскали меня, Томми? Даже не навестили?..

— Когда мы отдали тебя, то на полученные гинеи купили кибитку с тентом и пони, как мама и собиралась, а потом думали отправиться на север, добраться до Типтона, разбить лагерь и отыскать тебя. Мама говорила, что мы заберем тебя и сбежим. Отправимся в Уэльс или куда-нибудь в окрестности Бристоля. Она только об этом и говорила — как найти тебя и выкрасть. Она так и задумывала с самого начала, понимаешь… Но потом ей стало плохо. Началась лихорадка, она стала биться в приступах боли. Мы пытались помочь ей, девочки вскипятили воду, а Бенни сел на пони и поехал в Вустер за доктором. Никого из наших поблизости не оказалось: мы были в лесу к северу от Вустера. А потом мама сказала: «Начинаются роды», мы уложили ее на одеяло в кибитке, и она велела нам оставить ее. Поэтому мы сели на ступеньку и стали слушать, как мама стонет и кричит. Я попросил остальным молиться за нее и за младенца. А потом мы услышали, как мама страшным голосом кричит: «Вот мое проклятие за то, что я продала Энни!..» Мы отдернули полог и увидели ее, скрючившуюся от боли, с мертвым младенцем на руках. Это была девочка, Энни…

В наступившей тишине девушка заметила, как дрожит брат, сдерживая плач, и сказала:

— Все хорошо, Томми. Жизнь трудна и полна боли, которую нам надо стойко переносить. По крайней мере, малышка отправилась к Большому Тому.

— Это еще не самая страшная боль, Энни, — вздохнул Томми. — Не самая страшная. В общем, младенца мы похоронили в лесу: мы с Бенни вырыли могилу голыми руками, ведь лопат у нас не было, и закопали тело сестрички возле куста боярышника, чтобы в мае над ней распускались цветы. Тогда для цветов время было уже позднее, но младшие девочки нашли тысячелистник и таволгу, и мама выложила их на могиле в форме звезды Соломона. Мама просидела там всю ночь, и в ту ночь небо было полно падающих звезд.

После этого она снова заболела и слегла с лихорадкой. Ей было так плохо, что она не выходила из кибитки ни днем, ни ночью. Малышки собирали травы и листья, чтобы делать целебные отвары, но они не помогали. Мама просто лежала в постели целыми днями, уставившись на тент над головой, и плакала, а иногда ругалась, и все время повторяла, что проклята за свой грех.

Так я стал старшим в семье, и мы оставались на том месте две недели. Мы с Бенни и Тэссом нашли работу на неделю, собирали урожай, а малышки ухаживали за мамой. Потом мы отправились на север. Ночи становились длиннее, дни — холоднее, у нас не было возможности устроиться на зимовку, а денег, оставшихся после ярмарки, становилось все меньше.

Мы остановились под Киддерминстером. Я нашел лужайку у реки. В живых изгородях там рос остролист, а вода была чистая, и мы надеялись перезимовать в том месте. Мы все были подавлены, потеряв сначала тебя, а потом малышку, и не желали больше кочевать. Нам хотелось, чтобы вернулась мама, но она просто лежала пластом в кибитке: не готовила, не прибиралась, не давала нам поручений. Иногда она плакала и кричала, а чаще лежала как мертвая с широко раскрытыми глазами.

А потом однажды мы собирали хворост и встретили старика, которого звали доктор Петтигрю. Он вышел погулять и заговорил со мной. Сказал, что он врач, а я поведал ему о маме, о потерянном младенце и смерти Большого Тома. Я даже признался, что мы отдали тебя чужому человеку.

Доктор показался мне хорошим гаджо. Он был старый, но очень добрый, и мне легко было рассказывать ему о наших горестях. Потом мистер Петтигрю пришел к нашей кибитке и увидел маму, увидел девочек всех в грязи. Он пытался поговорить с мамой, но она только лежала с открытыми глазами и ничего не отвечала, и доктор заявил, что она больна от излишка скорби. Он велел нам всем помолиться, стоя у кибитки со склоненными головами.

На следующий день доктор вернулся и принес нам корзину с хлебом, сыром и яблоками. Сказал, что хочет снова поговорить с мамой, и я слышал, как он что-то тихо и медленно говорил ей, но она не отвечала.

В общем, назавтра он пришел снова и предложил мне и детям помыться у него дома: это убережет нас от вшей и болезней. Уже наступали холода, и у нас начались проблемы. Пони съел почти всю траву на лугу, а листья на деревьях опали. Мы оставили маму и отправились в городишко, в большой дом доктора. Однако местным мы сразу не приглянулись. Торговцы не хотели продавать нам сено для пони, а пекарь смотрел на нас с подозрением, когда мы заходили за хлебом. Но самому доктору Петтигрю было все равно, что мы цыгане. И его домработнице тоже. Эта добрая женщина помыла малышей у очага в кладовке, а потом дала им хлеба с джемом и налила чаю. Когда пошел мыться я, домработница повесила вокруг медной ванны занавеску, потому что я был уже почти взрослый.

Потом доктор поговорил со мной и объяснил, что наша мама страдает помешательством и ей нужна помощь врачей, чтобы вылечить рассудок. А еще он пообещал научить меня читать, если я захочу, и я согласился.

Мы остались там на всю зиму. Доктор Петтигрю давал нам хлеб, сыр, а иногда и пироги, а мы с Бенни и Тэссом ловили силками кроликов, куропаток и голубей, поэтому мы не голодали. Для пони мы повсюду собирали сухую и пожухлую траву, поскольку фермеры и торговцы так и не продавали нам сено. В городе удавалось покупать овес, и лошадка тоже пережила зиму, хотя и болела.

Я надеялся, что маме станет лучше по весне, когда на лугу снова расцветут цветы. Всю зиму она провела в кибитке, плакала, вздыхала и била себя полбу.

Иногда я ходил к доктору Петтигрю, и он учил меня грамоте. Вскоре я уже смог одолеть Библию, Энни, а еще доктор покупал нам дешевые газеты, чтобы я читал остальным рассказы, которые там печатали. Он подарил мне Библию и разрешил брать с собой в кибитку книги из его библиотеки. Я даже прочитал трактат по ветеринарии, Энни, чтобы лучше ухаживать за пони. Правда, приходилось все время ходить в город к доктору и спрашивать у него, что значат некоторые слова, или просить перевести латынь.

Больше всего мне нравились рассказы в газетах. Я читал про Капитана Джека Шеппарда, известного грабителя и вора. О его налетах и побегах от полиции, о том, как он спас свою возлюбленную Бесс. Еще я читал про Джека Прыгуна, который умел перескакивать через высокие стены, убегая от погони, и отбирал кучи золота у богатеев. Мне нравились эти парни, Энни. Мы с Бенни и Тэссом поклялись, что однажды сами станем грабителями и обзаведемся хорошими лошадьми и пистолетами… — Он взял со стола пистолет и шутливо направил его на сестру.

— Что стало с мамой, Томми?

Молодой человек пожал плечами и поплотнее укутался в плащ, потому что от огня в камине осталось лишь тусклое мерцание и зал потихоньку наполнялся уличным холодом.

— По весне ей не стало лучше. По правде сказать, стало только хуже…

В этот миг до них донесся топот копыт и стук колес экипажа; в окне заплясали отблески фонарей. В дверь застучали, и Энни услышала голос сэра Эндрю:

— Открывай! Открывай, Перри! Пива этим отважным парням!

Томми замер, а девушка вскочила и протянула ему руку:

— Идем, спрячем тебя. Поднимешься в мою комнату и залезешь под кровать. Только тихо…

Они быстро и бесшумно поднялись по темной лестнице под неумолкающие крики и стук. Томми забрался под кровать Энни, и девушка затолкала туда же его шляпу, прошептав:

— Сиди здесь и не издавай ни звука.

— Мои железки, Энни! Они остались на столе! — вдруг вспомнил брат.

Энни проворно спустилась по лестнице, схватила тяжелые пистолеты и спрятала их под барной стойкой, накрыв полотенцем. Потом она заметила на полу посреди комнаты мешочек, в котором позванивали монеты, и тоже потащила его за бар. Затолкав мешочек между двух пустых бочонков, она пошла к двери, содрогающейся от града ударов.

Стоило девушке открыть дверь, как внутрь ввалились шахтеры, четверка констеблей и двое слуг сэра Эндрю. Сам лорд Уилсон-Маккензи вошел последним. Он сурово заявил Энни:

— Негодяй вернулся сюда, мисс. Вы не видели тут поблизости человека в треуголке?

— Я была в своей постели, сэр, — проворчала Энни. — А Билл все еще в своей, поэтому не шуметь тут! Все поняли?

Она поворошила угли в камине и зажгла лампы. Замерзшие мужчины отряхивали снег с одежды и сапог, выдыхая облачка пара. Сэр Эндрю расстегнул тяжелое пальто и сказал:

— Дайте людям пива и рому, чтобы согреться, и принесите хлеб и холодное мясо, если есть…

— Ни хлеба, ни мяса у меня в такую рань нету, сэр. Могу подогреть кашу. Но за еду и выпивку надо будет платить, — сказала она, взваливая на стойку новый бочонок с пивом.

Сэр Эндрю снова сурово посмотрел на нее; в этот раз она заметила в его маленьких глазках вспышку гнева. «Не любит, когда баба им командует», — подумала она. Наконец лорд вздохнул и сказал:

— Хорошо. Заплачу, сколько надо будет.

Мужчины разобрали кружки пива, а Энни принесла из кладовки бутылку рома и девять стаканов. В кухне она поставила на плиту горшок с кашей, а сэр Эндрю уселся пить вместе с остальными участниками поисков. Бутылка рома быстро опустела, и Энни сходила за новой и еще раз наполнила кружки пивом.

Она молила Бога, чтобы Билл не проснулся и не спустился в зал. Громила просто обожал пить до рассвета в большой компании. На всякий случай девушка встала в дверях бара, чтобы не дать никому пройти к лестнице через задние помещения. Когда один из шахтеров нетвердой походкой направился туда, Энни сказала, что туалет замерз, и отправила клиента справлять нужду в канал.

Сэр Эндрю, разогретый ромом и пивом, встал перед собравшимися, повернувшись спиной к камину, и поднял стакан:

— За вас, дорогие мои товарищи. Клянусь, мы едва не поймали его и в следующий раз уже не упустим!

— Это была трудная погоня, сэр Эндрю, — кивнул констебль Перкинс. — Но его следы ведут сюда. Он где-то рядом, я это чую.

— Ага. И лошади у него больше нет.

— А где вы ее нашли? — спросила Энни.

Сэр Эндрю обернулся к ней, потом подошел поближе, прихлебывая ром.

— Он отправил лошадь в сторону Билстона, чтобы запутать след, и мы последовали за ней и вскоре вышли к логову негодяя: маленькому шалашу в зарослях почти посередине пустоши. Лошадь вывела нас прямо к нему. Славная кобылка, к тому же ухоженная. — Он улыбнулся Энни тонкой и злой улыбкой: — И вот что я вам скажу, мисс Перри: он один из ваших. Только цыган может жить в таком месте. К тому же Черный Плащ обладает хитростью и коварством вашего племени.

— Ну, вас он точно перехитрил, сэр Эндрю, — парировала Энни. — Может, он ушел в сторону Дадли по холмам на той стороне пустоши? Там хватает укромных тропинок…

— Нет, девочка. Он двинулся в обратную сторону. Мы нашли цепочку следов, несмотря на снегопад. Грабитель вернулся сюда — очевидно, в поисках помощи от сородичей. Мы видели отпечатки его сапог меньше чем в миле отсюда.

— Только дурак согласится ему помочь, — заметила Энни.

— Так и есть. Драгуны сейчас прочесывают местность в сторону Дадли. Если он отправился туда, его поймают еще до рассвета. И тогда мы скоро повесим подлеца.

Энни едва сдержалась, чтобы не бросить взгляд в сторону своей спальни. Шахтеры и констебли уже как следует согрелись пивом и ромом, и она принесла им каши. Один из слуг сэра Эндрю, дюжий парень лет семнадцати, спросил девушку, пока она расставляла миски:

— Вам хватит сил для боя на День подарков, мисс Энни?

— Да я сильнее любого из вас, — усмехнулась она. — Вы даже человека в черном на белом снегу поймать не можете!

Шахтеры и констебли рассмеялись, и один из них крикнул:

— Поставлю шиллинг на твою победу, Энни!

А другой прокричал:

— Дам тебе шиллинг за поцелуй, Энни!

Они сидели, пока совсем не рассвело и Энни не услышала, как наверху заворочались Джейни и Билл. Тогда она встала возле стола и объявила компании:

— Хватит на сегодня, парни. Нам нужно приготовиться к открытию, да и ром закончился. А еще вы разбудили Билла, поэтому вам нужно убраться, пока он не спустился. Сами знаете, каков Громила, если пропускает всю попойку.

Все выпили по последней и собрались уходить, застегивая пальто и плащи и разбирая сохнувшую у камина обувь. Сэр Эндрю, достаточно напившийся, чтобы забыть о прежней враждебности, ласково похлопал девушку по плечу, положил ей в ладонь три фунта и сказал:

— Ты хорошая девочка, Энни Перри, хоть и цыганка, и вот тебе награда за гостеприимство.

Принимая у него деньги, она еле сдерживала смех, ведь наверху прятался Томми, а под барной стойкой лежали его пистолеты. Когда все ушли, Энни поднялась к себе. Ее брат крепко спал, свернувшись под кроватью. Тогда она принесла снизу пистолеты и спрятала их в ящике под нижними юбками и панталонами. Здесь оружие пока будет в безопасности.

Спустившись и заняв место в своем кресле у камина с утренней кружкой пива, Билл сказал:

— Да у тебя тут ночью была настоящая гулянка, девочка моя. Джем приходил? Вот не дай бог мне застать его в твоей кровати…

— Нет, Билл, это был не Джем, — сказала Энни. — Но у нас и в самом деле гость.

Мы решили прятать Томми в моей комнате. Билл с радостью согласился вступить в игру и укрывать Черного Плаща наверху, пока внизу Джек Перкинс попивает пиво. Я молилась, чтобы Билл, поднабравшись, не проболтался, но он не подвел. Как только все разошлись и мы заперли двери на засов и опустили шторы, он предложил позвать Томми и послушать его рассказ у камина. По случаю наступающего Рождества он даже закрыл заведение раньше обычного, с криками и топотом выставив всех за дверь, пока внутри не остались только он, я и Джейни. Уже выходя, Джок Конвей спросил меня:

— Громила, часом, не заболел, Энни? Раньше он никогда так рано не закрывался. Что с ним?

— Не волнуйся, Джок, — ответила я, — он просто стареет. Ему захотелось тишины.

Когда все ушли, Билл хлопнул в ладоши и сказал:

— Пускай-ка Черный Плащ спустится и расскажет нам о своих приключениях!

На деньги, полученные от сэра Эндрю, я купила на Рождество хорошего большого гуся, пудингов и бренди. Утром пришел Джем, в лучшем сюртуке и при галстуке, а я надела шляпку и шаль, и мы отправились в церковь Святого Спасителя как приличные люди. В Рождество «Чемпион» не работал, и Джейни поставила на очаг гуся с картошкой, пока мы были в церкви.

Мы сидели в заднем ряду. Джем все время неловко ерзал на скамье. Рождественских гимнов он не знал и поэтому не пел. Вдобавок он не мог следить за ходом службы по молитвеннику и стыдился того, что женщины постоянно оборачивались, чтобы рассмотреть его. А еще мой жених забыл снять кепку, и мне пришлось сделать это за него.

После службы, прежде чем уйти, мы подошли поприветствовать преподобного и его дочерей. Я представила Джема мисс Эстер и мисс Джудит и заметила, как они расцвели, заметив во время рукопожатия его прекрасные голубые глаза. Мисс Эстер наклонилась ко мне и шепнула:

— Он очень красивый, Энни.

— Это точно, мисс, — с улыбкой ответила я.

Мисс Джудит спросила:

— Энни, не зайдешь к нам на чай в дом викария? Будем очень рады, если ты сможешь. Двадцать седьмого числа в два часа. Пожалуйста, обещай, что придешь…

Надо сказать, это предложение волновало: меня пригласили в дом викария.

— Кстати, Энни, Джудит познакомит тебя со своим молодым человеком, — сказала Эстер. — Верно, Джудит?

— Понятия не имею, о чем ты, дорогая сестрица, — ответила мисс Джудит, покраснев.

Мисс Эстер хихикнула и добавила:

— Так не забудь, Энни.

— Я приду, мисс, — ответила я. — Спасибо за приглашение.

Потом мисс Эстер шепнула мне:

— И я постараюсь прийти, чтобы посмотреть на тебя завтра. Наверное, у меня никогда больше не будет возможности увидеть Геракла в женском обличье. — В глазах у нее плясали искорки, и я поняла, что моей учительнице не терпится увидеть бой.

— Будьте осторожны, мисс. Это не самое подходящее место для дамы, — предупредила я, но она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и приложила палец к губам. — Послушайте, если вы придете, я попрошу Джема позаботиться о вас, когда его бой закончится.

Она улыбнулась еще шире и тихо ответила:

— Лучшей охраны и не придумаешь, Энни.

Преподобный был краток, когда я подошла пожать ему руку. Сохраняя суровый вид, он сказал:

— Мне сообщили, что послезавтра вы составите нам компанию за чаем, мисс Перри. Мои дочери жаждут показать мне гусеницу, превратившуюся в бабочку.

Поначалу я не нашлась с ответом, но потом поняла, что священник пытается меня поддеть, поэтому сказала:

— Я вам очень признательна, ваше преподобие.

Когда мы с Джемом шли вдоль дороги от церкви, рядом с нами остановился экипаж, и в окне показался сэр Эндрю.

— Я поставил на тебя в завтрашнем бою, Энни. Не подведи меня, девочка. А этот гигант — сам Билстонский Задира?

Джем приподнял кепку и сказал:

— Добрый день, сэр.

— А на тебя, похоже, тоже есть смысл поставить, парень. Только не увлекайтесь сегодня пивом, мистер Мейсон. Завтра вы оба должны быть в хорошей форме.

— Обещаю, сэр. Не беспокойтесь.

Величественная дама, сидевшая в экипаже рядом с сэром Эндрю, покачала головой, но тот лишь рассмеялся и скомандовал:

— Поехали!

И колеса экипажа снова застучали по мостовой.

Когда мы вернулись в пивную, гусь уже жарился, распространяя редкий для этого места приятный аромат. Пэдди Такер тоже пришел к нам в гости и сообщил, что до завтрашнего боя поселил Молли Стич с двумя ее подругами в гостинице возле станции.

Мы рассказали Пэдди о нашем Томми, и тот ответил:

— Присутствие этого джентльмена не представляет для меня проблемы и останется священной тайной, которую я никому не раскрою. Польщен вашим доверием.

Когда Томми спустился, мы все приветствовали его, и он уселся перед бокалом бренди за большой стол, который Джейни украсила белыми салфетками, свечами и остролистом. Билл во главе стола поднял свой бокал, провозглашая тост за всех нас.

— Господи, благослови мое скромное семейство в это Рождество, — сказал он, а потом заставил нас всех встать и выпить за королеву.

После этого Джейни принесла жареного гуся на блюде с запеченными яблоками.

Впервые в жизни у меня был большой праздник на Рождество, и мое сердце радовалось при виде счастливого Билла, назвавшего нас своей семьей. После пудинга мы подсыпали в камин угля, расселись вокруг, и Билл попросил Томми рассказать, как он стал Черным Плащом.

Брат начал с болезни нашей мамы. Ей становилось все хуже и хуже; за зиму и весну безумие только усилилось, и тогда в кибитку на лужайке у реки стали приходить беда за бедой. Сначала мама повадилась бегать в город и в бреду кричать почтенным горожанам, что она дьявол и Бог карает ее. Томми умолял доктора прийти и вылечить ее, и тот время от времени давал маме лауданум, чтобы она успокоилась и заснула.

Но по ночам она часто выскакивала из кибитки голышом и убегала прочь. Бенни и Томми отправлялись с фонарями на ее поиски. Иногда им удавалось ее найти, иногда нет. Как-то воскресным утром в марте она чуть не замерзла на могиле на церковном погосте. Викарий, сочтя маму мертвой, укрыл ее саваном, а она вдруг села и начала кричать, до смерти перепугав священника.

Томми по-прежнему брал уроки у доктора Петтигрю и за небольшую плату вскапывал ему огород и колол дрова. Тэсс и Бенни начали подворовывать сено из стогов окрестных фермеров, чтобы прокормить пони, пока не вырастет свежая трава.

Черити и Мерси ухаживали за мамой и пытались не давать ей убегать во время очередного приступа. Мои родные с трудом пережили зиму и раннюю весну, а потом удача снова отвернулась от них, и они решили, что Всемогущий всерьез ополчился на Лавриджей и что мы и в самом деле происходим от проклятого племени Каинова.

В апреле зарядили проливные дожди на много дней: не те радостные и обильные весенние ливни, что в апреле возрождают землю и украшают ее молодой зеленью, а ужасный потоп, подобный тому, что был ниспослан на нечестивых во времена Ноя. Ночью, пока все спали в кибитке, река вышла из берегов, подхватила повозку и понесла, будто игрушечный кораблик. Их бедного пони тоже смыло потоком, и он утонул. Томми пришлось вытаскивать мать, которая не переставала кричать о своем проклятии. Младшие дети тоже плыли через кипящий поток.

Кибитку прибило к каменным устоям моста, а вода все прибывала и прибывала. Всю немногочисленную утварь и посуду смыло, и рассвет застал всех шестерых сгрудившимися под дождем на мосту всего в футе над водой. Мама, конечно же, сочла очередную беду верным признаком того, что они прокляты за грехи.

Во всем городе никто не желал позаботиться о них, кроме доктора. Петтигрю отвел моих родных в сарай, где они развели большой костер, чтобы обсушиться.

Доктор покормил их и разрешил остаться в сухом сарае. Томми, Бенни и Тэсс сходили к реке и попытались вытащить кибитку, но от нее остались лишь груда переломанных досок да искореженная железная ось. Парусиновый верх был сорван напрочь, а железные обода колес погнулись и перекрутились. И все это натворила простая вода, посланная с неба.

Ради семьи Томми был готов на все, но понятия не имел, как улучшить печальную участь родных. Без доброго доктора они попросту умерли бы с голоду, а мама неделями не произносила ни слова даже после того, как вернулось солнце, взошла свежая трава, а на деревьях раскрылись ярко-зеленые майские листья.

Рассказы о кражах и благородных разбойниках, которые Томми читал Бенни и Тэссу из дешевых газет и приключенческих книг, одолженных у доктора, не пошли братьям на пользу.

Они решили сами заняться грабежом. Бенни мечтал принести маме шелковых тканей и серебра, надеясь, что это поможет исцелить ее помешательство и заставит улыбнуться. Поэтому, ни слова не сказав Томми, младшие братья начали исследовать богатые дома по соседству от доктора и вламываться в них через форточки и двери для прислуги.

Однажды днем Томми вернулся в амбар после урока у доктора и застал маму перебирающей серебряные медальоны, жемчужные колье, серебряные ложки и половники, шелка и ленты, а оба мальчика стояли перед ней на коленях.

Он понял, что все это украдено и что братья совершили ужасный грех, но когда Черити повязала маме волосы красивой красной лентой, та словно проснулась и впервые увидела перед собой детей, а потом нежно улыбнулась им и стала разглядывать украшения из жемчуга. Томми признался, что это была первая мамина улыбка с тех пор, как меня продали на ярмарке.

Бенни и Тэсс рассказали Томми о большой усадьбе, которую они приметили накануне. Там были золотые канделябры и большое серебряное блюдо. Они собирались обнести дом той же ночью и стащить дорогие вещи. Бенни намеревался продать их и выручить достаточно денег на пони и новую повозку. «А потом мы поедем в Типтон, вызволим Энни, и мама поправится», — добавил он.

И Томми согласился, потому что однажды у них с доктором зашел разговор о природе добра и зла, греха и прощения. Мистер Петтигрю тогда сказал, что иногда необходимо совершить зло ради хорошего дела. Иногда, сказал он, врачу приходится причинять телу ужасную боль, чтобы исцелить его. Более того: Господь создал этот мир таким, что в нем не может быть исцеления без боли, прибыли без убытка, добра без зла. И Томми понял, что вместе с остальными страдал безвинно и, не получив ничего, потерял все. Ему хотелось восстановить справедливость. Пусть он совершит грех, но этот грех вернет маме улыбку, а семье — меня, и тут нет ничего дурного.

Поэтому Томми попросил Господа благословить его братьев, которые с мешком отправились в ночь, пока он оставался с мамой и малышней. Сидя у костерка в углу сарая в ожидании мальчиков, он рассказал маме, что они с Бенни и Тэссом добудут денег на нового пони и кибитку и поедут по весенним дорогам среди колокольчиков, а скоро распустятся лютики и прочие майские цветы. А потом они всей семьей отправятся в Типтон и отыщут малышку Энни. Услышав это, мама улыбнулась, вынула из волос красную ленту, повязала ее на запястье Томми и поцеловала его.

Но все вышло совсем по-другому. Ведь известно, что нет в этой жизни ни справедливости, ни правды: добрые люди прокляты, а злые пожинают плоды чужих трудов, и лишь дурак или безумец может верить в Божественное заступничество или хотя бы справедливую возможность для бедняка или кочевого цыгана.

Слуги поймали Бенни и Тэсса в тот самый момент, когда они заталкивали блюдо и канделябр в мешок в гостиной дома. Один из лакеев сбегал за полицейскими, и те заявились в сарай Петтигрю, где, как всем было хорошо известно, доктор позволил поселиться цыганам.

Бобби обнаружили разложенные на коленях мамы безделушки и заковали мальчиков в железные кандалы под плач Черити и Мерси, а мама молча сидела, качая головой.

На шум в сарае из дома вышел доктор Петтигрю. Хозяин обокраденной усадьбы пришел вместе с полицией, чтобы собственными глазами увидеть воровское логово, из которого явились цыганские оборванцы. Это был толстый зерноторговец в шерстяной шапке наподобие тех, что носят шахтеры. Он принялся бранить доктора Петтигрю:

— Вот они, последствия вашей глупости! Зачем вы решили помогать этому отребью? Лучше бы они утонули во время наводнения! Или лучше бы вы дали им умереть с голоду! Видите, как они отплатили за вашу доброту? Стали грабить ваших соседей под покровом ночи!

Доктор Петтигрю молча стоял, прижав ладонь ко лбу, и печально смотрел, как полицейские заковывают Томми.

— Томас, — сказал доктор, — я был лучшего мнения о тебе и твоей семье. Что мне теперь делать?

— Это было ради благого дела, сэр, — ответил Томми.

Сначала братьев отвезли в тюрьму, а потом на суд в Вустер.

Перед магистратами были изложены обстоятельства кражи, и они постановили, что Томми непричастен, поскольку его не поймали в доме и не видели с краденым в руках. Его послали в работный дом, поскольку средств к существованию у него не было. Туда же отправили Черити и Мерси.

Хуже всего, что доктор Петтигрю в суде заявил, что мама — сумасшедшая, страдающая от помешательства и меланхолии, неспособная заботиться о детях и представляющая угрозу для себя и окружающих во время припадков. Ее отправили в лечебницу на неопределенный срок.

А Бенни и Тэсса приговорили к семи годам высылки и, не дав даже попрощаться с матерью и братом, затолкали в вагон, который отправлялся в Саутгемптон, где их уже ожидали корабли, готовые к безрадостному путешествию в Австралию.

Хватило нескольких минут, чтобы семейство Лавриджей было повержено, расколото и рассеяно, словно пыль на ветру.

Томми с малышками стали жить в новом работном доме в Билстоне, где Черити и Мерси научились шить. Хоть все трое и ненавидели это место, там кормили, а по воскресеньям читали Библию и проводили службу. Девочкам повезло, что их поселили вместе в женском корпусе. Но их сердца были разбиты потерей мамы, братьев и меня, и они все время были бледны и печальны.

Томми тогда уже исполнилось шестнадцать, и его поселили со взрослыми мужчинами. Сначала он был землекопом и рыл фундаменты и сточные канавы для новых зданий, а потом пошел в подмастерья к дубильщику и целые дни проводил в вонючих ямах, вымачивая шкуры в чанах с мочой.

Он написал письмо директору лечебницы, в которой держали маму, чтобы узнать о ее здоровье и попросить передать весточку от него. Начальник работного дома сначала не мог поверить, что цыганский оборванец умеет читать и писать, а потом попросил по воскресеньям читать Библию в женском корпусе, и там Томми увидел своих сестер, сидевших рядом в серых чепчиках на длинной скамье. Они были так печальны и несчастны, что это разбило ему сердце.

Через месяц он получил письмо из лечебницы, в котором сообщалось, что его мать обрела вечный покой, погибнув «от собственной руки, совершив третью попытку самоубийства после ухудшения душевного состояния и значительного усиления расстройства, от которого она страдала».

В письме говорилось, что ее похоронили по христианскому обычаю на территории лечебницы, а единственным имуществом, которое можно было бы передать родственникам, оказалась вышитая и украшенная лентами шаль, которую отдали другой пациентке лечебницы, полагая, что у Кассии Лавридж не осталось родных.

Когда пришла зима, в женском корпусе вспыхнула чахотка, и Черити с Мерси, ослабленные скорбью и печалью, сгорели меньше чем за четыре недели, хотя их и поместили в лазарет работного дома подальше от спертого воздуха главного корпуса.

Томми узнал о смерти девочек от начальника работного дома, когда в воскресенье пришел читать женщинам Библию. Услышав страшную новость, он просто кивнул, но в груди у него разгорелось яркое ало-золотистое пламя, жгущее изнутри. Он поклялся себе, что рассчитается с этим миром и с теми, кто обладает в нем силой и властью, за все горести и беды, которые выпали на долю Лавриджей.

И однажды час расплаты настал.

В следующий же понедельник после смерти сестер Томми украл деньги из кассы дубильной мастерской, прихватил хорошее теплое пальто и сбежал. При себе у него были только кожевенный нож и моток веревки, а в голове стучала одна мысль: раздобыть коня и пистолеты и пойти по пути Капитана Джека.

Мой брат укрылся в лесочке, еще оставшемся возле работного дома и не вырубленном на доски и подпорки для шахт, и несколько дней жил там, питаясь тем, что удавалось найти. Потом под покровом лунной ночи он выбрался на дорогу, шедшую на запад в сторону пустоши, подальше от кузниц и цехов, в поисках места, где еще сохранились леса и луга.

Чтобы раздобыть пони, Томми использовал трюк Капитана Джека. На повороте дороги, шедшей по самому краю леса, он натянул между двумя деревьями веревку на уровне головы, и конечно же, не прошло и часа, как появился скачущий галопом джентльмен. Всадник налетел горлом на веревку и свалился на дорогу, а лошадь поскакала дальше. Томми побежал следом и нагнал ее, когда она остановилась попастись на обочине. Это была славная серая кобылка, которая сама подошла к нему. Они подружились, и мой брат стал ее новым хозяином. Что было с джентльменом, растянувшимся на дороге, Томми не знал. Он сел верхом на лошадь, и та припустила по лесу, явно довольная, что не приходится нестись сломя голову с толстым господином на спине. Томми углубился на несколько миль в лес, а потом остановился, соорудил шалаш, развел костер и сжег все бумаги, которые нашел в седельной сумке, кроме одной, которая оказалась пятифунтовой банкнотой. Томми никогда прежде таких не видел. Ему повезло, что он умел читать, а то сжег бы и ее.

Они с лошадью пустились в странствия — иногда по сельским дорогам и тропам, а иногда и напрямик через лес. Наткнувшись на канал, Томми поехал по бечевнику. Однажды зимним днем он вломился в пустой фермерский дом к югу от Вустера и обнаружил там два отличных пистолета, рог с порохом, капсюли и мешочек свинцовых пуль. Увидев висящую на шкафу старомодную треуголку, как у Капитана Джека, брат прихватил и ее, а заодно и тяжелый черный плащ с латунной цепочкой и застежкой в виде львиной головы на шее.

Пистолеты ему понравились. Они были отличного качества, с инкрустированными стволами и резными рукоятями, и Томми целыми днями практиковался в стрельбе посреди лесной глуши. Стреляя по деревьям, он привязывал кобылу сначала в отдалении, а потом все ближе и ближе, чтобы она не пугалась пальбы. Но лошадь сохраняла завидное спокойствие и просто наблюдала, как он заряжает пистолеты и стреляет, пока Томми не научился с десяти ярдов сбивать с ветки воробья.

Иногда брат позволял себе ночевать в таверне, где мог помыться и съесть горячий ужин, а конюх кормил его лошадь, заводил ее в стойло и чистил. Частенько Томми сидел в пабе и за пивом рассказывал о себе всякие небылицы. То он был армейским капитаном, у которого злой дядя обманом отобрал землю, пока он сражался за королеву, и теперь Томми приехал в родные края, чтобы вернуть принадлежащее ему по праву. В другой байке он представлялся дворянским сыном, покинувшим семейные владения после того, как его возлюбленная утонула в мельничном пруду, спасаясь от притязаний негодяя сводного брата, вздумавшего покуситься на ее честь, и с тех пор Томми странствует по острову в поисках злодея, желая отомстить ему. Что бы ни рассказывал брат, это была одна из историй, вычитанных им в дешевых газетках, и он всегда являлся в ней благородным героем.

Томми не знал, верят ли ему слушатели, но, по его словам, в основном это были простодушные селяне, а иногда даже неотесанные валлийцы, поэтому он предполагал, что все же верят.

Вскоре пять фунтов подошли к концу, и последние шиллинги брат потратил на порох, капсюли и пули в городке в Центральном Уэльсе, понимая, что придется снова кого-то ограбить.

Первую попытку он совершил в Стаффордшире, и все пошло совсем не так, как он рассчитывал. Двое здоровенных ирландцев, с которыми он познакомился в таверне на окраине Стоука, рассказали о служащем гончарных мастерских, который в последнюю пятницу каждого месяца возит мешочек с монетами и банкнотами, чтобы расплатиться с работниками глиняного карьера. По их словам, посыльный ездил один по пустынной дороге, шедшей через заросший лесом холм. Эти парни подумывали сами ограбить его: мол, легкие деньги, потому что мальчишка, который возит мешок, молод и недалек. Но у них не было лошади, чтобы добраться до места и улизнуть после ограбления, поэтому Томми предложил, что все сделает сам, а потом встретится с ирландцами и расплатится за наводку.

И вот ранним утром он отправился туда, нашел подходящее место — дорожку, огибающую склон холма, — и стал поджидать посыльного среди деревьев. Примерно через час раздался топот копыт и по явился всадник в длинном плаще и с мешком на плече. Томми натянул треуголку, закрыл лицо платком и галопом вылетел из леса наперерез всаднику, няв пистолет, он произнес:

— Будь добр, мил человек, передай мне сумку. — Утонченно и вежливо, как Капитан Джек.

Впрочем, посыльный не оказался ни молодым, ни тупым. Это был здоровенный седеющий детина, который совершенно не испугался юного грабителя.

— Прочь с дороги, мальчишка! — рявкнул он и стукнул Томми кнутовищем по голове.

Мой брат свалился с лошади, едва не потеряв сознание, а здоровяк спешился, подошел к нему и принялся стегать его хлыстом прямо посреди дороги. Здесь бы Томми и повязали, если бы не его маленькая серая лошадка. Она толкнула чужую лошадь, и та отскочила, вырвав поводья из рук здоровяка. Тут Томми вскочил на свою кобылку и понесся в лес.

Конечно же, потом его поколотили еще и те ирландцы, когда узнали, что денег не получат.

После этого Томми решил, что всегда будет сначала устранять всадника, метким выстрелом выводя из строя руку человека, но не убивая его.

Этот метод он опробовал неподалеку от таверны в Стаффорде и, сбив джентльмена с лошади, завладел мешочком серебра и скрылся.

Затем Томми снова пустился в странствия, жил в лесах, а к концу лета постепенно подобрался к Типтону. Он нашел на холме безлюдную и дикую пустошь — идеальное место для укрытия. В Типтон мой брат заявился в кепке, как простой шахтер, увидел паб «Чемпион Англии» и стал за ним наблюдать. Тогда он и увидел, что я стала молодой женщиной, умеющей командовать и способной выкинуть за дверь пьяного гвоздаря. Томми решил добыть грабежом достаточно денег, чтобы прийти в «Чемпион» и выкупить меня у Билла. Он собирался предложить Громиле десять гиней, а потом мы с братом добрались бы до Ливерпуля и отправились бы на корабле в Америку. Томми читал об Америке и знал, что человек энергичный и жаждущий приключений будет там процветать. Он надеялся, что я выйду замуж за богача и стану вести достойную жизнь в красивом доме с прислугой.

По словам Томми, в Америке все равно, цыган ты, ирландец или шотландец. Даже у беднейших шахтеров или гвоздарей есть шанс выбиться в люди. А в холмах Калифорнии золото просто валяется под ногами — наклонись и подними.

Он видел, как мы с Джемом дрались на Типтонской ярмарке в сентябре, и был в восторге оттого, что я научилась премудростям и тактике кулачного боя. Брат еще тогда хотел подойти ко мне и рассказать о себе, маме и остальных, но решил подождать и накопить денег, чтобы выкупить меня у Перри. Вот только Томми не знал, что Билл ни за что бы меня не отпустил, да и за богатого американца я уже не могла выйти, потому что была помолвлена с Джемом.

Тем временем Томми продолжал жить на глухой пустоши, иногда по вечерам посещая пивные и таверны в поисках информации о тех, кто перевозит деньги. В пабе Билстона один шахтер рассказал о приказчиках, которые обирают гвоздарей и возят деньги расковщикам и владельцам заводов. Мой брат разузнал о глухих дорожках и тропах подальше от пустоши, где подстерегал приказчиков, а однажды отобрал почти пять гиней у сэра Эндрю и его истеричной жены. Но Томми старался никогда не убивать жертву — только сбивал ее на землю, чтобы пресечь сопротивление.

Брату польстило объявление о розыске, но прозвище Черный Плащ не понравилось: по его словам, он предпочел бы, чтобы впереди стояло «Капитан».

— Капитан Черный Плащ, — провозгласил Томми. — Вот подходящее имя для героического Джентльмена с большой дороги вроде меня.

А потом он подстрелил бобби на дороге возле Типтона.

— Это была большая ошибка с моей стороны, — признался он. — Потому что все переполошились и погнались за мной, и у меня не осталось другого выбора, кроме как явиться сюда и открыться Энни.

Мы слушали его рассказ, сидя у огня в тот рождественский день, а потом Билли встал, нащупал Томми, похлопал его по плечу и сказал:

— Ты славный парень, но моя Энни не продается. Ты, конечно, человек действия и немалого ума… Но эта девица останется здесь, со мной.

— Сколько у тебя в сумках? — поинтересовался Пэдди Такер.

— Около двенадцати гиней в монетах и банкнотах, — ответил Томми. — Плоды моих трудов за прошедшие годы.

— Тебе стоит завтра поставить их на свою сестренку, — заявил Пэдди. — Наверняка разбогатеешь.

— Брат завтра не появится на поле, — возразила я. — Кто-нибудь может его увидеть и признать в нем грабителя. Томми лучше оставаться в моей комнате.

— Мы можем тайком посадить его на поезд до Ливерпуля, а оттуда отправить в Америку, — предложил Джем. — Здесь для него стало слишком жарко.

Кэп раскурил трубку и наклонился ко всем поближе.

— Есть один шкипер в Ливерпуле, который возьмет парня. Даже тайком вывезет, если как следует заплатить.

Я не знала, что и думать. Если брат останется, то будет и дальше грабить и творить зло. В этом он был несгибаем, как ветка дуба, на которой однажды окончит свои дни.

— А давайте все уедем! — предложил Томми. — Давайте вместе отправимся в Америку за новой жизнью.

— Я останусь здесь, малыш, — хрипло рассмеялся Билл. — И никуда не поеду, если для этого придется сесть в один из этих чертовых поездов. Энни, принеси мне еще пива.

Я встала, чтобы наполнить кружку Билла, и оглянулась на Томми в свете камина. Он был невероятно похож на Большого Тома, хотя оставался мальчишкой: на подбородке еще только начала клочками пробиваться растительность. Я вспомнила о маме, о своих братьях и сестрах, умерших или высланных из страны, и почувствовала, что сердце вот-вот лопнет в груди, а душу переполняет злость.

Однажды вместе с мисс Эстер я читала Шекспира, дикую и кровавую пьесу, которая называлась «Тит Андроник». Там говорилось о римлянине, чью дочь изнасиловали и искалечили древние бритты, а в отместку он запек сыновей их королевы в пироге, которым ее же и угостил. Мисс Эстер сказала, что это нечестивая пьеса, но все равно прочитала ее со мной, трепеща от крови и насилия, которые там описывались. В одном месте Тит говорил: «Предел страдания к безумию приводит…»[15]

Вот так я себя и чувствовала. Мне казалось, что в моей жизни было уже достаточно потерь и больше я не выдержу.

И тогда мне снова явилось будущее. Я видела предстоящий бой с Молли Стич, которая обрушивалась на меня огнедышащим драконом, и мои руки под бинтами плавились и стекали, словно воск. Я видела рельсы, уходящие в темноту, и мы с Джемом бежали по шпалам, а сзади нас нагонял паровоз, пышущий паром и сияющий в темноте красным заревом, словно кузнечный горн. Видела Громилу, скованного слепотой подобно Самсону; он кружился и пытался отбиваться кулаками от приближающихся с неба демонов, стоя в лодке посреди затягивающего его в пучину водоворота.

— Где мое пиво, девочка? — услышала я голос Билла, и видения отступили.

Я принесла ему кружку и поставила на стол возле камина. Билл протянул руку, обнял меня за талию и сказал:

— Я люблю тебя, Энни.

Я в шутку щелкнула его по кривому носу, улыбнулась Джему и произнесла:

— И я тебя люблю, Билл, старая ты пьяная сволочь.

Мы рано пошли спать: в ночь Рождества «Чемпион» никогда не работал. Томми спал у меня комнате, а Пэдди устроился в чулане. Билл с Джейни поднялись в свою комнату, а Кэп отправился к себе на баржу. Мы с Джемом устроили постель на полу у камина в зале и, держась за руки, смотрели на тускнеющие утаи.

Наутро Дня подарков в чугунных жаровнях по углам поля за «Чемпионом» жарко горели угли, а Пэдди Такер натягивал полотно вдоль канатов, ограждающих засыпанный черной окалиной квадрат, который местные называли «Дубильный двор». Это было одно из немногих незастроенных мест в порту. У входа на поле возле паба Пэдди поставил стол и стул и брал по полпенни с каждого, кто проходил за канаты, чтобы посмотреть на бои. День был ясный и холодный, и зрители сбивались в кучки вокруг жаровен. В одном углу поля Билл с Кэпом поставили стол с бочонками и продавали собравшимся пиво в глиняных кружках, а в другом углу Джейни хлопотала над огромным дымящимся горшком фрикаделек с горошком, продавая еду по пени за порцию.

Толпа начала собираться с девяти часов. В центре поля разместился огороженный канатами ринг, а по углам его стояли стальные шесты, где букмекеры вывешивали принимаемые ставки. В половине десятого появился запряженный четверкой лошадей экипаж с лакеем и форейтором. Оттуда вышел лорд Ледбери в сопровождении двух дам в наглухо застегнутых зимних пальто и пары красавчиков-приятелей с тростями в руках и лающими спаниелями на поводках. Чуть позже на лошади подъехал сэр Эндрю, за которым на пони трусил высокий и крепкий слуга. Лорд Уиллис-Маккензи нарядился в ярко-красную куртку и подбитые мехом перчатки по случаю холодного утра. Он поприветствовал его светлость поклоном, и оба отошли поговорить к одной из жаровен.

Явились и братья Бэтчи, Джеремайя и Джозайя, в черных сюртуках и широкополых шляпах. Они заплатили по полпенни, прошли в дальний угол поля — Джозайя с Библией в руке, Джеремайя с деревянным крестом — и принялись толкать речи о греховности предстоящего события. Они вещали, что грешно зарабатывать деньги на ставках вместо ежедневного труда и что путь в ад устлан костями распутных женщин вроде тех, которые раздеваются для участия в кулачных боях. Прекрасный слабый пол, созданный Богом, чтобы служить мужчинам, совращен ко злу коварным змеем в саду Эдемском и теперь не гнушается предстать перед публикой за противоестественным занятием! Разве не сказано в Послании к Тимофею, что «жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем»[16]? И разве ужасающее зрелище боя между женщинами не противно Господу и не служит покушением на Его власть?

Многие литейщики были удивлены, увидев своих работодателей в таком месте. Впрочем, большинство проходивших мимо не обращало на проповеди Бэтчей никакого внимания или просто ухмылялось. Лишь небольшая кучка людей с торжественным видом слушала, как братья по очереди громогласно осуждают греховность происходящего, выдыхая облачка пара в морозный утренний воздух.

Букмекеры начали собираться возле ринга; у каждого при себе было по крепкому подручному и по толстой тетради, куда записывались ставки и где учитывались выигрыши и проигрыши. И тут же шахтеры и гвоздари, конюхи и бобби, чтобы были не на службе, потянулись проверить прогнозы и поставить свои пенни и шиллинги на нокаут, первую кровь, количество раундов и нокдаунов. Лорд Ледбери поставил двадцать фунтов на победу Джема Мейсона и десять на то, что Энни побьет Молли Стич.

Подъехал еще один экипаж, и из него вышел огромный мужчина, казавшийся еще выше из-за цилиндра на голове. Над верхней губой красовались аккуратные завитые усы, а борода была коротко подстрижена. Он снял цилиндр, обнажив блестящую лысую макушку, поклонился Пэдди Такеру и объявил:

— Я Инглби Джексон, ваша честь, также известный как Джентльмен, и приехал, как было обещано, чтобы получить приз.

Пэдди пожал могучую руку бойца и провел его вместе с двумя секундантами через толпу к одной из небольших палаток, отведенных для переодевания соперников.

Потом у входа на поле возникла суматоха: о своем прибытии объявила Молли Стич. Упершись кулаками в свои внушительные бедра, она проорала в толпу:

— Я легендарная мисс Стич из Бирмингема, и я приехала, чтобы живьем снять кожу с этой цыганской сучки! Ставьте ваши денежки на меня, парни, и я вас не подведу!

Молли, полная женщина лет сорока со стянутыми в пучок волосами, красным лицом и мясистыми руками с неестественно крупными ладонями, была одета в свободное платье из зеленого шелка с пышными рукавами и длинной, до земли, юбкой, отороченной грязным белым кружевом. Широкое плоское лицо она густо нарумянила и напудрила, а глаза и брови ярко подвела черной сурьмой. Казалось, ей место скорее на театральной сцене, чем на боксерском ринге.

Медленной и тяжелой походкой она двинулась через поле в сопровождении двух таких же дородных подруг, несших саквояжи и зонтики. Пэдди подбежал поприветствовать ее, и она едва не задушила маленького ирландца в объятиях. Он отвел Молли с компаньонками к столику, где разливали пиво, обеспечил их всех кружками, после чего пригласил к жаровне.

Прибывший рефери и распорядитель ринга, мистер Тиндейл из Вулвергемптона, был великолепен в своем лучшем воскресном черном костюме и цилиндре, и Пэдди поспешил познакомить его с лордом Ледбери и сэром Эндрю, а потом проводил к палаткам бойцов, ожидающих первого боя, назначенного ровно на десять часов. Вынув из кармана часы, Такер посмотрел на них и быстро нырнул в палатку Джема и Энни. Задира в одних штанах, накинув на плечи одеяло, перепрыгивал с ноги на ногу, легонько боксируя с тенью забинтованными кулаками. Энни сидела на низеньком стульчике и читала. Увидев Пэдди, влетевшего в палатку, она подняла голову.

— Мы готовы, — выдохнул ирландец. — Все на месте. Рефери — отличный парень, и я чуть приплатил ему, чтобы он был к вам благосклоннее, дети мои. Так вот. Джем… Этот Джексон — здоровый мужик, очень здоровый, и руки у него длинные. Первые несколько раундов держи дистанцию, понял? Пусть он побегает за тобой и устанет. Просто измотай его прямыми и не подставляйся под удар, пока он не начнет опускать руки. Тебе ясно?

Джем кивнул и продолжил спокойно разминаться. Пэдди повернулся к Энни:

— Твоя Молли Стич тоже здесь. Господи, ну и страшилище! Такой только в цирке выступать! Это огромная гора жира, Энни, ты легко с ней справишься…

Энни встала и сказала:

— Пойду взгляну на нее.

— Она у пивного стола, мимо не пройдешь, — ухмыльнулся Пэдди. — Только не выходи в своем боевом наряде. Оставь его для главного зрелища, хорошо?

— Костюм вон там, — сказала Энни и кивнула в угол палатки, где на деревянной вешалке висел ее боевой наряд: алый атласный жилет с белыми звездочками по бокам, идеально белые бриджи с алым поясом и алыми завязками на икрах, а под ними — пара новых белых полотняных туфель с длинными алыми шнурками.

Алый цвет напоминал кровь, и Пэдди назвал этот наряд костюмом настоящего бойца, когда привез его от портного, который сшил комплект на заказ.

— Видишь эти туфли? — улыбнулся ирландец. — Пришлось посылать в Нортгемптон, чтобы их сделали специально для тебя. Сегодня ты покажешь зрелище, о котором будут говорить долгие годы, Энни Перри.

Энни накинула плащ, поцеловала Джема в щеку и вышла из палатки.

Инглби Джексон уже был готов к выходу на ринг и стоял у пивной палатки, нарядившись для боя в накрахмаленную тонкую рубашку с воротничком и белый галстук. Рукава рубашки были заколоты золотыми запонками, талию поверх черных брюк стягивал черный пояс, а на ногах красовались кожаные туфли. Он все еще был в цилиндре, который приподнимал, приветствуя женщин у стола, где разливали пиво. Заметив Молли Стич, он исполнил замысловатый поклон, сняв шляпу и вытянув правую руку. Молли хихикнула в один голос с компаньонками, а Джексон распрямился и сказал:

— Почтенные дамы, позвольте представиться. Я Инглби Джексон, известный также как Джентльмен, и я полностью к вашим услугам.

Молли Стич рассмеялась и присела в неловком реверансе:

— Весьма польщена, сэр… И должна сказать, вы чертовски красивый здоровяк!

Джексон взял пивную кружку и опустошил ее одним махом, после чего ответил:

— И я настоящий джентльмен от макушки до пяток, дорогая моя, и уж поверьте: за все время странствий в мире кулачных боев я не встречал более прекрасной женщины, чем вы. — Он взял еще одну кружку и опустошил ее.

Молли и ее подруги снова захихикали и потребовали еще пива. Билл занимался раздачей, наливая кружку за кружкой и выставляя их на стол. В густом тумане перед глазами Джексон и женщины виделись ему лишь смутными фигурами, но он слышал их беседу и разговоры в толпе о предстоящем поединке и с грустью думал: «Я больше никто. Толпа меня не замечает. Я лишь парень, который подает пиво».

Энни наблюдала за Молли Стич с другой стороны жаровни, изучая раскрашенное лицо соперницы сквозь пелену угольного дыма. Она оценила тело Молли: даже если не принимать в расчет пышное платье, эта женщина была огромной и начинала тяжело пыхтеть от малейшего физического усилия. Энни невольно задумалась о несправедливости предстоящего поединка, о том, что и полицейские, и рефери подкуплены, а его светлость рассчитывает получить неплохие деньги с букмекеров, чтобы покрыть расходы на выставленные им призовые.

Она понаблюдала, как Билл ковыляет вдоль стола, расплескивает пиво и, как это за ним водилось, не берет с пьющих ни пенни. Девушка обошла стол и обняла Громилу, а тот помахал Кэпу, чтобы притащил еще бочонок из погреба. Положив руку на необъятную талию Билла, Энни притянула его к себе и прошептала на ухо:

— Ты забываешь получать с них деньги, Билл. Бери по два пенса за кружку, или мы все закончим в работном доме.

Перри улыбнулся и ответил:

— Я не разгляжу монет, даже если они будут платить, Энни.

Она вернулась к «Чемпиону» и перехватила Кэпа, тащившего на плече бочонок из погреба.

— Пойди помоги Биллу, — попросила она. — Он опять раздает пиво даром.

— Верно, Энни, — ответил Кэп. — Я послежу за стариком.

Со стороны ринга донесся звон колокольчика, и толпа хлынула к канатам в тот самый миг, когда мистер Тиндейл, облаченный теперь в полосатый жилет, объявил о начале боя. Энни стояла позади толпы и смотрела, как выходит обнаженный до пояса Джем, перескакивая с одной ноги на другую. Энни он казался боевым ангелом, его вьющиеся светлые волосы трепетали в свете низкого зимнего солнца, а из ноздрей вырывались струйки пара.

Инглби Джексон устроил из своего появления настоящий спектакль, по пути к рингу раскланиваясь и приподнимая цилиндр в ответ на одобрительные крики и свист толпы. Наконец он швырнул цилиндр в свой угол, принял стойку и подкрутил кончики усов.

Мистер Тиндейл вызвал противников в центр ринга, и они пожали друг другу руки. Рефери поднял над головой платок и дал ему упасть на черную землю. В тот же миг прозвенел колокольчик, и бой начался.

Пэдди оказался прав: у Джексона были длинные руки, и двигался он очень быстро для такого здоровяка, сразу же сблизившись с Джемом и дважды сильно ударив его в голову. Энни было больно смотреть, как его громадные кулаки врезаются в идеально белые щеки Джема, оставляя на них красные рубцы. Задира отступал, убирая голову из-под удара и уходя в сторону от приближавшегося Джексона.

Они кружили несколько минут, не сближаясь, и Джем внимательно следил за соперником, обходя его по кругу. Джексон начал подначивать его, почему-то называя именем Чарли:

— Давай, Чарли… Подойди поближе, Чарли… Взгляни хорошенько…

Ему удалось взбесить Джема, и тот, шагнув вперед, размашисто ударил слева. Инглвуд предвидел маневр, уклонился и ответил двумя апперкотами, угодившими Джему точно в подбородок. Задира отступил на шаг назад и попробовал снова махнуть левой, но его еще качало от атаки противника, и кулак опять просвистел мимо. Джексон сцепился с Задирой и коротко ударил дважды сверху вниз по лицу.

— После такого красавчиком он уже не останется, — сказал какой-то человек рядом с Энни.

Объявили конец раунда, и Джем отправился в свой угол. Энни видела, как Пэдди утирает его полотенцем и что-то кричит в ухо, силясь переорать толпу.

Прозвенел колокольчик, и бойцы вернулись в центр ринга. Что бы ни кричал Пэдди, это сработало, и теперь Джем держал дистанцию. Его ноги двигались в хорошем ритме, и он, пританцовывая, то приближался к Джексону, то отступал, заставляя соперника следовать за собой. Здоровяк наносил удар за ударом, но Джем уходил в сторону или назад, быстро уводя голову из-под удара и вынуждая Джексона впустую молотить воздух. Энни понимала его стратегию; боец не может бесконечно молотить мимо цели, рано или поздно руки у него устанут. К тому же было видно, что, несмотря на аристократические замашки, Джексон начинает горячиться и злиться. Потеря самообладания на ринге до добра никогда не доводила, и Энни это знала. Когда бойцом овладевает азарт, он начинает совершать ошибки и перестает наблюдать за соперником, а вот Джем теперь прекрасно считывал атаки Джентльмена, уходя от ударов в самый последний момент и не убирая защиту. Иногда он чуть опускал кулаки, провоцируя Джексона на удар, от которого снова уклонялся, и соперник опять бил в пустое место.

Так и прошли второй и третий раунды: Джем отступал, заставляя здоровяка гоняться за ним. К четвертому раунду Инглвуд закатал рукава, сорвал галстук и расстегнул воротничок. Он выглядел усталым, движения стали более тяжелыми, а самоуверенный блеск в глазах погас. Большую часть четвертого раунда он гонялся за соперником, иногда останавливаясь, чтобы обратиться к толпе:

— Разве Чарли не трус, дамы и господа? Он точно не джентльмен, потому что бегает, как перепуганный гусь! Разве ты гусь, Чарли?

Энни видела, что Джем остается спокойным, несмотря на осуждающий свист толпы после каждой насмешки Джексона. Наконец Джентльмен встал в центре и протянул руки вперед, словно приглашая соперника. Джем, приплясывая, приблизился к нему, но здоровяк все не поднимал руки. И тут Джем использовал уловку, которой его научили Энни и Джейни. Он опустил правое плечо, и Джексон посмотрел налево, ожидая мощного хука, но вместо этого Джем ударил его правой под подбородок. Голова противника откинулась назад, и Джем нанес пару коротких ударов в выставленный вперед живот, отчего здоровяк согнулся пополам. Прозвенел колокольчик, и толпа взревела, когда Джексон поковылял, согнувшись, в свой угол.

В пятом раунде Джем продолжал придерживаться своей тактики, соблюдая дистанцию и после каждого выпада Джексона атакуя его через открывшиеся бреши. Он поймал соперника пять раз жалящими прямыми ударами, а от комбинации по почкам Джексон взревел, словно бык. Джем же оставался невредимым, если не считать двух красных отметин на щеке после первого раунда. Уклоняясь от мощного удара Джексона возле канатов, он обернулся, отыскал взглядом Энни и улыбнулся. Девушка улыбнулась в ответ, но на душе у нее стало тревожно. Она знала, как легко успокоиться, решив, что одерживаешь верх, однако Джексон, хоть и выглядел усталым, все еще твердо стоял на ногах и не опускал рук.

Энни протиснулась сквозь толпу в перерыве между пятым и шестым раундами, подошла к углу Задиры и, прежде чем тот снова вышел в центр ринга, крикнула ему в ухо:

— Не зарывайся, Джем! С ним еще не покончено! Он опасен!

Джем обернулся, снова улыбнулся и ответил ей:

— Я люблю тебя, Энни Перри.

В этот момент прозвенел колокольчик. Словно подтверждая опасения Энни, Джем вышел в центр ринга и, не успев вовремя поднять руки, получил от противника прямой удар с правой. Энни видела, что атака потрясла парня, и он отступил назад, тряся головой. Из носа потекла кровь, и в толпе раздались выкрики: «Первая кровь за Джексоном!» Некоторые побежали к букмекерам за выигрышем, а Джексон вскинул в воздух кулак, заранее празднуя победу. Энни еле сдержалась, чтобы не отвернуться при виде крови, заливающей грудь жениха и растекающейся ручейками по животу. Джем схватил полотенце, которое Пэдди протянул из угла, и вытер кровь, и тут же Джентльмен снова набросился на него. Джем крутанулся вправо, уходя от канатов, и поднял кулаки как раз в тот момент, когда Джексон опять ринулся в атаку, нанося короткие удары по защите соперника и заставляя его отступать обратно к канатам. Наконец Инглвуд подошел вплотную, и противники сцепились, стараясь стукнуть друг друга в бок. Толпа зашлась в неистовом свисте, а рефери запрыгал вокруг схлестнувшейся пары, крича: «Разойдитесь! Разойдитесь!» Джексон оттолкнул соперника, вырываясь из клинча; Джем пригнулся, уклоняясь от его удара, и сам ткнул Инглвуда в живот. Толпа взревела, когда Джем ловко шагнул в сторону от согнувшегося противника и саданул его сверху вниз по голове.

Здоровенный фермер сумел выпрямиться и, отбиваясь короткими прямыми ударами, отскочил от Джема. Когда Инглвуд, покачиваясь, остановился в углу, Энни заметила, что он тяжело дышит, а обе брови у него рассечены. Пэдди кричал:

— Он уже твой, Джем! Только не спеши… Не спеши…

Через окно спальни Энни Томми слышал гул и рев толпы, и ему стало невмоготу просто сидеть и слушать. Он мечтал посмотреть, как его младшая сестра продолжит дело их отца, и хотел оказаться рядом, если ей понадобится защита. Томми украдкой спустился по лестнице в пустой паб и снял с крючка за дверью старое тяжелое пальто Билла. Достаточно грязное и заношенное, чтобы сойти за шахтерское, оно вместе с висевшей рядом кепкой превратило молодого цыгана в простого работягу. Он закрыл лицо шарфом, а потом вернулся в комнату Энни, где взял несколько шиллингов из сумки, лежавшей под кроватью. Из ящика он вынул один из своих пистолетов, быстро забил в него порох, пыж и пулю, установил на место капсюль и заткнул пистолет за пояс.

Пока Томми готовился выскользнуть на поле, чтобы посмотреть поединки, там появились еще два человека: мисс Эстер Уоррен в длинной черной накидке и шляпке и спотыкающаяся и причитающая Джесси, чьи грозные визгливые крики можно было услышать еще на подходах к «Чемпиону».

— Теперь я понимаю, что вы задумали, мисс!.. Надо было сразу догадаться, что вы не просто так пригласили меня прогуляться в День подарков! Я все поняла, мисс Эстер!..

Мисс Уоррен остановилась и обернулась к служанке:

— Джесси, прошу тебя! Можешь меня не одобрять. но считай, что мы здесь с образовательной целью: узнать, как развлекается рабочий люд.

Джесси покачала головой:

— У меня нет ни малейшего желания знать о жизни любого человека, кроме вас, вашей сестрицы и вашего батюшки! Преподобный придет в ужас, если узнает, что вы пошли наслаждаться столь нечестивым зрелищем, когда и дня не прошло после Рождества! К тому же вы замерзнете на таком холоде. Приличным девушкам не место на кулачных боях, деточка. Ваш отец будет в гневе, когда узнает, что вы здесь были…

Но Эстер, не обращая внимания на причитания экономки, уверенно шагала в сторону поля, где в этот момент над толпой поднялся невероятный шум и мужчины принялись размахивать шляпами и обступать букмекеров. На ринге секунданты Инглби Джексона волокли огромное тело своего призового бойца в сторону палатки, а рефери поднял вверх окровавленный кулак Джема Мейсона.

Шум потрясал. Он окружал стеной, и порой я почти видела его: монументальное сооружение, сложенное по кирпичику из криков, хрипов, стонов и гортанных возгласов, побеленное визгами, низким ревом и дикими воплями, которые, кажется, вот-вот захлестнут с головой.

Я стояла посреди ринга, а толпа вокруг ревела, бесновалась и кричала мне: «Шлюха! Грязная сука! Блудница!» Их перекошенные лица и разинутые рты сливались вокруг меня в колышущуюся пелену размытых пятен. Я была в алом атласном жилете и белых бриджах, словно клоун в цирке. Ладони я не стала бинтовать, хотя Пэдди и припас для этого пару красно-белых полосатых матерчатых лент.

А передо мной маячила Молли Стич. Когда объявили ее имя, толпа загудела, и теперь соперница повернулась ко мне. Ее большое раскрашенное лицо возвышалось над кружевным корсетом и нижней юбкой, а ладони были обмотаны черной тканью, из-под которой выглядывали костяшки пальцев. И тут она растянула губы в отвратительной улыбке, обнажившей желтые зубы. В улыбке Молли, в ее широком лице я увидела что-то смутно знакомое, и тут она наклонилась ко мне и прокричала на ухо:

— Я знаю тебя, Энни Перри, а ты знаешь моего бедного брата Билли! Когда-то ты проломила ему башку и оставила на всю жизнь полудурком… — Она чуть отступила. — Бедный малыш переехал ко мне в Бирмингем полутрупом-полусумасшедшим после того, как ты с той другой шлюхой покончили с ним. Я здесь, чтобы отомстить за него, и ты не уйдешь с этого ринга, пока не станешь такой же, как мой брат, чертова цыганка…

Что ж, прошлое всегда напоминает о себе. Значит, передо мной сестра Билли Стикса. Стич — Стикс. Теперь я поняла, откуда пошла кличка того малолетнего бандита и что с ним произошло после того, как мы бросили его в переулке в ночь забастовки.

Пока мистер Тиндейл объявлял начало боя и его правила, мы стояли лицом к лицу, а вокруг бесновалась толпа. Вблизи Молли Стич казалась еще страшнее: озлобленная и жуткая, с дряблой серой кожей под слоем белой пудры. Соперница была примерно одного со мной роста, но вдвое шире.

Блеклое солнце уже совсем взошло, и от дыхания толпы над нами витали призрачные облачка; от канатов и кольев поднимался пар, со стороны ветер приносил угольный дым.

В голове у меня воцарилась холодная тишина, словно разум перестал воспринимать шум, и я обвела взглядом окружающую меня стену расплывчатых пятен, напоминающих листья, что проглядывают сквозь тающий лед. Вот лорд Ледбери со своими разодетыми приятелями приветствует меня поднятым бокалом кларета; вот сэр Эндрю дымит сигарой, будто настоящий дракон, и вот Пэдди хлопает в ладоши в свете утреннего солнца, а за спиной у него стоит Джем — сосредоточенный, с ярко-красными отметинами от кулаков Инглби Джексона на щеках.

Вокруг толпятся кричащие мальчишки в кепках, и гвоздарки, укутанные в шарфы, и шахтеры с пивными кружками и глиняными трубками. Один из слуг сэра Эндрю накладывает из горшка фрикадельки…

А вот мой Томми. Он стоит с печальным видом и с сожалением оглядывает толпу, и струйки пара поднимаются вокруг его пронзительных карих глаз, наблюдающих за мной поверх шарфа.

Появление брата меня потрясло, но еще больше я была потрясена тем, как близко он стоит от сэра Эндрю, который в этот момент со смехом похлопывал по плечу лорда Ледбери. А потом новое потрясение: медленно повернув голову, всего в паре ярдов от себя я увидела милое личико и ясные глаза мисс Эстер. Моя учительница просто светилась от счастья.

— Вы готовы, мисс Энни? Готовы начать? — вырвал меня из задумчивости крик рефери.

Шум толпы снова ворвался в уши, и передо мной по-прежнему с ухмылочкой стояла Молли Стич.

Мистер Тиндейл взял нас за локти и сказал:

— Пожмите друг другу руки в знак того, что поединок будет честным, дамы.

Мы соприкоснулись костяшками пальцев, и Молли Стич смачно плюнула мне в лицо. Толпа охнула, а мистер Тиндейл, вскинув руки, воскликнул:

— Дамы!

Но Молли уже встала в стойку, опустив большой белый подбородок и вытянув вперед длинные толстые руки. Прежде чем мистер Тиндейл успел объявить о нарушении или прозвонить в колокольчик, я ударила противницу прямо в лицо и услышала, как хрустнул ее нос.

— Сама нарывалась, — сказала я и отскочила назад, заводя толпу поднятыми руками, а Пэдди качал головой и что-то кричал, но я его не слышала в поднявшейся буре воплей: «Давай, Энни!»

В мире нет более прекрасного чувства, чем триумф, и мне хватило глупости поддаться ему и упустить из виду соперницу. Она налетела на меня сзади, схватила за волосы, запрокинула мне голову, и ее жирный локоть врезался мне в зубы. Я упала. Молли навалилась на меня, жирными пальцами вцепившись в горло, визжа и плюясь, словно уличная кошка, и ее ногти все глубже впивались мне в шею. Я исхитрилась нанести ей удар сбоку в лицо, но она была такая тяжелая, что я не могла пошевелиться. Воцарился настоящий хаос; Пэдди, Джем и другие мужчины полезли на ринг, а подружки Молли принялись махать кулаками направо и налево.

Нас обеих подняли, и мистер Тиндейл, очистив ринг от посторонних, призвал к спокойствию. Я видела, как сэр Эндрю и лорд Ледбери смеются и поднимают бокалы за творящийся вокруг переполох, а наш Томми просто молча стоит рядом с ними. Мисс Эстер я не видела. Рефери объявил нарушения и недействительные удары и объявил, что первый раунд начнется заново. В ноздри перебитого носа Молли вставили белые тряпицы, чтобы остановить кровь. Я ощупала зубы: они не шатались, значит, не так уж сильно она меня и ударила.

Мы приготовились начать, на этот раз по сигналу, и Молли перебирала ногами, вроде бы намереваясь драться как положено, без нарушений. Теперь я тоже решила взяться за дело всерьез и биться как следует. Я начала двигаться, подпрыгивать и прощупывать оборону правой в поисках просветов для удара. Оборона у Молли была небрежная, двигалась моя соперница медленно, поэтому мне трижды удалось достать ее несильными, но точными ударами, от которых ее помятая рожа стала еще уродливее.

Я обошла противницу и врезала ей с левой в правое плечо. Было видно, что удар причинил боль, Молли уронила правую руку, и я быстро ударила еще дважды, заставив соперницу отшатнуться. Она откинулась на канаты, но руки из толпы толкнули ее обратно, дав мне возможность встретить Молли прямым ударом в горло, сбивая ей дыхание. Она вскинула руки, хватая ртом воздух. Я гарцевала вокруг, пока она пыталась отдышаться, развернуться и поднять руки в стойку, а потом обрушила сразу несколько ударов ей в лицо. Она согнулась, и я левой рукой жахнула ей по макушке. Как я и думала, череп у Молли оказался крепким и твердым. Прозвенел колокольчик, и над толпой пронесся радостный крик, приветствующий меня, когда я направилась в свой угол, размышляя о том, что все получается слишком просто.

Пэдди вытирал меня полотенцем и кричал:

— Теперь не спеши, Энни! Покажи всем зрелище. Еще один раунд, и она сама сдохнет, так что не торопись, Энни… Здесь многие заплатили по пенни, чтобы это увидеть.

Джем протянул руку через канаты, положил ее мне на плечо и повторил на ухо ту же фразу, что я сказала ему:

— Не зарывайся, Энни. С ней еще не покончено.

В другом углу Молли отпаивали бренди, а одна из подружек припудривала ей расквашенный нос. Когда моя противница встала с табурета и подняла руки, выглядела она намного лучше, и кое-кто в толпе даже одобрительно завопил, пока Молли размашисто двинулась к центру ринга.

Вот тут-то юность, красота и ум сыграли со мной злую шутку. Мне стоило прислушаться к собственному совету, который я дала Джему, и не важничать, не беспокоиться о том, что делает Томми или что видит мисс Эстер. Слишком уж я понравилась себе в первом раунде.

Едва прозвенел колокольчик, Стич ринулась вперед и начала атаковать сериями. Она почти не двигалась, но жалящие удары сыпались один за другим. Я не ожидала, что будет так больно.

Мне бы усвоить урок, но вместо того чтобы успокоиться и войти в нормальный ритм, я ощутила вспышку гнева и потеряла самообладание, подумав: «Ну. сука, сейчас я тебе врежу!» А когда теряешь самообладание, перестаешь думать и читать соперника.

Удары Молли заставляли меня отступать, а она неуклонно следовала за мной. Огромная и мощная, словно разъяренный бык, она уже чувствовала близость победы, и мне приходилось обороняться, принимая удары кулаками и предплечьями, и пытаться увернуться, а противница не давала мне передышки, и с каждым ударом, достигавшим цели, толпа поддерживала ее все неистовее. Я никак не могла оторваться, чтобы нанести ответный удар, а Молли продолжала осыпать меня быстрыми ударами. От одного я врезала себе прямиком в нос собственной рукой, а соперница тем временем изо всех сил несколько раз ткнула меня в живот, и каждый толчок отдавался звоном в ушах.

Мне удалось вывернуться, прежде чем Молли прижала меня к канатам, и я быстро отступила, создавая между нами дистанцию, встала в стойку и удержала соперницу на расстоянии прямым ударом. Поддержка толпы теперь разделилась поровну между обеими сторонами, и мне захотелось оглядеться и отыскать Томми, но я не решилась отвести глаза от Молли. Она возвышалась в центре ринга, словно дерево, раскинув руки-ветки, и пыталась ударить меня всякий раз, едва я приближалась, словно это была обычная драка в пивной. Какой-то парень из толпы протянул Стич стакан и крикнул:

— Не хочешь бренди, Молли?

— Лучше бы пива, мальчик! — откликнулась она, и со всех сторон раздались смешки и улюлюканье.

Я сосредоточилась, восстановила четкость и плавность движений и начала приплясывать вокруг соперницы, нанося быстрые удары. Она медленно поворачивалась, чтобы держать меня в поле зрения и предугадывать мои движения: мы словно исполняли замысловатый танец. В глубине души шевелилась обида: эта женщина причинила мне настоящую боль, а я до сих пор не сталкивалась с теми, кто мог действительно причинить мне боль, а тем более уложить на помост.

Я достала ее быстрым ударом в лицо и дважды по почкам, но Молли, казалось, ничего не заметила, продолжая поглядывать в толпу, улыбаться и отвечать на выкрики. Если я подходила слишком близко, она пыталась бить, но ни разу не попала, и я начала невольно прикидывать, сколько времени понадобится, чтобы ее измотать или вырубить.

Что ж, бой грозил затянуться, потому что таким образом мы танцевали следующие три раунда, и с каждым разом толпа становилась все враждебнее и язвительнее, особенно по отношению ко мне. Стич считали героиней, раз уж она продержалась столько раундов, а я выглядела неудачницей, потому что не смогла сразу уложить ее боковым ударом. «Когда же мы увидим твой коронный прием, Энни? — орали вокруг. — Покажи нам хук!»

Уворачиваясь от удара Молли, я тоже мельком огляделась. Краснолицый сэр Эндрю, разгоряченный кларетом, что-то кричал. Рядом лорд Ледбери и его дружки медленно аплодировали мне. Чуть в стороне, в упор глядя на них, стоял Томми.

В пятом раунде мне удалось влепить Молли хороший удар, и она отшатнулась, пытаясь поднять руки в защитную стойку, а я подскочила и ткнула противницу в живот. По правде сказать, я уже начинала уставать и мечтала добить жирную корову, но это было не так-то просто: кулак попросту увяз в ее огромном, как пивная бочка, и мягком, точно пуховая подушка, брюхе.

Когда после удара в живот Стич отступила, я снова сблизилась и ударила ее апперкотом под подбородок.

Однако в этот раз она не отступила, а нанесла ответный удар, снова попав мне по голове. На секунду у меня зазвенело в ушах и закружилась голова, но, пока соперница на нетвердых ногах пыталась отойти, не поднимая рук, я выпрямилась и размашистым хуком слева врезала ей в лицо.

Огромная голова Молли качнулась, и толпа взорвалась восторженными криками. Именно этого удара и ждали зрители; отовсюду неслось: «Энни!.. Энни!.. Энни!..»

Когда я отскочила, Стич сделала, пошатываясь, несколько шагов, а потом накренилась и медленно повалилась вперед.

Я обернулась посмотреть на толпу. Люди кидали в воздух шапки, а мистер Тиндейл стоял над Молли Стич и считал:

— Два… три… четыре…

Повернув голову, я увидела Томми: он стоял на цыпочках, вскинув руки в воздух, словно в молитве. А рядом с ним сэр Эндрю смотрел не на меня — он смотрел на запястье Томми, пожирая глазами повязанную мамой красную ленту.

Однако я ничего не могла поделать, потому что Молли Стич на счет «семь» поднялась, как будто и не пропустила удар. Тряхнув головой, она заявила:

— У меня все отлично, начальник… Даже не почувствовала…

Теперь толпа ревела: «Молли! Молли! Молли!», а я снова оглянулась на брата. Теперь они с сэром Эндрю смотрели друг на друга в упор. Вдруг Томми развернулся и нырнул в толпу, а сэр Эндрю, вскинув руку, что-то прокричал его светлости.

Тут Молли Стич хлопнула меня по плечу:

— Ну что, готова, цыганочка?

— Без счета… Продолжайте! — крикнул мистер Тиндейл.

Я была так ошеломлена зрелищем спасающегося бегством Томми и указывающего ему вслед сэра Эндрю, что не успела увернуться, когда Молли сильно ткнула меня в лицо и рявкнула:

— Ну давай, сука… Я тебя уделаю!

Боль привела меня в чувство, и я обрушила серию ударов по лицу соперницы, прежде чем колокольчик возвестил об окончании раунда. Губы у Стич лопнули, и мне в глаза брызнула кровь, а я обрушилась на ненавистную противницу, чувствуя, как кулаки пробивают ее мясистые щеки, сотрясая череп.

Поднялся оглушительный гвалт, все вокруг кружилось и дрожало в какофонии криков, рева и свистков.

Потом оказалось, что Молли сидит в центре ринга, разбрызгивая кровь по черной земле, а вокруг толпятся люди, раздаются свистки, мелькают полицейские мундиры и красные тужурки солдат, сверкают на солнце штыки, кто-то кричит мне в лицо и тянет за руки. Глухо ударил мушкетный выстрел, снова понеслись истошные вопли. Меня тащили прочь с ринга, вокруг которого разбегающаяся толпа сорвала канаты и повалила стойки, втоптав их в землю.

Джем оттащил меня в сторону и затолкал в палатку, где Пэдди набивал монеты и банкноты в свой саквояж, причитая:

— Они вызвали солдат! Послали чертову армию, чтобы остановить бой!

— Там был наш Томми, — сказала я. — Сэр Эндрю узнал его, и брат сбежал.

— Господи… — выдохнул Джем. — Его же схватят. Тут повсюду солдаты и бобби.

Пэдди прижал коленом саквояж, чтобы умять гору денег и закрыть замок, а потом проворчал:

— Вот и трать деньги на подкуп полиции!

В палатку просунулась голова мистера Тиндейла.

— Вы должны мне пятерку, мистер Такер.

— И вы ее получите, мистер Тиндейл, — ответил Пэдди, вытаскивая банкноты из кармана и протягивая их рефери.

— На вашем месте я бы убирался отсюда поскорее, — заметил тот. — Если вас поймают, то конфискуют всю выручку.

Пэдди протянул саквояж Джему:

— Отнеси его в «Чемпион» и спрячь получше.

— А что будет с Томми? — спросила я.

— Его уже наверняка поймали, Энни. Глупый мальчишка! Зачем он только вылез?

Я все еще не смыла с рук и лица кровь Молли Стич. Было слышно, как снаружи солдаты и полиция гонят людей с поля в сторону Типтона. Я вышла и оглядела ринг, окруженный поваленными стойками. В центре темнело пятно на том месте, где истекала кровью Молли, но ее самой не было. Пивной стол опрокинули, горшок с фрикадельками разбился, а тарелки и кружки валялись по всему полю.

Со стороны пустоши доносился топот копыт.

Томми лежал неподвижно в ветвях дерева и прислушивался. Свет уже начал меркнуть, и больше часа ни единый звук вокруг не говорил о том, что преследователи все еще блуждают по промерзшей пустоши. Лишь вдалеке молодой цыган видел свет фонарей и слышал крики людей, топот ног и копыт.

Поняв, что сэр Эндрю узнал его, он бросился бежать подальше от поля и проскочил прямо сквозь строй солдат, маршировавших к «Чемпиону» во главе с Капитаном на гнедой кобыле. Вояки даже не заметили, как он стремительно проскользнул между двух шеренг.

Томми побежал вверх, на пустошь, проклиная потерю серой кобылы и оставленную в пивной сумку с деньгами. Топоча по засохшим папоротникам и промерзшим болотцам, петляя, чтобы запутать следы на мерзлой траве и мху, он держался подальше от прежнего убежища и после почти часовой пробежки выбрал крепкий дуб, забрался по нему к самой верхушке кроны и привязал себя поясом к ветке, чтобы можно было распластаться на ней. Томми радовался, что прихватил пальто, потому что ближе к вечеру, когда солнце начало садиться, стало холодать. Прошел почти час, прежде чем беглец услышал шум погони: топот копыт и крики далеко разносились в неподвижном холодном воздухе. Словно Капитан Джек, он лежал и прислушивался, пока шум не затих в сгущающейся темноте.

Солдат и полицию вызвал преподобный Уоррен, отправивший магистратам Билстона паническую записку о противозаконном боксерском поединке, который необходимо остановить. Священника ошеломило и выбило из колеи, когда один из прихожан рассказал о присутствии в толпе зрителей старшей из сестер Уоррен. Принесший известие богобоязненный хозяин портового магазинчика шел по Спон-Лейн и видел, как мисс Эстер и экономка преподобного подошли к полю и заплатили негодяю на входе по пенни. Торговец тут же побежал к дому викария, чтобы предупредить святого отца. Больше всего, по словам ябедника, его беспокоила безопасность молодой женщины среди беснующейся толпы на заднем дворе «Чемпиона».

Мисс Джудит притворилась, будто понятия не имела об истинной причине утренней прогулки сестры и словоохотливой Джесси. Когда отец сообщил, куда отправилась Эстер, младшая Уоррен лишь воскликнула:

— О боже! Ведь там опасно!

— Ты знала, что Эстер собирается посетить это бесовское сборище? — спросил Элайджа.

— Нет, отец. Она вполне самостоятельная женщина и не докладывает мне о каждой своей прихоти.

— И это дитя, участвовавшее в драке, эта Энни должна прийти к нам завтра на чай? Вместе с мистером Маклином?

— Насколько я понимаю, да, — сказала Джудит.

Когда вскоре после полудня Эстер вернулась домой, преподобный выразил свое осуждение молчанием, на весь день запершись у себя в комнате. Только за вечерним чаем он впервые отчитал Джесси за соучастие в событиях того утра.

— Мисс Эстер мне тоже соврала, ваше преподобие, — оправдывалась экономка. — Вот же маленькая негодница! Я ничего не знала о ее намерениях, пока мы не оказались у ворот этого ужасного места. Она очень хотела посмотреть, как дерется эта девчушка. Ужасное зрелище, надо сказать! — тараторила она, разливая чай и выставляя на стол тарелку с булочками.

Преподобный повернулся к Эстер и спросил:

— Ну, и что ты скажешь в оправдание своей лжи и неповиновения?

— Это был познавательный опыт, отец, — ответила Эстер. — Я видела, как дерется Энни и как развлекается беднота. Если бы я сказала тебе, что собираюсь туда, ты бы запретил мне идти. И не вини ни в чем бедняжку Джесси. Она стала невольной жертвой обмана, но я была рада ее присутствию, когда солдаты и констебли начали разгонять толпу. Отец, женщин с детьми избивали прикладами прямо у меня на глазах! Жестокость на ринге ничтожна в сравнении с дикостью тех, кто якобы пытался ее предотвратить!

Преподобный тяжело вздохнул:

— Тебя могли ранить. Могли арестовать. А теперь все прихожане знают, что ты там была. Не сомневаюсь, и до епископа это дойдет.

— Отец, ведь это ты вызвал солдат, верно? А тебе не приходило в голову, что для разгона толпы применят насилие и я окажусь в самом центре схватки? — горячо запротестовала его дочь.

— А что мне было делать, дитя мое, когда один из благочестивых прихожан сообщил о твоем присутствии на поле битвы? Все происходившее там было противозаконно! Насколько я понимаю, мистер Перри и его подручные даже подкупили часть полицейских в Типтоне, чтобы те закрыли глаза на поединок. — Он положил ладони на стол, устремив взор к небу, и сказал как бы самому себе: — Вот что бывает, когда нарушаешь порядок вещей, установленный Господом. Учить эту девицу… Читать с ней Вордсворта… Да, дорогая моя, я знаю о широком круге твоих занятий с мисс Энни. Она сама рассказала об этом епископу в письме. Сегодня утром я получил от него гневное послание с вопросом, почему мы используем церковные деньги на просвещение подлого люда насчет дел империи и позволяем им читать газеты? Зачем мы рассказываем им вещи, которые не принесут пользы и лишь посеют в головах ненужные желания и недовольство? Да еще и поэзия! Для оборванной безбожной цыганки! Какой толк мисс Энни Перри от поэзии? От Роберта Бёрнса? Он ведь был радикалом, пьяницей и прелюбодеем, Эстер! Разве пристало давать такие знания детям? Цель школы — привести заблудшие души к Богу через Библию. Они учатся читать, чтобы постигать Писание. Остальное уже на грани крамолы.

Эстер и Джудит тайком переглянулись.

— Полагаю, это означает, что нам следует отменить завтрашнее приглашение мисс Перри на чай? — спросила Джудит.

— Нет, отец, пожалуйста!.. — взмолилась Эстер, Преподобный на секунду задумался, а потом решительно ответил:

— Напротив. Полагаю, мне следует побеседовать с мисс Энни Перри. Хочу понять, почему ради нее мои дочери готовы ослушаться отца и подвергнуть себя риску. Конечно, если девочку не арестовали и не бросили в тюрьму вместе с ее буяном-отцом.

Далеко на пустоши Томми отвязал пояс, которым был привязан к ветке, и ловко спрыгнул на землю. Пригнувшись и все время прислушиваясь, при свете луны он осторожно прокрался к «Чемпиону Англии».

После того как Томми вернулся, постучав в окно, и проскользнул внутрь паба, никем не замеченный, хотя его повсюду искали солдаты, мы всю ночь шептались с ним при тусклом свете свечей.

Паб обыскали еще днем, сразу же после того, как разогнали толпу и разгромили ринг и палатки. Сэр Эндрю чувствовал, что Томми как-то связан со мной. Он сурово оглядел меня, прибыв в сопровождении капитана и пары констеблей, и объявил, что отчетливо видел рядом Черного Плаща, когда я дралась с Молли Стич.

— Я узнал его по ленте и цыганской внешности, — пояснил он, пристально глядя мне в глаза.

Билл набросился на лорда и констеблей:

— Вы не имеете права вваливаться сюда с обыском! Не смейте обращаться с нами как с преступниками! Я верноподданный ее величества, сэр, и ни у вас, ни у этих негодяев нет ни причин, ни доказательств…

— Но ведь вы со своими друзьями, мистер Перри, и есть преступники, — возразил сэр Эндрю. — Организация и проведение незаконных боксерских поединков и подстрекательство к азартным играм на ставках преследуются по закону. Прямо сейчас мой друг мистер Фармер, магистрат, составляет документы, обвиняющие вас и вашего ирландского приятеля…

— Ха! Мне казалось, вам самому нравилось смотреть на бой и выпивать с его светлостью, — перебила я, пересекая зал, чтобы усадить Билла обратно в кресло у камина.

— Мне очень даже нравилось, хотя жаль, что ты не добила эту бабу. Твой бой считается недействительным, букмекеры не выплатили выигрыши, а ты не получила свой приз.

— Выходит, вы потеряли деньги, сэр Эндрю?

Он поежился от этой неловкой мысли.

— Ваш недостаток мастерства причинил мне некоторое неудобство, мисс Перри.

— Что ж, тогда я утешена.

Солдаты и констебли нашли саквояж Пэдди и конфисковали деньги как незаконный доход. Забрали всё: плату за вход, выигрыш по ставкам Пэдди на Джема и двадцать гиней призовых, полученных моим женихом. Пэдди сидел за стойкой и рыдал, читая показанный ему капитаном ордер на конфискацию.

Когда стражи порядка ушли, я поднялась к себе и осмотрелась: седельные сумки Томми были на месте, как и один из пистолетов, завернутый в мои нижние юбки.

В зале все хранили молчание. Джейни принесла последний оставшийся бочонок пива, открыла его, налила кружку и передала ее Биллу.

Он сидел у огня и качал головой:

— Нам конец. Осталось всего несколько шиллингов за пиво и фрикадельки, а потом мы окажемся в работном доме. Надо бы обойти всех, кого я поил бесплатно эти годы: пожалуй, они должны мне за эль целое состояние.

Пэдди нашел за баром старую бутылку портвейна и разлил нам всем по стаканчику. Свою порцию он тянул с видом человека, поставившего на кон пенни и проигравшего целый мир. Все молча сидели, размышляя о том, что потеряли и чем пожертвовали. У меня под глазами расплылись багрово-фиолетовые пятна, на бровях красовались ссадины, а нижняя губа распухла и саднила. Джем, если не считать пары отметин на щеках, по-прежнему был прекрасен, как дитя.

Когда стемнело, я зажгла свечи и лампы, а потом долго стояла у задней двери «Чемпиона», разглядывая поле, на котором дралась утром. Двое оборванных шахтеров с фонарем внимательно рассматривали землю в поисках оброненных монет. Следя за покачивающимся огоньком над черной землей, я думала о Томми, убежавшем на пустошь, и надеялась, что еще увижу его, хотя не знала, удалось ли ему спастись от солдат и полицейских, шедших по следу. Я помолилась Богу, чтобы он сохранил Томми свободу и вернул мне брата, и добавила «во имя Иисуса», как делал преподобный во время службы.

Ответ на свою молитву я получила той же ночью: когда Билл, Джейни и Пэдди пошли спать, раздался тихий стук в окошко. Мы с Джемом еще сидели у камина, и я мигом бросилась к задней двери, чтобы впустить брата. Он замерз до полусмерти в старом пальто Билла и его кепке.

— Прости, Энни, — сказал Томми. — Мне следовало сидеть здесь, но я должен был тебя увидеть. Ты дерешься даже лучше Большого Тома! Я тобой горжусь!

Мы усадили бедняжку у огня, я налила ему портвейна и дала хлеба.

— Сэр Эндрю узнал тебя по ленте, Томми, — сказала я.

— Это мамина лента, — ответил он. — И я ни за что не сниму ее.

Мы понимали, что нужно поскорее увезти моего брата, доставить его в Ливерпуль и посадить на пароход в Америку. Я сходила и разбудила Кэпа, спавшего у себя на барже.

— Я готов отвезти Томми в Ливерпуль, — сказал он. — А если у вас найдется пять фунтов, мы сможем посадить его на судно до Филадельфии. Я знаю одного шкипера, который возьмет парня.

— Брату придется все время прятаться в носовой каюте, — предупредила я. — Его повсюду ищут.

— Можно посадить его на поезд, — предложил Джем. — Новый, который идет из Типтона в Манчестер, а там Томми пересядет на другой поезд.

Кэп покачал головой:

— За поездами, дилижансами и дорогами будут следить. А на баржи нынче никто внимания не обращает. У меня сейчас полтрюма загружено углем. Никто не удивится, если я завтра отчалю. Только у нас уйдет на дорогу почти неделя, и мне понадобится помощь этого парня, — он потрепал по плечу Джема, — чтобы проходить шлюзы и кидать уголь в топку.

— Я согласен, — сказал Джем. — Заодно и за Томми пригляжу.

Томми взял свой мешок и пересчитал награбленное. Десять фунтов он взял себе на проезд в Америку, два отдал Кэпу и оставил мне два фунта шиллингами и медяками.

Кэп уставился на банкноты, которые вручил ему Томми:

— Если бы мир был справедлив, эти деньги вернулись бы к гвоздарям, у которых их отняли.

— Да. Но мир несправедлив, — вздохнул Томми. — И, сколько ни отдавай, этого не исправить.

Мы просидели у камина до утра, а когда рассвело, Кэп запустил паровой двигатель и накрыл груз парусиной. Поверх угля он набросал тюков и мешков, чтобы снаружи казалось, будто трюм загружен полностью, и устроил для Томми убежище в центре посреди тюков сена. Я принесла им хлеб, чай и сыр из кладовки. Еще брат оставил себе старое пальто Билла. Вынув один из пистолетов, Томми протянул его мне со словами:

— Никогда не знаешь, когда может пригодиться пушка, Энни. Особенно в твоем деле.

В общем-то, он был прав, поэтому я снова спрятала пистолет в ящике с панталонами и нижними юбками.

Когда рассвело и баржа уже стояла под парами, мы вышли на берег канала. В утреннем свете Томми разглядел фингалы у меня под глазами, перебитый нос и ссадины на лбу, оставленные мощными кулаками Молли Стич. Обхватив ладонями мои щеки, брат ласково произнес:

— Хватит драться, Энни. Не хочу, чтобы тебе снова досталось. Я напишу тебе из Америки, и вы с Джемом сможете приехать ко мне, да и старого Билла берите с собой.

Я рассмеялась и крепко его обняла.

Джем подошел, поцеловал меня и сказал:

— Я вернусь через неделю с небольшим, Энни. И я люблю тебя сильнее, чем пристало человеку в своем уме.

Я коснулась его милого лица и произнесла строки из Бёрнса, которые лучше всего подходили для прощания с любимым:

Мне казалось, что Джем непременно расплачется от этих слов, ведь песни Бёрнса способны высечь слезу даже у каменного изваяния. У моего любимого действительно увлажнились глаза, но он просто развернулся и пошел на баржу.

Томми помахал мне рукой и нырнул в трюм, Кэп повернул рычаг, и баржа с пыхтением принялась взламывать тонкий лед на канале.

Я вернулась в дом и поставила на огонь медный котелок, чтобы принять ванну перед камином, пока не проснулись Билл, Джейни и Пэдди: нынче утром я была приглашена на чай в дом викария.

Окна гостиной выходили на сад, огороженный стеной из красного кирпича. В то холодное декабрьское утро недавно высаженные деревья стояли голые, на рододендронах и азалиях поблескивал иней, а лужайка была вытоптана до грязи ногами работников, совсем недавно закончивших строительство. Даже в полдень в гостиной горели свечи, потому что низкое зимнее солнце не освещало заднюю часть дома. В полной тишине Джесси расставляла для чаепития яркий сервиз валлийского фарфора традиционной палитры с цветочными завитушками, который так любила покойная миссис Уоррен. По словам хозяйки, это была лучшая посуда, какую мог себе позволить рабочий человек, и она вполне подходила для скромных нужд дома викария. В серванте хранился еще один сервиз тонкого фарфора, но Джесси решила, что сегодняшняя гостья не заслуживает ни его, ни траты сил на распаковку и протирку чашек.

Первой вошла мисс Эстер. За ней шагала Энни в воскресном белом платье с простым черным передником и в серых кожаных башмаках. Ее длинные черные волосы были собраны в аккуратный низкий пучок, который утром помогла ей заколоть Джейни, пока Билл и Пэдди последними словами ругались из-за полученных повесток. Следы от кулаков Молли Стич на лице Энни уже начали бледнеть, но вокруг глаз еще оставалась пурпурная кайма, а узкая лента над бровями прикрывала самые заметные ссадины.

Эстер коснулась плеча гостьи:

— Садись здесь, дорогая Энни, рядом со мной. Я так рада, что ты пришла! О, твое бедное лицо… но оно все равно милое. Было очень больно?

— Да, мисс. Эта тетка умеет драться.

— Не то слово. Энни, признаюсь тебе, ничего более захватывающего я в жизни не видела, но мой отец в ярости из-за всего произошедшего. Пожалуйста, прости, если он будет с тобой немного резок.

Энни потупила взор и сказала:

— Красивый фарфор, мисс.

Эстер покрутила в руках чашку:

— Это был любимый сервиз моей мамы. Она говорила, что похожая посуда стоит в кухонных шкафах у шахтеров.

— Никогда не видела у шахтеров такого красивого фарфора, мисс… Да и кухонных шкафов тоже.

— Сестра с отцом скоро придут. С нами будет мистер Маклин, молодой человек моей сестры. Уверена, ты сочтешь его привлекательным, Энни. Он работает инженером на заводе и может быть довольно скучен, если позволить ему разглагольствовать о производстве стали.

Энни улыбнулась и спросила:

— А у вас есть молодой человек, мисс?

— Нет, Энни. И я об этом даже не думаю. Скорее всего, я вообще не выйду замуж, потому что брак связывает женщину по рукам и ногам, а у меня есть свои планы на жизнь. И уж точно я не собираюсь лебезить перед каким-нибудь занудой вроде мистера Маклина, будь он каким угодно красавчиком.

Они улыбнулись друг другу.

— А где твой молодой человек? — спросила Эстер.

— Джем ушел в Ливерпуль с угольной баржой. Мы с ним помолвлены. Он просто ангел, мисс Эстер. Сегодня утром, перед тем как он уехал, я прочла ему несколько строчек мистера Бёрнса, так Джем едва не расплакался…

— Как романтично! Представить только: мужчина, которого трогает поэзия!

— Я просто счастлива, что он есть в моей жизни, мисс.

— И к тому же он хорош собой, Энни. Я видела его вчера на поле. — Мисс Эстер чуть покраснела и добавила: — Очень хорош собой.

— Красавчик, да, мисс? Парень хоть куда! — подхватила Энни, и обе девушки рассмеялись.

— Энни… Как же мне будет не хватать наших разговоров, — вздохнула Эстер, взяв воспитанницу за руку.

— У нас впереди еще много разговоров, мисс Эстер. Я ведь даже не прочитала Библию до конца.

Мисс Уоррен с грустью пояснила:

— Мой отец считает, что ты слишком взрослая для школы. Он говорит, что есть более юные ученики, которым нужно мое внимание. Мне очень жаль…

— А еще он невысокого мнения обо мне. И о месте, где я живу.

— Мой отец придерживается строго традиционных взглядов, Энни, — понизив голос, сказала Эстер. — Он ограничен рамками своего воспитания и положения. Пока мама была жива, ей удавалось смягчить его самые консервативные взгляды и убеждения. И мне очень стыдно перед тобой и перед всеми вами, что он вызвал солдат.

— Значит, это преподобный их вызвал, мисс?

— Да, боюсь, так и было, Энни. Отец пришел в ярость, узнав, что я пошла посмотреть поединок, и отправил записку в магистрат. Кажется, он собирается не допустить повторения подобных мероприятий в «Чемпионе». К тому же преподобный недолюбливает твоего отца.

— Тогда прошу прощения, мисс Эстер, но я должна проклясть вашего батюшку как врага. Я цыганка, мисс. Мы не забываем и не прощаем, — заявила Энни, глядя в пол.

— Энни, пожалуйста, не говори так! Ты должна простить его, или не попадешь в Царствие Небесное. Да и вообще: насылать проклятия — это язычество и грех. Тебе следует жить по-христиански, Энни.

Девушка подняла голову и посмотрела на сидевшую рядом учительницу, собираясь ответить, но тут открылась дверь и вошла Джудит в сопровождении мистера Маклина.

Шотландец был в парадном галстуке и коротком сюртуке на пуговицах. Войдя, он поклонился Энни и Эстер.

— Отец скоро придет, — сказала Джудит. — Энни, это мистер Джеймс Маклин. Мистер Маклин, это мисс Энни Перри, лучшая ученица нашей школы для бедных.

Не зная, что ей положено встать и пожать руку мистеру Маклину, Энни кивнула и сказала:

— Здравствуйте, сэр.

— Весьма рад встрече, мисс Перри, — пробормотал молодой человек, растерянно опуская протянутую для рукопожатия ладонь.

— Скажу Джесси, чтобы подавала чай, — произнесла Джудит и вышла из комнаты.

— Энни очень любит вашего национального поэта, мистер Маклин. Она может читать стихи мистера Бёрнса наизусть, — заметила Эстер.

Молодой человек неловко заерзал в кресле:

— Вот как… Очень мило, мисс Эстер. Но я не большой почитатель поэзии, говоря по правде.

Девушки весело переглянулись, и Эстер шутливо продолжила:

— Что ж, надеюсь, вы всегда говорите только правду, мистер Маклин. Думаю, в вашем литейном цеху едва ли найдется место поэзии.

— Именно так, мисс, — кивнул он.

— Что еще более примечательно в этой юной девушке, всего год назад она была совершенно неграмотна и не могла написать даже собственное имя. Разве не так, моя дорогая?

— Да, верно, мисс, — ответила Энни.

— Ее успехи в обучении просто поражают. Она цитирует Библию, знает королей и королев Британии, даже изучает цены на уголь и железо на биржах Лондона.

— Это и впрямь достойно восхищения, мисс, — заметил мистер Маклин.

— Может, вы расскажете своим работодателям о ее достижениях? В конце концов, они тоже дают часть денег на нашу маленькую школу.

— Так и сделаю, мисс. Позвольте поинтересоваться, а математике она обучена?

— Мы изучали кое-какие основы арифметики. Верно, Энни?

Девушка озадаченно уставилась на Эстер.

— Ты ведь училась считать? — подсказала та.

— Да, мисс, — кивнула Энни.

Вернулась Джудит, села рядом с мистером Маклином и сообщила:

— Чай будет через минуту. Но где же отец?

— Хорошее знание математики будет очень полезно мальчикам, выходящим из вашей школы, мисс Эстер, — продолжил мистер Маклин. — На заводе вводят новые процессы, для которых нужны люди, умеющие быстро вычитать и умножать.

— Только мальчикам, мистер Маклин? — уточнила Эстер. — Разве необеспеченным девочкам числа ни к чему?

— Ну, разве что пересчитывать детей… — с улыбкой ответил мистер Маклин.

Энни наклонилась к шотландцу и отрезала:

— Или пересчитывать, сколько из них умерло. В порту многие дети погибают из-за дыма от вашего завода.

— Энни! — ошарашенно воскликнула Джудит.

Но ее сестра лишь заметила с улыбкой:

— Хорошо сказано, мисс Перри. Вероятно, мистер Маклин понятия не имеет о том, насколько пагубно газы и пар его завода влияют на младенцев.

— Мне это прекрасно известно, мисс Эстер, но вам нет смысла волноваться, ведь вы живете на холме, — раздраженно ответил мистер Маклин, не ожидавший такого поворота беседы.

— Взгляды моей дочери за последний год стали несколько радикальными, мистер Маклин, — раздался из дверей голос преподобного Элайджи Уоррена. — Прошу прощения за ее грубость: девочке была дана слишком большая свобода в выборе книг для чтения. — Он уселся во главе стола и добавил: — Боюсь, это мое отцовское упущение.

Повисла короткая неловкая тишина, прежде чем преподобный кивнул Энни и сказал:

— А вот и наша протеже, о которой мы все так наслышаны. Как поживаете, мисс Перри?

— Хорошо, сэр, — ответила Энни. — А вы?

Преподобный улыбнулся и ответил:

— Спасибо, не жалуюсь. Надеюсь, мое вмешательство в ваше вчерашнее развлечение не доставило вам слишком больших неудобств?

— Нет, сэр, но моего отца вызывают в суд.

— Тогда, возможно, в следующий раз он трижды подумает, прежде чем еще раз устроить подобное варварство в нашем приходе, — заметил преподобный.

Вошла Джесси с тележкой и водрузила на стол чайник, блюда с лепешками, сдобный кекс и тарелку с крошечными сэндвичами на белом хлебе. Собравшиеся не проронили ни слова, пока она хлопотливо расставляла угощение, однако Энни перехватила взгляд пожилой женщины, который говорил, что цыганке здесь не место и ей не рады. Экономка бормотала что-то себе под нос, обходя стол, пока преподобный не сказал наконец:

— Спасибо, Джесси. Все в идеальном порядке.

Мисс Джудит налила всем чаю, а Эстер протянула своей подопечной тарелку с тонко нарезанным кексом:

— Вот, Энни, попробуй. Это знаменитый бисквит Джесси.

— И как продвигаются ваши труды в изучении Писания, мисс Перри? — осведомился между тем преподобный.

В голосе викария сквозило плохо скрываемое презрение, и Энни мысленно прокляла этого святошу. Ей пришлось потрудиться, чтобы побороть порыв попросту врезать ему, выскочить из гостиной и вернуться в «Чемпион», где люди, которым ты не нравишься, говорят об этом прямо, без всяких красивых слов и притворства.

— Изучение Писания открыло моему разуму и сердцу любовь Господа нашего Иисуса, ваше преподобие, — наконец ответила она. — И научило меня, что все люди заслуживают справедливого обращения, ибо все мы равны перед лицом Господа и на бедных лежит особое Его благословение.

Мисс Эстер едва не прослезилась от гордости за речь Энни.

— Твое знание заповедей заслуживает восхищения, дитя мое, — признал преподобный. — Однако ты также должна помнить, что Господь завещал подставлять другую щеку. Полагаю, эту заповедь кулачному бойцу трудно соблюдать.

— Мне надо содержать Билла, сэр, поэтому я и дерусь. Чту своего отца, как положено.

— Боюсь, за время занятий моя дочь успела заразить вас своими радикальными идеями, мисс Перри. И должен сказать, что с новой четверти этому наступит конец.

— Я не радикал, сэр. Я верная подданная ее величества, и ваши дочери принесли мне величайшее благо, научив читать Слово Божье. Полагаю, вы с этим согласитесь, сэр.

— Чуть раньше мы обсуждали, стоит ли вообще учить девочек, ваше преподобие, — встрял мистер Маклин. — Уверен, вы также согласитесь, что это может привести к возникновению проблем в обществе.

Мисс Эстер сурово посмотрела на отца и сказала:

— Прошу вас как следует обдумать ответ на это замечание, ваше преподобие.

— Даже собственная дочь, когда не одобряет мои поступки, называет меня «ваше преподобие», — с улыбкой произнес Элайджа Уоррен.

Джудит поставила чашку на блюдце и поспешно вмешалась:

— Послушайте, боюсь, мы рискуем утомить мистера Маклина этим разговором. Давайте обсудим более мирные и менее личные вопросы.

Преподобный взял с тарелки сэндвич и кивнул:

— Согласен, Джудит. Предлагаю забыть о вчерашних событиях и об образовании для молодых женщин. Мистер Маклин, что скажете о новых зданиях на холме? Каково ваше инженерное мнение о них?

— Постройки очень добротные, сэр. Церковь — прекрасный пример современных веяний архитектуры. В воскресенье я заметил, что там устанавливают трубы отопления. Боюсь, такого не было в тот период, который имитирует стиль собора.

— В подвале установлен угольный котел, мистер Маклин. Времена, когда прихожане мерзли на скамьях, остались в прошлом. Джентльмены теперь смогут даже снимать пальто перед службой.

— А для отопления используется пар или горячая вода, ваше преподобие?

— Боюсь, этого я не знаю. Такими вещами занимается наш причетник, мистер Плант. Я только знаю, что внизу есть большой медный бак для воды. Мне сообщили, что он стоил немалых денег.

Эстер, подняв брови, покосилась на свою воспитанницу, и та еле сдержала смешок. Джудит, тоже смущенная низменностью материй, затронутых мужчинами, поглядела через стол на Энни и сестру и предложила:

— Отец, мы покажем Энни сад, пока вы с мистером Маклином обсуждаете трубы, клапаны и прочее в том же роде.

Преподобный и мистер Маклин встали, когда дамы вышли из-за стола. Девушки направились в холл, где Энни накинула длинный плащ, а сестры при помощи экономки надели толстые зимние пальто.

— Только не позволяй Джесси решить, будто ты можешь замерзнуть, — пошутила старшая сестра. — При одной мысли о простуде бедная женщина просто сходит с ума от беспокойства.

— Сомневаюсь, что ей вообще есть дело до того, простужусь ли я, мисс Эстер.

— О, уверена, что есть, Энни. Наша экономка боится простуды больше всего на свете.

— Уж вам ли не знать, юная мисс Перри, что от простуды младенцы даже умирают, — проворчала Джесси. — Думаю, вы это и сами видели. В ваших кругах такое часто случается.

— Да, тут вы правы, — ответила Энни. — Ведь именно бедняки страдают от холода, пока для людей побогаче проводят отопление в церкви.

В саду девушки отправились гулять по кирпичным дорожкам мимо голых деревьев и поникших кустов. Джудит спросила:

— Твой отец сильно пострадает из-за повестки?

— Как сказать. У нас отобрали все деньги, полученные за бои, — ответила Энни. — Теперь Билли назначат штраф, а нам нечем заплатить. Но, думаю, мы справимся. Нам не впервой оставаться без гроша, мисс Джудит.

— Но ведь твой парень работает? — спросила Эстер. — Ты же сказала, что он сплавляется на угольной барже в Ливерпуль.

— Мой отец не желает тебе вреда, Энни, — добавила Джудит. — Ему трудно приспособиться к меняющемуся миру. Он все еще скорбит из-за смерти нашей матери. Надеюсь, ты простишь преподобного и научишься думать о нем хорошо.

— Я знаю, каково потерять мать, мисс Джудит, — ответила Энни. — И я сочувствую вашему отцу, если сердце у него разбито.

— Значит, ты не наложишь на папу цыганское проклятие, Энни? — со смехом спросила Эстер.

— Эстер, что ты говоришь?! — возмутилась Джудит.

Энни тоже рассмеялась:

— Нет, мисс, я не стану его проклинать. — Потом ее лицо вдруг стало суровым. — Хотя и могла бы, если бы захотела…

— Энни, у нас не принято говорить о таких вещах! — пришла в ужас Джудит.

Но девушка только улыбнулась и зашагала прочь от сестер.

Никогда прежде мне не прислуживали. И никогда прежде ко мне так часто не обращались «мисс Энни». И мне понравилось быть там, видеть красивый фарфор и есть сладкий кекс. Но я понимала, что там мне не место и я никогда туда не вернусь. Да и сами хозяева не захотят меня там видеть, разве что как прислугу.

Дело в том, что я нигде не чувствовала себя на своем месте. Я не испытывала привязанности к пабу. Я любила Билла и очень тепло относилась к Джейни в благодарность за ее уроки и заботу обо мне, но умение читать и новые знания дали мне возможность увидеть больше: грязь и вечную борьбу за выживание, лязг гвоздей и грохот литейных цехов. Такого места, где я чувствовала бы себя дома, не осталось.

Я не собиралась проклинать преподобного, хотя мама и научила меня проклятиям, от которых слабеет тело человека или хромеет лошадь, скисает молоко, а пшеница покрывается плесенью. Это совсем как молитвы, которые произносишь в церкви, — короткие стишки и скороговорки. Иногда нужно нарисовать двойную звезду на тряпице и завернуть в нее женский локон или клочок мужской бороды, а потом связать стеблями аконита.

Теперь я таким уже не занималась, хотя мне и нравилось, как дрожали гаджо, когда цыганка что-то бормотала в их сторону. Я постоянно практиковалась в этом на Билле.

Но, кто бы ни крутил колесо фортуны обитателей «Чемпиона», хватка у него была железная. Суд оштрафовал Билла и Пэдди на тридцать фунтов каждого и отнял у нас все призовые и выручку. Такер поспешил уехать в Бирмингем, и мы ничего о нем не слышали до весны.

Мы с Джейни пытались вести дела в пивной, потому что Билл после штрафа погрузился в меланхолию и целыми днями сидел молча и лишь потягивал пиво. Он перестал на всех кричать и требовать исполнения гимна «Боже, храни королеву».

В итоге Джейни вернулась к гвоздарному делу, чтобы немного заработать, а я стала брать белье в стирку у соседей. Я кипятила простыни в большом медном котле и развешивала сушиться на веревках во дворе на грязном от копоти воздухе. Отбелить не удавалось ничего, сколько бы щелока я ни добавляла. От постоянной стирки на грязном черном воздухе я заболела и начала в сырую погоду кашлять черными комочками.

Джем вернулся на ферму, и казалось, что мы с ним никогда не поженимся. Он приходил по воскресеньям и приносил по нескольку пенсов, которыми я по частям выплачивала штрафы Билла, а потом мы ходили на пустошь и миловались в кустах.

Но по весне мы окончательно увязли в долгах. От нас ждали денег пивовары, пекарь, мясник, бакалейщик, и мне вечно приходилось задерживать плату одним, чтобы рассчитаться с другими. Как-то раз мне удалось раздобыть бочки и ячмень, и мы с Джемом сами варили пиво во дворе. Получилось не так и плохо — пойло уходило по два пенни за кружку. В апреле гвоздари снова начали бастовать, а в городе и у ворот шахт снова начали выступать радикалы и чартисты. Спрос на гвозди постоянно падал. Говорили, что теперь из других мест можно привезти товар за меньшие деньги и лучшего качества, и приказчики все менее охотно расплачивались за работу. В кварталах, где стояли мастерские гвоздарей, воцарился голод.

Перестав ходить в школу, я больше не виделась с мисс Эстер и ее сестрой. Библию я к тому времени уже закончила, и мне стало нечего читать, а денег на новые книги не было.

Тогда Джем начал брать книги у миссис Фрайер, хозяйки его конюшни. Она питала к моему жениху слабость, а еще любила читать романы и рассказы, регулярно посылая за ними в Бирмингем. Джем приносил мне новые тома раз в неделю, когда приходил к нам по воскресеньям, и я читала все подряд. Когда мне попалась книга «Два года на палубе»[18], в которой джентльмен рассказывал о своей морской жизни, полной брани и рома, я невольно задумалась, как тяжело жить на корабле, и вспомнила о Бенни и Тэссе, увезенных в Австралию.

Еще я прочитала рассказ Эдгара Аллана По «Сердце-обличитель» и долго дрожала при свете свечи в своей постели после этой страшной истории, рассказанной безумцем, которого неуклонно сводил с ума стук сердца человека, которого он убил и спрятал под половицами. Мистер По обладал пугающим воображением, раз смог придумать весь этот ужас и описать события так, будто они происходили на самом деле, вселяя страх в сердце читателя.

За те месяцы, пока мы все глубже увязали в трясине обязательств и просрочек, Билл бывал счастлив только в те минуты, когда я читала ему у камина. И мне это тоже нравилось.

Его не очень привлекали сказки или приключения: он больше любил историю, особенно «Жизнеописания английских королев» Агнес Стрикленд. Эту книгу я читала Громиле дважды. Он радостно хлопал в ладоши, когда я рассказывала ему, как решимость и вера помогли королеве Елизавете победить испанскую Армаду в 1588 году.

Мне нравились книги Диккенса, потому что он хорошо описывал бедных, безвинно становящихся жертвами жестокой судьбы. Особенно меня впечатлила печальная история сиротки Оливера Твиста и тех трудностей, которые ему пришлось пережить в работном доме. У меня сердце разрывалось при мысли о том, что моя мама с детьми могла оказаться в таком месте. Сходство с историей нашей семьи было и в том, что Томми, как и Оливер, встал на преступный путь, бежав из этой обители отчаяния. Впрочем, я понимала, что мою историю ждет другой конец: у Лавриджей не было богатой родни, которая могла разыскать меня и все исправить.

Биллу понравилось американское стихотворение, которое я ему прочитала, — «Крушение „Геспера“»[19]. В нем рассказывалось о гордом капитане корабля, погубившем собственную дочь, привязав ее к мачте во время бури. Стихотворение напечатали в одном из журналов, которые прислала мне почитать миссис Фрайер, и мне оно показалось мрачным и трагическим, лишенным той прелести, что была в английских стихах Вордсворта, Китса и Бёрнса, которые мы читали с мисс Эстер. Я подумала, что, наверное, американцы и разговаривают не так красиво, как англичане.

В апреле магистраты отобрали у Билла лицензию на торговлю пивом и потребовали выплачивать штраф за организацию незаконных боев и подстрекательство к азартным играм по твердой ставке пять шиллингов в месяц, иначе его объявят банкротом и отправят в тюрьму. Отдавать пять шиллингов каждый месяц значило жить впроголодь.

Однажды в «Чемпион» явился прекрасно одетый джентльмен и представился адвокатом. Его звали Мэттью Гудвин. Он подошел к Биллу, сидевшему возле камина, и показал ему большой лист бумаги, который, по его словам, являлся договором на покупку пивной и поля на заднем дворе. Я прочитала документ Биллу. Там говорилось, что клиент уплатит за недвижимость тридцать фунтов.

Билл слушал и кивал, а мистер Гудвин пояснил:

— Хорошо известно, мистер Перри, что у вас возникли некоторые сложности, и мой клиент готов дать очень хорошую цену за это здание и клочок земли за ним. Поскольку у вас больше нет лицензии на работу пивной, было бы разумно принять сумму, которая позволит вам расплатиться по существующим обязательствам, избежав долговой тюрьмы.

— И что это за клиент, которому нужна наша земля? — поинтересовалась я.

— Это деловой человек, который желает построить на участке новую фабрику и дома. Здесь отличное место для подобного предприятия: близко и к каналу, и к железной дороге.

Я посмотрела на Билла. В его затуманенных глазах на секунду блеснул огонек, а потом он медленно поднялся и со всего размаха ударил мистера Гудвина левой рукой в челюсть, отчего адвокат растянулся на полу. Джентльмен явно не ожидал такой реакции на предложение, хотя я могла сразу его предупредить и, пожалуй, должна была так поступить.

На следующий день в сопровождении констебля прибыл магистрат и вручил Биллу еще одну повестку: за нападение на мистера Гудвина. Передавая бумагу, он держался от Громилы на почтительном расстоянии, опасаясь повторить судьбу адвоката.

— Кулаки когда-нибудь доведут тебя до тюрьмы, Билли, — сказал констебль. — Это ведь был адвокат сэра Эндрю.

Громила поднял руки и сказал:

— Только они и дают мне силу не позволять имущим отбирать у неимущих, и я всегда готов дать кулакам возможность говорить от моего имени, констебль. Этот парень оскорбил меня и хотел забрать у меня пивную. А этого я не позволю ни ему, ни кому другому, будь то сэр, лорд или джентльмен.

Так мы получили еще пять фунтов штрафа, и уплатить его следовало немедленно, а у нас не было ни времени, ни кредита. Я решила, что на этот раз мы пойдем ко дну и Билл отправится в тюрьму, а я — в работный дом, как когда-то Томми.

И вот, сидя в тот вечер у камина и мучительно размышляя о том, как расплатиться со всеми набежавшими долгами, мы услышали снаружи грохот повозки, за которым последовал тихий стук в дверь. На пороге стоял Пэдди Такер.

С ним были Джем и заново покрашенный фургон, запряженный парой хороших лошадей. Пэдди сказал:

— У меня есть средство от всех ваших забот и тревог, Билл. Закрывай пивную, вешай замок на дверь, и пусть те, кому нужны твои деньги, подождут. Мы отправляемся в путь.

Энни все это напоминало времена до смерти Большого Тома, когда они целой семьей странствовали по тропам и дорогам в раскрашенной кибитке, которую тянул Камешек. Меланхолия Билла постепенно рассеялась, пока они ездили от ярмарки к ярмарке впятером: Пэдди правил фургоном, Джем и Энни сидели рядом, а Джейни и Билл устроились сзади. Джейни штопала наряд Энни, а Билл радовался теплому майскому солнцу, согревавшему его старое лицо, и вдыхал чистый сельский воздух.

Майские и летние ярмарки проходили по всей стране, и у Пэдди был список тех, на которых они могли выступать. Сначала они отправились на запад, в Центральный Уэльс, потом через Монмутшир и Глостершир к Бристолю и дальше в Сомерсет, а оттуда вдоль Северна повернули обратно к Вустерширу. Каждый день они неспешно ехали в свое удовольствие, а по ночам разбивали лагерь и готовили еду на костре, как настоящие цыгане.

Пэдди несколько месяцев проработал в Бирмингеме, собирая ставки для букмекеров и приторговывая крадеными изделиями мастеров серебряного квартала, чтобы накопить несколько фунтов на пару хороших лошадей и покраску фургона, на котором теперь красовались знаки, какими на ярмарках стали обозначать боксерские балаганы. Потом ирландец послал весточку Джему и наконец сам приехал в Типтон. Он не планировал брать с собой Билла и Джейни, но на старого бойца, как и на самого Пэдди, наседали магистраты и кредиторы, и Такер пригласил Билла поехать вместе и оставить кредиторов с носом на пару месяцев.

Пэдди знал, что шоу способно принести деньги. В Англии не было больше ни одной женщины-бойца, и казалось, что слава Энни и вести о великолепии зрелища летели впереди фургона.

Джейни по вечерам тренировала обоих бойцов, а Билл на ярмарках неплохо справлялся с теми, кто желал вернуть уплаченный шиллинг. Немногие решались повторить требование, когда им говорили, что деньги придется забирать у Билла. Он сидел за столом рядом с балаганом и отвечал за выручку. Одного взгляда Громилы хватало, чтобы женщины вскрикивали в ужасе, а мужчин, даже самых сильных, охватывала дрожь. Ему по-прежнему требовалось пиво, но каждая ярмарка приносила почти по три фунта, и никто не жалел кружки-другой для старика. Перри взял с собой портрет королевы и гордо вывешивал его возле балагана, иногда требуя от случайных прохожих приветствовать ее величество и петь гимн.

В начале каждого представления Энни в алом наряде Дочери Громилы и Джем, голый по пояс, разыгрывали показательный бой друг с другом, привлекая восхищенные взгляды каждой проходившей мимо селянки или благородной дамы. Зрелище привлекало толпы, и вскоре Пэдди предлагал всем желающим, мужчинам и женщинам, попробовать свои силы всего за шесть пенсов. Ни у Энни, ни у Джема трудностей не возникало: за все лето ирландцу так ни разу и не пришлось выплачивать обещанный приз. В Киддерминстере крепкий парень с фермы продержался против Джема до последней секунды пятиминутного раунда, и Такер уже потянулся к колокольчику под рев приятелей претендента. Однако в тот самый миг, когда Пэдди решил, что дальше оттягивать звонок не получится, Джем мощным боковым ударом справа засветил парню в голову, и тот отправился в нокаут. Началась небольшая перебранка с приятелями бойца, но тут Билл поднялся и проревел, чтобы они шли своей дорогой, и те предпочли убраться, унося с собой павшего гиганта.

После той ярмарки они остановились у стен лечебницы, в которой умерла мать Энни. Все еще в боевом наряде, девушка опустилась на колени и помолилась о душе Кассии Лавридж, а Билл, всегда склонный к слезливости, стоял на коленях рядом, рыдал и горячо молился за умершую женщину, чью дочь когда-то купил.

У Тинтернского аббатства они остановились и весь день гуляли, исследуя утесы и тихую долину с древними руинами. Энни и Джем вывели Билла на высокий скалистый кряж, на котором полувеком раньше сидел в размышлениях Вордсворт. Энни прочла Биллу несколько строк из его стихотворения:

Билл слушал меня, а потом сказал:

— Не устаю удивляться тебе, Энни, и тому, сколько всего прекрасного умещается у тебя в голове.

Чуть позже Энни и Джем улизнули из лагеря, чтобы поплавать голыми в тихой реке, пока солнце клонилось к закату, а над головами клубились облака поденок. Потом влюбленные лежали в высокой траве в объятьях друг друга. Закат позолотил листья дубов, росших вдоль берега, и Джем, посмотрев на обнаженное блестящее тело подруги, процитировал:

— «И виды эти дивные…»

Энни рассмеялась и поцеловала его.

Пэдди обходил стороной города с шахтами и заводами, держась сельской местности с чистым воздухом. Яркое солнце жарило весь май и начало июня, пока друзья ездили с ярмарки на ярмарку. Иногда они встречали на дороге других артистов и путешествовали вместе с труппами итальянских акробатов или фургонами цыганских прорицателей.

На второй неделе июня они вернулись к Вулвергемптону. Кошельки наполнились, хоть и недостаточно. Денег не хватало, чтобы расплатиться по долгам и штрафам, которые все еще висели над Пэдди и Биллом, зато их хватило на несколько бочонков пива и праздник в «Чемпионе» по поводу помолвки Джема и Энни. Влюбленные рассказали Биллу о намерении пожениться, когда вернулись в Типтон, и тот дал свое благословение, хотя горячо просил не покидать его и не разбивать ему сердце. Энни заверила, что они всегда будут рядом, а Джем пообещал, что будет заботиться о дочери Билла и хранить ей верность.

Когда они открывали «Чемпион», дверь была залеплена ордерами и повестками: Билла вызывали в долговую тюрьму в Бирмингеме. Внутри ждали еще два письма. В первом было предложение и контракт от лорда Ледбери на проведение боксерского шоу во время ярмарки «Сон в летнюю ночь», которую он устраивал в своем поместье Ледбери-Корт и которая должна была продлиться три дня, с двадцатого по двадцать второе июня. Контракт сулил невероятную сумму в пятьдесят фунтов за участие Энни и Джема, а Такер назначался судить поединки и считать время.

— У этого человека денег куры не клюют, — заметил Пэдди. — Событие просто роскошное: соберется все местное дворянство, приедут видные члены лондонского общества. Бьюсь об заклад, там мы соберем достаточно денег, чтобы уберечь Билла от тюрьмы.

Пэдди отправил его светлости записку, подтверждающую участие в ярмарке, и друзья приготовились снова уехать из «Чемпиона».

Другое письмо пришло из Америки для Энни. На нем красовались марки штата Пенсильвания и штемпели Американской почтовой службы; послание доставили пароходом в Ливерпуль.

Письмо было от Томми:

Для Билла это был конец — снова покинуть пивную и пуститься в путь, долгий путь в окрестности Вустера, которые он знавал когда-то еще в те времена, когда таскал баржи и расшвыривал в стороны парней, мешавших тянуть груз; в те годы, когда Кэп еще возил уголь, лес и руду. Сам Кэп назвал пригласившего их лорда законченным мерзавцем. По его словам, всей округе Ледбери был известен как сладострастный и пронырливый тип с моральными принципами корабельной крысы. Вдень, когда Билл купил Энни и проиграл ирландцу, именно его светлость поставил те гинеи, на которые Перри потом купил паб. «Но пусть он только попробует обмануть Энни, Джема или любого из нас, — думал Билл. — Пусть только попробует!» Он был готов на все, чтобы Пэдди получил деньги и они смогли оплатить счета и штрафы, и тогда можно будет жить в «Чемпионе Англии», как в былые времена, когда Энни утирала Громиле лоб, а он продавал пиво любому пришедшему.

И вот теперь он катит в фургоне, который спокойно тянут две лошади; рядом сидит Джейни, положив голову ему на плечо, и он ощущает каждую ямку, каждую кочку под колесами. Теперь он здесь: не может даже удобно устроиться, и все косточки его тела жалобно стонут от малейшей тряски. Никто не узнает, как кружится у него голова, как с каждым днем сгущается туман перед глазами, которые когда-то могли разглядеть все вокруг.

Громила задумался о своей жизни, о тех днях, когда он был молодым здоровяком, которого хозяева барж нанимали расчищать дорогу на шлюзах, а потом — мускулистым кулачным бойцом, который дрался в одних штанах и перед ударом странно подпрыгивал, озадачивая противников.

Он вспомнил темноглазую красавицу мать, которая баюкала его и нашептывала цыганские сказки, и отца — жуткого богохульника с копной светлых волос и кулаками, цветом и тяжестью напоминавшими стальные. Перри вспомнил долгие прогулки к мессе после смерти матери, когда отец шел впереди, а сам Билл с недоумением рассматривал высокие живые изгороди по обе стороны дороги. Папаша говорил, что они услышат истину, шлепками и подзатыльниками загоняя сына в церковь, где все кланялись и крестились, прежде чем усесться на скамьях, а потом святой отец красноречиво расписывал прелести рая и все пели «Отче наш» и «Возрадуйся, Мария».

Женщин Билл считал благословенными; со временем у него появилось сильнейшее стремление защищать и чтить их, несмотря на все грязные словечки, которыми награждали девиц рабочие на баржах, несмотря на всю несправедливость их положения в мире. В глубине души Перри чувствовал, что мужчина, не способный любить, уважать и защищать женщину, — вовсе даже и не мужчина. Ему нравилось, как Джем Мейсон опекает Энни, всегда настороже и готовый отразить любую угрозу, как его большая и нежная ладонь лежит у нее на плече. «Вот настоящий мужчина», — думал Билл. Многие дерутся и укладывают на лопатки других парней, но только настоящий мужчина любит свою женщину и заботится о ней. Сам Громила старался поступать так же всю свою беспокойную пьяную жизнь. Но сколько же для него оставалось непознанным!

Не счесть, сколько эля Перри выпил за эти годы: он получал огромное удовольствие, когда пойло лилось в глотку, с шипением прочищая внутренности, а потом хмель ударял в голову, и казалось, что нет ничего невозможного. Билл родился с невероятной жаждой, которую, похоже, невозможно было утолить, сколько пива ни пей.

Фургон катил по Спон-Лейн, и «Чемпион» удалялся, становясь все меньше. Громила чувствовал: что-то заканчивается, что-то меняется в его затуманенном взоре. Тут рука Джейни коснулась его лица, и он улыбнулся, когда подруга сунула ему в руку бутыль с пивом.

Энтони Уильям Персиваль Грейнджер-Хайд, лорд Ледбери, для друзей был просто Перси, для работников обширного поместья в Вустершире — ваша светлость, а для светских острословов и сплетников Лондона — Перси Спортсмен. Это прозвище отражало не только любовь к кулачным боям, но и энергичные всплески физической активности, которым лорд предавался в обществе как дам, так и джентльменов во время роскошных празднеств в Ледбери-Корт, роскошном поместье в палладианском стиле, служившем семейству Перси родовым гнездом с начала семнадцатого века.

Мистер Теодор Хук из «Воскресных небылиц» имел привычку к написанию непристойных рассказов о вакханалиях, творящихся в Ледбери-Корт, старательно избегая обвинений в клевете за счет использования иносказательных фраз вроде: «Мы полагаем, что его светлость был весьма утомлен спортивными излишествами с энергичными молодыми людьми». Серия картин с изображениями обнаженных греческих боксеров, написанная по заказу Перси и размещенная в главном зале поместья, удостоилась в газете описания «крайне непристойная, но умиротворяющая».

В нишах и экседрах зала стояли полуодетые античные статуи, а в центре павильона, украшающего крытый мост через извилистое озерцо перед особняком, высилась прекрасная мраморная копия сидящего «Квиринальского бойца»[20].

Его светлость наслаждался скандальной репутацией, потешаясь над журнальными байками о его эксцентричных поступках вроде ввоза полярных волков, которых выпустили в леса на территории поместья, где звери резали овец, пасшихся на холмах, или стаи макак, которая заполонила конюшни и постоянно досаждала кухонным работникам.

Любовь его светлости к опасным и сложным видам спорта проявлялась в организации на территории поместья ежегодных скачек с препятствиями, в которых принимал участие сам хозяин; в уроках борьбы, которые он брал у огромного немого турка, жившего в дальней части усадьбы; стрельбе из лука, где мишенями часто становились разнообразные фрукты на головах дрожащих от страха работников поместья, и, конечно же, кулачных боях. Персиваля учил знаменитый Том Сэйерс, гостивший в доме его светлости целое лето. При поместье жили на полном жалованье учитель фехтования и человек, который ходил в тяжелых сапогах по голому телу его светлости, пока тот практиковал индийские методы контроля дыхания и боли, о которых вычитал в мрачных описаниях субконтинента.

В Лондоне лорд был известен склонностью вызывать на поединок других молодых людей — о его недавней попытке устроить дуэль на шпагах с кавалерийским офицером с придыханием сообщалось на страницах «Воскресных небылиц» — и готовностью намеренно оскорблять потенциальных противников во всех частных клубах, где он бывал. Большая часть мужчин, вращавшихся в свете, знала, что лорд Ледбери любит пощекотать себе нервы, и предпочитала с ним не связываться.

У Энтони Грейнджер-Хайда не было родителей, которые могли бы призвать юнца к ответу: мать умерла, когда ему было одиннадцать, а отец и старший брат погибли вскоре после этого при кораблекрушении, возвращаясь с семейной плантации на Барбадосе. После гибели родичей мальчик унаследовал титул и все состояние. Грейнджер-Хайды, как и многие семьи рабовладельцев, получили огромные компенсации, когда в 1833 году в Британской Вест-Индии запретили рабство, и эти деньги, вкупе с доходом от поместья и семейных вложений в металлургию, сделали юного лорда богатейшим молодым человеком и одним из самых желанных женихов в Англии.

Кружок его друзей состоял из таких же богатых и по большей части праздных людей, проповедующих щегольскую женственность в нарядах и манерах, которая контрастировала с их любовью к дуэлям и кулачным боям. Склонность его светлости к дракам закрыла перед ним двери множества таверн и клубов.

Пара престарелых тетушек зазвала целую череду молодых дам, которые сопровождали Перси на приемах и даже посещали его в Ледбери-Корт, но попытки женить юношу оказались тщетны. Он предпочитал компанию других молодых людей и нередко намеренно вел себя с возможными невестами самым оскорбительным образом. Единственной его постоянной спутницей женского пола была миссис Дженни Фрейзер, шотландская актриса лет на пятнадцать его старше, с которой его светлость познакомился в одном из лондонских театров и чье присутствие в Ледбери-Корт возмущало как тетушек, так и слуг.

Вот и сегодня миссис Фрейзер была рядом с хозяином усадьбы, приветствуя каждый экипаж, останавливавшийся перед домом.

Из всех праздников, которые устраивал его светлость, ежегодный «Сон в летнюю ночь» слыл самым известным, и вокруг него всегда ходило множество слухов. «Воскресные небылицы» сообщали, что все лондонское общество выезжает в Вустершир ради трехдневного экстравагантного празднества, включающего скачки с препятствиями, гонки на каноэ по озеру, реконструкцию сражения при Аустерлице, соревнования по стрельбе из лука, борьбе, прыжкам через пони и метанию тюков сена вилами, а в этом году специально построен боксерский ринг, на котором можно будет увидеть знаменитых Билстонского Задиру и Дочь Громилы и бросить им вызов.

Миссис Фрейзер смотрела на раскинувшуюся перед ней обширную лужайку с высокой террасы, на которой они с его светлостью только что отобедали. Слуги в черных сюртуках суетились вокруг, убирая тарелки и бокалы. Актриса вдыхала невероятный простор этого места, когда подошел Перси и коснулся ее локтя. Его светлость протянул подруге маленький бокальчик горького лауданума, который она с улыбкой приняла и сделала небольшой глоток.

— Вы будете весьма довольны зрелищем, Дженни, — заявил лорд Ледбери. — И молодым парнем из Билстона, который будет завтра выступать. Он совершенно в вашем вкусе.

Она посмотрела на людей, ставящих на лужайке палатки и раскрашенные столбы, и спросила:

— Полагаю, и в вашем вкусе тоже?

— Я брошу ему вызов, — сказал Перси. — Наслажусь запахом его кожи вблизи. А вам следует вызвать на поединок эту девушку, Энни Перри. Она редкая красавица, вам понравится.

Миссис Фрейзер снова улыбнулась.

Мы разбили лагерь в лесу. Вместе с Пэдди я прошла через рощицу и по большому лугу к дому. На лужайках уже собирались богатые дамы и господа, попивая вино и наблюдая за жонглерами в ярком свете июньского солнца. Ринг огораживали деревянные стойки с натянутыми между ними лентами. Мы прошли сквозь толпу. Некоторые нам кланялись, а один юнец прямо-таки стелился передо мной:

— Мы все польщены вашим присутствием, мадам…

Пэдди разыскал его светлость и принялся обсуждать денежные вопросы, а я смотрела с террасы на разворачивающееся зрелище. Я и не думала, что в мире есть столько богачей. Здесь их собралось великое множество. Они прогуливались в роскошных нарядах, а дамы все без исключения были тщательно завиты и носили украшенные лентами шляпки и пышные юбки.

Пэдди подошел ко мне вместе с его светлостью, который выглядел настоящим красавчиком в серебристо-жемчужном жилете и небесно-голубом сюртуке. Лорд Ледбери был без шляпы, и его длинные светлые волосы свободно лежали на плечах. Выглядел он, надо признать, потрясающе, и я, к своему стыду, ощутила некоторое томление, когда он направился ко мне.

С ним была очень красивая дама в зеленом шелковом платье. Ее черты сохраняли детское очарование, но глаза были подведены сурьмой, лицо напудрено добела, а волосы убраны под изящную соломенную шляпку. В ней было все то, чего хотелось мне самой: и непринужденная манера держаться, и гордая походка. Когда незнакомка с улыбкой подошла ко мне, я почувствовала себя неловко в старом передничке.

Его светлость поклонился мне и сказал:

— Для нас большая честь принимать вас, мисс Перри. Позвольте представить вам миссис Фрейзер, знаменитую лондонскую актрису.

Дама подошла ко мне, схватила меня за талию и вдруг у всех на виду поцеловала в губы, дав волю языку. Как я отреагировала? Скажем так, я ее не оттолкнула. Меня окутали запах пудры на щеках миссис Фрейзер, вкус вина на ее жарких и мягких губах, тепло июньского солнца на спине.

Его светлость зааплодировал, отступив на шаг, а Пэдди пробормотал:

— Ну и ну…

Дама улыбнулась мне и сказала:

— У вас отменный вкус, мисс Перри. Надеюсь, мы встретимся на ринге.

— Там вам придется воздержаться от подобных вольностей, мадам, — ответила я.

Они с его светлостью рассмеялись и обнялись, и лорд Ледбери сказал:

— Здесь можете позабыть о скромности, мисс Перри. Это ярмарка в честь Иванова дня, и вы с вашими спутниками, надеюсь, не откажетесь принять участие в наших развлечениях. Вас ждут удивительные зрелища и события.

Подскочил Пэдди и взял меня за руку.

— Что ж, ваша светлость, мисс Перри очень рада приглашению, но ей нужно готовиться к представлению. Кстати, позвольте напомнить о вознаграждении, которое мы обсуждали…

Вокруг нас уже собралась целая толпа молодых денди и дам. Джентльмены, по большей части чисто выбритые и с длинными волосами, как у его светлости, были в ярких расшитых жилетах и приталенных шелковых или бархатных сюртуках, а дамы — в длинных платьях с обнаженными плечами и очень глубоким вырезом. Все разглядывали меня, словно новорожденного жеребенка в конюшне — со смесью нежности к юному существу и отвращения при виде облепившей его пленки из утробы кобылы.

Лорд Ледбери похлопал Пэдди по плечу и сказал:

— Вы получите свою плату, Такер, но сначала мы должны увидеть представление.

Одна дама из толпы подошла ко мне, протянула руку и спросила:

— Вы позволите?

Она взяла меня за руки и подняла их, а остальные подошли еще ближе, чтобы их разглядеть, восклицая: «Какие большие!» и «Выглядят совсем жесткими!»

Одна молодая дама сказала своему спутнику:

— Думаю, прикосновение таких рук покажется очень грубым.

На что он ответил:

— Я бы не отказался почувствовать их прикосновение ко мне. Кто знает, быть может, они очень даже нежны и ласковы, когда не раздают удары.

Толпа рассмеялась, и я вырвала свои руки из хватки, поскольку понимала, что надо мной издеваются, а еще мне не понравились пристальные взгляды некоторых джентльменов. Некоторые дамы тоже смотрели на меня голодными глазами, хоть и улыбались, — похоже, они были не прочь дать себе волю по примеру миссис Фрейзер.

Лорд Ледбери хлопнул в ладоши и объявил:

— Леди и джентльмены! Предлагаю пройти на дальнюю террасу, где для вас приготовлены вина и настойки, а затем начнутся выступления… — Он обернулся к Пэдди и вытащил из серебряного кошелька, висевшего на шее, пачку банкнот. Отсчитав пять бумажек, он протянул их Пэдди: — Вот, Такер… Половина гонорара, чтобы обеспечить ваше хорошее поведение, пока вы здесь. Остальное получите, когда бойцы прольют немного крови.

Пэдди поспешил увести меня обратно к кибитке в лесу.

— Эти ребята не знают удержу в выпивке, Энни, — объяснил он. — С ними нужно вести себя осторожно. Потому что деньги для таких господ не имеют значения, и они полагают, будто могут купить что угодно. Видела, сколько его светлость носит в кошельке? В той пачке было сотни две или три. Человеку, который может позволить себе просто так носить подобные суммы, никогда нельзя полностью доверять.

— Сколько он тебе дал? — спросила я.

Пэдди не любил распространяться о том, сколько ему платят, но в этот раз остановился и сказал:

— Ну, там было двадцать пять фунтов. Остальное мы получим после выступления. Я знаю, как вам с Биллом нужны эти деньги, Энни, и мы их получим.

Главный констебль Саутвик стоял перед столом сэра Эндрю в кабинете, выходившем на лужайку поместья Ардли. Вдали виднелась знакомая пелена пара и дыма, висящая над Типтоном.

Сэр Эндрю вошел, сел за стол и жестом предложил кресло гостю.

— У вас есть для меня новости, главный констебль?

— Сэр, сначала я должен извиниться, что ушло столько времени на сбор информации, но мы получили ответы на некоторые запросы, и теперь я могу с уверенностью сообщить вам, что Черный Плащ, ограбивший вас и ранивший нашего служащего, приходится братом мисс Энни Перри. Его зовут Томас Лавридж, и он цыганских кровей, как и мисс Перри. В работном доме в Билстоне подтвердили, что парень, которому сейчас должно быть около двадцати, сбежал от них два года назад, когда его направили на работу в дубильню. Мы опросили сотрудников работного дома, и они сообщили, что юноша действительно носил красную ленту на левом запястье. Более того, во всех делах он предпочитал пользоваться левой рукой, а наш парень клянется, что в него стреляли из пистолета в левой руке. Вот… Его сестры умерли в работном доме, а мать покончила с собой в лечебнице в Вустере. Вскоре после этого Лавридж и сбежал.

— Он держал пистолет в левой руке, когда грабил нас, а лента представляла собой тот же жалкий обрывок, который я заметил во время боксерского поединка после Рождества, — сказал сэр Эндрю.

Полицейский продолжил:

— В работном доме получили письмо и от самой мисс Перри, которая спрашивала о своей семье, и там утверждалось, что они все Лавриджи. Вот это послание. — Он протянул письмо сэру Эндрю.

— Что ж, преподобному Уоррену определенно стоило быть осмотрительнее с выбором тех, кого его дочери обучают в своей школе. А мальчишка Томас и впрямь сбежал из работного дома… Значит, я могу сделать вывод, что хозяева паба «Чемпион Англии» прятали негодяя у себя все эти месяцы, пока он совершал налеты. Или, по крайней мере, оказывали ему помощь и предоставляли убежище.

Главный констебль Саутвик сообщил:

— Мы полагаем, что Билл Перри купил девочку примерно в тридцать восьмом. Среди цыган продажа потомства — не такая и редкость. Если мы сможем доказать, что Томас Лавридж все еще с ними, прячется под видом слуги или спутника, то болтаться им всем на виселице. Не сомневаюсь, что преступник до сих пор носит ленту. По словам сотрудников работного дома, ее повязала мальчику сумасшедшая мать. По их рассказам, парень смышленый: он умел читать и нередко давал уроки на воскресных службах.

Сэр Эндрю снова посмотрел на письмо Энни и покачал головой.

— Куда только смотрели церковники? Итак, все просто замечательно, главный констебль, но где же мальчишка?

— Ну, судя по всему, оказавшись в больших долгах по счетам и неоплаченным штрафам, вся компания, включая молодого Джема Мейсона из Билстона, отправилась странствовать по ярмаркам с боксерским балаганом. Они возвращались сюда на пару ночей и снова уехали день назад. Паб снова закрыт. Внутри, похоже, никого нет, но при наличии ордера я мог бы войти туда силой и поискать там Томаса Лавриджа. Я послал к магистратам. Уильяма Перри вызвали в долговую тюрьму, так что если мы найдем и его, то поможем тем, кто пострадал от его действий.

— Обратитесь к магистратам и получите ордер. Но если злоумышленников нет в пабе, где же их искать?

— Местные за кружкой пива рассказали нашим констеблям, что преступники отправились на ежегодную летнюю ярмарку в Ледбери-Корт. Кажется, их светлости по нраву боксерские представления.

— Вот удача! Я сам завтра отправляюсь на эту ярмарку. Позвольте мне отвести отряд констеблей в Ледбери, и мы их там и захватим!

— Сэр, может, сначала обыщем пивную? — предложил Саутвик.

— Хорошо. Сделайте это сегодня. После обыска паб будет конфискован и выставлен на продажу для покрытия долгов Перри. А потом найдите мне хороших ребят на крепких лошадях, и мы поедем. И позаботьтесь, чтобы у них было оружие и они умели им пользоваться.

— А его светлость не будет огорчен вторжением на его праздник? Может быть, стоит подождать, пока гости разъедутся, и перехватить злодеев на обратном пути?

— О нет! Перси даже обрадуется такому повороту! Вооруженные констебли, гоняющиеся за преступниками у него на празднике? Да он будет просто в восторге.

После полудня, когда мы с Джемом готовились к бою, погода стояла пасмурная и теплая. Пэдди подготовил ринг по своему вкусу и выложил на стол колокольчик и свои карманные часы. Он собирался брать плату с каждого претендента, несмотря на гонорар, полученный от его светлости. Старый ирландец никогда не упускал шанса помочь людям расстаться с деньгами. Мыча что-то себе под нос, он мелом исправлял указанную на доске цену.

— Думаю, учитывая здешнюю публику, пять шиллингов за бой — вполне разумная и доступная цена.

Билл сидел возле ринга. Он уже ничего вокруг не видел, кроме расплывчатых силуэтов. Лакей притащил ему из господского дома пару больших бутылей пива, и Громила сидел довольный, наслаждаясь теплым днем и приветствуя проходящих мимо леди и джентльменов.

На террасе был устроен роскошный обед. Дамы и господа сидели рядами за столами, а слуги, наряженные в тоги, разливали вино из греческих амфор. После трапезы лорд Ледбери объявил первый номер дневной программы: группа гимнастов должна была выполнять упражнения на лужайке, составляя пирамиды и делая сальто и кувырки.

Мы с Джемом, Джейни и Пэдди подошли к канату, чтобы посмотреть на это зрелище снизу.

Его светлость объявил гостям:

— Эта труппа будет выступать в классическом стиле древних греков. Леди и джентльмены, наслаждайтесь представлением гимнастов. Уверен, вы оцените их красоту.

Из палатки выбежали шестеро здоровенных парней, совершенно голых, если не считать красных платков, повязанных на шее. Когда они выскочили на лужайку и начали кувыркаться, толпа ахнула, раздались крики, а джентльмены подняли бокалы за представление.

Даже Джейни хлопала в ладоши и кричала:

— Ого! Вот это зрелище!

Пэдди покраснел и пробормотал:

— Боже правый! Наверное, он заплатил им за такое выступление целое состояние! Это же непристойно… Интересно, сколько они получили?..

— Даже не думай, Пэдди, — отрезал Джем. — Я ни за какие деньги не выйду голышом!

Я не смогла сдержать смех, когда увидела раскачивающиеся причиндалы одного из парней, но Джем прикрыл мне глаза со словами:

— Нет, Энни, тебе на это смотреть не надо…

— Отстань! — возмутилась я.

— А блондинчик-то ничего, здоровый! — крикнула Джейни.

— Бога ради, только Биллу не говорите! — причитал Пэдди. — Он же мигом побежит туда, чтобы прекратить безобразие. Какое счастье, что он слепой!

Я отвернулась от Джема и посмотрела на другую сторону поля. Довольный Билл сидел в кресле возле украшенного трепещущими лентами ринга, попивал пиво и улыбался теплому дню.

Джентльмены и дамы на террасе, похоже, были взволнованы зрелищем. Они поднимали бокалы и кричали, пока шестеро парней демонстрировали свои умения, кувыркаясь, делая сальто и забираясь друг на друга, а потом прыгая с переворотом назад и вперед.

Молодой господин соскочил с террасы на лужайку с криком:

— Вы меня вдохновили!

Скинув сюртук, жилет, рубашку и брюки, он побежал в самую гущу гимнастов и, пьяно вращая глазами, принялся гоняться за парнями. Толпа ревела и аплодировала ему, а лорд Ледбери, взобравшись на каменную ограду террасы, простер руки, издав победный клич.

— Что-то мне не по себе от их нравов, Энни, — признался Джем. — Чего же они тогда ждут от нас?

— Все будет хорошо, не беспокойся, — ответила я. — Мы покажем свое представление, получим деньги и уедем.

Голый гость нагнал самого высокого из гимнастов, и теперь они катались по земле, а остальные пытались их разнять.

— Значит, такие привычки были у древних греков… — качал головой Пэдди. — Вот же грязные ублюдки!

Атмосфера распутства и дьявольщины сохранялась и дальше. Мы с Джемом провели тренировочный поединок, и вокруг нас собралась толпа. Многие джентльмены разделись до пояса, а дамы сбросили шляпки, шали и жакеты, ослабили корсеты и уселись на колени к джентльменам или обнимались с другими дамами. Слуги постоянно сновали среди публики с подносами, полными бокалов шампанского и серебряных стаканчиков с настойкой, которую гости пили маленькими глотками. Пэдди сказал, что это лауданум: напиток, способный унять самую жуткую боль, но порабощающий тело.

Первым соперником Джема стал здоровенный парень придурковатого вида, работавший на конюшне. Его выставил лорд Ледбери, оплатив участие. Джему было очень жаль гонять мальчишку кулаками по рингу, и он шептал противнику:

— Просто упади и не поднимайся.

В конце концов дурачок внял совету, но лицо его к этому времени уже было все в ссадинах.

Джентльмены проводили бедолагу с ринга свистом и бранью. Следующим вышел другой слуга, высокий лакей, не то подбадриваемый, не то понукаемый веселыми джентльменами и дамами. У него получилось лучше: он даже разок ударил Джема в живот, но потом тот просто прыгал вокруг соперника, словно боксируя с тенью, и время от времени поглядывал на меня, пожимая плечами и словно спрашивая: «И что мы здесь делаем?»

Когда лакей оказался на помосте и благоразумно предпочел не подниматься, толпа громким ревом приветствовала тощего паренька в рабочей рубашке и штанах, который полез через канаты. Ему было не больше двенадцати, и Джем, увидев его, похоже, немного вышел из себя. Он принялся бегать по рингу и выкрикивать в толпу:

— А как же вы, джентльмены? Может, кто-нибудь из вас попробует? Я не собираюсь бить ваших подневольных, а тем более детей… — Он схватил мальчишку в охапку и выставил с ринга, но тут к нему с криком подбежал Пэдди:

— Нет, Джем! Ты что? Ты должен принимать любой вызов и драться с любым противником!

Разумеется, ирландцу было все равно, кого дубасит Джем, пока сам он получал за это свои пять шиллингов.

Потом над толпой поднялся громкий рев, и на ринг вылез голый по пояс человек с длинными темно-рыжими волосами. Этот был из благородных, и зрители приветствовали его криками:

— Давай, Джордж! Давай! Научи босяка, как нужно драться!

Накачавшийся вином до полного безумия невысокий толстяк, почти раздетый, если не считать нижнего белья и цилиндра, орал:

— Он же безмозглая деревенщина, Джордж! Покажи этому невеже, почему такие, как он, всегда будут в подчинении у благородных!

Сопровождаемый криками, шутками и хохотом, противник принялся расхаживать по рингу, словно там и родился, воздевая руки и принимая воинственные позы, срывавшие аплодисменты толпы. Вокруг талии у него был золотой пояс, и для дворянчика претендент выглядел неплохо. Впрочем, он был слишком увлечен самолюбованием и поначалу лишь пытался разозлить Джема, манерно посылая ему воздушные поцелуи и сопровождая их подмигиванием и улыбочками.

Толпа улюлюкала и радостно хлопала, а я видела, что Джему хочется оторвать наглецу голову. Этот противник немного умел двигаться и начал приплясывать, пытаясь найти возможность для атаки. Он сделал несколько выпадов, но Джем все видел и отвел душу, встретив его парой резких прямых ударов и коварным боковым в голову.

Когда выступила кровь, рыжий взревел, вытер рот и размазал кровь по телу. Понятия не имею, зачем он это сделал, — чистое безумие посреди боя, — но зрители были вне себя от восторга. Они вопили: «Дикарь! Дикарь!», «Первая кровь!» и «Вы благородный варвар, сэр!».

Джем дал противнику еще немного покрасоваться перед друзьями, а потом уложил одним ударом прямо под подбородок: голова запрокинулась назад, и рыжий вырубился.

Раздались крики и насмешки, а потом еще несколько молодых приятелей лорда Ледбери отважились бросить вызов, и каждый из них выглядел жеманнее и женственнее предыдущего. Уложив на помост еще троих. Джем подошел ко мне и сказал:

— Да я этих богатеев могу хоть целый день колотить, Энни.

Тут зазвенели фанфары, толпа расступилась, и появился лорд Ледбери в костюме римского императора со складчатым пурпурным плащом и золотым лавровым венком. Он поднял руки и направился к рингу, выкрикивая: «Ессо inimicus vulgo!»[21], и толпа подхватила этот клич, хлопая в такт.

Оказавшись на ринге, его светлость сбросил плащ и остался совершенно обнаженным, если не считать куска кожи, обернутого вокруг бедер, и кожаных ремней на ладонях, запястьях и лодыжках. Толпа приветствовала его дружным ревом и выкриками «Inimicus vulgo!», и я пожалела, что не занималась с сестрами Уоррен латынью.

Сэр Персиваль начал бой с того, что пошел в клинч, едва прозвенел звонок. Он был почти на голову ниже Джема, и какое-то время они толкались туда-сюда. Я видела, что мой жених не знает, что делать, поскольку противник просто висел на нем где-то в районе пояса. Джем попытался несколько раз ударить его светлость по почкам, а потом просто приподнял его, оторвав ноги от земли, и в развороте отшвырнул на канаты. Толпа взревела, раздались выкрики: «Фол!», и Пэдди вмешался, вынеся Джему предупреждение, как в настоящем поединке.

Задира кивнул, и тут его светлость, вынырнув из-за спины Такера, со всей силы ударил Джема в челюсть, а потом отскочил, помахав руками толпе. Я видела, что Джему сильно досталось, но он удержал себя в руках и отступил, принимая стойку и позволяя противнику самому идти в атаку. Они ходили кругами, внимательно следя друг за другом, и толпа начала затихать, ожидая, когда кто-нибудь из бойцов решится действовать. Наконец его светлость с ревом бросился вперед и открылся, выбросив вперед правую руку. Джем легко мог его уложить — я бы так и сделала. Но мой жених спокойно уклонился и нанес несколько коротких ударов. Потом он начал медленно обходить соперника, делая прямые жалящие выпады, и над толпой разносились звучные шлепки при каждом попадании в цель.

Некоторые снова начали скандировать «Inimicus vulgo!» и «Давай, Перси!».

С моего места было прекрасно видно, в чем проблема: его светлость был уже наполовину готов — он не мог сфокусировать взгляд и пошатывался после каждого тычка. Джем тоже это заметил и крикнул Пэдди:

— А нам заплатят, если я его уложу?

Лорд Ледбери услышал и расхохотался:

— Да я засыплю тебя деньгами, мой прекрасный зверь!

— Что он задумал, Пэдди? — спросил Джем, сближаясь и снова нанося точный и чистый удар, вспоровший сопернику щеку.

— Еще, еще, Адонис! Это просто прелестно! — воскликнул его светлость, опустил руки и двинулся прямо на противника.

— Эй, подними руки, парень! — крикнул ему Джем. — Я не стану бить того, кто не защищается!

Я молилась, чтобы Джем просто вырубил его и покончил с этим.

Толпа снова начала шуметь. Одни кричали, чтобы Джем добил соперника, другие призывали Перси атаковать изо всех сил.

Пока лорд Ледбери обернулся к толпе и поклонился, подняв руки, чтобы показать кровь, льющуюся из ссадин, Пэдди подскочил и прошептал что-то Джему на ухо.

Между тем Перси, как и предыдущий боец, провел ладонью по липу и груди, размазывая кровь, а потом сплюнул на траву и крикнул:

— Я покоряюсь гиганту и предлагаю себя ему! Я стану его Патроклом!

Среди собравшейся знати послышались радостные крики и гиканье. Кто-то протянул его светлости бутылку шампанского, и тот сделал несколько жадных глотков, а потом провозгласил:

— Венок герою!

Лорду протянули золотой венок, и он, пошатываясь, направился к Джему и Пэдди. Вытащив соперника в центр ринга, Перси возложил венок ему на голову и поднял его руку с криком: «Vulgo grandinem!»[22], и толпа зашлась в крике.

Джем посмотрел на его светлость и спросил:

— Что это значит, сквайр?

— Я приветствую тебя, Джем Мейсон! Ты мой Геракл, мой Ахилл! — С этими словами он схватил голову Джема и крепко поцеловал его в губы.

Джем оттолкнул его и размахнулся левой, но его светлость оставался в трезвом уме, когда хотел, поскольку сумел увернуться и отпрыгнуть, и толпа зашумела еще громче. Лорд Ледбери шагнул через канаты в море радостных лиц и аплодирующих рук, а Пэдди тем временем удерживал Джема, чтобы тот не погнался за наглецом.

— Я больше этим не занимаюсь, Пэдди! С меня хватит! — кричал мой жених.

Он был на взводе из-за поцелуя, это точно, поэтому я подошла его успокоить:

— У этих людей свои причуды, Джем. Не дай им разозлить тебя. Подумаешь, всего лишь поцелуй.

Джейни по этому поводу только хохотала и кричала:

— Да я бы сама поцеловала его за тебя, Джем!

Рассмеялся даже Пэдди, а потом сказал:

— Давай, Энни. Теперь твоя очередь.

Он вывел меня в центр ринга и обратился к толпе:

— Леди и джентльмены! Досточтимые знатоки спорта! Теперь я приглашаю бросить вызов присутствующих здесь дам! Потому что я представляю вам самую выдающуюся и величайшую женщину-бойца Британии. Встречайте… Энни Перри, Дочь Громилы!

Для развлечения своих гостей лорд Ледбери заплатил по пять шиллингов за нескольких доярок, служанок и работниц конюшни. Когда они по очереди выходили на ринг, чтобы попытать счастья против Дочери Громилы, собравшаяся толпа, разгоряченная алкоголем, доводила себя до исступления восторженными криками.

В отличие от Джема, Энни не испытывала никаких сомнений, бить или не бить, и должным образом укладывала на помост одну соперницу за другой, пока под насмешки толпы не вынесли уже семерых побитых и оглушенных претенденток.

Из женщин, принадлежавших к обществу, только одна бросила Энни вызов: миссис Дженни Фрейзер.

Она вышла из толпы после того, как окровавленная седьмая претендентка, прихрамывая, покинула ринг. Как и выход его светлости, ее появление сопровождал рев фанфар. Актриса выглядела угрожающе и явно привыкла повелевать публикой.

Дженни была в золотистой шапочке и алом плаще поверх тоги, перетянутой в талии тонким золотым поясом. Ладони она обмотала тонкими золотыми ремешками, а в руке держала щит из козлиной кожи с головой змееволосой горгоны, каку богини Афины. Лицо актрисы было выбелено толстым слоем пудры, скулы подчеркнуты румянами, а глаза подведены черным.

Она широкими шагами вышла на ринг, отбросила плащ и щит и подняла руки, приветствуя беснующуюся толпу. Наконец она повернулась к Энни.

Соперницы встретились взглядами, и зрителей, казалось, вдруг охватил трепет. Они притихли, когда женщины сблизились для рукопожатия.

Миссис Фрейзер слегка притянула Энни к себе и прошептала:

— Это всего лишь представление, моя дорогая. Иллюзия. Давай не будем причинять друг другу боль. Попробуем пощекотать им нервы. Я лягу, когда скажешь. — Она послала Энни плутовскую улыбку, и та не смогла не улыбнуться в ответ.

— Хорошо, только следите за моими прямыми ударами. Не хотелось бы оставить шрамы на вашем лице.

Это было одно из лучших представлений миссис Фрейзер. Она выучила стойку и плавные движения профессиональных бойцов, а за годы выступлений на сцене довела до совершенства искусство наблюдать, читать действия партнеров по сцене и реагировать на них.

Женщины кружили и боксировали, словно в танце, повторяя шаги и жесты друг друга. Когда Энни наносила прямые удары, миссис Фрейзер отклонялась, и касание получалось легчайшим и даже нежным. Когда актриса била сбоку, молодая соперница поворачивалась, и кулак, который, как казалось со стороны, летел прямо в лицо, на самом деле скользил мимо. Колдовской балет, который разыгрывали противницы, переходил от моментов хрупкой нежности к коротким взрывам лихорадочного действия. Они порхали и метались, словно две бабочки в брачном танце в летнем саду.

Войдя в клинч, миссис Фрейзер выдохнула в ухо Энни:

— Видишь, как они околдованы, милая? Видишь, как их чарует наша красота?

— Вижу, — ответила Энни. — Но скоро вы должны лечь, и, возможно, мне придется бить по-настоящему.

— Я буду смаковать твое прикосновение, — ответила миссис Фрейзер, когда они расходились.

Решающему удару предшествовал многозначительный кивок Энни. Она посмотрела миссис Фрейзер в глаза и вдруг выбросила левый кулак, поймав соперницу апперкотом в самый кончик подбородка. Хотя Энни пыталась смягчить удар, он получился сильным, и миссис Фрейзер с громким вскриком повалилась на помост.

Там она и лежала, улыбаясь противнице, пока Пэдди считал до десяти. Толпа зрителей, с трепетом наблюдавшая за поединком, взорвалась аплодисментами и приветственными криками.

Глядя, как актриса потирает разбитый подбородок, Энни сказала:

— Это плата за непрошеный поцелуй, миссис Фрейзер.

Пэдди помог по-прежнему улыбающейся женщине подняться, и она подошла к Энни.

— Все вокруг — лишь иллюзия, мисс Перри. Не забывайте об этом, — промурлыкала она, наклонилась и снова поцеловала Энни.

Восхищенные крики толпы поглотили соперниц, когда они обнялись, а потом миссис Фрейзер обернулась к зрителям и подняла руки.

Когда боксерское представление закончилось, публика переместилась к озеру, где проходили гонки на каноэ. Время от времени подгулявшие зрители случайно или нарочно плюхались в воду, и эхо разносило над усадьбой и лужайкой их довольные визги. Затем промокшая полуодетая процессия во главе с лордом Ледбери проследовала в дом, где к вечернему празднеству был накрыт роскошный стол.

Энни с друзьями вернулась к фургону в лесу за озе ром. Джем развел костер, и они вскипятили воды в котелке, чтобы умыться. Джем отвел лошадей на полянку пастись и стреножил их.

Биллу Перри помогли устроиться перед костром, и он сидел рядом с Джейни и Энни под темнеющим небом. Собирались грозовые тучи, и теплый ветер шелестел листьями развесистого дуба, под которым они разбили лагерь.

Пэдди вернулся с несколькими кувшинами пива, бутылкой шампанского и парой бокалов. Расставив дары на ящике перед костром, он сказал:

— Что ж, до завтрашнего дня там ни от кого вразумительных ответов не добиться, да и завтра ничего обещать нельзя. Его светлость не в себе.

Энни передала кувшин с пивом Биллу и спросила:

— Мы получили всю сумму?

— Нет, девочка моя, не всю, — вздохнул Пэдди. — Джентльмены с дамами пируют в большом зале. Думаю, придется подождать, пока я найду его светлость и уговорю его еще раз открыть серебряный кошелек.

— Это было отличное представление, дети мои, — заверил Билл. — Замечательное! Я все слышал.

Джем сел на траву рядом с Энни, а Пэдди передал ему бутылку шампанского:

— Для наших героев. Прихватил со стола на террасе.

Мейсон, не зная, как откупорить бутылку, передал ее Энни. Она выкрутила пробку, и все радостно вскрикнули, когда та выскочила с хлопком. Энни налила шампанское и передала одну порцию Джему. Тот изумленно оглядел бокал из прозрачного звонкого хрусталя с выгравированными лозами и гроздьями винограда, тонкой ножкой и золотым ободком. Энни подняла свой бокал, посмотрела на соломенного цвета напиток и заметила:

— Пожалуй, они стоят тех двадцати пяти фунтов, которые он нам должен, Пэдди.

— Нет, девочка моя. Мы подождем, — ответил Такер. — Его светлость честен в расчетах, а вы устроили замечательное представление для его гостей.

— Ага… А еще этот мерзавец меня поцеловал, — буркнул Джем. — Поцеловал!

— У богатых причудливые взгляды на такие вещи, Джем, — успокоил его Пэдди. — У них нет нравственных качеств нормальных людей. Зато у них есть деньги.

Билл попросил:

— Энни, возьми меня за руку.

Девушка повиновалась, и он прижал к щеке разбитые костяшки ее пальцев.

— Интересно, что станет со старым Биллом? Мы не можем вернуться в «Чемпион», потому что меня упекут в тюрьму. Неужели мы будем странствовать, как твой народ? Думаю, настало время тебе покинуть старину Билла, радость моя. Вам с Джемом надо уехать, пожениться и устроить себе где-нибудь новую жизнь. Можете отправиться к Томми в Америку.

— Я не оставлю тебя, Билл, старая ты сволочь, — возразила Энни. — Что с тобой будет? Драться ты больше не можешь, а вдобавок за тобой охотятся все приставы и магистраты Стаффордшира.

— С деньгами Ледбери мы сможем расплатиться с долгами, — рассудила Джейни. — Вернемся и снова откроем паб.

Усиливающийся ветер трепал темные тучи над парком; огромные свинцовые облака неслись по вечернему небу, словно галеоны. Заходящее солнце прорывалось через просветы, заливая янтарным светом стволы деревьев и колышущуюся траву, а с противоположной стороны среди облаков изящно скользила яркая полная луна.

Билл спросил у Энни, где пистолет Томми. Она ответила, что взяла его с собой.

— Принеси его мне, пожалуйста, — попросил Громила.

— Какой тебе прок от пистолета, Билл? — спросил Пэдди. — Не нужен он тебе.

— Ты ведь даже не увидишь, во что стреляешь, Билли, — усмехнулась Джейни.

Старый боец разозлился. Он хлопнул себя по коленям и крикнул:

— Просто принесите чертов пистолет! Ночью я буду вас охранять. Сегодня Иванова ночь, да еще и полнолуние. Чую близкую беду. Пусть я больше не могу пользоваться кулаками, но еще способен сидеть с пистолетом и отпугивать всяких странных типов и ведьм, которые могут сюда явиться… Принесите мне пистолет! Сейчас же!

Энни покачала головой, отправилась к фургону и вытащила из своей котомки пистолет Томми, после чего вернулась к Биллу и отдала ему оружие.

Он поднял голову и спросил:

— Заряжен?

— Да, — ответила Энни. — Какой толк от незаряженного?

— Теперь принеси сюда портрет королевы и поставь рядом лицом от меня. Ни ведьма, ни дикий зверь не посмеют напасть на нас перед прекрасным ликом ее величества.

Уже привыкшие к причудам Громилы, друзья, качая головами, усадили его с пистолетом на коленях и кувшином пива в руке, как он просил, лицом к лесу и стоявшей за ним усадьбе, а у ног пристроили портрет королевы Виктории.

Все пятеро сидели молча, разглядывая облака, скользившие по небу во все более ярком свете луны. Вдруг со стороны усадьбы донесся топот бегущих ног. Билл поднял пистолет и спросил:

— Кто там? Кто нас потревожил?

Из-за деревьев раздался голос:

— У меня очень важное сообщение для мисс Энни. От его светлости. Он приказал отдать лично ей в руки.

Это был мальчишка из конюшни, с которым отказался драться Джем. Паренек осторожно подошел к собравшимся, держа в руке сложенный и запечатанный лист бумаги. Увидев сидящего у костра Мейсона, он робко кивнул. Джем улыбнулся и кивнул в ответ.

Энни встала и сказала:

— Так давай его сюда.

Билл был прав. На нас действительно надвигалась беда.

Полнолуние в Иванову ночь выпало неспроста, но я не знала, к чему это. В записке говорилось:

Укрывшись от непогоды в храме, сэр Эндрю выслушивал историю лорда Ледбери о том, как он с гостями отправился в лес на пикник в греческом стиле и случайно наткнулся на окровавленных Энни Перри и Джема Мейсона, которые стояли над телом женщины со сломанной шеей, лежавшим на полу храма.

— Наверное, какой-то странный цыганский ритуал на летнее солнцестояние, — заключил свой рассказ его светлость и указал сэру Эндрю дорогу к лагерю Перри.

Энни и Джем бежали со всех ног сквозь непроглядную тьму леса, когда вспышка молнии осветила фургон и стреноженных лошадей под проливным дождем. Они стремглав бросились туда.

Билл по-прежнему сидел в кресле под струями дождя, весело пел и бормотал что-то себе под нос, а Пэдди и Джейни укрылись в палатке. Радом с Биллом в темноте поблескивал фонарь.

Когда Энни и Джем подбежали к лагерю, Билл окликнул их:

— Кто там?

— Это я, Билл! — крикнула Энни. — Сюда едет сэр Эндрю с констеблями! Они хотят арестовать нас! Полиция уже у храма!

Со стороны палатки подбежал Такер и крикнул девушке:

— Ты получила деньги?

— Деньги у меня, Пэдди, но там все пошло наперекосяк! Надо немедленно уходить!

Джем поспешил к лошадям, снял с них путы и повел к фургону.

— Никто меня не арестует! — бушевал Билл. — Никто не арестует Билла Перри! Я не пойду в тюрьму!

— Сейчас не время, Билл, — бросила Энни. — Деньги у меня в панталонах. Надо немедленно бежать, иначе они нас схватят!

Но Билл отказывался бежать, тем более от полиции. Ему было хорошо и здесь, под дождем, с пистолетом и пивом.

— А вы с Джемом уходите, Энни. Берите лошадей и бегите. Оставьте меня здесь, я задержу констеблей.

— Надо уходить, Билл! — крикнул Пэдди.

— Я и с места не сдвинусь, — заявил Громила.

Джейни подошла к нему и сказала:

— Я останусь с ним. А вы трое уходите. Мы постараемся их немного задержать. Можете послать за нами, когда будете в безопасности.

Джем взнуздал лошадей. Дождь начал затихать, и раскаты грома гремели уже в отдалении.

— Поторопись, Энни! Меня повесят, если я и правда пришиб ту бабу.

Энни поцеловала Билла, и старый боец улыбнулся. Капли дождя блестели у него на лице.

— У меня есть деньги, чтобы выкупить тебя из долговой тюрьмы, — сказала Энни. — Мы вернемся к тебе, и все будет хорошо, Билл.

— Я люблю тебя, моя малышка, — ответил он.

За деревьями констебли и сэр Эндрю перешли на галоп, следуя вдоль мраморной дорожки к озеру.

— Я сяду с тобой, Энни! — крикнул Пэдди.

Девушка вскочила верхом на пони, а Такер уселся позади нее. Джем развернул свою лошадь и крикнул:

— Поехали!

Энни обернулась и сквозь пелену дождя разглядела Билла, сидевшего в тусклом свете фонаря. Он держал в руке пистолет, направив его в сторону деревьев, а у его ног мок под дождем портрет королевы.

Трое всадников ускакали в ночь.

Билл услышал топот копыт: констебли приближались к лагерю. Он приказал:

— Джейни, спрячься в палатке!

— Только не стреляй ни в кого, Билл! — крикнула в ответ Джейни. — Порох наверняка намок.

Громила сидел с улыбкой на губах, повернувшись в ту сторону, откуда приближались всадники. Он рявкнул:

— Ну, попробуйте меня достать! Я чемпион Англии и никому не позволю оспаривать мое первенство! Если не остановитесь, у вас будут большие проблемы, джентльмены!

Всадники выскочили из-за деревьев.

Порох не намок. Несмотря на ливень, он каким-то чудом остался сухим под жилетом Билла. И теперь Перри, не видя цели, поднял пистолет. Последовала вспышка, грянул выстрел, раскаленный шарик свинца вырвался из ствола, и над головой Билла взметнулось облачко дыма.

Позднее это назовут везением слепого, потому что пуля, прорезав сырой воздух, угодила прямо в грудь сэру Эндрю Уилсону-Маккензи, выбив его из седла. Он умер еще до того, как тело с глухим стуком рухнуло на землю.

Констебли спешились и укрылись за деревьями, вглядываясь сквозь дождь в свет фонаря Билла.

Громила услышал, как тело сэра Эцдрю упало на землю, обернулся к палатке и крикнул Джейни:

— Кажется, попал! Мимо Билла Перри так просто не пройдешь!

Он начал петь «Боже, храни королеву», и в этот момент один из констеблей прицелился и выстрелил. Билл Перри рухнул ничком с пулей в голове.

Слава богу, Джем умел ездить верхом, поэтому мы просто следовали за ним, пока он несся вверх по холму подальше от Ледбери-Корт, а Пэдди, обхватив меня за талию, все спрашивал, перекрикивая свист ветра и лошадиный топот:

— Деньги точно у тебя? Ты уверена?

Дорожка была мягкая и вязкая, нас залепило грязью и исхлестало высокой травой, но обе лошадки оказались крепкие, и ехали мы быстро. Дождь бил мне прямо в лицо, и круп лошади Джема то и дело расплывался в глазах и пропадал из виду. Когда сверкнула молния, я увидела, что тропа ведет к густой роще. В свете молнии показалось, что серебристая дорожка тянется прямо в ад, а буря ревела так, словно демоны приветствовали нас.

Я слышала за спиной бормотание Пэдди и, уловив обрывки слов в промежутках между ударами грома, поняла: он молится! Он бормотал молитвы о нашем спасении!

Когда мы добрались до вершины холма, дождь прекратился, ветер утих, и на небе показалась земляничного цвета луна, мимо которой проносились клочья облаков. Мы остановились и посмотрели вниз на залитый лунным светом Ледбери-Корт. У подножия, в начале тропы, мы увидели качающиеся фонари четверых всадников, гнавшихся за нами легким галопом.

Я поняла, что у Билла не вышло надолго задержать погоню, и ощутила смутную тревогу за него и Джейни.

Джем ударил пятками по бокам своего пони, направляя его в рошу, и мы принялись петлять среди деревьев по звериным тропам. Лошадки ступали уверенно и послушно. Нет в этой жизни ничего более надежного, чем хороший пони. Такому можно доверить свою жизнь.

Тропинка провела нас сквозь лес к лугу у реки, через которую был перекинут старый каменный мост. На том берегу виднелась деревня; шпиль церкви, мокрый от дождя, поблескивал в лунном свете. Тем временем над рекой начал собираться туман.

Я понимала, что нам надо сбить преследователей со следа, сделать неожиданный ход — как во время боя, когда противник думает, что раскусил тебя, и реагирует ожидаемым образом.

Вдоль берега реки тянулась каменная стенка, и Джем перепрыгнул ее. Я последовала за ним и крикнула Пэдди:

— Пригнись!

— Пресвятая Матерь Божья! — заверещал тот, когда мы перемахнули через ограду.

На той стороне дорожка шла в одну сторону к мосту, а в другую — к густому кустарнику. Джем повернул лошадь к мосту, но я закричала:

— Нет! Не туда! В ту сторону…

Потом я спешилась и помогла Пэдди слезть с лошади.

— Что ты делаешь? — удивился Джем.

— Скачи в ту сторону и проложи следы до моста, а потом возвращайся сюда, — ответила я.

— Это какая-то цыганская уловка, Энни? — рассмеялся он.

— Ага! Просто сделай, как я сказала!

Он пустил лошадь вскачь к мосту, утаптывая траву и грязь, а потом вернулся по собственным следам. Затем Джем спешился, и мы забрались в кусты. Я услышала, как из рощи над нами выехали всадники. Они перекрикивались между собой, и до нас доносился лязг фонарей на шестах, хотя под луной было светло как днем. Преследователи медленно подъехали к стенке, и только один констебль, на крупной охотничьей лошади, сумел через нее перепрыгнуть. Он крикнул остальным:

— Давайте в объезд! Найдите ворота!

Мы слышали, как всадники ворчат, проклиная скакунов, не решившихся взять препятствие. Пэдди держал наших пони, а мы с Джемом из зарослей терновника наблюдали, как констебль рассматривает следы.

— Туда! Они поехали через мост! — крикнул он и поскакал к деревне.

Мы пошли по тропинке вдоль кустов, ведя лошадей в поводу, чтобы следы были не так заметны. Вокруг стояла тишина: только стук капель, падающих с листьев, и тихий шелест реки, сияющей розовой лентой в призрачном свете земляничной луны.

Не меньше мили мы шли, стараясь шуметь как можно меньше, пока Джем не сказал:

— Они поймут, что мы пустили их по ложному следу, Энни, и тогда вернутся сюда.

Чуть дальше кусты заканчивались, и за воротами луг выходил к реке. На дальней стороне стояли две кибитки с привязанными поблизости лошадьми. Повсюду лежали груды ивовых прутьев, а на крышах фургонов гроздьями висели корзины всевозможных форм и размеров. В сырой траве дымил костер, а на ступеньках кибитки дремала старуха, укутанная в белую шаль. Даже с другой стороны луга мне был виден ее разинутый рот.

— Энни, цыгане! — воскликнул Джем. — Они могут нас выручить.

Я все еще была полуголой, в одной кожаной тунике, в которую нарядил меня его светлость, поэтому, накинув для приличия сюртук Пэдди, я пошла через луг к табору. Лошади шарахнулись, заметив меня на залитом лунным светом и затянутом туманом поле, и старуха проснулась. Сложив пальцы в оберег от несчастий, она позвала:

— Мэнни!

Из большой кибитки вышел высокий смуглый мужчина в штанах и жилете и уставился на меня. Не знаю уж, за кого он меня принял в таком виде — заляпанную грязью, измазанную в запекшейся крови, босую и одетую лишь в кожаное платье под красным сюртуком Пэдди.

Цыган остановился, уперев руки в боки, рассмеялся и воскликнул:

— Кого я вижу?! Неужели это Энни Лавридж?!

Я не встречала Мэнни Ли с тех пор, пока еще был жив Большой Том. Но я помнила, как этот приятель нашего Томми вечно дразнил нас, когда мы встречались на ярмарках, носились по траве и играли в стогах сена. Он был из семейства Ли, которое странствовало по Англии, хотя многие, как мне рассказывала мама, давным-давно перебрались в Америку. И все они знали Большого Тома.

Мы привели Джема, Пэдди и лошадей, и Мэнни поставил на огонь котелок. К нам подошла его жена Лилия с дочкой на руках — самым очаровательным крошечным созданием, которое я видела в своей жизни. Малышку звали Лавиния.

Дальше последовала долгая история моей жизни и злоключений. Все Ли знали, что меня продали, а мама умерла в лечебнице. Знали они и о том, что мальчиков выслали, но я не стала рассказывать, что Томми уехал в Америку, соврав, будто он отправился в Уэльс с табором, который встретил по пути, и теперь торгует лошадьми на севере.

Пэдди очень переживал за свой мешочек с деньгами и постоянно прижимал его к себе. Но я знала, что цыгане позаботятся о нас и не причинят вреда. Пэдди развел собственный костерок в стороне от кибиток и до самого рассвета сушил у огня банкноты и пересчитывал монеты.

— Мы никому больше не позволим причинить тебе вред, Энни Лавридж, — заявил Мэнни.

Он поставил на огонь похлебку. Я была голодна как волк, и мы все с жадностью уплетали кролика с репой и черным хлебом. Мэнни, Лидия и старуха направлялись в Глостершир, чтобы торговать на ярмарках корзинами. Старуха говорила только по-цыгански и без конца таращилась на Джема, гладя его волосы и приговаривая:

— Шу кар… шукар… Ме гамау дут…

— О чем это она, Энни? — спросил Джем.

— Кажется, она говорит, что ты красивый… — ответила я. — И ты ей нравишься.

Было странно вновь слышать цыганскую речь — словно далекое птичье пение. Старуха обмыла мне раны и залепила их целебными травами и листьями, которые собрала на обочине и в лесу, как это делала мама, а еще нашла мне юбку, рубашку и шаль. Мэнни уступил нам свою большую кибитку, и мы с Джемом улеглись на кровать в задней части, а Пэдди устроился на полу. Уснули мы быстрее, чем гаснет задутая свеча.

Я очнулась от стука в стенку кибитки и голоса Мэнни:

— Не высовывайтесь. Приближаются всадники.

Мы слышали, как подъехали лошади и мужской голос произнес:

— Мы ловим троих беглецов, разыскиваемых за убийство. Видели кого-нибудь в этих местах?

— Здесь только мы, сквайр, — ответил Мэнни. — Как раз собираемся в путь. Больше никого не было.

Я услышала, как человек спрыгнул с лошади и тихо сказал:

— Вот и славно, что вы уезжаете. Нам здесь цыгане не нужны. Мы разыскиваем женщину по имени Энни Перри, занимавшуюся кулачными боями. Она ведь из ваших, верно?

— Никогда о ней не слышал, сквайр, — заявил Мэнни. — Мы только вчера приехали из Честера.

Его собеседник промолчал и отошел от кибитки. Один из всадников попросил:

— Принеси нам ведро воды для лошадей, парень. Мы скакали всю ночь.

— Сейчас, — ответил Мэнни, и я услышала, как он наполняет ведро из бочки для дождевой воды, стоявшей за нашей кибиткой.

Старуха начала бормотать цыганские проклятия в сторону незваных гостей, и всадник велел:

— Скажи ей, пусть заткнется!

Вернулся первый преследователь и заметил:

— Эй, парень, а на той паре лошадей недавно долго скакали!..

Я затаила дыхание, а Джем прижал меня к себе.

— Как сюда приехали, я первым делом погонял лошадок вдоль реки, — ответил Мэнни. — Они несколько дней тянули кибитку и теперь еле скачут. Нужно их продать. Уверен, если захотите их взять, они будут побыстрее ваших старых кляч. Дадите хорошую цену — и я добавлю еще пару корзин в придачу. Могу почистить пони, если будете брать.

— А ты своего не упустишь, верно? — рассмеялся один из констеблей.

— Нам не нужны твои лошади, цыган, — бросил первый всадник. — И вы нам в этом приходе не нужны. Поэтому выметайтесь до полудня, или мы вас арестуем за бродяжничество.

Я услышала, как удаляется топот копыт, а старуха кричит вслед всадникам страшные проклятия. Пэдди все это время продолжал спать, крепко прижимая к себе мешочек с деньгами.

Два дня мы странствовали с Ли. Они колесили по всей округе, пока мы не приехали в Бирмингем к железнодорожной станции с изрыгающими пар и лязгающими локомотивами.

Друзья высадили нас возле канала, и Пэдди предложил затаиться в районе, который был ему хорошо известен. Я хотела дать Мэнни денег за помощь, но он отказался, поэтому мы оставили ему обеих лошадей, чему он очень обрадовался. Все Ли по очереди обняли нас на прощание, причем старуха поцеловала Джема и чуть сжала ладонью его пах. Мэнни пообещал молчать о нашей встрече, и я ему верила. Мне было очень приятно, что нам помог один из моих соплеменников.

Повсюду висели объявления о нашем розыске, а в газетах писали, что Билл был застрелен констеблем после того, как убил сэра Эндрю. Нас с Джемом разыскивали за убийство Молли Стич и сообщничество с грабителем Томасом Лавриджем по прозвищу Черный Плащ. Еще нас обвиняли в том, что мы украли у лорда Ледбери двести двадцать пять фунтов банкнотами.

Я читала газетные репортажи Пэдди и Джему при свете свечи в комнатушке без окон на берегу канала в Бирмингеме, где мы прожили две недели, пока Пэдди с Кэпом готовили наш отъезд в Ливерпуль и последующее путешествие в Америку.

В статье под названием «Злодеяния в Ледбери-Корт» говорилось, что я известный кулачный боец, а Джем, также известный под прозвищем Билтонский Задира, является моим женихом. Там говорилось, что мы убили Молли Стич в отместку за поражение в предыдущем бою, однако не было ни слова о том, как она оказалась в Ледбери-Корт и почему была наряжена Горгоной. Еще в статье сообщалось, что мы незаконно разбили лагерь на земле, принадлежащей лорду Ледбери, известному спортсмену и организатору светских увеселений.

В газете писали, что с нами, скорее всего, путешествует мистер Патрик Такер, ирландский торговец краденым. Для маскировки Пэдди остриг волосы и сбрил бороду и мог свободно приносить нам еду и питье. Нужду приходилось справлять в ведро, которое потом выливали в канал.

Пэдди заплатил своим приятелям, чтобы те доставили записки в Типтон, и мы узнали, что после смерти Билла Джейни удалось сбежать и спрятаться. Она вернулась в порт и жила в гвоздарной мастерской. Мне пришлось долго спорить с Пэдди, сколько денег ей переслать. В конце концов мы отправили сорок фунтов — достаточно, чтобы Джейни могла купить дом и еще немного осталось. «Чемпион Англии» конфисковали в пользу кредиторов Билла, а землю продали добывающей компании сэра Эндрю для строительства нового коксового цеха.

Старого Билла не стало, и меня терзали смешанные чувства. Какое-то время я плакала, но при этом понимала, что все идет своим чередом, как и шло с того самого дня, когда в Халлоу-Хит Громила остановился перед Томми, державшим меня на руках. Я принесла счастье в жизнь старого бойца: рядом со мной, Джейни и Джемом он получил куда больше радости и смеха, чем если бы остался один. Он прожил насыщенную жизнь, а теперь она подошла к концу, и те, кто знал Громилу, не забудут его, а кто не знал, так и не узнают.

Я все это понимала, но там, в крошечной комнате в Бирмингеме, где мы вместе с Джемом провели несколько недель, меня охватила глубочайшая и непреодолимая меланхолия. Никогда прежде, даже после известия о судьбе мамы, братьев и сестер, я не чувствовала такой свинцовой тяжести. Китс писал, что меланхолия приходит «внезапно, будто туча дождевая, что напоит поникшие цветы, холмы в покров апрельский одевая»[24]. Вот и мой зеленый холм вдруг оказался укрыт плотным, удушающим покровом.

Я лежала на соломенном матрасе в крошечной вонючей комнатке и не шевелилась, просто не могла пошевелиться. Я не чувствовала ни грусти, ни злости, ни жгучей боли потери. Самое страшное, что я не чувствовала вообще ничего, словно умерла. И только вонь и шум с улицы напоминали мне, что я на самом деле еще жива. Мне казалось непосильным трудом даже заговорить, когда Джем приносил мне чай, хлеб или свечи. Он постоянно болтал со мной, держал за руку, утирал пот со лба. Мое состояние доводило его до слез, и он умоляюще спрашивал:

— Скажи, что мне сделать, Энни? Я готов на все, лишь бы ты снова начала разговаривать.

Но даже слезы на его прекрасном лице были не в силах вывести меня из ступора, и, по правде сказать, Джем ничего не мог тут поделать. Пэдди, зайдя проведать меня, сказал:

— Бедная девочка просто сломалась, Джем. События последних месяцев стали для нее слишком тяжким грузом. Томми, ее мама, братья, крошки сестры, страх перед работным домом, бои, угроза смерти от руки Молли Стич, побег, прятки, а теперь вдобавок не стало Билла и мы в бегах. Это ее подкосило.

Я слышала его будто издалека, словно он говорил шепотом в другом конце длинного переулка, и у меня перед глазами слова Такера обретали образы, точно фигуры в ярмарочном балагане, молча движущиеся на полутемной сцене.

— Не говори так, Пэдди, — сказал Джем. — Найди ей доктора. Приведи его.

Кэп нашел в Ливерпуле старшего помощника с парохода, который согласился посадить Джема и Энни на борт, когда судно в следующий раз встанет под загрузку перед рейсом до Филадельфии. Этот человек взял десять гиней сверх обычной платы и передал Кэпу билеты и проездные документы. Он заказал каюту на имя мистера и миссис Уильямс из Бирмингема. Все доки пестрели объявлениями о розыске беглецов, и Кэпу пришлось довериться старому приятелю. Этот славный парень из Стаффордшира вместе с Кэпом таскал баржи черт знает сколько лет тому назад, и Кэп решил, что ему можно верить.

В Вустере коронер графства вынес вердикт о неправомерном лишении жизни сэра Эндрю Уилсона-Маккензи неким Уильямом Перри и о правомерном лишении жизни Уильяма Перри, известного кулачного бойца, констеблем Стирсом. Гибель Молли Стич от удара по голове была признана неправомерным лишением жизни со стороны Энни Перри (также известной как Энни Лавридж) и Джема Мейсона.

Были выслушаны показания сержанта Эванса и констеблей Стирса, Гринли и Маклина. Лорда Ледбери не вызывали, однако ему вынесли порицание и оштрафовали на пять гиней за организацию незаконного боксерского поединка. Сержант Эванс рассказал суду, как он с другими полицейскими гнался за беглецами через лес в сильную бурю, но потерял след.

Магистрат, заседавший вместе с коронером, выдал ордер на арест Энни Перри, Джема Мейсона и Пэдди Такера и распорядился развесить плакаты о розыске по всему Вустерширу, Уорикширу и Стаффордширу. За информацию, которая приведет к поимке любого из троих преступников, назначили награду в двадцать гиней.

В Типтоне в солнечный летний день, когда на новом приходском кладбище хоронили Билла Перри, гвоздари, шахтеры и литейщики устроили импровизированные поминки возле закрытого паба. Были выставлены бочки с пивом, играли скрипки и гармоники, и улицу заполонили бывшие завсегдатаи «Чемпиона Англии». Из досок и тюков сена соорудили танцевальную площадку. Руководила торжеством Джейни Ми, которая организовала похороны и первой затянула хриплым голосом: «Спасибо, Билл Перри, что дарил нам веселье!» Выцветшую вывеску сняли и водрузили на козлы, украсив лилиями и бордовыми розами, а перед ней поставили принадлежавший Биллу портрет королевы и его любимую кружку.

Все распевали песенки, высмеивающие смерть сэра Эндрю Уилсона-Маккензи, а один местный менестрель под ликующие возгласы толпы исполнил новую балладу под названием «Грозный Громила Билл». Джейни предложила любому мужчине выйти с ней на бой на один раунд в память о Билле. Откликнулся только старый Джок Конвей, и парочка устроила перед восхищенными гуляками шуточный поединок, в конце которого Джок прикинулся, будто отправлен в нокаут, и плюхнулся на свою костлявую старую задницу. Пришли чартисты из Бирмингема и обратились к толпе с речью, в которой прославляли Билла Перри как героя, боровшегося за права простых людей против тех, кто наделен властью и привилегиями.

Танцы, песни, пьянка и драки продолжались, пока не пришли констебли, чтобы разогнать толпу, но их угостили пивом, и они остались до самого рассвета.

В церкви Святого Михаила на Холме на похоронах сэра Эндрю у беломраморной гробницы были лишь леди Уилсон-Маккензи, Джозайя и Джеремайя Бэтчи и мистер Поттедж из приходского совета. Службу вел преподобный Элайджа Уоррен. Через час после похорон ветер переменился, и копоть из порта начала хлопьями оседать на свежем мраморе, оставляя грязные серые пятна.

Доктор дал мне лауданум, и я заснула. Мне снилось, что мы с Джемом летим на золотой кибитке через море и парим над Америкой, где горы и леса тянутся до горизонта и змеятся реки из чистого золота. Потом мы поселились в прекрасном белом мраморном доме с видом на огромное озеро, где плавали лебеди, а в небе кружили орлы. Еще там был Билл, одетый как Моисей и с золотой кружкой в руке. Большой Том, мама, Томми, Тэсс, Берри, Мерси и Черити парили над нами, словно ангелы, а мы с Джемом стояли на огромной зеленой лужайке, держась за руки и глядя на янтарный закат.

Потом я вдруг стала крошечной и принялась карабкаться по высоким травинкам, плавать в каплях воды на листьях и забираться на качающуюся головку цветка, кормя семенами коноплянок, сушивших меня взмахами своих крыльев.

Джем сказал, что я проспала двое суток. Он все время проверял мое дыхание и сердцебиение. А потом я очнулась и почувствовала, что тьма ушла. Она внезапно рассеялась, я снова смогла двигаться и даже улыбнулась, увидев лицо Джема.

— Я молился за тебя, — сказал он.

— Что ж, твои молитвы были услышаны, — ответила я.

— Где бы ты ни была, моя Энни, больше туда не уходи, — попросил он. — Я этого не переживу.

Кэп прислал весточку: он обещал встретить нас в Ливерпуле и посадить на пароход до Филадельфии. Дата отплытия уже была назначена.

Мы не сомневались, что снова пора в путь: даже если до нас не доберется палач, эта комната все равно нас прикончит. Пэдди понемногу брал банкноты, разменивал и тратил по всему городу. Он называл это «отмыванием денег»: смысл был в том, чтобы никто не мог проследить путь купюр. Когда мы отправили деньги Джейни и Пэдди закончил «отмывание», у нас осталось сто шестьдесят два фунта.

Я понимала, что мы должны изменить внешность, прежде чем покинем комнату. Поэтому Пэдди отправился в Бирмингем и купил для Джема модный костюм с приталенным клетчатым сюртуком, рубашку с жестким воротничком, галстук, жилет на пуговицах и добротный невысокий цилиндр. К этому прилагались отличные коричневые ботинки и кожаный чемоданчик. Пэдди всегда был щеголем и неплохо разбирался в мужской моде. В таком наряде Джем выглядел настоящим франтом, а еще Такер отвел его к цирюльнику, где ему сбрили бороду и усы и коротко постригли волосы. Пэдди подобрал моему жениху очки и красивую трость из черного дерева с серебряным набалдашником, и Джем стал походить на университетского профессора. В жилетном кармане у него лежали золотые часы, изготовленные мастером Сандерсом из Бирмингема.

Потом Джем и Пэдди отправились в магазин, где ирландец прикинулся слугой, а Джем — джентльменом, выбирающим приличный наряддля сестры. Они купили мне длинное темно-синее шелковое платье с широкой юбкой и накидку с большим воротником, чулки, сорочку и чудесную шляпку, которая подвязывалась под подбородком серой шелковой лентой. К наряду прилагались маленькая сумочка и цепочка с крестиком на шею. Я помылась как можно тщательнее, насколько позволяла грязная вода, которую натаскал Пэдди, и надела новое платье. Потом Джем протянул мне золотое обручальное кольцо. Он сказал, что такое должна носить любая порядочная замужняя дама.

В моем маленьком чемоданчике лежал дамский набор с серебряным гребешком, зеркальцем и расческой, а также крючок для пуговиц. На ногах у меня были высокие ботиночки на пуговицах, мягкие, словно бархатные. По словам Пэдди, одна только обувь обошлась в десять фунтов.

Оставшиеся деньги мы разделили. Такер получил пятьдесят фунтов и остался очень доволен. Он собирался отправиться в Лондон, открыть свое дело и найти подходящего бойца. Ирландец пообещал послать нам в Америку весточку о том, как у него идут дела, а потом обнял Джема и назвал его лучшим человеком в мире. Обернувшись ко мне, Пэдди сказал:

— Энни Перри, ты самая добрая женщина, какую я только встречал в своей жизни. Я преклоняюсь перед тобой, перед твоей смелостью и стойкостью. Стоит позавидовать этому мальчишке, который удостоился чести стать твоим мужем. Я не жалею о тех приключениях, что выпали на нашу долю, и тебе не советую. Мы расстанемся верными друзьями.

Мы дружно расплакались. Джем вообще лишился дара речи, а мне пришлось промокнуть глаза новым платочком.

Мы стояли на Нью-стриту входа на вокзал, и Пэдди, обернувшись на прощание, воскликнул:

— И не сомневайтесь, молодые люди, вы еще услышите о Пэдди Такере! — А потом поклонился и растворился в окружающей толпе.

Несколько минут мы прогуливались с чемоданчиками в руках, чувствуя себя настоящей знатью. Никто не обращал на нас внимания, кроме маленькой девочки-нищенки, которая подбежала ко мне и попросила:

— Пожалуйста, милая дама, всего пенни для моей матушки…

Я дала ей пять шиллингов.

На углу нам попался большой книжный магазин. Мы вошли, и я усадила Джема в кресло, а сама отправилась подбирать книги.

— Только не открывай рот, а то в тебе сразу признают деревенщину из Билстона, — шепотом предупредила я.

— В тебе тоже сразу признают цыганскую воровку, — улыбнулся в ответ он. — Типтонский говор не вытравить.

Однако я справилась. Когда подошел хозяин магазина, я заговорила в манере миссис Фрейзер, плавно, с придыханием произнося слова и не растягивая гласные.

— Мадам ищет какую-то конкретную книгу? — спросил хозяин.

— Меня интересуют приключенческие книги, сэр, — ответила я. — И поэзия. Я бы хотела приобрести, например, «Лирические баллады» мистера Вордсворта. И томик мистера Бёрнса.

— Значит, мадам предпочитает романтическую литературу, — заключил книготорговец.

— Вы правы, сэр, — кивнула я. — Меня привлекает лучший мир.

— Полностью с вами согласен, мадам, — произнес он. — К этому стремимся все мы, любители печатного слова. Позвольте, я найду вам нужные книги.

Я подмигнула Джему, а он улыбнулся в ответ и покачал головой.

Мне вспомнились слова миссис Фрейзер: все вокруг — лишь иллюзия.

Я посмотрела на часы Джема, который еще не научился ими пользоваться. До отправления поезда в Ливерпуль оставалось полчаса. Мы расплатились за книги и направились обратно к вокзалу. Завернув за угол Риджент-Плейс, мы увидели на ступенях унитарианской церкви группу женщин с транспарантами и флагами. Они скандировали: «Право голоса всем! Право голоса всем!» Перед ними стоял большой плакат:

Пароход «Пенсильвания» дрожал и раскачивался, будто огромный железный зверь. Воздух наполнился скрипом мачт и хлопаньем флагов и полотнищ вдоль перил, едва мы отошли от пристани Ливерпуля. Потом гул машин усилился, прозвучал свисток, и я почувствовала, как железная конструкция под ногами устремилась на запад.

И понесла с собой нас — мистера и миссис Уильямс из Бирмингема.

Ливерпуль весь светился золотом в ярком утреннем солнце: сверкал шпиль огромного собора, заводские трубы и корабельные мачты упирались в небо, горизонт рассекали стрелы паровых кранов… Мы смотрели, как потихоньку удаляется Англия.

У нас были билеты на вторую палубу, где дозволялось пить чай и обедать на узком камбузе. Каюта оказалась крошечная: две шаткие койки и чуть-чуть места, чтобы развернуться.

С нашей палубы была видна открытая палуба, на которой сгрудились самые бедные пассажиры, завернувшись в клеенчатые плащи, чтобы укрыться от дождя и брызг. От ветра мужчины кутались в шарфы, а женщины — в шали. Некоторые качали на руках детей. В основном на палубе ехали ирландцы, и по их виду сразу было ясно, что они давно голодают. Но появление матросов с чистой водой и подносами с хлебом не вызвало никакой сутолоки: люди тихо выстроились в очередь. Они выглядели такими измученными, что я задумалась, каково им придется в Америке. Наверняка большинство закончит свои дни, работая в шахтах и литейных цехах. Многих ждала такая судьба, но только не нас с Джемом.

С тех пор, как приступ меланхолии прошел, я стала смотреть на мир глазами человека, очнувшегося на собственных похоронах. Все казалось мне новым и невероятным. В миг, когда Джем уложил Молли Стич, мир стал слишком ярким и пугающим. До тех пор, пожалуй, я ничего не боялась, теперь же в глубине души постоянно испытывала страх.

Наши сбережения я хранила в плотно увязанном узелке на поясе, потому что мне казалось, что это самое главное. Деньги. Не было иной силы, которая двигала нами. Во всяком случае, она двигала мной все последние месяцы.

Что бы ни говорила мисс Эстер о Божьей любви, все, что происходило со мной, все мои мысли, чувства и действия были продиктованы нуждой в деньгах: от смерти Большого Тома до Билла, сидящего у ринга во время моего боя; от торговли на ярмарке до вечеров посреди пустоши в объятиях Джема. Чтение — и то, как мне казалось, было связано с деньгами. Я читала, чтобы стать лучше. Чтобы платить штрафы Билла.

Деньги — нужда в них, любовь к ним, жажда их, страх перед ними — вот причина, почему меня продали и почему я научилась драться. Причина нашей встречи с Джемом. Причина, почему мы сейчас бежим от виселицы в Америку. Я видала тех, у кого есть деньги, и тех, у кого их нет, и тут не было никакой логики: только случай, везение и рождение в той или иной семье.

На открытой палубе затянули песню — печальную и скорбную ирландскую мелодию, которая долетала до нас. Хоть я и не знала слов, было понятно, что поют о разбитых сердцах и прощании с любимыми.

И я задумалась о своей судьбе, стоя на ветру и глядя на берега Англии. Однажды мне удалось разглядеть изнанку всего сущего сквозь обычную дубовую листву. Я знала, что мне предстоит куда-то отправиться. И теперь, что было даже важнее восьмидесяти фунтов, спрятанных в узелке на поясе, в голове у меня были новые мысли и способы их выразить, я могла слышать песни и музыку, понимать тайное значение слов.

Я действительно оказалась на другой стороне.

Хозяйка уснула. Джинни тихо сидела в комнате и смотрела на нее. Та дышала неглубоко и прерывисто, и девушка подумывала позвать Кенни, чтобы тот привез врача.

Перед ней на столе рядом с подносом с пустыми чашками лежали две книги, которые хозяйка просила Джинни непременно прочитать. С закрытыми темными глазами лицо старухи казалось менее суровым, откинутая на спинку кресла голова выглядела маленькой, как у ребенка, а глубокие морщины на лице слегка разгладились.

Джинни посмотрела на обложки томиков: «Лирические баллады» и «Стихотворения преимущественно на шотландском диалекте». Она никогда раньше не слышала об этих книгах, но пообещала хозяйке, что прочтет их и придет обсудить чуть позже на неделе.

Под тихое тиканье красивых часов с боем, стоявших на буфете, и мерное дыхание хозяйки в золотистом свете солнца, наполняющем комнату, Джинни откинулась в кресле и позволила себе погрузиться в подобие транса.

Стук подков и скрип колес повозки по гравию заставил ее очнуться, и она услышала шепот Кенни, приоткрывшего дверь:

— Джинни, к хозяйке приехал адвокат. Принеси ему чаю, а она пусть поспит.

Девушка взяла книги и вышла из комнаты.

Энни Перри была моей прабабушкой. На самом деле она приходилась внучкой Уильяму Перри — Типтонскому Громиле (1819–1880). В детстве мы с братом слышали множество баек о славном кулачном бойце, включая историю о том, как он купил на ярмарке семилетнюю девочку и удочерил ее. Все эти сюжеты составляли искусно продуманную семейную мифологию, сотканную моей бабушкой Молли Китсон. Насколько я могу судить, правды там не было, если не считать происхождения нашей прабабки. Однако Молли, заядлая выдумщица, клялась в правдивости этих историй, которые не имели под собой ни малейших фактических оснований. Когда бабушка умерла, мы обнаружили, что на самом деле она была на пять лет старше, чем всю жизнь утверждала, скинув себе возраст где-то в 1940-х. Еще она уверяла, что мы, Китсоны, происходим из обедневшей аристократии и даже придумала целую ветвь семьи, владевшую огромными поместьями и безграничным богатством. Возглавлял ее таинственный (и полностью вымышленный) дворянин по имени сэр Джон Джереми — или, иногда, сэр Джереми Джон. В детстве мы с братом много времени проводили в сыром, вечно трясущемся от проезжающих грузовиков домике бабули напротив химического завода на Корпорейшен-роуд в Ньюпорте. И мы обожали Молли. Я по сей день благодарен ей за талант к выдумке, который передался и мне.

Мне хотелось бы выразить благодарность всем работникам издательства «Кэнонгейт» за упорство, с которым они участвовали в подготовке этой книги к публикации, несмотря на пандемию коронавируса. Особенно мне хотелось бы поблагодарить за отличную работу Джо Дингли, Элисон Рей, Лейлу Крукшенк, Меган Рид, Джилл Хили, Бетани Фергюсон и Кэролайн Кларк. Также большое спасибо моему агенту Кэтрин Саммерхейс, Киту Диксону, прекрасно поработавшему с моими книгами во Франции, агентству «Творческая Шотландия» и Обществу авторов за поддержку в условиях пандемии.

Благодарю Пэдди Китсона и Шейлу Нейвас, которые помогли мне разобраться в семейных связях при написании истории Энни. Наконец, выражаю огромную любовь и признательность моим детям Молли, Сьюзи и Джимми за помощь и за то, что они есть. И, разумеется, Джилл — моей музе, редактору, вдохновителю и инструктору по выпечке шотландских ячменных лепешек.

Диалект английского языка, распространенный в промышленном районе к северо-западу и западу от Бирмингема. — Здесь и далее примеч. пер.

У цыган — обозначение любых других народностей.

Дорожка вдоль берега канала.

Шестипенсовик (разг.).

Британская порода лошадей-тяжеловозов.

Посредники, которые обеспечивали поставку сырья и сбыт готового товара.

Высшая судебная инстанция Британии.

Народное название полицейских в Британии.

Кельтский праздник порога осени (урожая).

В древнегреческой мифологии — богиня мести, дочь Зевса и Фемиды.

Древнеримская богиня войны, супруга Марса.

2 Цар 2: 14.

1 Кор 9: 25.

Ис 16: 3–4

Пер. О. Чюминой.

1 Тим 2: 11–12.

Р. Бёрнс. Как роза алая любовь.

Мемуары американца Ричарда Генри Даны-младшего (1840).

Поэма Генри Лонгфелло (1842).

Скульптура грека Аполлония (1 в. до н. э.).

«Вот враг черни!» (лат.)

«Потрясающий дикарь!» (лат.)

«Убей ее! Убей ее!» (лат.)

Дж. Китс. Ода меланхолии.