В третьем часу дня 4 июля 1591 года хан Казы-Гирей занял Котлы. Котлы — не велика деревушка, а все ж ни один лодейщик ее не минет. Тут смолу курят, вар варят и лодьи тем варом промазывают. И плывут отсюда лодьи вниз по Москве-реке до Коломны города, а оттуда по Оке-реке до города Новгорода Нижнего, а там уже Волгой великий путь лежит мимо земель черемисских до Казанского царства, а от Казанского царства к ногаям и к царству Астраханскому, а там уж морем Хвалынским в страну Исфахань к персам, туда, где огни горят неугасимые. А если вверх от Котлов плыть мимо стен кремлевских, мимо посадов московских, до Истры-реки, а по Истре вверх да волоком в реку Ламу, что в Волгу впала, да Селигер-озером и волоками многими до Новгорода Великого, да рекой Волховом в Нево, озеро великое, а оттуда Невой же рекой в Свейское море, то до ганзейских богатых городов доплывешь и до свейской земли доплыть можно, а обогнувши ту свейскую землю, в великое окиян-море попадешь и там плыви куда хошь, хоть до аглицкой земли, хоть до шпанской.

А только не до того стало сейчас торговым людям, чтоб по чужим землям шастать. Тут как бы в своей земле в петлю не попасть, да на волосяном аркане в Крым бы не зашагать. Не сдержали воеводы татар на Оке и на Пахре не сдержали. Князь Мстиславский, убоявшись великой силы татарской, увел свою рать под стены Данилова монастыря. Туда же Годунов правитель со всеми пушками и пищалями огнепальными подошел. И поставили воеводы там свой гуляй-город.

Казы-Гирей с утра не слезал с коня. Неспокойно ему было под стенами московскими, все обманы московитские чудились. Уж больно легко уступали ему урусы. И на Оке поддались, и на Пахре только две сотни дозорных встречь ему выслали. И Коломенское отдали и вот теперь Котлы. Муторно было царю крымскому, хоть и полон велик, и девки красовитые есть, и добра всякого не счесть, будет что и себе взять и турскому султану отослать. Султану Казы-Гирей был особо благодарен. Он и людей своих дал, и пушки стенобитные дал, есть с чем под Москву подступить. Тут хана отвлекли от глубоких дум. На дороге, идущей через обширную луговину от Данилова монастыря до Котлов, показались урусские конники. Правда, их было немного. Передовая татарская тысяча уже готовилась рубиться с московитами. Мурзы посматривали на хана, что скажет Гирей? Казы-Гирей оставался в задумчивости.

В это время Алешка Воротынский с Мишкой Натаем, да с Алексашкой Трепьевым задирался с Татарами на коломенской дороге. Конь у него был холеный, сытый. Хороший конь. За пять ден до этой стычки купил себе Алешка этого коня. А то срамота, сын боярский, а хорошего коня нет. Прогулял Алешка прежнего своего коня. Допрежь того, как приехал он на Москву, на постоялом дворе увидел девку красовитую. Загорелась в нем душа. Что хошь сотворю, а девку добуду! А хозяин ему и говорит: «Девка моя, холопка, меньше чем за десять рублев не продам». Ну и продал Алешка коня! И шишак продал, и зерцало нагрудное, и весь доспех. Все продал, одна сабля казанская осталась. И то сказать, десять рублев — велики деньги. На эти деньги избу-пятистенку с землей купить можно или целую семью холопов на вывод. А тут одна девка. Чудно! Все продал Алешка и девку купил, и погулять на что осталось — да толку мало. Едва две ночи с ней переспал, а на третью ночь — всполох: «Крымцы! Крымцы! Орда идет!» Алешка, аки сизый голубок, в одних портах с постоялого двора выпорхнул и на Москву прибежал. Прибежал на подворье к дяде родному, боярину Воротынскому, воеводе старому. Воевода как увидал племяша своего без ничего, так за плетку схватился. На потеху всей дворне лупцевал посередь двора. А потом смилостивился, одежу дал, снаряд весь воинский дал, а коня не дал — сам добудь! Не добудешь — чести лишу, в бурлаки пойдешь. Приуныл Алешка, где коня взять? А тут Годунов правитель клич кликнул: «Кто в охотницкие сотни пойдет, на крымский рубеж татар стеречь?» Ну он и пошел. Поначалу вписался в пешую сотню и в первой же стычке с крымцами, еще на Оке, срубил мурзу, срезал у того с кушака кошель с золотыми динарами, половину сотнику отдал, хоть и жалко было, остальную половину прогулял с ребятами в кабаке, но все ж ума хватило коня купить. Хороший конь, вороной масти, холка лоснится, глаза что синие сливы. Вот и сейчас под Котлами только пыль столбом стоит, когда Алешка со товарищи гарцует. Куды там татарам на ихних, некованых!

Между тем бой завязывался нешуточный. Хан наконец преодолел свои сомнения и распорядился бросить против русских разъездов большие силы своей конницы. Татары с визгом и криками понеслись вперед. Русские, уклоняясь прямой рубки, налетали мелкими отрядами на татарские тысячи, сшибались на всем скаку, выбивали кого-то из седла и быстро рассыпались во всех направлениях, заставляя татар останавливаться и кружить на месте.

Алешка Воротынский срубил уже одного татарина и сшибся с другим. Тот оказался ловчее и не дался под саблю. Отскочил прочь, стал утекать.

— Утекаешь? Аааа! — Завопил Алешка и, не обращая внимания на то, что все его товарищи повернули коней, устремился за татарином. Неизвестно, как вскоре он уже оказался невдалеке от ханской ставки. В пылу боя крымцы не заметили чужака. Зато Алешка понял, что зарвался. Опомнился, когда увидел вблизи себя богато разряженного всадника. «Царь! — пронеслось в голове у Алешки. — Не упущу своего!» На всем скаку он врезался в ханское окружение, подмял под себя одного мурзу, сшиб грудью коня другого и занес клинок над головой хана. Хан визгливо закричал что-то, поднял руку, защищая голову от удара. Но в это время татарская стрела вонзилась Алешке в правое плечо. Он судорожно дернулся, удар, который должен был обрушиться на голову хана, не получился. Сабля скользнула мимо, рубя ханскую руку. А конь уже нес Алешку все дальше и дальше, и никакая погоня не могла его нагнать.

Битва не получилась. Раненый хан вышел из боя. Его отвезли в Коломенское. Татары, преследуя отступающих русских, подкатились к деревянным стенам гуляй-города, и здесь закипела последняя схватка. Русские пушкари зарядили пушки, пищали, раздули фитили, пальнули из всех орудий. Татары смешались. Дворянская конница, пользуясь замешательством степняков, вновь выехала из-за укрытий гуляй-города и снова сшиблась с татарами. Крымцы вновь пересилили, снова насели на гуляй-город. Снова пальнули орудия русских. Бой шел ровно. Ни одной стороне не удалось взять верх. Воеводы русские стояли в обозе и пересуживались между собой: стоит ли сейчас поднять все войско и двинуть на орду? Слава Богу, силы были, но и крымцев немало, а с ними турские люди из Белгорода и Очакова, и ногаи всей ордой пришли.

— Нет, — решил Годунов. — Пождем утра. Оно вернее, куцы на ночь глядя затевать свару? Крымцы сейчас не всей силой здесь. Многое войско их стоит в Коломенском. Так и нам силы тратить не гоже. Пождем.

Воеводы одобрительно качали головами. Спорить с правителем они не решались. У всех на уме было угличское дело, судьба Нагих.

— Вот так слово противное молвишь, — рассуждали они, — возьмут тебя ночью на усадьбе твоей, да и отправят далече, к студеному морю, а либо в пермскую страну, туда, где югра с самоедами на собаках ездят и кости режут.

Бой кончался. Татары, не одолев укреплений гуляй-города, уходили в сторону Котлов. Но и здесь они не задержались. Прихватив с собой все, что было можно и пустив в дым избы мужиков-смолокуров, они откатились к Коломенскому.

Десятник Ахмед, уже как выезжали из Котлов, заметил за тыном на огороде, что вроде как сарафан белеется. Слез с коня, раскачал колья, пролез за тын и видит — девочка сидит за тыном, прижалась в западинке, прячется.

— Э! — сказал Ахмед. — Вот и моя добыча. Отвезу домой, будет в доме прислуживать, а вырастет, так ежели красовитая будет — туркам продам, а ежели нет — на виноградник отошлю работать.

Он подхватил девчонку поперек живота и потащил с собой. Бросил ее на загривок коня, сам привычно вскарабкался в седло и поехал не торопясь в сторону Коломенского, благо преследования не было. Девчонка из всех сил вцепилась в конскую гриву и сидела не шелохнувшись. Коню это не нравилось, он крутил головой, закидывал морду кверху, тихонько ржал. Татарин осердился, стукнул девочку по уху, выругался зло. Девчонка заплакала, закричала страшно и вдруг сорвалась с коня, упала на дорогу и, вскочив, побежала что есть мочи по огородам, по межам в сторону Москвы-реки.

— Ит! — взревел татарин. — Стой, собака!

Подняв коня в намет, он пустился следом. Девчонка бежала что есть мочи, но далеко ли уйти пешему от конного? Вот татарин нагнал ее и уже перегнулся с луки седла, выставил пятерню, чтоб схватить беглянку за шиворот, но в этот миг навстречу ему поднялось как из-под земли страшное лицо уруса. Конь татарский шарахнулся в сторону, не удержался на гряде и грохнулся оземь на бок, да так, что десятник Ахмед вылетел из седла и разбил голову о межевой камень. Не видать ему больше своего виноградника!

Алешка Воротынский, раненный татарской стрелой, доскакал до берега Москвы-реки и здесь не выдержал, сполз, с коня и, тщетно стараясь унять кровь, льющуюся из раны, залег между гряд капустных, а коня отпустил, побоялся, что крымцам достанется, а так — может, до своих добежит. Тут и наехал на него татарский десятник, да только Алешка слово такое знал — скажет, и конь как чумовой в сторону шарахается. Вот и сгинул десятник, будто и не бывало его. Алешка подошел к мертвому татарину, пошарил в сумах, перекинутых на чересседельнике под попоной (конь валялся тут же со сломанной ногой), срезал с пояса татарина кошель с монетами, хотел взять кафтан ордынский, да он весь кровью перепачкан. — Тьфу, гадость! Ну ладно. После этого Алешка отковылял к берегу реки и сел там на песок у воды. Ему стало худо, голова потяжелела и сама собой клонилась к земле, раненое плечо болело все сильнее и кровь продолжала идти довольно сильно. В глазах мутилось, блещущая голубая гладь реки под уже вечереющим небом расплывалась тысячью бликов и неслась куда-то, а куда? Алешка сидел-сидел у воды, а потом и завалился набок, и головой в мокрый песок.

Он дал мне свой адрес в самый последний день раскопок — в деревне Матание. Это на шестьдесят километров южнее Каира. Наша группа сидела в кузове грузовика, под натянутым на каркас тентом. Другого укрытия от солнца у нас не было. Деревенские жители, привыкшие к набегам археологов, едва обращали внимание на нашу шумную компанию. Они успели усвоить, что с нас взять нечего. Под облупленной белой стеной арабской кофейни сидела тощая черная кошка. Казалось, она одна интересовалась нами. Зверек то и дело отрывался от умывания, вытягивая вперед мокрую костлявую лапку, и вопросительно смотрел в нашу сторону. Ральф кинул в пыль окурок, кошка сорвалась с места, подбежала к колесам грузовика, обнюхала то, что посчитала подачкой… Я бросил ей кусок овечьего сыра. Солнце светило мне прямо в глаза, сухой неподвижный воздух забивал горло — тот самый воздух, который когда-то высушивал мумии, найденные нами в песчаных ямах, неподалеку от пирамиды. Глаза Ральфа казались сделанными из зеленого бутылочного стекла. Мы пили на прощание теплое пиво — недурное пиво местной марки, если, конечно, к нему привыкнуть… Многие из нас возвращались домой, иные — в их числе и Ральф — собирались в Мазгуну, где по плану раскопок присоединялись к основной группе. Ральф отставил в сторону бутылку, открыл планшет, где у него лежали блокноты и карандашные огрызки и, рисуя мне план, попутно давал объяснения. «Если не разберетесь, — сказал он мне, — то, как въедете в область, сразу спрашивайте. В ноябре я буду дома». Я обещал приехать. Зимой он жил в деревне, под Кутной Горой, и я решил поехать к нему из Праги своим ходом — на машине.

Мы возвращались домой. Наступал мертвый сезон, когда египтологи сидят в своих кабинетах, описывают находки, составляют каталоги, посылают статьи в научные журналы. Нет больше опасности подцепить какую-нибудь местную заразу — ленточных червей, например, или лихорадку. И все же, это похоже на похмелье. Чистые руки, гладко выбритое лицо, голос жены или матери, которые спрашивают, что приготовить на ужин… И… Тоска. Я не мог представить себе Ральфа в другой обстановке — в домашних туфлях, глаженых брюках, возможно, в халате… На раскопках он не менял выгоревшую на спине рубашку по три дня. В обычных условиях, это равняется месяцу. Я как сейчас вижу — сидя в сумерках возле нашей палатки, он отпивает из бутылки пиво, кашляет, сплевывая в сторону каменную пыль, которой мы дышали в подземных ходах пирамиды. Вижу его тяжелые солдатские ботинки, испачканные желтой глиной — он столько возился, отчищая найденную нами царскую статую, что на собственную обувь у него сил не оставалось. Ральф в цивильном костюме, при галстуке? Не могу себе это вообразить, и сразу вспоминаю, как одна из подземных камер пирамиды оказалась затопленной, и Ральф первым спустился в это густое, остро пахнущее месиво. Его обвязали веревкой, на голову надели шахтерскую каску с фонарем. Перед спуском Ральф пошутил, что с детства боялся провалиться в нужник. Он пропадал в расщелине минут двадцать — а нам казалось, что прошло несколько часов. Мы спустили ему на веревках две сильные лампы, железный щуп и фотокамеру. Из трещины поднимался острый, аммиачный дух — Ральф не зря упомянул о сортире. Когда мы его наконец достали, он оказался мокрым до подмышек и, фыркая, заявил: «А ведь бабка меня пугала — не будешь учиться, золотарем станешь». Обследовать камеру оказалось невозможно — Ральфу не удалось достать до дна. Помещение было затоплено очень давно — вода поступала из Нила по невидимой трещине в подземной скале. Позже, уже в палатке, Ральф сознался мне, что вода неожиданно оказалась ледяной. Ночью я просыпался оттого, что он глухо кашлял и что-то бормотал во сне. Однако обошлось — он не заболел. Во всяком случае, тогда. Мы занялись описаниями наземной части пирамиды, и оставались там, пока не кончился сезон.

В конце ноября я позвонил Ральфу. Сперва к телефону подошла какая-то девочка, я подумал — дочка. Немного удивился — Ральф не упоминал, что у него есть ребенок. Но когда я говорил с ним, где-то на заднем плане послышался тот же детский голос, и Ральф сказал: «Приезжайте, не сомневайтесь, тут жена говорит, что будет рада». Голос у него был какой-то непривычный. Усталый? Напряженный? Я почему-то вспомнил, как мы склонялись над расщелиной, куда спустился на веревке Ральф. Когда он заговорил с нами, мне тоже показалось, что голос принадлежит не ему, что на другом конце веревки — вовсе не Ральф, кто-то другой — как теперь, на другом конце телефонного провода. Но я обещал приехать. Я выехал сразу после обеда, рассчитывая добраться до Кутной Горы, пока не стемнеет. Но к двум часам начал подниматься туман, и мне пришлось несколько раз снижать скорость. В половине третьего я видел на горизонте черный сырой лес, а к трем, когда поравнялся с ним, едва разглядел деревья на опушке — их затянуло серой погребальной пеленой. Я еще раз сбавил скорость — впереди маячили габаритные огни тяжелого грузовика. Теперь было ясно, что до деревни, где жил Ральф, мне предстоит добраться поздним вечером. Я закурил, слегка опустил стекло, и моего лица будто коснулись холодные влажные руки. Стемнело раньше, чем я думал, голова стала тяжелой, в висках пульсировала кровь. Не выношу сырости, ненавижу эти глухие темные вечера. И тут на миг — очень короткий миг — меня снова опалило солнцем, я увидел покатый, осыпающийся бок кирпичной пирамиды Сенусерта III — сигарета, дотлевшая до фильтра, обожгла мне нижнюю губу — я вскрикнул — и пропустил поворот.

За оградой из железной сетки смутно белел двухэтажный дом. Обзор закрывали старые, разросшиеся плодовые деревья, но я различил между ветвями несколько светящихся окон. Остановил машину у ворот, посигналил, ожидая, что мне откроют. Никто не вышел, даже собака не забрехала, хотя мне показалось, что я вижу во дворе конуру. Калитка была слегка приоткрыта. Я запер машину и пошел к дому. Мне смутно подумалось, что меня не ждут. Звонка на двери не оказалось, но может, я его просто не заметил. Зато дверь, стоило нажать на ручку, неожиданно приоткрылась. Я вошел в дом вместе с клочьями тумана, который к этому времени стал таким густым, что казалось, прилипал к одежде. Большая деревенская кухня оказалась пустой, но дома кто-то был — от высокой печки с голубыми кафелями тянуло жаром. Я жадно прислонил ладони к горячим изразцам. Сильно и горько пахло свежим кофе, на широком, чисто выскобленном столе стояла стопка мокрой, только что вымытой посуды, рядом лежал ситцевый передник. Под потолком висели длинные ожерелья из лука и чеснока, пучки душистых трав, какие-то мешочки. На окнах — вышитые занавески, без единого пятнышка. И это — дом Ральфа? Изразцы уже обжигали мне руки, но я не отнимал их от печки. Какую-то секунду я думал, что ошибся, зашел не в тот дом, пока, обводя кухню взглядом, не увидел на стене большие фарфоровые часы, увенчанные крохотными, очень живыми фигурками — плачущая пастушка и веселый пастух. Ножку в коротком красном чулке пастушка свесила прямо на циферблат. А я знал, что Ральф собирал часы. На втором этаже, прямо у меня над головой послышался глухой стук — что-то уронили или откормленный кот спрыгнул с лежанки. От усталости и от жары на кухне у меня начинали слипаться глаза. Деревенские дома всегда наводили на меня сонную одурь. Я снова подумал — странно, что Ральф живет в таком месте. Где-то в глубине дома послышались шаги, и я понял, что они приближаются. Скрипнула верхняя ступенька лестницы, и через перила перегнулся Ральф. Прежний Ральф — растрепанный, небритый, с покрасневшими глазами, в обесцвеченной солнцем рубашке хаки. Увидев меня, он коротко охнул и начал спускаться. Ботинки, конечно, были чистые, но те же самые — мне ли их не узнать! Сперва мы хотели обняться, но потом кто-то из нас передумал — я не успел понять, кто именно. Секундная заминка — и мы пожали друг другу руки.

— Рената! — крикнул он, запрокинув голову. — Накрывай на стол!

Знакомя меня с женой, Ральф сказал «мой лучший друг». А я, принимаясь за свиные ребрышки, подумал, что он, наверное, довольно одинокий человек, если считает меня лучшим другом. Я бы это так не назвал, просто, когда пришлось делить на двоих тесную палатку, мы с ним научились не мешать друг другу. Вечерами, забравшись в палатку и застегнув полог, мы лениво болтали перед сном. Сперва — о находках, сделанных или не сделанных за день, или о том, кто сломал домкрат. Это были ни к чему не обязывающие разговоры. Настоящее сближение началось, когда я мимоходом упомянул о своей библиотеке, сказал, что теперь, слава Богу, слишком устаю, чтобы лежать в постели с книгой, и заметил, что чтение для меня — это вредная привычка, сродни алкоголизму. Никогда не забуду, как в детстве, оказавшись в харцерском лагере, я вдруг остался без единой книги. Лето было отравлено — я мучился, скучал, возненавидел своих родителей, которые привезли мне только персики и черешню, а о книгах забыли. Подозреваю теперь, что это было подстроено нарочно, ради моего же блага, но даже годы спустя это воспоминание ужасно.

Оказалось, что с Ральфом в детстве произошел точно такой же случай — он читал все без разбору, с маниакальной жадностью. Его родители, как и мои, проморгали момент, когда обычная любовь к чтению переросла в слепую похоть — иначе и не назовешь. Он читал за едой, на ходу, в постели, в туалете, читал любую книгу — с начала, с конца, с любого места, по нескольку раз подряд — был бы перед глазами текст — остальное не так уж важно. Разбираться в том, что он читает, Ральф, конечно, начал позднее. И нам, как двум маньякам, встретившимся в больничной палате, было о чем поговорить. Впрочем, у Ральфа была еще одна страсть — он собирал старинные часы и говорил о своей коллекции с настоящей нежностью.

Ральф ел без аппетита. Я думал, что он уже успел поужинать, но потом заметил, как тревожно поглядывает жена в его полную тарелку. Он вертел в руке вилку, брал и тут же откладывал хлеб и с сонной улыбкой смотрел на меня. Выглядел он неважно — как гриппозный больной. Вялый взгляд, тени под глазами, слегка заторможенная речь. Я спросил о раскопках, но он отделался двумя-тремя общими фразами. Рената торопливо поменяла мне тарелку и поставила на стол теплый пирог. Она в самом деле была немного похожа на девочку — маленького роста, очень худая, с какими-то испуганными глазами. Растянутая синяя кофта доходила ей до колен, на ногах были простые бумажные чулки, как у деревенской бабы. Она ни разу не улыбнулась — ни мне, ни мужу. А Ральф как будто ее не замечал. Разговор не клеился, и я снова подумал, что приехал напрасно. И ведь раньше рассвета отсюда не двинешься — я слишком устал, темно, да и туман. Чтобы как-то оживить разговор, я восхитился фарфоровыми часами. Ральф отодвинул свою тарелку — он так и не поел, только выпил водки — и повел меня наверх. Там, наверху, оказалась обычная городская комната: паркет, телевизор, полированная мебель. Он отпер бюро, поднял крышку, и я увидел в застекленной витрине бархатную доску с гнездами, в которых мерцали потертые или совсем новые на вид часы. Здесь были часы луковицей, и медальоном, и наручные. Часы с гравировкой, с филигранью, с масонскими брелоками, с венецианскими цепочками, с эмалью, с перламутровой инкрустацией. Были часы с музыкой — Ральф нежно тыкал в стекло кончиком обглоданного карандаша — он всегда грыз карандаш, за день съедал чуть не половину.

Были часы с узорными стрелками и совсем без них; иногда это было только часовое стекло с алмазной гранью, лежащее отдельно, порой — изумительно украшенный циферблат, не всегда снабженный механизмом. «Похоже на коллекцию насекомых, — пошутил я. — Не хватает только булавок». — И вздрогнул — Ральф переменился в лице и резко захлопнул крышку. Правда, он тут же извинился — крышка-де выскользнула у него из рук. Включил телевизор, крикнул в кухню, чтобы Рената принесла наверх пирог и водку. И мы, все трое, просидели остаток вечера перед телевизором и смотрели старый фильм Хичкока — «Леди исчезает». Вряд ли бы я запомнил этот фильм, тем более, что устал, и почти не следил за действием. Но начиная с того вечера, я помню все. Это мешает мне уснуть, и я лежу, перебирая день за днем, слово за словом, год за годом — все эти годы, превратившиеся в бесконечную погоню, которая, я знаю, ничем не увенчается. Ральф отвел мне комнату напротив своей библиотеки, где, судя по его словам, он разбирал книги. Я спросил, не могу ли завтра чем-нибудь помочь, и Ральф сказал, что отчего же, могу. Я лег в очень мягкую, по-деревенски пышную постель, погасил свет. Сначала мне показалось, что я засыпаю, потом глаза привыкли к темноте, и я увидел, как под дверью пролегла полоска света. А потом, когда мой слух обострился в этой невероятной для горожанина, захолустной тишине, я услышал, как напротив, в библиотеке, Ральф шелестел и шелестел страницами. Он листал книгу так быстро, словно искал что-то спрятанное и забытое — засушенную в детстве бабочку, растение или, что всего вероятнее — чей-нибудь адрес или банкноту. Я проснулся в пять утра, выпил воды и увидел, что щель под дверью все еще не погасла. Потом медленно, сквозь туман, рассвело, но шелест все не смолкал. Я выкурил сперва одну сигарету, потом другую. И понял, что уже не усну. Меня все больше тревожил этот притаившийся в тумане дом, в глубине которого упорно и бессонно, будто жук-точильщик, шуршал страницами Ральф… Я встал, босиком подошел к окну, приоткрыл разбухшую форточку. Утро было серое, смазанное туманом — будто по влажной акварели провели губкой и наполовину стерли рисунок. За оградой, по гравие-вой дороге кто-то шел — я слышал громкий хруст шагов, но не смог рассмотреть, баба это или мужик. Темная тень — больше ничего. На соседнем дворе неожиданно закричали гуси. Я оделся и, выйдя в коридор, постучал в дверь библиотеки.

— Это вы? — негромко ответил Ральф. — Заходите.

Я открыл дверь, собрался было поздороваться, но замер на пороге. Библиотека Ральфа была не намного обширнее моей и зрелище десяти тысяч книг меня потрясти не могло. Но дело было в том, что все тома, все до единого, были развернуты. Звучит это далеко не так удивительно, как выглядит.

— Уберите книги со стула… — сказал Ральф. — Присаживайтесь. Рената через полчаса принесет сюда кофе.

— Составляете каталог? — спросил я. Ничего другого мне в голову просто не пришло. — Ну, и развернулись же вы. Чем я могу помочь?

— Ничем, наверно, — сказал Ральф. — Я подумал и решил — зачем вам этим заниматься? Довольно того, что я сам иногда в отчаяньи. Но надежда у меня все-таки есть… Да, есть.

Он вернулся с раскопок в конце октября, никуда не заезжая по дороге, так что никаких сомнений относительно происхождения этого насекомого у него не оставалось. Ральф обнаружил его приблизительно через неделю после приезда — тогда он еще не записывал точное время его появлений. Как-то Ральф лег в постель с томиком Клавдиана. Он читал «Хрусталь, внутри которого вода» и, кажется, задремал. Проснулся оттого, что голова резко качнулась вниз, к открытой книге. Хотел погасить свет, но что-то ему помешало. Ральф понял, что причина в странице, на которую он минуту назад смотрел так близко. Он пригляделся и вдруг увидел, что одна из букв несколько выше и толще, чем другие. Теперь это просто бросалось в глаза. Он уже не мог смотреть на что-нибудь, кроме этой буквы (он даже не помнил, какой именно), но вдруг утолщение исчезло. Ральф мог бы поклясться, что ему не показалось, только что оно царапало его взгляд, но теперь его не стало, и он даже не мог решить, какой оно было природы. Более тщательно рассмотреть его и узнать в нем муравья ему удалось гораздо позднее. Не будь это снова Клавдиан, он вряд ли обратил бы на него внимание. Он читал книгу вторую «Против Руфина» и, дойдя до своего излюбленного «Альпы одолены, спасены гесперийс-кие царства…», вдруг понял, что дальше читать не может. Что-то цепко и неотступно держало его взгляд на этой строке. И он снова увидел то, что сначала принял за типографский порок. Ему показалось, что это слишком, и Ральф поднял книгу к свету. На мелованной бумаге появилась четкая тень — ее отбросило «утолщение». Тень муравья — потому что утолщение и было муравьем. Ральф хотел сдуть насекомое, но оно с оскорбительным спокойствием проигнорировало эту попытку. Он провел ногтем по его красноватому хитиновому хребту и ничуть не потревожил его. Тогда Ральф вернулся на сорок страниц вперед и нашел строку, где видел его впервые. Там его не было. Через некоторое время опустела и страница сто семнадцать. Ральф показал мне блокнот, куда он вот уже почти месяц заносил дату, время и место каждого его появления. Сначала он не придавал им особого значения, ведь это был не книжный жучок, а с раскопок вполне можно было привезти и кое-что похуже. Но его встревожила цепкость этого создания, которое казалось одновременно и живым, и мертвым. И еще — способность муравья мгновенно исчезать, словно проваливаясь сквозь толщу страниц, чтобы через некоторое время обнаружиться снова, на сей раз в другой книге. Потом ему пришла в голову забавная мысль, что муравей, наверное, читает, потому что больше ему делать в книгах было категорически нечего. Однажды Ральф принес с кухни сахарницу и поставил ее рядом с открытой книгой, где обнаружил муравья в очередной раз. Он наблюдал за ним три минуты по своим часам. На четвертой минуте муравей пропал, не обратив на сахар никакого внимания. Тогда-то Ральф впервые сделал отметку у себя в блокноте. Сначала он полагал, что муравей отмечает целые слова. Потом вполне резонно отказался от этой версии и пришел к выводу, что он указывает лишь на отдельные буквы, иначе он не застывал бы на них с такой точностью и каким-то мертвым упорством. Буквы эти Ральф стал записывать еще позже. Судя по записям, самое продолжительное наблюдение за насекомым длилось тридцать пять с половиной минут, самое короткое — двадцать секунд или чуть меньше. Само собой, Ральф отмечал вовсе не время его появления (самого появления он никогда не видел), а время своего появления над страницей, на которой в данный момент находился муравей. Я взял блокнот и просмотрел колонки, в которые заносилось все, что имело отношение к муравью. Позже к ним прибавлялась еще одна — в нее Ральф заносил букву, на которой находилось насекомое. Я прочитал эти буквы и пожал плечами. Ральф забрал у меня блокнот.

— Да, в этом нет никакого смысла, — согласился он. — Вообще не имеет смысла этим заниматься. Во всяком случае, не так. — Он обвел взглядом развернутые тома, и я впервые признался себе, что это был взгляд безумца — лихорадочный, беспокойный, пустой. Ральф спросил, видел ли я фотографии, сделанные им в той расщелине, куда его спускали на веревке?

— Ну конечно, — ответил я. — Они ведь вошли в отчет. — Он как-то странно засмеялся — коротко и невесело, и будто сам испугался этого звука.

— Вы ведь помните, — продолжал он, — что стены камеры были покрыты иероглифическими надписями? Помните, конечно. Из-за этих надписей мы и поняли, что нашли вовсе не погребальную камеру. Там не было ничего, что обычно написано в этих местах — ни ритуальных формул, ни магических, ни обращений к богам. А ведь они везде неизменны — меняется только имя царя.

Я поддержал его.

— Верно, надписи довольно странные, я бы даже сказал… — Бессмысленные! — резко оборвал меня Ральф.

— Я сразу это понял — я ведь занимаюсь этим почти всю жизнь! В них не было никакого смысла — мы пытались читать их и слева направо, и справа налево, и сверху вниз. Это была абракадабра — хотя все знаки были нам известны. Ни единого связного предложения. Кроме одного — на потолке. Я помнил этот снимок, сделанный в расщелине — на отполированном, слегка потускневшем песчанике было высечено всего два-три десятка иероглифов. Они были расшифрованы первыми, а дальше дело не пошло.

— Вы помните, мы с вами чуть не каждый вечер спорили — каково было назначение этой камеры? — напомнил Ральф. — Понятно, никто не требовал и не ждал, что мы решим это с места в карьер… И я никак не мог догадаться, пока… В руке у него все это время был блокнот. Но теперь, будто проснувшись, Ральф уставился на него, и неожиданно с силой швырнул на пол:

— Пока это не случилось со мной! Это была библиотека, вы понимаете? Библиотека, архив, всемирный гороскоп — и то, что мы искали, и то, что и не думали найти! Помните надпись на потолке, о том, что каждому, кто спросит, будет дан ответ, и каждый, кто захочет знать — узнает? И два иероглифа — я их перевел, как «ключ», хотя вернее будет сказать — «указка»?

Он умолк, и мне показалось, что в коридоре скрипнул пол. Рената явно нас подслушивала, об этом говорил и запах свежесваренного кофе, проникший в комнату через неплотно прикрытую дверь.

— Ральф, — тихо сказал я, с трудом вынося его взгляд. — Успокойтесь, пожалуйста. Я все это очень хорошо помню.

— Вы решили, что я сумасшедший? — визгливо спросил он.

— Я только думаю, что вы устали, — начал я, но он меня оборвал:

— Разумеется, устал! Да вот только этот ключ, или указка, если хотите — теперь у меня. Я не знаю, почему он выбрал меня, почему на меня спрыгнул — а я уверен, что он спрыгнул с потолка, когда я осматривал стены. Может, понял, что это его последний шанс что-то рассказать, ведь до нас туда никто не проникал, там не было даже следов грабителей! Камера давно начала оседать, и вода, наверное, поднималась век за веком… У него оставалось все меньше иероглифов, уже не семьсот, намного меньше. Большая часть уже скрылась под водой, прошли тысячелетия, а он все еще ничего не рассказал! А теперь… Теперь — смотрите! — Ральф дрожащими руками нашарил на полу блокнот, развернул его и торжествующе указал мне на разграфленные страницы: — Он работает! Он мне рассказывает! Но я до сих пор не понимаю, что именно! — Ральф умолк, дико посмотрел на меня, ожидая ответа. Я попытался улыбнуться. Чтобы собраться с духом, выглянул за дверь, ожидая, что увижу там Ренату. На полу стоял большой поднос с кофейником и корзинкой печенья. Ральф от кофе отказался — он снова начал перелистывать книги, хотя его шатало от усталости, и я был вовсе не уверен, заметит ли он там хоть что-то, не говоря уже о муравье. Он листал книги, отбрасывая их одну за другой, без всякой системы-, и не переставая говорил. Он уже не пытался убедить меня в чем-то, просто объяснял ужас своего положения. Ведь Ральф не знал, указывает ли ему муравей буквы латинского алфавита, или его действия потеряли всякий смысл. Ведь изменился не только алфавит — тут была другая система письменности, совершенно иной способ чтения. Ральф не мог вычислить скорость этих передвижений, поскольку для этого надо было хоть раз наблюдать появление муравья. А для этого пришлось бы выбрать одну-единственную страницу в книге, одной из десяти тысяч и, не отрывая взгляда, ждать, когда на одной из строк возникнет красноватое хитиновое утолщение. Ждать, сознавая себя окруженным громадным лабиринтом, таящим бесчисленные возможности для передвижений крохотного чудовища с рогатой головой, которое указывает на странице 240 одну из букв в диалоге героя с револьвером, в то время как Ральф наблюдает за страницей 65, где герой еще не знаком с женщиной, из-за которой покончит с собой. Муравей замирает на знаке в оглавлении «Путешествия в Россию», в то время как Ральф до боли в глазах вглядывается в гравюру «Девять добродетелей», которая тоже идет в счет, поскольку в ее коричневых облаках вьется лента с готической надписью. Ральф переворачивает страницу, и совсем не уверен в том, что муравей не появится на ней в тот момент, когда он смотрит на оборотную сторону листа. Ральф возвращается и проверяет, прекрасно отдавая себе отчет, что, возможно, тем самым дает муравью время исчезнуть с того листа, до которого Ральф мог бы добраться, не потеряй он этих двух секунд.

— Но послушайте, — сказал я в конце концов, невольно захваченный его рассказом. Мне в голову пришло очень простое решение, — почему вы не восстановите первоначальные условия? Почему не пересадить его хотя бы на азбуку? Он получит набор букв, и вам будет куда легче!

Ральф опустил голову. Он стоял спиной ко мне, у окна. Туман к тому времени растаял, и где-то за деревьями уже появилось голубое пятно неба.

— Уже пробовал, — сказал Ральф. Я не видел его лица, но голос звучал ровно. — Пробовал. Он не желает. С места его не сдвинешь — ни пальцем, ни ножом, ни щипцами. Я все пробовал, когда хотел его заставить. Он не понимает. Не чувствует. Он ни живой, и ни мертвый. Сперва я возненавидел его, а потом… Потом я понял — он не видит смысла упрощать задачу — она, на его взгляд, и так предельно проста. Он знает, что такое знак, но не знает, что такое книга. Он не видит различия… Вы же сами знаете, как располагаются тексты на стенах погребальных камер. Один фрагмент в левом углу, его продолжение — в правом. С нашей точки зрения — это хаос — как будто разодрали книгу и оклеили страницами стены — как Бог на душу положит. Но ведь и не предполагалось, что эти тексты будут читать живые! А мертвые… У них, видно, своя система чтения. Как у этого муравья. Он делает то, чему раз и навсегда обучен — указывает знак, выжидает, указывает другой. Ему безразлично — где, ведь предполагалось, что это будет безразлично и читателю. Ральф снова замолчал и принялся бороться с оконной рамой. Наконец ему удалось открыть окно, и воздух, влажной струей перелившийся в комнату из сада, показался мне резким, как глоток спирта. Деревня давно проснулась, я слышал множество звуков: за оградой громко разговаривали женщины, потом тренькнул велосипедный звонок, где-то завизжал поросенок. На яблоню под окном спикировала мокрая ворона — я слышал, как она зябко прочищает горло.

— Хотелось бы увидеть этого муравья, — сказал я наконец. — При этом я думал, как, в какой форме нужно сообщить коллегам, что случилось с Ральфом. Или, может быть, не коллегам, а врачам… Во всяком случае эта обязанность лежит на мне. Мне было горько, и, сознаюсь, страшно. Ральф стал пирамидиотом — одним из худших врагов египтологии. Тем, кто извращает факты, пускается в нелепые домыслы и публикует их в желтой прессе. Неужели Ральф докатится и до этого? Как он меня назвал — «мой лучший друг»?

— Я тоже хотел бы его увидеть, и как можно скорее, — откликнулся он, все еще не оборачиваясь. Ральф стоял у окна, стряхивая на мокрый жестяной карниз пепел сигареты. — У меня почти получилось одно слово… Но об этом еще рано говорить. — Я отметил про себя, что он до сих пор пытается мыслить, как ученый — не делая поспешных выводов. Какой ужас, какая жалость. И какой ровный голос был у Ральфа, когда он продолжал:

— Когда-нибудь… Конечно, это возможно — письма Ван Гога, потом — народная индийская сказка, потом норвежская новелла — и я прочту начало слова. А может быть, середину или конец. Или конец одного слова и начало другого. — Он обернулся, и я увидел, что он улыбается. — У меня, знаете, появилась еще одна идея, как облегчить себе задачу, — почти застенчиво сказал он. — Пересадить его на азбуку я, конечно, не могу… Но могу создать условия, при которых ему придется туда пересесть. Инстинкт самосохранения у него есть — я в этом уже убедился — ведь сбежал он из затопленной камеры. — И Ральф поведал мне, что в случае крайней необходимости сожжет во дворе всю свою библиотеку. И не только ее — вообще все тексты, которые найдутся в доме, от записных книжек до рецептов Ренаты. Оставит только форзац из азбуки, и уж тогда… В этот миг я окончательно понял, что он безумен. Не знаю, естественным ли было мое лицо, когда я ответил, что это слишком радикальная мера. И добавил, что в Праге меня ждут неотложные дела. Я уехал после обеда — Рената буквально заставила меня остаться и приготовила индейку. В машине обнаружился сверток с печеньем. Когда она успела собрать мне гостинец — я и не заметил. Погода установилась прекрасная, и к пяти часам я уже был дома.

В течение вечера я несколько раз подходил к телефону, чтобы набрать номер кого-нибудь из коллег, и каждый раз отменял решение. Может быть, Ральф одумается. Опомнится. Может быть, я просто не понял шутки — ведь это, конечно, была шутка, розыгрыш, он просто решил напугать меня, испытать мою впечатлительность. Если и нужно кому-то звонить, то это ему. И он засмеется, скажет, что дешево меня купил. Но прежде всего мне нужно немного поспать — выпить стопочку, и поспать. Я выпил водки, натянул пижаму и лег в постель. Рядом с кроватью стояла дорожная сумка, и я достал оттуда монографию о Гогене, которую всегда возил с собой. Эту книгу я мог читать с любого места — впрочем, как и любую другую. Глаза у меня уже слипались, и чтобы не утомляться, я стал рассматривать план столицы Таити 1890 года. N 13 — овощной и мясной рынок, N 14 — ресторан «Ренвойе». N 15 — дом лейтенанта Жено… Я выронил книгу, она скатилась по животу и захлопнулась. Ощущение было такое, будто я получил две звонкие пощечины одновременно. А мне в тот миг хотелось только одного — снова оказаться за рулем и гнать, гнать машину, словно еще можно было убежать… Муравей спасался у меня в книге от пожара, как спасался прежде от наводнения. А от чего хотел спастись я? Секундомер, блокнот, карандаш, книга — любая. Чашка кофе. Я так и не позвонил Ральфу. Не вижу в этом необходимости. Ни за что не отдам муравья. Ральф мне тоже не звонит — и не позвонит до тех пор, пока не догадается… Или пока не сожжет свою библиотеку. А может быть, он уже сжег ее в том деревенском дворе, под старыми яблонями, не слушая уговоров Ренаты, не обращая внимания на соседей, столпившихся за оградой… Но если он ее не сжег — как не сжег и я свою, — его лабиринт, как и мой, бесконечен. Я не сожгу и не выброшу ни единой книги — я даже думать об этом боюсь — ведь тогда муравей найдет способ от меня сбежать. Иногда я запираю квартиру, спускаюсь на улицу, сажусь в пивной напротив. Я там постоянный клиент. Барменша не спрашивает, какого пива налить — она знает сама. Со мной никогда никто не заговаривает. Наверное, я выгляжу странно — старый плащ, трясущиеся руки, пустой взгляд. Ничего, мне все равно. Я выпиваю свое пиво, смотрю в окно, вижу, что на улице сгущается туман. Ноябрь, вечер, сырой воздух, размывающий огни фонарей. В моей квартире, в доме напротив, меня ждет муравей. И я к нему возвращаюсь, и открываю книгу за книгой. Брат и сестра запирают дверь за дверью, роняя по дороге изумрудные клубки шерсти и французские романы, и мальчишка рыдает, швырнув в стену каюты дорогой трубкой, и сэр Джозеф Чемберлен говорит последнюю речь в Глазго, и его воротничок — словно крахмальный ангел, убитый запонкой; и Агата Рансибл невпопад взмахивает синим флажком гоночной машине N 13, и Гутген через дверь пререкается с Лихорадкой, и раненый мужчина, лежа на спине, смотрит в небо, и директор галереи Буссо и Балладой снова отвечает Гогену «нет». Человек бросает в воды фьорда стальное кольцо, женщина раздевается в грязной каюте волжского парохода, и девочка с чахоточной грудью, перетянутой багряной шнуровкой, садится на маленького ослика, и толпа в Париже снова бьет газовые фонари. В Сан-Сусси читают Энциклопедию, рубят голову Доу Э, и к месту казни уже крадется человек с пончиком за пазухой. И наступает утро, и в осажденную Пизу входит женщина в черном плаще, ведя за руку Принчивалле с забинтованным лицом. Я смотрю сквозь парады и похороны, крытые патио и гостиные, палубы пароходов, бильярдные и кладбища, морги и спальни, я слышу шелест страниц — тот же шелест, к которому совсем неподалеку от Праги, в деревне, прислушивается женщина, растапливающая на кухне кафельную печку. Женщина, к которой на полчаса зайдет Ральф, и темнота спальни задрожит от слез, которые не облегчают и слов, которые не способны никого утешить. А потом он снова услышит шелест страниц, тот же, что слышу и я при свете лампы и при свете неба, при свете, который, я знаю, угаснет прежде, чем я закрою наконец книгу.

Эти люди не знали, что передают и кому, а некоторые из них вообще не были посвящены в тайну процесса передачи. В их задачу входило «обслуживание» передатчика и приемника, то есть собственного мозга, а какую информацию они ретранслируют, кому она предназначена и для каких целей, их не должно было волновать. Главным оставалось сохранить ретранслируемые «пакеты» знаний неискаженными. За качественное исполнение функций ретранслятора они получали неплохое вознаграждение: здоровье, долголетие, благополучие, достаток, моральное удовлетворение, наслаждения — в меру этических соображений данной страны или племени. Однако случались и накладки, в результате которых силам, ответственным за поддержание каналов связи между вселенными, приходилось устранять последствия…

В отличие от многих коллег, занимавшихся тем же самым бессознательно, Константин Алексеевич Лемехов вполне понимал свою роль, однако своей осведомленностью не тяготился и шел по жизни, что называется, с высоко поднятой головой.

Во-первых, он закончил Дальневосточный университет и стал юристом. Во-вторых, в наследство от деда с бабкой ему досталась неплохая трехкомнатная квартира во Владивостоке на улице Ломоносова. В-третьих, ему сравнительно легко удалось пережить период ломки государственного строя и в двадцать восемь лет стать преуспевающим адвокатом. В-четвертых, у него была жена — красавица и умница, единственным недостатком которой муж мог признать только отсутствие у нее кулинарных способностей. И, наконец, Константин был очень здоровым — никогда ничем не болел — и сильным человеком, способным гнуть пальцами гвозди и подковы. Правда, воинскими искусствами он не занимался, хотя спорт любил: два раза в неделю ходил на тренировки по минифутболу в спорткомплекс «Дальневосточник».

И еще он был посвященным второго уровня — принципалом, то есть человеком, соблюдающим принципы, который знал об истинном предназначении разумных существ больше, чем рядовые граждане. Посвящение произошло еще в двадцать один год, когда он учился на третьем курсе университета и стал сначала слышать голос, а потом видеть странные сны, большинство которых не помнил потом, но точно знал, что это — информация не для него. Для тех, кто подсоединялся к морфеосфере Лемехова, к его подсознанию, как к телефонной линии.

Беда пришла нежданно, хотя сам Константин не был виноват ни в чем: что-то случилось там, в горних высях, откуда по незримому лучу приходили сигналы и куда потом уходили, после усиления в «генераторе», коим служила голова Лемехова. А может быть, причиной сбоя оказался и сам инструмент ретрансляции, то есть тот же мозг, позволивший Константину создать измененное состояние сознания, в результате чего он впервые в жизни запомнил сон. Удивительный, необычный, яркий и цветной сон.

Начался сон с ощущения полета: Константин мчался сквозь пустоту и мрак с огромной скоростью, пронизывая космос и попадавшиеся на пути плотные скопления материи, пока спустя несколько мгновений не вонзился в сияющую голубизной и золотом сферу, которая вдруг развернулась в планету.

Планета оказалась Землей, судя по ландшафту, представшему перед глазами Константина. Он приземлился на берегу неширокой прозрачной реки, покрытом крупнозернистым опаловым песком. За спиной Константина начинался угрюмоватый елово-сосновый лес, другой берег был выше и весь одет в розового цвета каменные плиты, над которыми возносился частокол жутких статуй.

Здесь были драконы с почти человеческими головами, гигантские полульвы-полулягушки, ягуары со слоновьими ногами и кошмарные твари, либо похожие на помесь гигантских насекомых с земноводными, либо вообще не похожими ни на одно живое существо. Но самым высоким среди них было каменное изображение лемура с умными, словно живыми, глазами, взиравшего на статуи пониже с видом утомленного полководца.

Каково же было удивление Константина, когда эта каменная скульптура вдруг ожила и, повернув к нему голову, посмотрела на человека с высоты трех десятков метров. Затем протянула через реку длинную лапу, покрытую блестящей серо-седой шерстью, с тремя золотыми ажурными браслетами, и раскрыла почти человеческой формы ладонь, на которой лежал мерцающий прозрачный кристалл с мигающей сиреневой искрой внутри.

— Передай преемникам, — гулко пророкотала «статуя» лемура.

Константин в ответ протянул свою невероятно удлинившуюся руку и, не спрашивая ни о чем, взял кристалл, превратившийся вдруг в мохнатого таракана. В данный момент он знал, что это за «таракан» и кому предназначена информация.

В следующий миг его подхватила неведомая сила и унесла в космос. Сон закончился. А когда Константин проснулся, внезапно обнаружил, что помнит его, а главное, знает, что именно должен был передать каким-то «преемникам» гигантского лемура. Это был массив информации о готовящемся на Земле «биологическом перевороте». Человек должен был исчезнуть, как господствующий интеллектуальный вид, а его место должен был занять другой разумный вид — насекомые.

И еще одну интересную вещь осознал Лемехов: статуи на другом берегу реки в его сне означали программу смены цивилизаций на Земле. Каждая из них представляла цивилизацию, канувшую в небытие. Гигант-лемур был очередным представителем господствующего вида. А за его спиной стоял незримый режиссер смены видов, облик которого был так ужасен, что сознание Константина отказывалось его воспринимать.

Его прошиб холодный пот.

Рядом заворочалась жена.

— Что случилось?

— Ничего… — пробормотал Костя, пытаясь справиться с чувствами. — Сон плохой приснился…

— Обними меня… все пройдет… спи…

Однако до утра Константин уснуть так и не смог. Потому что мозг то и дело включал развернувшийся в глубинах психики «кристалл» информации, перед глазами оживали картины будущей экспансии Земли преемниками людей, и душа Лемехова корчилась и сжималась от страха, так как гибель человечества была действительно запрограммирована.

Утром он, автоматически, по давно заведенной привычке сделал зарядку, позавтракал, попрощался с женой, не заметившей его отрешенного вида, и поехал на работу. До обеда разбирался с делом одного из клиентов, встречался с коллегами из прокуратуры, поражая их отсутствующим выражением лица, из головы не шло ночное открытие канала связи, его раздражала каждая мелочь, особенно зудящие в кабинете мухи, и в конце концов Константин плюнул на дела и поехал к отцу, работавшему в университете завкафедрой лингвистики. Посоветоваться больше было не с кем, приятели и друзья Лемехова едва ли поверили бы ему.

Отец Константина Алексей Петрович Лемехов, профессор и доктор наук, выслушал сына внешне спокойно. Затем вызвал секретаря, попросил приготовить кофе и посмотрел на сына из-под широких черных бровей. Чем-то он напоминал артиста Юрия Яковлева в роли Ивана Грозного.

— Ну, что? — криво улыбнулся Костя. — Я тебя шокировал?

— Почти что и нет, — качнул тяжелой кудлатой головой Алексей Петрович. — Я знал, что ты ретранслятор, потому что сам в свое время был им.

Брови Константина прыгнули вверх.

— Ты… серьезно?! Почему же никогда мне об этом не рассказывал?

— Ты был не готов. Но время, кажется, пришло. То, что ты узнал, к сожалению, правда. Человек слишком сильно вмешался в Природу, чтобы она позволила ему бесчинствовать и дальше. Хочешь приведу статистику?

— Давай.

— Ежегодно на Земле площадь лесов сокращается на одиннадцать миллионов гектаров, возникает шесть миллионов гектаров пустынь, теряется двадцать шесть миллиардов тонн плодородной почвы. В течение ближайших двадцати лет пятая часть всех живых видов исчезнет, парниковый эффект неизбежен, а в связи с ним — таяние ледников и подъем уровня морей. Еще?

Константин молчал.

— Могу добавить, — продолжал старший Лемехов. — За короткий срок человек создал огромный запас токсичных веществ, из-за пестицидов и диоксинов постоянно увеличивается число детей с генетическими отклонениями, человечество радикально глупеет и шизеет, особенно в индустриально развитых странах. Компенсаторные способности природы практически утеряны. Человека не спасут никакие новые технологии, а тем более — компьютерные.

— Что же делать? — тихо спросил Константин.

— Нужны новые заповеди, новое мировоззрение, базирующееся на новых запретах. Захочет человек реализовать его и терпеть запреты — выживет. Если нет…

Костя кивнул, скептически поджал губы:

— Шанс невелик.

— Поэтому и прошла информация о смене разумного вида. Такие, какие мы есть, мы Природе не нужны.

— Вряд ли речь идет о Природе, нами кто-то управляет… извне… я это почувствовал.

Взгляд Алексея Петровича стал острым.

— Ты видел… Его?

— Кого ты имеешь в виду? Никого я не видел, я же говорю — почуял присутствие. И меня смущает смысл послания. Почему именно насекомые должны сменить человека?

— На Земле сменилось два десятка цивилизаций, и ни одна не смогла реализоваться этически. Новый виток эволюции не всегда отказывает в праве жить старым видам. На нашей планете уже была эпоха разумных насекомых, пусть и более масштабная, но видать Творцу снова захотелось поэкспериментировать с ними. Через сто лет мы исчезнем, и на сцену выйдет коллективный разум пчел, ос, муравьев и комаров.

Константин усмехнулся, поежился.

— Хорошо, что это будет только через сто лет. Но что мне делать сейчас?

— Прежде всего никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывай о том, что узнал. Если там, наверху, не спохватятся, все останется на своих местах и ты будешь работать тем же, кем работал до сих пор. Но если утечка информации обнаружится…

— Что тогда?

— Тебя нейтрализуют.

— Что это означает? Меня… убьют?

Алексей Петрович усмехнулся.

— Вовсе необязательно. Я ведь остался жив?

Костя непонимающе посмотрел на отца.

— Ты хочешь сказать…

— Я в свое время тоже получил несанкционированный доступ к секретной информации. Со мной поговорили, и я согласился не оглашать сведения. С тех пор я молчу.

— И никогда ни с кем не пытался поговорить на эту тему?

— Никогда.

— Да, па, ты терпеливый человек! Что же ты узнал, интересно? Не расскажешь?

— Может быть, позже, когда помирать буду, — Алексей Петрович засмеялся и посерьезнел. — Обещай молчать, как молчал я.

— Но мне никто не…

— Обещай!

Константин поежился под взглядом отца, кивнул нехотя.

— Хорошо, обещаю. Хотя не понимаю, что в этой информации секретно. Мне ж никто не поверит, даже если я об этом книгу напишу.

— Ты забыл об одном: силы, пересылающие знания через мозги ретрансляторов, принадлежат разным уровням разума, причем зачастую конкурентным. Если о полученном тобой файле узнают другие, тебя просто ликвидируют.

Константин вздрогнул.

— Я не знал…

— Теперь знаешь.

— Ничего себе подарочек судьбы! На фига мне это? Я же не просил…

— Никто из нас не просил, но свобода выбора не в наших руках. Эту свободу надо заработать.

Константин с интересом заглянул в глаза отца.

— Не следует ли это понимать, что ты уже… заработал?

— Иди, мне надо подготовиться к встрече. Вечером поговорим. Но помни, что я тебе сказал. Никому ни слова!

Костя кивнул, посидел еще немного и вышел из кабинета Лемехова-старшего.

Перед глазами стоял необычной расцветки мохнатый таракан из сна, переданный ему лемуром. Преемник человека.

Два дня он крепился, пребывая в состоянии творческого ступора, не делясь новостями даже с женой, что было немедленно замечено и оценено как попытка скрыть от нее увлечение другой женщиной. Загнанный в угол Константин попытался объяснить свое поведение неудачами на работе, потом плюнул и рассказал Лере все, что знал сам. Таинственный курьер, которому он должен был передать полученный пакет информации, не появлялся ни в снах, ни наяву, и Костя решил, что о нем забыли.

Рассказ на жену не произвел особого впечатления, она просто не приняла объяснения мужа всерьез и, обидевшись, в тот же вечер уехала к маме в Уссурийск. Лемехов остался наедине со своими мыслями, переживаниями и открытием, ценность которого сам он определить был не в состоянии. А ночью, в начале второго, когда он задремал, к нему заявился гость.

Сначала Костя не понял, что его разбудило — какой-то странный звук, напоминающий дребезжание погремушки. Проснулся, прислушиваясь к тишине спальни, и снова услышал тот же тихий звук, доносившийся со стороны трюмо. Затем послышалось шуршание и шипение, блеснули две желтые звездочки, похожие на чьи-то глаза. Облившись потом, Костя дернул за шнур торшера, вспыхнувший свет раздвинул границы мрака и высветил стоявшую на хвосте на трюмо огромную змею. Это был ромбический гремучник, укус которого смертелен, а дребезжание создавал его хвост, состоящий из роговых чехликов.

Константин сунул руку под подушку, где у него лежал пистолет (он — имел право носить оружие), и тут же отдернул, так как змея мгновенно соскользнула на пол и выросла над краем кровати, угрожающе поводя из стороны в сторону ромбовидной головой. Костя замер, млея. Мыслей не было, в душе гнездился темный страх, а в ушах раздавался голос отца: «Тебя нейтрализуют… молчи… никому не говори…»

Не надо было рассказывать жене, мелькнула запоздало трезвая мысль. Все бы и обошлось…

Раздалось шелестящее дребезжание — заработал хвост гремучника. И вдруг Константин с ужасом осознал, что это дребезжание складывается в подобие слов. Прислушался, не веря ушам.

— С-с-слуш-ш-шай… — Отчетливо прозвучало в ночной тиши. — С-с-смот-три с-с-сюда… мы с-с-созна-ем… с-с-скоро с-с-соберутс-ся с-с-обраттья… от-тдай с-с-сознание… будеш-ш-шь ш-ш-шжить…

— Какое знание? — пискнул Константин.

— Ты вс-с-се с-с-сзнаеш-ш-шь с-с-сам… с-с-сон… ш-ш-шжди… мы вернемс-с-ся…

Дребезжание прекратилось. Змея перестала гипнотизировать человека и струей жидкого металла пересекла спальню, исчезла. Константин расслабился, вытер слезящиеся глаза, сказал глубокомысленно:

— Бред!

Но явление гремучника не было ни бредом, ни сном, и он вполне осознавал это. А главное, Костя понимал, что змея представляла ту силу, которой информация не предназначалась, но которая была весьма заинтересована в ее получении, не меньше тех, кому он должен был передать полученный файл.

Но как они узнали?! — в смятении подумал Константин. И получил трезвый ответ собственного второго «я»: стены тоже имеют уши. Раз произнесенное слово живет, колебля не только воздух, но и вакуум. Имеющий уши (или соответствующую аппаратуру) да услышит.

Гадая, когда ждать визита собратьев ядовитого гада, Константин поплелся на кухню, включил свет, увидел на столе нечто вроде пупырчатого черно-коричневого подноса, подумал: вечно жена забывает прибрать кухонные принадлежности, — и вдруг с омерзением и ужасом понял, что идеальной формы «поднос» — на самом деле скопище тараканов!

Стоило ему подумать об этом, как круг «подноса» распался, тараканы разбежались по столу и тут же собрались в новую конфигурацию. Слабея от нахлынувших чувств, Константин ошеломленно раскрыл рот: насекомые образовали слово «Привет».

— Привет, — вслух проговорил он, сглатывая горький ком в горле.

Тараканы сломали строй, засуетились и сложились в целую фразу:

«Просим прощения получился сбой».

— Не по-понял… — выдавил Костя.

Новая перестановка.

«Тебе нельзя было делиться информацией».

— Я никому… только жене…

«Мы заберем информацию после достижения объема».

— К-какого объема?

«Объема памяти эгрегора данного дома не хватает для перезаписи твоей информации мы соберемся вместе жди».

— Вы хотите сказать, что все… э-э, тараканы соберутся у меня дома?!

«Для создания эгрегора потом мы уйдем».

— Сколько же вас соберется?

«Полноценный эгрегор объединяет десять в двенадцатой степени ячеек памяти».

— Господи, биллион, что ли?!

«Жди мы собираемся ни с кем не контактируй иначе погибнешь».

— Как вы докажете, что информация должна быть передана именно вам… то есть насекомым?

На стол высыпала еще одна «толпа» тараканов, сложность составляемых ими фраз увеличилась.

«Произошел подпороговый переход твоя система связи разбалансирована с этого времени ты выбываешь из сети ни с кем не контактируй пострадаешь ты и твои близкие».

— Я понимаю… я готов… сколько вас ждать?

«Уже недолго ляг в постель вспоминай сон».

Константину показалось, что тараканий эгрегор внимательно, с нажимом, посмотрел на него, как бы пытаясь подчинить волю. И Костя понял, что шансов выжить у него почти нет. В его памяти содержалась исключительно важная информация о том, как легко и просто уничтожить человечество, не прибегая к силовым методам типа ядерной войны. Эту информацию нельзя было передавать никому. Людям нужно было дать шанс воссоединиться с Природой планеты, сохранить ее и выжить самим.

В прихожей раздался звонок.

Костя вздрогнул, спотыкаясь на пороге спальни, подумал: наверное, это отец, — и пошел открывать. Но это был не отец.

Дверь распахнулась от удара ногой, в прихожую ворвались двое мужчин в одинаковых темно-синих костюмах с пистолетами в руках, оттерли хозяина в кухню, один быстро осмотрел комнаты квартиры, вернулся и позвал кого-то с лестничной площадки:

— Заходите, Владислав Адамович.

В прихожую шагнул еще один гость, невысокого роста, но очень широкий, с квадратным мясистым лицом и редкими волосами. Глаза у него были прозрачные, бледно-голубые, умные, мерцающие иронией.

— Здравствуйте, Константин Алексеевич, — сказал он негромко, — делая жест рукой; ворвавшиеся первыми мужчины бесшумно вышли из квартиры, закрыв за собой входную дверь. — Поговорим?

— П-проходите, — промямлил Костя, вспоминая, что у него под подушкой лежит пистолет.

Они прошли в гостиную, Константин включил торшер, гость сел, кивнул на второе кресло:

— Присаживайтесь.

Костя сел.

— А теперь выкладывайте все, что знаете.

— Что я знаю?

— Не прикидывайтесь, Константин Алексеевич, вы принципал, и знаете, о чем я говорю. Вы получили интенсионал о некоем событии, мы хотим знать, что содержится в этом интенсионале. Вопрос понятен?

— По-понятен. — Костя с трудом удержался от нервной зевоты, вдруг замечая вползающую в комнату скользкую текучую струю: гремучник уже был здесь и привел с собой свою «гвардию». — А если я откажусь?

— Тогда мы предпримем кое-какие меры, чтобы узнать нужную информацию. У нас есть необходимая аппаратура. В результате мы все равно добьемся своего, а вы в лучшем случае станете идиотом. Подходит вам такая перспектива?

— Нет, — сжал челюсти Костя. — Кого вы представляете?

— Какое это имеет значение? Ну, скажем, конкурирующую структуру.

— Конкурирующую с кем?

Гость нахмурился, почувствовав в голосе хозяина какие-то подозрительные нотки торжества, огляделся.

— Мы чего-то не учли, Константин Алексеевич? Что-то вы оживились.

— Вы многое не учли, — кивнул Лемехов, наблюдая краем глаза за передвижением змеи. — Например, вмешательства еще одной конкурирующей структуры.

Гость внимательно поглядел на Константина, сунул руку подмышку, но достать пистолет не успел: гремучник сделал выпад и укусил его в подбородок.

Короткая агония, хрипы, конвульсии. Представитель неведомой конкурирующей структуры сполз на пол и застыл.

Константину стало плохо, мысли в голове бежали торопливо, но бестолково. Он не мог остановить ни одной дельной, вспоминая все те же слова отца: никому не говори о том, что узнал… Оставалось практически одно средство, гарантирующее срыв передачи тараканам или змеям полученной информации: самоубийство. Но очень хотелось жить!

— Там… на лестничной площадке… — сипло проговорил он, — двое других…

Змея остановилась напротив, заработала погремушка хвоста:

— Вс-с-се в порядке… они нейттрализованы… мы с-с-собралис-сь…

— Вовремя вы собрались, — пробормотал Константин, и тут его посетила гениальная идея. Можно было попытаться натравить змей на тараканов. Пусть воюют. А он посмотрит, чем это все закончится. Терять ему все равно нечего, кроме жизни.

— Вас ждут еще одни конкуренты, — сказал Константин, кивая на кухню.

Гремучник повернул голову в ту сторону. Он услышал шуршание прибывающих тараканов.

«Собственно, с этого и началась великая битва двух ждущих своего часа царств: земноводных и насекомых. Вы знаете, чем она закончилась».

Поставив точку, Хмар-а-Птах спрятал коготь, которым писал на пробковом листе историческое исследование, подошел к выходу из пещеры и с высоты речного обрыва посмотрел на реку, над которой со свистом и писком металась стая молодняка. Пора было давать свисток на урок, начинался новый учебный год. Год третьего тысячелетия после Исхода, то есть после полного исчезновения змей, насекомых и людей. Год осознавания Летучими Мышами своего великого предназначения.

Перед въездом в город их не заметила даже автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда сонный лейтенант тормознул у поста тяжело груженный КамАЗ, и четверо мотоциклистов в глухих дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно незамеченными ни для водителя КамАЗа, ни для работников ГАИ. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес.

Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие всегда исчезают засветло, и любая машина в такой час огромная редкость.

Они летели по бугристой, плохо асфальтированной дороге, не освещаемой ни одним фонарем и которая фактически являлась границей города, отделяющей окраинные дома от лесопосадки. По пути им опять-таки никто не встретился, кроме местной кривоногой татарки, которая с лопатой и ведром пыталась перейти дорогу. Они просвистали в сантиметре от ее носа, и она крикнула им вслед:

— Шайтан вас за ногу!

Мотоциклисты внезапно свернули с дороги и въехали в гущу лесопосадки. Они заглушили моторы и некоторое время сидели тихо, как бы прислушиваясь.

— А кто такой шайтан, и почему, собственно, за ногу? — серьезно спросил самый молодой, освобождаясь от шлема.

Трое других хмыкнули и стали сползать с мотоциклов. Тот, который интересовался шайтаном, зажег фонарик и отправился в гущу леса. Остальные зашуршали целлофановыми пакетами.

— Вот мы и на месте, — огласил поляну густой мужской бас.

И если бы не тьма собачья, то у того, который это произнес, можно было бы заметить благородную седину на висках и великолепные пшеничные усы. Кроме того, прямая спина выдавала в нем бывшего военного, а голову украшала солидная лысина. На вид ему было не более сорока. Другой был спортивного вида, лет тридцати пяти, прилично накаченный с короткой спортивной стрижкой. Несмотря на хиповую куртку и жеребячьи мышцы, лицо его было открытым и приветливым. При пристальном рассмотрении в нем улавливалась некоторая застенчивость, так свойственная русскому интеллигенту. Третьей была белокурая девушка лет двадцати. Это можно было разглядеть и без фонарика. Несмотря на юный вид, глаза ее были не по возрасту умны, и в них ютилась непонятная извечная печаль.

Мужчина закурил сигарету и как-то очень меланхолично вздохнул:

— А знаете ли вы, милостивые государи, в какое уникальное место мы прибыли? Это единственный в своем роде город, где еще продолжают строить коммунизм. Но главная достопримечательность в другом: это захолустье всегда славилось пышными красотками, да-да, Рахметов, вам, вероятно, будет любопытно, как холостяку, а тем паче любителю спать на гвоздях: так вот этот невзрачный сонный городок в прошлом веке был главным поставщиком невест для обеих столиц. Кстати, небезызвестная мерзавка Сушкова, так жестоко мытарившая Лермонтова, тоже была родом отсюда.

— Что вы такое говорите? — усмехнулся качок, хрустя в темноте галетами.

— И Княжну Мэри Михаил Юрьевич писал ни с кого попало, а именно с симбирской княжны Киндяковой. Подозреваю, что и Печорин был родом отсюда. Во всяком случае, герой поэмы «Сашка» истинный симбирянин. Об этом Лермонтов пишет прямым текстом. Но и это не все. Оказывается, и наша несравненная коллега, также из этих мест, — тонко усмехнулся патрон, покосившись на девушку.

— Просто фантастика!

Мужчины громко рассмеялись, а девушка нахмурилась. Это почувствовалось даже сквозь темноту. Но к счастью, среди кустов обозначился худощавый силуэт четвертого. Ему было лет двадцать пять, черноволос, строен, лицо не лишено артистического обаяния.

— Тут недалеко есть подходящая канавка, — произнес он.

И все как по команде поднялись с травы и поволокли свои машины в чащу вслед за парнем. Они бросили на дно канавы огромный кусок целлофана, скатили на него мотоциклы, туда же побросали шлемы и куртки, накрыли все это брезентом и тщательно завалили сухими ветками.

— Кажется, все! — отряхнул ладони бывший военный и вытащил из сумки цивильный джемпер. — Выходить будем по двое. Вы, Рахметов с Волковым, следуйте за нами метрах в пятидесяти. Как говорится, на всякий пожарный. А когда дойдете до трамвая, садитесь во второй вагон. Это для вашей же безопасности.

Они перешли дорогу и вошли в парк. На окраине парка находилось кольцо трамвая. Сквозь шелест листвы и едва уловимое дуновение ветра слышалась полуночная жизнь скучного волжского городка с привычным гулом городского транспорта.

— Мне кажется, шеф неравнодушен к нашей коллеге, — насмешливо произнес юноша с артистическим лицом, едва мужчина с девушкой скрылись из виду.

— Скажу больше, ради нее он бросил жену и двоих детей, — отозвался его товарищ. — Кроме того, он организовал ей побег из следственного изолятора. И сам бежал с ней. Точнее, за ней. Словом, история темная. Не советую интересоваться. Кстати, еще не советую ухаживать за этой мадам, нарвешься на полное непонимание. Еще не вздумай называть ее уменьшительно ласкательно. Нарвешься на грубость. А вообще, она баба ничего, если относиться к ней чисто по-деловому. Все прочее не бери в голову, тем более, что завтра понедельник.

Для Маскитова тот понедельник тоже был тяжелым. Точнее сказать, он ненавидел всякий понедельник, поскольку первый день недели всегда ассоциировался с больной головой и прорвой дел. Именно по понедельникам Маскитов активно ненавидел всех. Правда, и по другим дням он не пылал ни к кому особой любовью, но по понедельникам его ненависть приобретала неистовые оттенки.

Ровно в семь он встал угрюмей обычного и подошел к окну. За окном простиралась все та же невеселая картина: несколько тощеньких молодых яблонь и высокий бетонный забор, наглухо отгораживающий его от всего внешнего мира. В это утро небо как-то неожиданно заволокло тучами, хотя весь сентябрь стояла прекрасная солнечная погода. И надо же было исчезнуть солнцу именно в тот день, когда и без того на душе было точно кошки нагадили.

«Как я все ненавижу», — подумал он устало и саданул кулаком по подоконнику. Все плохо, очень все плохо. Приезжала из деревни мать и не выразила никаких восторгов по поводу его краснокирпичного коттеджа и новенького «Форда» в гараже. Два дня она смотрела на бетонный забор, а на третий заявила, что хочет опять в свои родные гнилушки с общим огородом.

Маскитов подошел к холодильнику, достал баночку пива и крепко задумался. Почему так скверно? Перепил. Это понятно. Но тут дело совсем в другом.

Он отхлебнул из блестящей жестянки и некстати вспомнил, что сегодня садиться за руль. Хотя пора привыкать к тому, что уже совсем скоро любой мусорок на перекрестке за одни номерные знаки будет заискивающе козырять Маскитову.

От такой мысли сделалось теплее, но тяжесть на душе осталась. Что еще? Ах, да! Вчерашняя телка в сауне. Эта малолетняя длинноногая тварь, еще не раздевшись, принялась гадать по руке, а он как олух развесил уши. И во всем виноват Канаев. У него такая привычка — подбирать девиц подобного рода.

Проститутка нашептала, что Маскитов в ближайшее время встретится с коварной женщиной, имеющей умысел погубить его, и, судя по всему, ее попытка увенчается успехом, поскольку у него, у Маскитова (самого крутого рэкетира в городе), слабый характер.

И черт с ней, с коварной женщиной, но сказать в присутствии Канаева про слабый характер — это высшая степень наглости. Канаев — тупой мужлан, который больше мешает, чем помогает в делах, однако у него власть. В конечном итоге молодость возьмет свое, Маскитов разделается с ним, но только после того, как утвердится в Москве.

Рэкетир с размаху врезал проститутке по лицу, и кровь фонтаном брызнула из носа. Она залила кровью весь предбанник и всем испортила настроение. За такие вещи убивают. Маскитов сильно помрачнел, и у него пропал интерес ко всему. Он покинул предбанник, сел за столик и стал пить рюмку за рюмкой. Это у него-то слабый характер, у Маскитова, который держит в кулаке весь малый и средний бизнес. Вот именно, что малый. А крупная рыба опять плавает вне его поля зрения.

Было заметно, что этот случай прекрасно поднял настроение Канаеву. Он очень завистлив и при случае всегда предаст.

Маскитов подошел к зеркалу, отразившему его угрюмую сущность, и едва узнал себя в этом опухшем сердитом существе. Выглядел он весьма несвеже и весьма немолодо: красная дряблая физиономия с коричневыми мешками под глазами, черные густые волосы ежиком, растущие почти от самых бровей, колючие, черные глазки, заплывшие со всех сторон. А ведь ему только двадцать шесть.

Он попытался пригладить ежик, щедро полив его одеколоном, и подумал, что неплохо бы бросить пить. Но разбуженная злоба опять накатила на него. Дела идут день ото дня хуже. Из трех свиноферм, оставленных в наследство от Хвостова, две пришлось закрыть, поскольку добыча желудей обходится дороже. Он закрыл бы и третью, но в столице требуют, чтобы продолжал работу. От трансплантации органов он имеет сущие гроши, хотя холодильники переполнены и размещены на его личной земле. Скорей бы стать депутатом. Тогда Маскитов будет ходить в шикарном галстуке и черном костюме от Кардена. Он будет холеным, чистеньким. Будет ездить на машине с личным шофером, и все вокруг будут почтительно расступаться и испуганно заглядывать в глаза. Но главное, у него отпадет необходимость подчиняться высокопоставленным дядям из столицы, которые много требуют и мало платят, хотя бы за кровавые потасовки. А небось сами за свежие трупы срывают хорошие денежки. Конечно, депутатство — совсем другой уровень бытия. Не зря же и ныне покойный Хвостов домогался депутатского мандата.

Маскитов отхлебнул еще пива и решил наконец принять душ. Что же еще такого змеилось в душе и никак не вылуплялось наружу? Уж не сегодняшний ли сон? Хотя из него он не помнил ни фрагмента, но холодное ощущение неслыханной мрачности отпечаталось внутри.

Почему все вокруг так мерзко? — думал он под душем и в столовой, когда пытался проглотить какую-то мерзость из блестящего пакета. — Что же так невесело и нелегко жить в этом паршивом местечке даже с приличными деньгами? Ничто не скрашивает жизнь: ни красивые барышни, ни золотые побрякушки, ни скупленная за бесценок недвижимость. И только власть, полная официальная власть над этим быдлом, именуемым народом, может успокоить душу.

И когда бандит выезжал из гаража на своем новеньком серебристом «Форде», еще большее уныние охватило его. Над головой беспросветная мгла, вокруг качающиеся полуобнаженные деревья, которые уже через месяц будут голыми, корявыми и уродливыми, а земля будет продрогшей, унылой и тоже до чертиков серой, и плохо одетые люди со скучными тупыми физиономиями будут шнырять, словно крысы, на фоне таких же серых «хрущевок», и промозглые ветра будут свистать и таскать всякий мусор по тротуарам. И такое мерзкое, холодное, неуютное зрелище наблюдается в этой полосе восемь месяцев в году.

Он застонал и неожиданно вспомнил, что сегодня ночью ему снилась змея, которая холодно скользила по его дряблому и почему-то старческому телу.

Маскитов поежился и выжал полный газ. Почему же ему так фатально не повезло. Почему он родился именно здесь, в убогом среднем Поволжье, а не где-нибудь на теплых берегах Франции или Греции? Чем он хуже хотя бы тех же негров или индейцев, имеющих возможность ежедневно купаться в океане и ходить в бордели?

Он катил на своем «Форде», глядел по сторонам и активно ненавидел все: неказистые домишки, покосившиеся заборчики, лишенные пышности деревца, но больше всего — прохожих. Вот кого бы давить и давить, и расчленять потом на органы, думал он с ядовитой усмешкой… и вдруг на трамвайной остановке улицы Чернышевского неожиданно увидел ее.

Приблизительно в это же время на той же улице в трехкомнатной холостяцкой квартире известного репортера Закадыкина просыпались вчерашние гости. Самый молодой из них, оторвав от подушки голову, заметил, что его наставник давно бодрствует и бодрствует чисто по-обломовски, не вставая с дивана. Рахметов по обыкновению пожирал очередную книгу, бесшумно переворачивая страницу за страницей, и зрачки его бешено бегали, словно ловили ту самую неуловимую русскую мысль, которая то куда-то бесконечно убегает, то к чему-то с кровью в горле призывает. Юноша спал на раскладушке и по причине ее сильной скрипучести часто просыпался, поэтому не очень хорошо выспался. Рахметов же выглядел бодро.

— Который час? — спросил Сережа.

— Отдыхай, — отозвался Рахметов. — Нам приказано не высовываться из квартиры. А жаль. Говорят, здесь пиво отличное.

— Мы одни? — повертел головой юноша, нашаривая на стуле брюки. — Шеф, как я понял, опять на задании с нашей коллегой.

В голосе стажера звучала едва уловимая ирония, но товарищ ее не поддержал.

— Ты прав, коллега уже работает. А шеф, я думаю, решил показаться семье.

— Он тоже из этих мест?

— Тоже! Я же тебе рассказывал. Майор помог ей бежать из следственного изолятора. И сам, разумеется, бежал. А куда деваться? Ведь он и был тем следователем, который вел ее дело.

Стажер присвистнул и в некотором замешательстве отправился в ванную. Когда минуту спустя он возвратился бодрым и умытым, то спросил полушепотом, с опаской поглядев на дверь:

— Что же она совершила?

Рахметов оторвался от книги и, внимательно взглянув на юношу, со вздохом изрек:

— Не старайся познать непознаваемое. История тут не простая. Если говорить коротко, она перерезала горло одному местному мафиози, да-да, тому самому, ради чьего наследства мы сюда прибыли.

Глаза юноши стали такими круглыми, что его товарищ расхохотался. Ему вдруг вспомнилось, как этого пацана с отчаянным лицом и самодельным плакатом на груди он встретил у метро Новослободской. На плакате, разрисованном разноцветными фломастерами, было написано: «Бескорыстные патриоты, откликнитесь!»

Патриоты не только не откликались, но даже не подымали глаз на явно спятившего парнишку. Они озабоченно прошмыгивали мимо, и им не было никакого дела до разваливавшейся Родины. Рахметов, понаблюдав немного, отвел пацана к своим в катакомбы.

— За что же она его, если это, конечно, не военная тайна? — продолжал допытывался стажер.

— Наверное, как и ты, решила побороть мафию в одиночку. Но это абсурд, дорогой коллега! Мафию обслуживают профессионалы из госбезопасности, те самые, которых упразднила новая власть. Только они никуда не делись. Они нашли свою нишу в криминальных структурах. Но и патриоты никуда не делись. Запомни это! И пускай мы вынуждены сидеть пока под землей, но это до поры до времени. Я имею в виду истинных патриотов, любящих национальную культуру, а не тех идиотов, орущих на площадях о нуждах своих хозяев.

— Это я уже слышал! — ответил Серега.

— Прекрасно! Тогда давай пожуем.

Они отправились на кухню, залезли в холодильник, но, кроме яиц, ничего не нашли. Это их не обескуражило. Друзья бодро поджарили глазунью из шести яиц, накрошили в нее лук, посолили, поперчили и жирно намазали горчицей. Затем все это уплели в один присест, облизали вилки и поставили на плиту чайник. Потом, когда сыто отвалились на спинки стульев, Рахметов, как бы продолжая незавершенный разговор, произнес:

— Так ты толком не рассказал, что у тебя стряслось на личном фронте?

— Но и ты не рассказал, что у нее с нашим шефом?

— Абсолютно ничего, — пожал плечами Рахметов. — Он просто ходит за ней хвостом, а она девица умная. Ничего себе не позволяет ни с ним, ни с кем-либо другим. А тебя, как я понял, патриотом Родины сделала личная обида?

— Почему же обида? — нахмурился стажер. — Может, у меня сердце болит за Отчизну?

— Отчизна отчизной, но именно личные обиды делают историю, а не «души прекрасные порывы». Про порывы сердца сочиняют историки, а что мы видим на практике? Обиженного Македонского, обиженного Цезаря, обиженного Наполеона! Еще неизвестно, состоялся бы Сталин, как диктатор, если бы над ним так не потешались товарищи по партии? Еще неизвестно, был бы двадцатый съезд, если бы Хрущева так не унижал Иосиф Виссарионович. Да и Ленин, честно говоря, не с хорошей жизни ринулся в революцию, он с позором проиграл два адвокатских дела. Кстати, и Гитлер если бы состоялся как художник, то вряд ли бы занялся политикой. Потому что политика, друг мой, — удел обиженных или крутых неудачников. Словом, выкладывай! Я пойму.

Пунцовая краска залила лицо молодого парня. Он отвернулся к окну и выдавил из себя через силу:

— В общем, история банальная. Жена у меня актриса, женщина красивая. Жили мы с ней на две актерские зарплаты, а какие сейчас у актеров зарплаты, тем более в провинции. В общем, узнаю я в один прекрасный день, что мою жену взялся спонсировать один из «новых русских». А сам понимаешь, за какие услуги эти животные могут отваливать деньги! Словом, в тот же вечер собрал я свой чемоданчик и укатил в Москву.

— И даже не поговорил с ней?

— О чем?

— М-да, — пробормотал Рахметов после неловкого молчания. — Может, не следовало пороть горячку? Может, все не так страшно, как тебе вообразилось? Должно быть, и дети есть?

— Дочь.

В эту минуту закипел чайник, и старший коллега не спеша сыпнул в чашку заварки. Затем налил кипятка и поставил на середину стола пакет со слипшейся карамелью.

— А почему, собственно, ты сразу решил ринуться в борьбу, а не на сцену какого-нибудь столичного театра. Ведь ты же талантливый актер с дипломом ГИТИСа.

— Кому это теперь нужно: разумное, доброе, вечное? — махнул рукой Сережа. — Толпе нужны «мыльницы» и порнухи. А «новых русских» нужно давить как тараканов.

Умудренный опытом товарищ укоризненно покачал головой и печально произнес:

— Благодари Бога, что встретил меня, а не какого-нибудь прохиндея. А то тусовался бы сейчас с уголовниками или либерал-демократами. Ведь из обиженных легче всего лепить пельмени для пушек. А давить не рекомендую, даже во имя добра. Ради чего, собственно, брать на душу грех? Убивая даже во имя справедливости, ты берешь на себя карму убитого.

— А как же бороться? — пробурчал Сережа.

— Вот чем! — ответил Рахметов, указывая на лоб. — Ибо только дурак берет на службу армию, а умный берет на службу мудрость, — сказал кто-то из древних. А Достоевский сказал, что отдать за Родину жизнь — это самое простое, а ты посвяти десять лет учебе, а потом своими знаниями принеси человечеству реальную пользу! Только тебя пять лет учебы ничему не научили. Свое образование использовать для терроризма — по меньшей мере глупо! Привыкни к мысли, что мы не революционеры и не узколобые националисты. Мы истинные патриоты, которые хотят, чтобы вся духовность и мудрость, накопленные нашей историей, не ушли в небытие.

— Только я хотел бы знать, как все это будет осуществляться на практике, — недоверчиво покачал головой актер.

— Скоро увидишь…

В ту же секунду девушка на остановке одним своим видом повергла в прах всех голливудских и Канарских красоток из цветных американских журналов. Пролетев мимо и трижды оглянувшись, Маскитов со вздохом подумал, что вот ведь какие рыбки еще попадаются в среднем Поволжье, можно сказать, ничуть не хуже, чем на импортных видеокассетах. И внутри у него все съежилось и закололо от какого-то приступа дикой обезьяньей грусти. О нет, она не его поля ягодка.

Но почему же? — запротестовала козлиная сущность. — Разве у него не достаточно денег? Разве он не хозяин этого заспанного клочка земли? Неожиданно свернув в ближайший закоулок и описав порядочный круг, Маскитов снова поехал по той же улице. Даже из-за угла было видно, что красавица еще не уехала, хотя трамвай уже, кажется, прошел. Почему-то лоб бандита покрылся испариной, и в коленях он почувствовал мелкую дрожь. Маскитов элегантно тормознул и широко распахнул дверцу.

— Девушка, подвезти? — произнес он вульгарно внезапно осипшим голосом.

Перезревшего вида женщины дернулись было с места, но весьма вовремя шевельнули своими средневолжскими извилинами. Вся остановка с любопытством уставилась на «Форд», и он, досадуя на сорвавшуюся глотку, с ужасом подумал, что если девушка откажется, то его самолюбие этого не переживет.

Красотка не отвернулась презрительно, по примеру местных барышень. Она оказалась воспитанной, тонко улыбнулась и без жеманства ответила:

— Спасибо, я на трамвае.

— Зачем же на трамвае? Я вас довезу, не бойтесь! — воскликнул рэкетир, позорно покрываясь пунцовой краской.

Девушка посмотрела в ту сторону, откуда должен появиться трамвай и вдруг спросила:

— А вы в Киндяковку?

— Да куда же еще!

— Тогда, пожалуй…

Бандюга почувствовал, как возликовало у него все внутри, а птичка, сделав элегантный жест, означавший «все равно ни черта не дождешься», изящно опустилась на переднее сиденье.

Вот теперь она моя! — воскликнула его гнилая сущность, и владелец «Форда» выжал полный газ.

Первые пять минут ехали молча. Маскитов никак не мог побороть в себе позорное смущение и краем глаза поглядывал на пассажирку. Ее загорелые, выбивающиеся из-под плаща ноги были непростительно соблазнительными, но сама она не походила на легкомысленную милашку, обожавшую шмотье и шоколад.

Такую бы взять в жены, мелькнула мысль, и снова невыносимо засосало под ложечкой.

— Вы студентка? — прервал молчание водитель.

— Да, — ответила девушка.

— Учитесь в университете.

— В Казанском.

— Так вы в гостях?

— У тетки.

Он тут же смекнул, что исчезни она сейчас, ее не скоро хватятся искать. А вообще, девица до того сногсшибательна, что даже увозить неловко. Но если бы дело было только в красоте. Куколка, кажется, очень не проста. Да и не дура.

— На каком факультете вы учитесь, если не секрет?

— На математическом, с уклоном в астрономию.

Он бросил в ее сторону удивленный взгляд и с провинциальным простодушием воскликнул:

— Может, вас там учат и сны разгадывать? К чему, например, снится змея?

— К коварной женщине.

Маскитов криво усмехнулся, заключив про себя, что коварная женщина в сто крат лучше этой ядовитой мерзости, символизирующей ее. Но змеи все же не так гнусны, как эти проклятые жирные свиньи, снившиеся ему уже пятый год подряд.

Он прибавил скорость и подумал, что такую куколку действительно не всякий решится увезти. Еще он подумал, что впервые сидит рядом с дамочкой, котирующейся первым сортом. Конечно, обладать такой было бы вершиной его идиотских мечтаний. Маскитов с тоской перебрал всех своих многочисленных молоденьких телок и заключил, что все они, по сравнению с ней, беспородные дворняги.

Позавчера он подобную подобрал на центральной трассе и даже не стал с ней вести разговоров: просто набрал скорость и повез за город на виллу к Канаеву. Она же, после бессмысленных угроз, распахнула дверь и пригрозила, что выпрыгнет. Можно было врезать по физиономии, но любопытство взяло верх. Маски-тов прибавил газ, и она действительно выпрыгнула. Было смешно смотреть в зеркальце, как кубарем покатилась она по асфальту, а потом с окровавленным лицом распласталась на обочине. Что ж, сама так захотела. Он было притормозил, чтобы вернуться и прихватить ее на запчасти, но не захотел возиться.

— Значит, учитесь на астрономическом, — повторил он задумчиво. — А сколько интересно астрономы получают?

— Понятия не имею.

Он улыбнулся, догадываясь, что его ежедневный доход равен годовому доходу астронома. Безусловно, это огромный козырь в руках того, кто имеет слабость к красивым девушкам. Но красивая девушка не интересовалась его доходами, и это было обидно. Сейчас бы взять и рвануть за город. И к черту все! Уж она-то не будет устраивать истерик и распускать нюни. Она переживет все молча и гордо, как полагается крале такого сорта. Девушка станет тихо презирать его, и не будет в мире ничего ужасней, чем ее молчаливое презрение. И снова пронеслось в голове, что таких, если увозят, то только на Канары, где уже ожидают океанская яхта и просторная вилла с прислугой.

— Остановите у паровоза, — попросила она.

И сердце его замерло. Остановить, значит, выпустить птичку из рук. Но это невозможно! Ведь у него, у Маскитова, наверняка не хватит финансов на виллу с прислугой.

От мысли, что уже через полчаса он будет обладать этой феей, на лбу выступила испарина и дико перехватило дыхание. Птицей перелетев перекресток, он на полном ходу ударил по тормозам. Они едва не врезались лбами в лобовое стекло, и от дико взвизгнувших шин вздрогнули люди на остановке. Красотка не испугалась и не удивилась. Она улыбнулась восхитительно милой улыбкой и произнесла:

— Лихо вы тормозите.

И снова в какой уже раз за сегодня невыносимо сладко засосало под ложечкой. Прежде чем милашка успела взяться за ручку дверцы, он страстно ухватился за плащ и умоляюще пробормотал:

— Но как ваше имя, девушка?

— Софья, — ответила она.

Два часа спустя они собрались на конспиративной квартире репортера, и майор был чем-то сильно озабочен. В глазах же Софьи светился охотничий блеск.

— Представьте, он клюнул! Попался, как олух. И сразу же пригласил за город…

— В самый их гадюшник? — произнес майор.

Он хмурил брови и был непривычно рассеян. Никто не знал, как у него прошла встреча с семьей.

— Но я предупредила, что приеду с братом, — засмеялась девушка, покосившись на актера.

Рахметов едва заметно усмехнулся, а майор почему-то занервничал:

— Уже приняла решение, не согласовав с начальством. Но во-первых, Сережа еще стажер, а во-вторых — это не шутка забуриться к ним на блат-хату. И потом, одно дело находиться с бандитом в машине, а другое — за бетонным забором в компании отпетых уголовников. К тому же, не забывайте, коллега, Маскитов привык к вседозволенности.

— Он прав. Маскитов — типичная уголовка, — вмешался хозяин квартиры. — Человек для него — тьфу, червяк, которого можно раздавить ботинком.

— А мы сюда приехали не на курорт, — покраснела девушка. — Мы приехали делать дело. К тому же, не столь страшен черт… и мне даже кажется, что в Маскитове брезжит что-то человеческое.

— Что? У этого чмо? — поморщился Закадыкин. — Конечно, это в вашей компетенции — провоцировать ублюдков на праведные поступки, но не забудьте, что у него в личном пользовании три загородных морга и свиноферма из бывших людей. Человек для Маски-това такой же товар, как компьютеры или холо-. дильники. И если Маскитова терпят местные отцы, то исключительно из-за того, что его поддерживают в центре.

— Вот это любопытно, — оживился Рахметов. — За что его так любят в столице?

— В основном за то, что сбывает тут всю их зарубежную дребедень. Причем сбывает чисто по-коммунистически. Уж если в область везут американские куриные ляжки, то все местные куриные фабрики тут же прекращают работать. Как ему удается их останавливать: взятками или угрозами, непонятно, но факт остается фактом. Конкуренции для «окорочков» больше не существует. Скажу больше, по той же причине в области не работает большинство предприятий, потому что мафии нужно реализовывать залежалый импорт.

— А что народ?

— Народ, как всегда, безмолвствует.

— Одним словом, — заключила девушка, — приглашением следует воспользоваться. Мы можем убить сразу двух зайцев: пошуровать в его моргах и выведать насчет миллиарда. А за меня не беспокойтесь. Не в таких переделках была.

— Я тоже «за»! — кивнул Рахметов, поднимая обе руки.

— Не знаю, не знаю, — замотал головой майор, — честно сказать, опасаюсь я что-то за нашу коллегу. Словом, мы это еще обмозгуем, а сейчас давайте расходиться по своим делам.

Они с репортером тут же выскочили из-за стола и начали торопливо одеваться. По озабоченному виду патрона было заметно, что с семьей у него что-то не клеилось, но не все еще было потеряно.

— А вы, — кивнул он Рахметову с Волковым, — можете проветриться, только не особо привлекайте внимание.

Майор хотел добавить еще что-то насчет конспирации, но устало махнул рукой и хлопнул дверью. Когда немного спустя после них конспираторы вышли на воздух, актер спросил:

— А кто такой Маскитов, и что нам от него нужно?

Рахметов не без любопытства поглядывал по сторонам и с наслаждением вдыхал ветреный осенний воздух. Было заметно, что его мозги работали только в одном направлении, где купить пива? Тем не менее он пояснил, что местный бандюга унаследовал от своего шефа один страшный медицинский препарат, при помощи которого человек за шесть недель может сэволюционировать в свинью. У его предшественника, которому перерезала горло их коллега, было целых три свинофермы.

— Ты меня разыгрываешь? — засмеялся Серега.

— Чтоб я сдох! Но не ради этого мы сюда прибыли.

И Рахметов рассказал, что, по их данным, параллельно со свинофермой Маскитов широко развил торговлю внутренними человеческими органами, преимущественно детскими. Видимо, из местных детдомов.

Актер поймал взгляд своего товарища, но так и не определил, смеется он или говорит серьезно.

— Но это чудовищно!

— Более того! Подобный бизнес здесь настолько процветает, что высокопоставленные дяди из столицы, собираются отвалить Маскитову миллиард. На развитие!

— Ты издеваешься! Таких следует убивать из-за угла! И даже фамилию не спрашивать…

Рахметов громко расхохотался и указал пальцем на магазин.

— Чувствую, что пиво там.

И пиво действительно оказалось там. Они взяли по паре бутылок и уютно расположились на лавочке в одном детском скверике.

— Да-да, — пробормотал Рахметов, задумчиво прикладываясь к бутылке, — иногда действительно хочется взять в руки автомат. Но запомни, добро не должно пользоваться теми же методами, что и зло. Вот наше оружие! — указал на лоб Рахметов. — В нашем случае с Маскитовым тебе не мешало бы усвоить одну истину, что тот, кто утверждает свои волчьи законы, тот и сам неукоснительно должен следовать им. Иначе смерть! Как раз Полежаева, наша очаровательная коллега, и пытается спровоцировать волка на какой-нибудь несвойственный ему поступок. Усекаешь?

— Пока нет, — сдвинул брови актер.

— Потом усечешь, — махнул рукой Рахметов.

Чувство животной тоски весь день не покидало Мас-китова. Если он больше не увидит этой девушки, то ему незачем будет жить. И такое заключение по поводу собственной никчемности не столько удивляло, сколько пугало неотесанного рэкетира. Так целый день раскатывая по городу в прескверном настроении, он продолжал ненавидеть все с новой силой, и его архаровцы на заднем сиденье, чувствуя, что с шефом творится что-то неладное, угрюмо сопели и не приставали с разговорами.

Сегодня патрон был особенно щепетилен. Объездив все просроченные фирмы, бандит ни одной из них не сделал поблажки и выгреб из сейфов все до последнего рубля. У кого не было денег, тем включил счетчик. После чего поехал чистить мелкие шопы. Маскитов не пропустил ни одной даже самой задрипанной лавки, безжалостно выгребая мелочь даже из кассовых аппаратов. Не побрезговал он и киосками. Но такое обилие урожая опять-таки не подняло настроения. Он сильно жалел, что выпустил на волю пташку и без конца себе клялся, что в другой раз не будет играть в такую глупую игру, как благородство. А ведь красавица как будто приняла его предложение насчет вечеринки, правда, обещала прибыть с братом, но брат не помешает, если это действительно брат.

При этом глаза Маскитова мутнели от ревности, хотя никаких прав он еще на нее не имел. Да и будет ли иметь? Последний вопрос повергал беднягу в отчаяние, и он всерьез подумывал, а не пустить ли по ее следу архаровцев. Эти найдут. Из-под земли достанут, если приказать. Но как бы своей грубостью они не испортили дела.

— Эх, какую я утром бабенку подвез, — бросил через плечо Маскитов, не вынеся звериной тоски.

— Ну и как она? — оживилась компания сзади, и глаза у подонков залоснились отвратительным нечистым блеском.

Маскитов ощутил к ним такую неприязнь, что готов был расстрелять их из револьвера, но, к счастью, усек между домами мужика с двумя полосатыми сумками.

— Ну-ка тряхните! — приказал он.

И архаровцы переглянулись. Никогда раньше шеф не опускался до такой позорной мелочевки. Они вывернули торгашу карманы и урвали себе по джемперу. И когда сели в машину, Маскитов понял, что всегда ненавидел челноков. Именно они, проклятые коробейники, сбивают цены на самый ходовой товар. Еще он понял, что люто ненавидит и тех, которые покупают у челноков, потому что круто недоплачивают. Но особенно хозяин кипел ненавистью к хитрецам, приспособившимся покупать с машин. Когда он станет губернатором, то под страхом смерти запретит торговлю в конторах, а рынок обнесет железобетонным забором, чтобы ни один козел не смог проникнуть туда, не раскрыв своего кошелька. «Это быдло должно платить за все!» — прошептал он, позеленев от злости, и отпустил архаровцев по домам.

А ночью опять снилась змея, зловеще извивающаяся на его проваленной груди. Она была скользкой, блестящей, с ядовито раздвоенным язычком, и сатанинский ужас мешал стряхнуть с себя эту ползучую гадость. Наутро, когда бедняга встал и увидел за окном железобетонный забор под таким же железобетонным небом, то внезапно подумал, что не хочет быть губернатором в этом сонном захолустье. Лучше быть последним босяком в Лос-Анжелесе, чем первым богачом среди этого средневолжского сброда. К тому же заработок тут однодневный. Сегодня не урвешь, завтра будет поздно. От свинофермы одни убытки. Мясо синюшников отдает тухлятиной, и теперь его не покупает ни одна область. Четыре года никто не жаловался, а на пятом распробовали. Скоты! Вот мясо новобранцев, симулирующих от армии, было отменным. Только где напасешься столько дезертиров в мирное время? Правда, московское начальство обещало развязать войну, но оно много чего обещает. А пока остается промышлять мелким рэкетирством.

Такая невеселая действительность окончательно испортила настроение, и Маскитов поклялся расшибиться в лепешку, но непременно переехать в Лос-Анжелес, даже если ему придется превратить в свиней всю многомиллионную российскую армию. Ведь если они действительно развяжут войну, то сразу откроются новые возможности для экспорта органов в Европу. В этом случае Маскитов нащупает собственный канал для сбыта.

Плюнув на ладони и зловеще усмехнувшись, бандюга наконец решил принять холодный душ. Мылся он долго и тщательно, не жалея дорогого шампуня. Ведь сегодня он увидится с ней, если она, конечно, не обманула.

Но если обманула, то круто об этом пожалеет. А через день он встречается с одной очень важной столичной персоной, которая давно приглядывается к его свиноферме. Персона собирается отвалить ему миллиард для строительства еще четырех свиноферм. Значит, война неизбежна!

Но Маскитов подумает, как лучше распорядиться деньгами. Он может слинять с ними на острова, где его никто никогда не найдет. Он прихватит с собой Софью и заживет как король. Ведь сколько же можно, наконец, возиться с этими чертовыми трупами! А губернаторство в этой дыре его больше не привлекает, потому что теперь у него есть она…

В назначенный час в назначенном месте двое молодых людей (она — очень юная и очень привлекательная блондинка и он — высокий парень с умными глазами, несколько мешковатый на ее фоне) с нетерпением поджидали серебристый «Форд» негласного хозяина города. Оба заметно нервничали, и девушка сквозь зубы пыталась наставлять юношу:

— Не озирайся так затравленно, ты же актер. Помни, что твои родители из бывшей номенклатуры, а сам ты избалован, не глуп и закончил с отличием МГУ, факультет международной журналистики.

— Но я ни бельмеса в английском, — возражал юноша.

— Неважно, — отвечала она. — Там, куда мы едем, и на русском изъясняются с трудом. Итак, ты мой младший брат и должен во всем мне повиноваться.

— Мы же договорились, что старший.

— Тогда — тем более. Кстати, едет! Встань как-нибудь повальяжней и натяни улыбку!

После того как перед ними тормознул серебристый «Форд», актера нельзя уже было ни в чем упрекнуть. Он небрежно обнимал сеструху и снисходительно разглядывал пунцового рэкетира, неуклюже вывалившегося из машины с корзиной роз. Бандит с корзиной выглядел типичным идиотом, поскольку подобную процедуру проделывал впервые. Он сам не ожидал от себя такой светскости и от этого был несколько сконфужен.

— А я уж подумывал, что вы не придете, — сказал он дурацкую фразу, расползаясь в широкой улыбке, и в его интонации чувствовалась бесконечная инфантильность.

Бесконечно инфантильно глядел он на свою возлюбленную, и сочетание восторга с гордостью за себя делало его еще глупее. Хозяин потянулся губами к ее ручке, но вперед выступил братец и развязно протянул ладонь:

— Альфред! А это моя сестра.

Маскитов осклабился и любезно тряхнул руку. Девушка из вежливости понюхала розы, после чего бросила корзину на заднее сиденье, и молодые люди поехали.

На актера напало вдохновение. Он всю дорогу балагурил и тонко иронизировал над сентиментальностью в доску втюрившегося рэкетира. До Маскитова не доходило, а сестренка то заливалась журчащим смехом, то толкала актера локтем. Тем не менее оба очень четко запоминали дорогу и чувствовали, как за ними на приличном расстоянии следуют два мотоцикла.

Ровно через полчаса компания прибыла на место, и девушка не могла не вздрогнуть от мрачного вида железных ворот и глухого бетонного забора под колючей проволокой. Ведь она тут уже была. Актер с нескрываемым любопытством поглядывал по сторонам, и ничто не обошло его внимание: ни огромные черные собаки, звенящие цепью в глубине двора, ни двое шкафообразных парней, покуривавших у ворот с пистолетами на поясе, ни мощная сигнализация, которой был обнесен этот дом. Во дворе уже стояло несколько иномарок, и из двухэтажного дома с колоннами доносилась блатная музыка.

Остановив машину, Маскитов тут же поспешил выпрыгнуть и открыть даме дверцу. Дама уткнулась в розы, чтобы подавить улыбку, а актер закатил глаза.

Когда они поднялись в полутемную гостиную, где уже было несколько мужчин и женщин, девушка тут же определила, что здесь собрался редкостный сброд. Мужчины сплошь из рода аля-лопахиных, из-под модных костюмов которых пробивалась полузвериная сущность, женщины одна вульгарней другой, в полуобнаженных платьях и с фантастическими причесонами. Юная гостья сразу ощутила на себе сальные взгляды.

Зала была огромной и щедро устелена толстыми коврами. Девушка узнала и ее. Но картин на стенах уже не было, а вместо них висели роскошные светильники из чешского стекла. С потолка свисала огромная театральная люстра. Из угла вопил магнитофон. Посередине стоял стол а ля форшет, но в отличие от европейского, на нем, кроме бутербродов и салатов, были еще фарфоровые кастрюли с дымящейся ухой из осетрины. Вообще, стол был завален весьма разнообразно: от диковинных африканских фруктов до малосольных огурцов.

Гости сидели в креслах, переговаривались, покуривали и опустошали свои рюмки. Серега не без тревоги замечал, как мужская половина обволакивает недобрым взглядом его дорогую «сестренку». Когда подопьют, будет трудно, подумал он и пожалел, что послушал Рахметова и не взял с собой пистолет.

Маскитов, прежде чем усадить гостей в кресла, подвел их к хозяину дома, Канаеву. Про него тоже инструктировали. Он был кем-то вроде крестного отца. Именно Канаева актер опасался больше всего. Его же милая коллега не опасалась никого.

Крестный папа был среднего роста, лет сорока пяти, лысый, толстый и несколько обрюзгший от бесконечных пьянок. Папа долго чмокал ручку новоявленной, и нечистый взгляд его говорил, что он желает такую же кралю. При этом Серега думал, что неплохо бы слинять отсюда до того, как хозяин напьется.

Маскитов глядел на свою гостью обожающими глазами, и счастливая улыбка ежеминутно озаряла его неотесанную физиономию. Он петухом гарцевал вокруг ее кресла и, угощая даму шампанским, сам пил рюмку за рюмкой.

Впрочем, в какую-то минуту пить начали все, словно объявили «на старт, внимание, марш!» Пили жадно, много и без разбора. При этом пихали в рот все подряд, неаккуратно роняя крошки на собственные рукава и бархатные юбки дам. По мере того как шло время, эта великосветская орда все более теряла первоначальный облик. Мужчины делались пунцовыми, женщины все более развязными. Многие уже не пользовались вилками, стоя у стола, и лазили в тарелки руками, а потом их облизывали или обтирали о штаны. И чем больше вечеринка превращалась в общенародную попойку, тем наглее и сладострастней становился взор Канаева. Весь вечер не сводил он с девушки глаз, и Серега был начеку. Единственно, что не давало актеру повода для паники, железное спокойствие коллеги.

Наконец, когда быстрые танцы с визгом и задиранием юбок миновали и потные гости попадали в кресла, Маскитов пригласил мадемуазель на медленный. Он был уже достаточно пьян и совершенно обалдевал от ее юного запаха. Влюбленный бандит ухватился за девичью талию, как за нечто священное и ощутил, как у него изнутри рвется наружу что-то небывало героическое. Это удивляло его. Она же едва сдерживалась.

— Это ваши друзья? — спросила девушка, отворачиваясь от пьяной физиономии.

— Это все козлы! — ответил он. — А вон тот, что мнит из себя крутого мафиози, всем козлам козел!

Маскитов кивнул в сторону Канаева, и Софье стало не по себе. К этому времени в гостиной уже было достаточно оживленно. Гости шумно переговаривались, пытаясь перекричать магнитофон, кое-откуда уже доносилась откровенная матерщина, а некоторые мужчины, не стесняясь присутствующих, тискали хохочущих женщин. Гостья делала вид, что ничего не замечает, а лицо Маскитова изображало отвращение.

— Как меня все это забодало, — вздохнул он сердито. — С кем мне приходится общаться по долгу службы.

— А где вы служите? — неловко спросила девушка.

И Маскитов не мог не улыбнуться ее вопросу. Немного помолчав, он серьезно ответил:

— Возглавляю один инвестиционный фонд.

Маскитов действительно мечтал открыть подобную контору, куда бы люди несли свои сбережения сами и при этом холуйски заискивали. Все-таки те ребята оказались поумней. А вот он немного припоздал.

— Но ведь все инвестиционные фонды — сплошное жулье, — ужаснулась девушка и даже негодующе отпрянула от него.

— Что вы! — заверил он добродушно. — У нас все честно. Вкладчики очень довольны!

Маскитов улыбался ее детской наивности и думал, что когда увезет ее на острова, то сделает все возможное, чтобы она никогда не узнала, чем пахнут настоящие деньги?

— Но, сказать откровенно, я не возражаю против таких фондов, которые прикарманивают деньги вкладчиков, — произнес он мягко. — Ведь, по совести сказать, не фонды обманывают людей, а это люди обманывают сами себя. Люди не хотят работать, а хотят, чтобы за них работали другие.

— Что вы такое говорите! — воскликнула девушка, делая ужасные глаза.

— Да-да, Софьюшка! Люди должны сказать спасибо таким компаниям, которые учат уму разуму. Учение, как известно, стоит дорого. Ведь эта наша национальная тупость расплодила жуликов подобного рода.

— Да это же гнусно! — топнула ножкой гостья, и в ее глазах блеснули слезы.

— Но я в поте лица зарабатываю деньги, — заверил бандюга, — и зарабатываю немало.

Тут Маскитов не выдержал и стал отвратительно хвастать про то, какую бешеную прибыль можно иметь благодаря талантливой постановке дела, и что у него трехэтажный коттедж в городе, но он еще строит белокаменный дворец за городом, да такой, что канаевская вилла по сравнению с ним — жалкий сарай и что у него тут все схвачено, куплено и содержится под строгим контролем.

Девушка слушала затаив дыхание и своим наивным хлопаньем ресниц поощряла его откровенность. А хвастун не мог остановиться и продолжал бить кулаком в грудь, что деньги ему валятся на голову сами. Вот скоро, к примеру, ему на счет упадет миллиард.

— Так уж сам и упадет? — недоверчиво покачала головой гостья.

— Сам! — воскликнул пьяно Маскитов, выкатывая глаза и снижая голос до шепота. — И упадет не позднее, чем послезавтра…

На этом моменте Серега заметил, как сильно побледнела девушка, как быстро поднесла ко лбу ладонь и безжизненно закатила глаза. Случилось что-то из ряда вон выходящее, — смекнул актер и ветром вылетел из кресла.

За всем этим хозяин наблюдал очень внимательно и, разумеется, догадывался, что гости Маскитова не так просты, как кажутся на первый взгляд. А когда милашке сделалось плохо, Канаев насторожился, догадавшись, что здесь что-то не то. Последнюю сцену, с вынесением гостьи из залы, ему досмотреть не удалось: помешал вошедший банкир из старой гвардии. Канаев всей душой ненавидел Маскитова. Старая гвардия была милей, но Маскитова активно поддерживал центр, и именно на него в Москве ставили основную ставку. Маскитовы были из тех, кто не только дышали в затылок, но уже и грубо наступали на пятки. Эти втрое ненасытнее, поскольку из босяков. Для таких нет ничего святого.

— Проклятое шампанское, — лепетала девушка, закрывая лицо ладонями, и актер, включившись в игру, выговаривал ей с укором:

— Говорил, сестричка, не пей! У тебя же аллергия…

Бедняжку внесли на руках в соседнюю комнату, осторожно уложили на диван, и больная сквозь растопыренные пальцы указала глазами на дверь. Стажер все понял, театрально распахнул окно и с отчаяньем воскликнул:

— Ей срочно нужен компресс.

— Компресс? — переспросил Маскитов, чувствуя как сердце переполняется дурацкой самоотверженностью. — Сейчас сделаем!

Он пулей вылетел из комнаты, и девушка вскочила с дивана.

— Нам надо сматываться, там мой отец!

Актер без лишних расспросов метнулся к выходу и, обнаружив пустой коридор, потащил коллегу в сторону лестницы.

— Туфли на каблуках с детства ненавижу, — прошептала девушка, едва ее каблучки зацокали по ступеням.

Она остановилась, сняла обе туфельки и босиком понеслась за Сережей через темный канаевский двор. Не успели они отдышаться за машинами, как в комнате на втором этаже, из которой они только что сиганули, ярко вспыхнул свет. Молодые люди притворились невменяемыми и вразвалочку направились к воротам. Сзади загремел цепью огромный дог, и навстречу вышел охранник с кобурой на боку.

— Отворяй, командир! — вульгарно крикнула девушка, и добавила, запинаясь, как бы обращаясь к братцу: — Мы его должны встретить сами, а то обидится!

Она подняла кверху палец и начала с хохотом валиться на спутника. Охранник недоуменно осмотрел их с головы до пят и, когда его пальцы опустились на рацию, у актера на лбу выступил пот. Стажер тут же вцепился в кобуру охранника и радостно закричал:

— Салютуем, командир! Дай бабахнуть!

Парень молча оторвал его от пояса и сделал знак сидящему в будке. В ту же секунду ворота бесшумно отворились, и девушка возмущенно закричала:

— Его еще нет! Смотрите, какой мерзавец!

Пьяная парочка, покачиваясь и что-то невнятно бормоча, вышла за ворота и вскоре их нечленораздельные голоса затихли в густой темноте. Охранник пожал плечами, взглянул в бинокль и спросил напарника:

— Ворота прикрыть или как?

— Прикрой, — ответил напарник и включил радиоприемник.

А в эту минуту девушка с юношей во весь дух неслись вдоль забора к березовой роще, где за колючими кустами их товарищи оставили гоночный мотоцикл.

— Ну что? Где он? — нервничал стажер, обдирая руки о проклятые кусты.

— Здесь. Не психуй! Я, кажется, во дворе обронила туфельку.

Молодые люди запрыгнули на мотоцикл и рванули через рощу к дороге. Через мгновение они уже неслись по шоссе в сторону города. А между тем Маскитов пьяно носился по обоим этажам канаевской дачи и тщетно взывал к возлюбленной. И чем чаще натыкался он на пустые комнаты, тем отчаянней становилось его лицо. Он скрежетал зубами и проникался лютой ненавистью к хозяину дома, так слащаво чмокнувшему пальчики его гостье.

Пунцовый и вне себя от злости спустился он в залу, где продолжалась отвратительная вакханалия под опостылевшие Дерибасовские мотивы. Встретившись с насмешливым взглядом Канаева, зарвавшийся гость пошел прямо на него.

— Где Софья? — спросил он сквозь зубы, чувствуя как глаза его наливаются кровью.

— Сбежала? — улыбнулся Канаев, злорадно осматривая его с головы до ног. — Поздравляю!

— Да я тебя за нее… — заревел Маскитов, хватая Канаева за грудки.

Дрожь и испуг прокатились по залу. Гости все как по команде притихли, смирно потупили взоры, и только магнитофон продолжал так же хрипло и нагло надрываться. Канаев с презрением отодрал от себя потные руки и, встряхнув Маскитова, прохрипел ему в самое ухо:

— Держи себя в руках, идиот!

Приблизительно в это же время другая половина мотоциклистов во главе с Закадыкиным сползала с железобетонного забора загородного морга Маскитова. Все трое были ошеломлены и раздавлены.

— Дай сигарету, шеф! — произнес некурящий Рахметов, в изнеможении валясь на траву.

Закадыкин дрожащими руками извлекал из кинокамеры кассету и сквозь зубы гневно бормотал:

— Вот сволочи! Я знал, что они сволочи. Но не до такой же степени. Даже запереть как следует не сызволят.

Бывший санаторий «НАФ-НАФ» имел за колючей проволокой три огромных каменных здания и несколько летних деревянных домиков. Домики были не заперты, и друзья обнаружили в них кучи всякой ношеной одежды. В одном сарае отважная тройка вздрогнула от неожиданности. Пол был сплошь усыпан детской обувью разных размеров. На дверях зданий висели амбарные замки.

Друзья надели черные маски и вошли в сторожку. На их шаги с топчана нехотя поднялся дремучий старикашка, воняющий пивом и свиньями. В его сонном взгляде было столько равнодушия, что майор даже не стал надевать на него наручники, а только оборвал телефонный провод. Над топчаном висел ящик с ключами, но старик и не подумал препятствовать, когда Рахметов потянулся за ними. Он, ни слова не говоря, снова лег на топчан и повернулся на другой бок.

Когда тройка вошла в огромный холодильник, находившийся в здании, с репортером сделалось плохо. Он выронил из рук камеру и стал медленно сползать по стене.

В морге в ужасном беспорядке валялись горы расчлененных трупов. Тут же в соседней комнате находилась лаборатория для их обработки и упаковочный цех. То же самое мотоциклисты обнаружили и во втором здании. А в третьем, более прибранном и комфортабельном, под белыми простынями лежали замороженные дети.

— Ну суки, ну сволочи, — бормотал без конца За-кадыкин, чувствуя тошноту в каждой клетке своего тела. — Вы заметили, как все здесь аккуратно оборудовано? Прямо маленькая фабрика по производству консервов!

— Ты заснял усыпальницу? — мрачно перебил патрон.

— Я все заснял. И усыпальницу в первую очередь. Как в ветеринарной лечебнице — специальная зала для усыпления. Усекаете, Рахметов, трупы сюда завозят полуживыми…

Через пятнадцать минут два мотоцикла уже бешено рассекали темноту центральной трассы, ведущую на Родину вождя мирового пролетариата. Только перед въездом в город их пути разделились. Один мотоцикл с двумя пассажирами стремительно полетел в аэропорт, другой — на тихую улицу Чернышевского.

На следующий день на конспиративной квартире за чаем был созван срочный консилиум.

— Как же мы не учли твоего отца? — удивлялся майор, вглядываясь в голубые глаза коллеги. — Как же он умудрился выпасть из нашего расчета?

— Честно сказать, я сама про него забыла, — виновато хлопала ресницами девушка. — Я и вообразить не могла, что он докатится до такой жизни. Представляете, танцую я с этим бандюгой, который вот-вот уже готов расколоться про свой разнесчастный миллиард, и вдруг, глазам не верю: входит мой родной отец, смотрит и не узнает. Я сразу закрываюсь руками и начинаю валиться в обморок. Слава Богу, сработало! Да и Сережа вовремя сориентировался.

— Тебя он точно не узнал? — недоверчиво переспросил шеф.

— Кажется, нет! А то бы бросился на шею, а не встал к нам спиной.

Майор задумался и рассеянно вытащил из пачки сигарету:

— Может, оно и к лучшему, что так произошло. Еще неизвестно, чем бы все это вчера закончилось. Главное, что программу минимум мы выполнили. Морги отсняли. И Закадыкин уже находится на полпути в Мюнхен. Через пару дней начнется международный скандал и кое-что просочится на НТВ. Но вот какая неприятность. Мы оставляем здесь вещественное доказательство. Я имею в виду туфельку. Если мы везде будем оставлять подобные следы, то неровен час провалим всю организацию.

— Но не все так страшно, шеф! — вмешался Рахметов. — Маскитову никогда в голову не придет заподозрить Софью в шпионаже. А если говорить о программе минимум, то мы еще не разведали, на что Маскитову спускают миллиард.

— Маскитов не заподозрит, а вот Канаев может догадаться, — произнес сквозь зубы шеф, думая о своем. — А впрочем, раз так случилось, давайте вместе подумаем, как сделать, чтобы туфелька сыграла в нашу пользу. Значит, дорогая коллега, говоришь, миллиард он получит послезавтра, то есть уже завтра? А во сколько, интересно, прибывает из Москвы самолет?

В эту же минуту в блестящей голове патрона возник остроумный план. Когда он был изложен, мужчины расхохотались, а девушка потупила взор. После чего майор стал торопливо бриться.

— Опять к жене, — подмигнул Рахметов.

И стажер понимающе поднял бровь. Девушка тоже стала собираться, но патрону это не понравилось.

— Ты куда? — спросил он сурово.

— На кладбище, — ответила она, и глаза ее повлажнели.

Когда они ушли, Рахметов завалился с книгой на диван, а стажер включил телевизор.

— Как тебе вчерашнее общество?

— Точно дерьма наелся.

— Привыкай! Это будущая Российская власть.

— Окстись! — замахал руками стажер. — Я думал ты оптимист.

— Я реалист, — отозвался Рахметов. — А для дела быть холодным реалистом, куда предпочтительней, чем восторженным оптимистом. Уж поверь мне! Мудрый Аристотель говорил, что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Так что, дорогой мой, дело вовсе не в коррупции, а дело в самом народе. Допускаю, что и Россией когда-нибудь будут править достойные отцы, но только тогда, когда народ поумнеет. А нынешняя бандитская власть ненавидит и боится свой народ.

— Неужели боится? — покачал головой актер.

— Естественно! Потому что слишком свирепо его ограбила. Обрати внимание, какие иезуитские решетки ставят на окнах своих коттеджей так называемые «новые русские». Это от страха, мой друг! Они сами посадили себя за эти решетки и, должно быть, завидуют последнему нищему, который гуляет под их окнами без охраны и все, заметь, о чем-то думает. Ты спросишь, почему вчерашняя номенклатура так неистово поносит нынешний режим, хотя именно этот режим и дал ей возможность хапнуть всю народную собственность. Это опять-таки от страха! Ведь ее мечта — полицейское государство, которое бы взяло под контроль все, даже мысли, и мысли в первую очередь, особенно тех самых нищих, что слоняются под их окнами.

— Значит, народное возмездие все-таки грядет? — улыбнулся актер.

— Когда-нибудь, да грядет, — серьезно ответил Рахметов, вспоминая вчерашние распотрошенные трупы. — Ничто в этом мире не вечно, а тем более народное терпение…

Схватить за грудки самого Канаева — это не шутка. Маскитов понимал как никто другой, но это его мало беспокоило. Канаев же интуитивно унюхал, что тому, на кого в столице ставят ставку, кажется, пришел конец. Хозяина дачи крайне встревожили и неожиданные гости Маскитова, так внезапно исчезнувшие, несмотря на охрану и сигнализацию. Странное сообщение охранников, что девушка с парнем не вязали лыка и ждали какую-то машину, еще больше насторожило Канаева. Не иначе, как профессионалы, подумал он и тут же позвонил в Москву кому, следует. На том конце провода долго расспрашивали про необычных гостей Канаева и тоже сильно занервничали. Они велели следить за Маскитовым и ждать дальнейших указаний.

Маскитов же в тот милый вечерок никак не мог смириться с исчезновением Софьи. Он готов был рыдать и рвать от тоски волосы. Как сумасшедший бандюга рыскал по двору, звал возлюбленную и дико скрежетал зубами. Наконец наткнулся в темноте на крохотную туфельку и, узнав по запаху кому она принадлежит, вожделенно поцеловал ее в носочек. Канаев, наблюдавший эту сцену из окна, сплюнул на пол и приказал орлам ехать за ним.

На следующее утро бандит проснулся в упадническом настроении. С трудом продрав глаза, он неожиданно понял, что дальнейшее существование без этой девушки не только будет лишено какого-либо смысла, но вообще станет невыносимо гадостным. Он осторожно снял с тумбочки туфельку, вдохнул ее божественный аромат и тут же поклялся отыскать чаровницу во что бы то ни стало. Бедняга бодро принял душ, побрился, выпил рюмку коньяку и, сунув туфельку под рубашку, уже собрался спуститься в гараж, но раздался телефонный звонок.

Звонили из Москвы. Они ставили в известность, что намерены прилететь завтра и чтобы он, будущий губернатор, был у Канаева в пятнадцать ноль-ноль как штык, что опаздывать они не советуют, а неявку рассмотрят как увиливание от соглашения.

Подобный суровый тон удивил Маскитова, ведь о встрече было договорено заранее. И вдруг он вспомнил, что вчера, когда вернулся домой, на сигнализационном табло горели четыре красные лампочки. Это означало, что в его загородном морге кто-то полазил. Только кто посмел сунуться туда, под колючую проволоку, в этой безмозглой безропотной дыре? — подумал он спьяна и, сославшись на неисправную сигнализацию, не стал звонить архаровцам.

Но тревожные мысли занимали не более минуты. Ведь сегодня он должен будет разыскать ее. А завтра он сделает все возможное, чтобы заполучить миллиард и укатит с ним и со своей невестой на острова.

Сердце бандита сильно защемило, когда он представил себя летящим с Софьей в самолете на какие-нибудь Багамы или Канары. Маскитов судорожно вдохнул сырого сентябрьского воздуха и вихрем вылетел вон.

Он поехал на остановку Чернышевского, где увидел Софью впервые. Своим архаровцам хозяин приказал высматривать хорошеньких блондинок, а сам помчался в Киндяковку, где пару дней назад высадил у паровоза свою очаровательную пассажирку. По пути пришлось снять с маршрутов людей и расставить на трамвайных остановках.

Целый день без устали носился Маскитов от машины к машине и не замечал, как мрачнели его орлы. Один из них пробормотал как бы про себя:

— Чувствую, что вернусь домой с пустыми карманами.

Но Маскитов не обратил внимания. Через час тот же лоб спросил у патрона прямо:

— Чего я буду иметь за мое дежурство?

— Вот, чего! — прохрипел главарь, поднося к его носу кулак.

Только на большее не было времени. Хозяин снова понесся на остановку, где стоял паровоз, предварительно приказав архаровцам задерживать всех красивых блондинок с размером ноги тридцать пять. Только к вечеру, когда он уже отчаялся и устал как собака наконец сообщили, что на остановке Чернышевского орлы поймали ту, которую он ищет. Как невыносимо затикало в висках, как потемнело в глазах и оборвалось сердце! Черт! И влюбленный олух на скорости сто двадцать километров полетел к дежурному автомобилю. Но когда на заднем сиденье «девятки» увидел двух крашеных ПТУшниц, глаза его налились кровью.

— Идиоты! — возопил он. — Я же сказал с размером ноги тридцать пять, а не сорок два.

Патрон отпустил всех по домам. И орлы, не заработав за день ни рубля, отбыли в необычайном унынии. Но и через такое обстоятельство перешагнул негласный хозяин города. Он был настолько измотан, что не нашел в себе сил поужинать и раздеться. Выпив баночку пива, Маскитов повалился на кровать прямо в одежде, прижав к груди эту крохотную очаровательную туфельку. И ночью ему снился престранный сон.

А снилось ему, будто Софья берет его за руку и ведет в роскошный просторный коттедж под серебристой крышей. И удивлению влюбленного бандита не было конца, потому что этот загородный дворец он начал строить только недавно, а ведь вот уже как вымахал, и даже стекла вставили в пустые рамы. Маскитов отчетливо чувствовал запах своей прелестницы, чувствовал прелесть ее волос, но почему-то не ощущал никакого счастья, а ощущал тревогу. Софья собственноручно отворила двери, но сама в дом не вошла, а пропустила хозяина. И когда хозяин переступил порог этого странного дома, возлюбленная с ехидной улыбкой сделала ручкой и захлопнула дверь. Ну уж нет, — подумал во сне Маскитов, — со мной такие штуки не проходят. Несчастный начал молотить по дубовой двери, но дверь оказалась запертой наглухо. Точно крышка гроба, угрюмо подумал он и проснулся.

Рэкетир потрогал туфельку, пахнущую Софьей, и сказал себе твердым голосом: «Сегодня я ее найду. Расшибусь, но найду!» Он резво вскочил с постели и, как обычно, поспешил под душ. Но не успел и ступить шагу, как опять зазвонил телефон. Почему-то сердце его перестало стучать, и когда он в страшном волнении поднял трубку, то не поверил собственным ушам. Это была она.

— Привет! Извините, что звоню так рано. Когда мы с братом уезжали от вас, я потеряла туфельку. Мы очень спешили. У нас было заказано такси… Вы не знаете, где она?

— Она у меня! У меня! Я подобрал ее во дворе, — воскликнул бандит радостно. — Как приятно, что ты звонишь. Но откуда ты знаешь телефон?

— Вы мне сами сказали, когда мы танцевали. Видите ли, мы завтра уезжаем в Казань. Не сможете ли вы сегодня встретиться со мной и передать туфельку?

— Где и когда? — задохнулся Маскитов, чувствуя, как перехватывает дыхание от того, что она уезжает.

— Если вам не трудно, в Больших Ключищах у магазина. Я буду в три. Сможете?

— Конечно, смогу! Только почему в Больших Ключищах, и почему в три? Я могу хоть сейчас подъехать к твоему дому.

— Извините, но сейчас страшно некогда. Я собираю чемодан. А в три мы поедем к тетке в деревню. Итак, жду в три в Больших Ключищах. Не забудьте туфельку!

Она положила трубку, не дав ничего произнести, и Маскитов задохнулся от распирающих его чувств. Вот же черт! Сон, оказывается, был в руку. Он сунул туфельку за пазуху и, окрыленный, помчался в гараж.

Еще никогда в жизни время для Маскитова не тянулось с такой неохотой. Целый день носясь по делам, он без конца поглядывал на руку и проникался подозрением, что часы неисправны. Орлы на заднем сиденье недоуменно переглядывались и не говорили ни слова. Бригада объезжала фирмы, магазины, мелкооптовые лавки и везде вырисовывалась одна и та же картина: не было денег. Маскитов либо потерял нюх, либо прикидывался шлангом, потому что понимающе кивал и с глупой улыбкой разводил руками. Он никому не грозил, не бил морду, не включал счетчик, а только снова озабоченно поглядывал на циферблат. Даже когда на рынке они увидели крытый газик, нагло торгующий курами, и тогда Маскитов махнул рукой и не стал останавливаться. Такого еще не было. Архаровцы снова недоуменно поглядывали друг на друга и угрюмо помалкивали. День опять обещал быть безденежным. Ко всему прочему, орлы заметили, что за ними следят красные «Жигули» с темными окнами. От этого сделалось совсем не по себе. Маскитов же ничего не хотел замечать. Он тоже был молчалив, но не так, как обычно — угрюмо и зло, а как-то по-особенному — сам себе на уме. И когда в два часа дня патрон высадил парней у телецентра, только тогда головорезы вздохнули свободно.

Где-то через час на самой окраине города рэкетир тормознул у дверей магазина Больших Ключищ, но не увидел ни единой души. Он посмотрел на часы и сильно разнервничался. Прошло минут десять, прежде чем дверь магазина широко распахнулась, и на крыльце появился сияющий Адьфред с буханкой хлеба под мышкой. Слава Богу! — вздохнуло гнилое нутро рэкетира, и Маскитов поспешно выпрыгнул из автомобиля.

— Сеструха пять минут назад укатила на рейсовом, — развел руками Альфред, — и конечно, дико извиняется…

— Но куда, куда она уехала? — затрясся Маскитов, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— К. бабке в Красный Гуляй!

Бандюга, не уточняя деталей, кинулся обратно в автомобиль. Бросив Альфреду туфельку, он выжал было полный газ, но вдруг неожиданно вспомнил, что сегодня в три должен встречаться с московским гостем.

«Черт!» — воскликнул Маскитов и резко ударил по тормозам. Машину с визгом развернуло и, ехавший сзади «Икарус», едва не врезался в капот. Только чудо помогло вырулить бедному водителю автобуса, который не замедлил обложить владельца иномарки чем-то трехэтажным, но тот пропустил мимо ушей.

Вот это влип. Такого с ним еще не было. На размышление бедняга дал себе ровно минуту и решил ехать дальше. По пути он позвонит Канаеву и все объяснит. Не зверь же? Поймет.

Сумасшедший сорвался с места и полетел что было скорости к Красному Гуляю, резво обгоняя попутные машины. Да где же, черт возьми, здесь может быть телефон? — думал он, вертя головой. Но вокруг были только фермы и одинокие деревянные домишки. Ну хорошо, пусть Маскитов позвонит не сейчас, а через полчаса, ничего от этого не изменится. Подождут.

Шоссе было плохо асфальтировано, с ухабами и мелкой галькой, которая звонко билась о дно машины, но скорости он не сбавлял. И каждый раз, когда бандит обгонял очередной автобус, сердце его предательски замирало: ведь в автобусе могла сидеть она. Маскитов жадно вглядывался в пассажиров и снова что было силы давил на газ. В считанные минуты долетел он до деревни и, лихо затормозив на автобусной стоянке, возбужденно вбежал в здание вокзала.

Кассирша долго не могла врубиться в суть вопроса, наконец сообщила ленивым голосом, что рейсовый автобус прибудет через десять минут, а телефона у них не было сроду.

— А где есть? — спросил Маскитов.

— В правлении.

Но на дверях правления висел полупудовый замок, и Маскитов, проклиная это глухое совдеповское гнездо, опять полетел на автостоянку. Подскочил он весьма вовремя: над горой клубилось густое облако пыли, а с горы, важно покачиваясь, съезжал старый обшарпанный Пазик. Маскитов сильно перенервничал, пока дождался, когда автобус нехотя скатится вниз и распахнет свои протезные двери. Но когда пассажиры с огромными узлами и корзинами выползли из душного салона, Маскитов с ужасом увидел, что Софьи среди них нет. Бедняга с отчаянной физиономией подбежал к шоферу и спросил, не помнит ли он красивой блондинки, севшей в Больших Ключищах? Шофер махнул рукой и проворчал:

— Да разве всех упомнишь в такой давке?

Впрочем, он посоветовал поискать на горе, потому что там сошла основная масса. Маскитов с ревом полетел наверх, но никого там уже не застал. К. счастью, домов на горе было не так уж и много. Он стучался в каждую калитку и с отчаянием в глазах вопрошал, не сюда ли завернула Софья, прибывшая к бабушке из Казани. Но везде отвечали одно и то же, что таких сроду не было и знать они таковых не знают.

Может, она приехала на другом автобусе, на проходном? — не сдавался Маскитов и вихрем полетел вниз тормошить угрюмую кассиршу. Но та ответила, что, возможно, его знакомая припылила на такси. И с раздражением заперла кассу.

И снова Маскитов ездил от дома к дому, стучал в ворота и умоляюще расспрашивал про бабушку, которую навещает на каникулах очаровательная студентка Казанского университета. Но все отрицательно качали головой и сочувственно вздыхали.

Совершенно изможденный и в доску расстроенный Маскитов поехал назад, и если бы не был так влюблен, то, вероятно, заподозрил бы обман. Но ничего такого он даже близко не допустил, и решил, что Альфред что-то напутал. Пустяки. Завтра он отловит ее на вокзале и тогда уже ни за что от себя не отпустит. Рэкетир хотел пощупать под рубашкой туфельку, но вспомнил, что туфельки уже нет, и проклятый холодный ком непрошено подкатил к горлу. И вдруг совершенно некстати Маскитов вспомнил, что тут неподалеку строится его загородный коттедж, который виделся ему сегодня во сне. Заехать посмотреть, чего они там налепили? — подумал Маскитов и нехотя свернул с проезжей части. Смеркалось. Трасса уже почти была безжизненной. И если бы он не был таким подавленным, то наверняка бы заметил, как вслед за ним потихоньку свернул красный неброский «Жигуленок» с темными окнами.

Когда стажер вошел в квартиру Закадыкина и победно поднял туфельку, вся орава дружно зааплодировала.

— Фокус удался? — спросил майор, вытягивая из пачки сигарету.

— Рванул как наскипидаренный!

Рахметов щелкнул пальцами и повернулся к девушке:

— Поздравляю, Полежаева! Это твоя заслуга.

Девушка нежно улыбнулась и шутливо поднесла ручку для поцелуя.

— Вот и славненько, — произнес майор, задумчиво потирая лоб. — С наступлением сумерек можно уматывать.

С наступлением сумерек трамвай высадил всю компанию в северной части города, и они отправились друг за другом в глубь парка, шурша осенней листвой и хрустя сухими ветками.

Группа молча добрела до ямы, быстро разгребла листья и вытащила на свет Божий спортивные мотоциклы, шлемы и кожаные куртки. Ни слова не говоря, они облачились в свою рокерскую одежду, молча попрыгали в седла и, как по команде, завели моторы.

Мотоциклисты с ревом вылетели из леса и, не включая фар, на огромной скорости понеслись по ночному шоссе. Тормознув у перекрестка, они повернули на ту дорогу, где нет поста ГАИ. За городом мотоциклисты включили фары и, дав полный газ, полетели по трассе, ведущей в Казань.

Так, ни разу не остановившись и не снижая скорости, они ехали всю ночь. Только перед самым рассветом перекусили бутербродами в какой-то глухой рощице и улеглись на плащ-палатки подремать.

Когда друзья проснулись, уже вовсю сияло солнце и стрелки часов показывали десятый час. Шеф цокнул языком и первый прыгнул на мотоцикл.

У самого въезда в Казань девушка отделилась от своих попутчиков, чтобы подкатить к киоску со свежими газетами. Она долго высматривала что-то из-под своего темного шлема, наконец найдя нужную газету, вскользь пробежалась по сенсационной новости на первой полосе, о том, что немецкая телевизионная компания располагает новыми кинодокументами об экспорте из России внутренних человеческих органов, затем, отыскав раздел криминальных сообщений средневолжского региона, стала сосредоточенно водить по столбцам пальцем. Ее ноготь уперся в нужную строчку, и девушка медленно прочла: «Вчера вечером в Ульяновской области в районе Старого Гуляя у своего недостроенного коттеджа был убит автоматной очередью двадцатишестилетний предприниматель Юрий Маскитов…»

Не дочитав подробностей, мотоциклистка потрясла над головой газетой, и ее товарищи на мотоциклах дружно закивали головами. Один из них произнес густым басом:

— Ну что, Рахметов, программа минимум как будто выполнена, хотя мы так и не узнали, на что мафия спускала будущему губернатору миллиард.

— Во всяком случае, не на нужды трудящихся, а скорее — на морги для тех же трудящихся, ибо, как я понял, высокопоставленные чины уже нацелились на гражданскую войну.

Они спустили сцепления и с диким ревом понеслись в город той самой дорогой, где нет поста ГАИ.

Нам сообщили о похищении лишь после того, как похитители получили выкуп, а жертва вернулась в родной дом, поэтому мы могли никуда не спешить.

— Сколько они запросили? — спросил Ральф.

— Пятьдесят тысяч долларов, — ответил Каннингхэм.

Я удивился. Всего пятьдесят тысяч? Довольно скромная сумма для наших дней, учитывая, что поместье Каннингхэма занимало сотни и сотни акров ухоженных лугов и лесов, а жил он в роскошном особняке.

Беседовали мы в гостиной, в которой без труда разместилась бы вся моя квартира, а потолки были в два раза выше. Каннингхэм и его дочь, Стефани, сидели бок о бок на диване, напротив нас.

Каннингхэм тем временем посвящал нас в детали.

— В понедельник вечером я вернулся из города примерно в восемь часов и остановил автомобиль перед цепью, которой мы перегораживаем подъездную дорожку. Когда я вышел из машины, чтобы отомкнуть замок, из-за кустов выступил незнакомый мне человек и наставил на меня пистолет.

— Вы можете описать его? — спросил Ральф.

— Обычный человек, никаких особых примет, за исключением окладистой бороды. Как я потом понял, при лучшем освещении, накладной.

Я счел необходимым отметить бороду.

— Очевидно, он не хотел, чтобы потом вы его опознали.

Каннингхэм какое-то время смотрел на меня, потом продолжил.

— Он повел меня по дороге к другому автомобилю, припаркованному на обочине в сотне ярдов от цепи.

— Вы не разглядели номерной знак? — в глазах Ральфа блеснула искорка надежды.

— К сожалению, нет. Уже стемнело. Он приказал мне лечь на пол у заднего сиденья, где связал мне руки и завязал глаза темной тряпкой.

— В кабине никого не было?

— Нет. Меня похитил один человек. Ехали мы больше часа.

Я сочувственно покивал.

— Время поездки нам ничем не поможет. Он мог возить вас кругами, чтобы вы никогда не догадались, куда он вас привез.

Каннингхэм согласился.

— Когда автомобиль остановился, он развязал меня, но с глаз повязку не снял. Мы вошли в дом, спустились по лестнице. Тут он снял повязку, и я увидел, что мы в комнате размером десять на двенадцать футов. Стены из шлакоблоков, окон нет, дверь одна, тяжелая, обитая металлом, и, естественно, запирающаяся снаружи.

— Обстановка? — спросил я.

— Кровать, стол, стул и маленький электрообогреватель.

— Чтиво? — спросил я.

— Нет, читать мне ничего не давали. Я проводил дни и ночи, лежа на кровати.

— Жаль. Вам следовало попросить что-нибудь почитать. Лучше бы журналы.

Естественно, отец и дочь воззрились на меня.

Я хохотнул.

— Вполне возможно, что похититель подписывается на журналы, как и большинство из нас; непохитителей. Без задних мыслей он мог принести вам кипу старых журналов, забыв, что на обложке каждого печатается адрес получателя. Если б он это сделал, мы бы знали его фамилию и адрес.

Стефани Каннингхэм ослепительно улыбнулась.

— С другой стороны, если бы мой отец получил эти журналы, а похититель вспомнил, что на них имеется его фамилия и адрес, ему скорее всего пришлось бы убить отца, чтобы обезопасить себя.

Теперь она улыбалась отцу.

— Папа, ты понимаешь, что ты спас свою жизнь, не попросив у похитителя этих журналов?

Я откашлялся.

— Вы слышали какие-нибудь звуки? Которые позволили бы определить местоположение дома, в котором вас держали? Гудки железнодорожного локомотива? Рев самолетов? Лай собак?

— Нет. Насколько я помню, ничего такого я не слышал.

— Сколь долго вас продержали в этой комнате? — спросил Ральф.

— Три дня и почти четыре ночи. Я вышел из нее только в пятницу, в пять утра. Меня отвезли в сельскую местность и оставили у дороги, связанным и с повязкой на глазах. Мне понадобилось пять минут, чтобы освободиться, я дошел до ближайшей фермы и оттуда позвонил Стефани. Часом позже она приехала за мной.

Я отвел Ральфа к дальней стене, откуда они не могли услышать наш разговор.

— Ральф, я не знаю, каков мотив, но мне представляется, что все это лажа. Этого человека никто не похищал.

— Почему ты так думаешь, Генри?

— Описание комнаты.

— А что тебе не понравилось?

— Каннингхэм говорит, что просидел в ней три дня и четыре ночи. Заявляет, что ни разу не выходил из комнаты. Однако ничего не сказал о естественных надобностях. Не мог же он три дня и четыре ночи… — я сознательно оборвал фразу на полуслове.

Ральф задумался, посмотрел на меня.

— Я спрошу его, был ли там туалет.

— Ральф, — предупредил я, — если ты задашь прямой вопрос, он, разумеется, поймет, что допустил ошибку и скоренько выдумает мифическую ванную, примыкавшую к его комнате. Нет, Ральф, спрашивать надо по-хитрому, чтобы загнать его в угол.

Мы вернулись к Каннингхэмам.

Каннингхэм заговорил первым.

— Между прочим, я забыл упомянуть о биотуалете, который стоял в углу. Из тех, что люди обычно приобретают для охотничьих или рыбацких домиков.

Я вновь откашлялся.

— Вот что меня смущает. Вы сказали, что вас высадили из машины в сельской местности в шестом часу. Вы добрались до ближайшей фермы и позвонили. Ваша дочь забрала вас часом позже, то есть примерно час потребовался ей и на обратную дорогу. Другими словами, вы вернулись домой раньше восьми, однако позвонили в полицию лишь после одиннадцати.

Каннингхэм какое-то время молчал, потом вздохнул.

— Честно говоря, я долго колебался, звонить мне в полицию или нет. Похититель не такой уж плохой человек. Очень вежливый, постоянно заверял меня, что беспокоиться мне не о чем. Сказал, что в конце недели отпустит меня, даже если выкуп и не заплатят.

Я пожал плечами.

— Несомненно, только для того, чтобы исключить попытку побега.

— Возможно. Однако он убеждал меня считать эти пятьдесят тысяч долларов займом. Обещал вернуть их с процентами, — Каннингхэм вновь вздохнул. — Вернувшись домой, я долго думал о случившемся. Надо ли мне создавать этому человеку дополнительные трудности? Судя по всему, он отчаянно нуждался в деньгах. А что такое, в конце концов, пятьдесят тысяч долларов?

Мы с Ральфом переглянулись.

— Для меня, — добавил Каннингхэм.

Стефани улыбнулась.

— В конце концов мы решили, что наш долг, как законопослушных граждан, заявить в полицию, исходя из того, что похищение людей — антисоциальное деяние, какие бы благие мотивы за ним ни стояли, — она взглянула на часы. — Пора перекусить. Не составите нам компанию?

— Ну, разве что выпьем кофе, — ответил Ральф.

В столовой, однако, стол уже накрыли на четверых. Мы возражать не стали.

Я намазал маслом тонкий ломтик белого хлеба.

— Вы говорите, у этого мужчины была накладная борода. А без нее вы его не видели?

— Ни разу. Без бороды я бы его не опознал. Хотя…

Я тут же подобрался.

— Хотя что?

— Что-то в нем мне показалось знакомым. Глаза и лоб. Однако я уверен, что никогда раньше не видел его.

— Вы уверены, что ваш похититель мужчина? — спросил я. — В конце концов, бороду может нацепить кто угодно.

Каннингхэм взял ломтик ржаного хлеба.

— Иногда он приходил ко мне в футболке.

Ральф намазал мармелад на белый хлеб.

— Он всегда был один? Никаких сообщников?

— Я их, во всяком случае, не видел.

Стефани тоже остановила выбор на белом хлебе, хотя и обошлась без масла и мармелада.

Три куска белого — один ржаного. Почему я заострил на этом внимание? Что меня насторожило?

Новую порцию информации мы получили от Стефани.

— Мне позвонили около полуночи. Мужчина сказал, что он похитил моего отца и хочет получить за его возвращение пятьдесят тысяч долларов. Естественно, в мелких купюрах. Сказал, что дает мне три дня на сбор указанной суммы. Обещал перезвонить еще раз и сказать, куда я должна отвезти эти деньги. В полицию звонить запретил. Предупредил, что в противном случае ему придется убить отца.

— Он извинился передо мной за эту угрозу, — добавил Каннингхэм, — поскольку в сложившейся ситуации не мог без нее обойтись.

Стефани согласилась.

— Я собрала деньги, и он позвонил в четверг вечером, то есть вчера. Велел сложить деньги в «дипломат» и ехать на запад по шоссе 94 до съезда на Ионию. На выезде из транспортной развязки найти знак «Стоп». Оставить «дипломат» в густой траве у знака. Что я и сделала. Потом нашла въезд на шоссе 94. Честно говоря, я видела, как похититель брал деньги. Он, должно быть, ждал моего приезда.

Я нахмурился.

— Вы видели, как он забирал «дипломат»?

— Да. С шоссе. Я огляделась, а съезд там освещен. И я увидела бородатого мужчину, который подхватил «дипломат» и направился к стоящему на обочине автомобилю.

— А вы не последовали за ним? Не запомнили номерной знак?

— Нет. Я не хотела пугать его. Все-таки мой отец все еще находился у него в руках.

Я повернулся к Каннингхэму.

— Этот похититель произвел на вас впечатление интеллигентного человека?

Он мигнул.

— Разумеется, ай-кью[1] я у него не проверял, но я бы сказал, что изъяснялся он вполне грамотно.

Я обратился к Стефани.

— Кто еще, кроме вас двоих, знает о похищении?

— Никто. Я не говорила даже слугам. Они полагают, что отец отъезжал по делам.

Мой взгляд задержался на куске ржаного хлеба в руках Каннингхэма.

— А чем вас кормили в эти дни? Гамбургерами? Хотдогами? Полуфабрикатами, приготовленными в микроволновке?

— Нет. Дело в том, что подавали мне исключительно деликатесы. Мой похититель оказался превосходным поваром. Я съедал все, что он мне приносил.

— Вам похититель готовил сам? Откуда вы это знаете?

— Он мне сказал. В среду, отобедав венским шницелем, я попросил его передать мои комплименты повару, а он ответил, что готовит сам.

— Мистер Каннингхэм, у вас аллергия на белый хлеб?

— Нет.

— То есть вы отдаете предпочтение ржаному?

— Да. Не нравится мне вкус белого хлеба, — он на мгновение задумался. — Аллергия у меня на помидоры. Они вызывают у меня сыпь.

Я не позволил ему отклониться от темы.

— Вы упомянули, что во время заключения съедали все, что он вам приносил. В том числе и белый хлеб?

— Белого хлеба не было. Только ржаной.

Я покивал.

— Вам подали три завтрака, три ленча и три обеда? — Да.

— Каждый раз с тем же салатом?

— Нет. С разными.

— И в шести салатах вы не обнаружили ни одного ломтика помидора?

— Нет.

— Интересно. И вам подавали только ржаной хлеб? Ни кусочка белого?

— Только ржаной.

— Вы просили ржаной хлеб?

— Нет.

Я победоносно улыбнулся.

— Мистер Каннингхэм, мы живем в обществе почитателей белого хлеба. К каждой трапезе белый хлеб подается автоматически. Однако вам его не принесли ни разу. Более того, вам скормили шесть разных салатов, и все без помидоров, — я потер руки. — Ситуация начинает проясняться.

— Это прекрасно, — улыбнулась мне Стефани.

Я кивнул.

— Прежде всего, вам не показалось довольно-таки странным то обстоятельство, что похититель выпрыгнул из кустов, чтобы забрать деньги, еще до того, как задние огни вашего автомобиля скрылись в темноте? Не следовало ли ему выждать какое-то время, чтобы не угодить в полицейскую западню? Откуда он мог знать, что полиция не поставлена в известность?

Ни один из них, разумеется, не нашелся с ответом.

— Он знал, что полиция не в курсе событий, потому что получал всю необходимую информацию от своего сообщника. Который живет в этом самом доме.

Затянувшуюся паузу нарушила Стефани.

— Но в доме о похищении знала только я, и именно я не позвонила в полицию. Вы хотите сказать, что я участвовала в похищении отца, потому что получаю жалкое месячное пособие и мне срочно потребовались деньги?

Каннингхэм нежно ей улыбнулся.

— Видите ли, по нашему уговору, у Стефани не будет свободных денег, пока ей не исполнится тридцать или пока она сама не сумеет чего-то добиться. По моему разумению, иначе в нашем мире не выжить.

Стефани никак не хотела угомониться.

— Вы намекаете, что похитителем мог быть один из моих приятелей, раз уж он показался отцу знакомым, несмотря на накладную бороду, а я была с ним заодно?

— Ну что вы, что вы, — я замахал руками. — Я ловлю совсем другую рыбку. Давай-ка вернемся к инциденту с «комплиментами повару». Когда вы произнесли эти слова, мистер Каннингхэм, похититель не моргнул, прежде чем ответить, что пищу готовил он?

— К чему ты клонишь, Генри? — спросил Ральф.

Я раскрыл карты.

— Похититель знал вкусы мистера Каннингхэма. Знал он и про аллергию на помидоры. Мистеру Каннингхэму не пришлось говорить ему об этом.

Мой вывод не произвел на Ральфа никакого впечатления.

— Значит, он навел кое-какие справки о мистере Каннингхэме, прежде чем похитить его.

Я покачал головой.

— Такого быть не может, Ральф. Какой похититель рискнет своей анонимностью, задавая вопросы о вкусовых пристрастиях потенциальной жертвы? Если уж его так заботит здоровье жертвы, скорее он задаст их после похищения. Мистер Каннингхэм, кому известно, что вы едите ржаной хлеб и у вас аллергия на помидоры?

— Наверное, многим моим друзьям. Я же не отшельник, часто встречаюсь с людьми.

— Еду вам приносили горячую?

— Да.

Я хохотнул.

— Знаете, почему ваш похититель моргнул, прежде чем признаться, что пищу готовил он?

Каннингхэм потер подбородок.

— Откровенно говоря, я не помню, моргнул ли он.

— Заверяю вас, сэр, обязательно моргнул. На то есть очень веская причина. Когда мы попросили передать комплименты повару, ваш похититель внезапно осознал, что по вкусу пищи вы можете догадаться, кто ее готовил. И попытался перевести ваши мысли на другое.

— По вкусу пищи я мог догадаться, кто ее готовил?

Я кивнул.

— Вы знакомы с подвалом вашего дома? Знаете, сколько там помещений, как они выглядят?

— Пожалуй, что нет. И в самом доме немало комнат, в которые я ни разу не заходил.

На этот раз молчание нарушил Ральф.

— И как ты до всего этого дошел, Генри?

— У похитителя наверняка есть сообщник. Который точно знал, что мистер Каннингхэм ест, а чего — нет. Который мог приготовить вкусную еду и проследить за тем, чтобы ее подавали горячей. А проживая в доме, сообщник знал также и о том, что полиции о похищении ничего не известно, и деньги можно забирать без опаски.

Тут я и подвел черту.

— Я не знаю, как ее зовут. Я никогда не видел ее, но, готов спорить, придя на кухню, вы застанете вашу кухарку с мечтательной улыбкой на лице. Она уже думает о том, как потратит свою долю от пятидесяти тысяч долларов.

На лице Каннингхэма отразилась глубокая задумчивость.

Я поднялся.

— Не пора ли допросить кухарку? Кстати, как ее зовут?

— Матильда, — ответил Каннингхэм. Он уже собрался с мыслями. — В вашей версии есть только один прокол, сержант Тернбакл.

— Какой же?

— В подвал мне приносили потрясающе вкусную еду. А Матильда готовит ужасно.

Стефани это подтвердила.

— Откровенно говоря, нам давно следовало уволить ее, но человек она хороший и старается изо всех сил.

Я посмотрел на тарелку. По ходу разговора я боролся с жестким стейком по-швейцарски. В картофельное пюре перелили воды. К брокколи не хотелось притрагиваться. Да уж, сомнений быть не могло: Матильда — отвратительная повариха.

Я пригубил кофе, горьковатый.

— С другой стороны, в эти три дня Матильда могла прыгнуть выше головы, чтобы сбить нас с толку.

Ральфу, похоже, тоже есть не хотелось.

— Пожалуй, нам пора в участок.

В машине я продолжал рассуждать.

— И все-таки возможно, что похищения не было. А если и было, то Стефани в нем замешана. Надо бы посмотреть, на что она тратит деньги, которые выдает ей отец.

В понедельник, по окончании смены, Ральф, кстати, уже уехал домой, в нашей комнате зазвонил телефон. Я огляделся, в тщетной надежде, что трубку снимет кто-то еще. Пришлось отдуваться мне.

Звонила Стефани Каннингхэм.

— Как продвигается расследование?

— Мы делаем все, что в наших силах. Надеемся на скорый успех.

— Я так и думала. Ухватиться вам не за что. Не желаете отобедать у нас сегодня вечером?

Тут меня осенило. А ведь мы не проверяли, как готовит Стефани! Вдруг она не уступает первоклассному шеф-повару? Может, я хитростью уговорю ее…

— Мы вновь начали приглашать гостей, — пояснила Стефани. — У нас новый повар, настоящий ас.

— Он?

— Да. Отец переговорил с Матильдой вскоре после вашего отъезда, и совершенно случайно выяснилось, что у нее есть брат, который работает в ресторане в Шебойгане. Отец съездил туда и сразу нанял его.

— А Матильда не возражала?

— Мы же не выкидываем ее на улицу. Она теперь его помощник или что-то в этом роде. Франц намеревался открыть свой ресторан, но папа убедил его поработать у нас. Папа от Франца в восторге и говорит, что уже заплатил ему за два года вперед.

В особняке Каннингхэмов я нашел возможность заглянуть на кухню.

Увидел невысокого коренастого мужчину со светлыми волосами и чуть выпуклым лбом, весело колдующим над кастрюлями и сковородками.

Увидел невысокую, коренастую женщину со светлыми волосами и чуть выпуклым лбом, радостно нарезающую лук.

Пририсовал им обоим бороды. Да, выпуклые лбы вызывали некие ассоциации, которые скорее всего ускользнули от внимания Каннингхэма, пока я не записал в похитители Матильду.

Была ли она сообщником Франца?

Я в этом сомневался. Иначе не стала бы сама говорить о том, что в Шебойгане у нее есть брат.

Но она и Франц, несомненно, частенько встречались, и всякий раз Франц узнавал новые подробности о вкусовых пристрастиях Каннингхэма. А после похищения (Каннингхэм, вероятно, сидел в подвале в окрестностях Шебойгана) ежедневно звонил Матильде и как бы между прочим выяснял, известно ли кому из слуг о похищении и привлечена ли к расследованию полиция.

Каннингхэм предъявил Францу ультиматум? Тюрьма или работа у него на кухне?

Разве я мог заставить Каннингхэма свидетельствовать против его нового повара? Разве у людей, которые чего только не сделают, чтобы заполучить хорошего повара, может возникнуть желание засадить его за решетку?

Разумеется, нет.

Так что на расследовании я спокойно поставил крест.

А вот вкус стейка, поданного на обед с китайскими черными грибами, мне не забыть до конца жизни.

Летом, в воскресенье, за несколько минут до полуночи у дверей клуба «Клио» на Бродерик-авеню девушка подала черную шляпу Томасу Кэрроллу, он же Счастливчик Том. Счастливчик сунул девушке в руку хрустящую долларовую купюру, подмигнул и вышел в теплую, лунную ночь. В пятьдесят два года он выглядел на сорок пять, а считал, что ему не больше тридцати девяти. Отбросив недокуренную сигару, он направился к автостоянке клуба, где его дожидался очень дорогой, очень большой автомобиль.

Сев за руль, Счастливчик вставил ключ в замок зажигания и только тут почувствовал, что он не один.

Когда за его спиной щелкнул затвор, Кэрролл замер, а потом невысокий мужчина, что сидел на заднем сиденьи, шесть раз выстрелил ему в голову. Еще не утихло эхо выстрелов, когда невысокий мужчина уже выскользнул из автомобиля, засовывая револьвер в карман пиджака, и засеменил ножками вдоль улицы, на ходу снимая белые перчатки с миниатюрных рук. С перчатками в руке он выглядел совсем как Белый кролик, спешащий на встречу с Герцогиней.

Первичный осмотр места преступления провели Финни и Маттера. Вокруг уже толпились зеваки, но ни Финни, ни Маттера не разделяли их интереса к происходящему. Они приехали, посмотрели, убедились, что свидетелей нет, то есть допрашивать некого, и отправились в «Белый замок» выпить по чашке кофе. Пусть эксперты попотеют в поисках черной кошки в темной комнате. Отпечатки пальцев? Улики? Мотивы? Потеря времени.

— Полагаю, киллер уже в самолете, — заметил Финни. — Прилетит на западное побережье еще до того, как остынет тело.

— Не стану спорить.

— Все-таки Счастливчик Том схлопотал свое. Хорошо хоть выбрал такую удачную ночь. Не хотелось бы вылезать из участка в дождь. А с такой луной можно и полюбоваться его трупом.

— Да уж, на улице сейчас благодать.

— Ты прав, — Финни отпил кофе. — Слушай, а у кого могло возникнуть желание замочить его?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Маттера. — В конце концов, ну что он такого сделал? Вооруженное ограбление, разбой, похищение, три убийства, в которых мы не смогли его уличить, хотя и знаем, что убивал он…

— Действительно, ничего выдающегося.

— Истинный владелец клуба «Клио», трех подпольных казино…

— Четырех, — поправил напарника Финни.

— Четырех? Я знаю только о трех, — Маттера допил кофе. — Ростовщик, номер два в банде Барри Бейера, вот, пожалуй, и все. Лет восемь тому назад его еще обвинили в изнасиловании.

— Добропорядочный гражданин.

— Образцовый.

— Признанный лидер.

— Иначе и не скажешь.

— Работал, несомненно, профессионал. Шесть пуль в голову. Как думаешь, месть?

— Похоже на то, — кивнул Маттера.

— Между Бейером и Арчи Москоу черная кошка не пробегала?

— Вроде бы нет. Они давно живут в мире и согласии. Две банды потрошат город, вместо того, чтобы сводить счеты друг с другом.

— Разумный подход. У нас правят закон и порядок. И нам остается лишь гордиться тем, что мы служим этому закону и поддерживаем этот самый порядок.

— Заткнись, — бросил Маттера.

Примерно через два дня и три часа трое мужчин вышли из дома 815 по Камерон-стрит. На доме не было никакой вывески, однако каждый таксист города знал, как к нему проехать. Чтобы не травмировать добропорядочных читателей, не стану упоминать, чем занимались за его стенами. Скажу лишь, что жили в нем семь миловидных женщин, но не медицинские сестры или студентки.

Трое мужчин направились к их автомобилю. Стоял он у пожарного гидранта: похоже, мужчины не сомневались, что любой патрульный, взглянув на номерной знак, не станет их штрафовать за парковку в неположенном месте. Все трое работали у мистера Арчера Москоу. В дом 815 они заезжали, чтобы забрать недельную выручку и проверить качество обслуживания клиентов.

Едва они достигли бордюрного камня, как рядом возник видавший виды автомобиль с откидывающимся верхом. Водитель перегнулся через сиденье пассажира и из ружья-обреза выстрелил в грудь мужчине, что шел посередине. Затем схватил с сиденья автоматический пистолет и застрелил его компаньонов, всадив в каждого по три пули. Проделал все это он очень быстро, и мужчины упали на тротуар уже мертвыми.

После чего резко вдавил в пол педаль газа, и автомобиль буквально сорвался с места. Поворот он прошел на двух колесах и тут же сбросил скорость до двадцати пяти миль в час. Невысокий мужчина проехал четыре квартала, остановил автомобиль у тротуара, поднял верх. Разобрал ружье, положил вместе с пистолетом в черный «дипломат». Выдернул проволоку из замка зажигания и вылез из кабины. После чего снял белые перчатки и сунул в тот же «дипломат». Его автомобиль стоял за углом. «Дипломат» он бросил в багажник, сел за руль и поехал домой.

С этим преступлением также разбирались Финни и Маттера. И в этот раз они не могли пожаловаться на погоду, а вот хлопот им заметно прибавилось. Потому что троицу убили при свидетелях. А где свидетели, там головная боль. Один свидетель показал, что киллер подошел к убитым, но его версия не получила поддержки. Остальные утверждали, что стреляли из автомобиля. То ли с откидывающимся верхом, то ли из седана, то ли из грузовичка. Кто что увидел. С числом киллеров также не было ясности. Один утверждал, что стреляли трое, другой — один. Большинство полагало, что убийц было двое. Финни и Маттера склонялись к тому, что в преступлении участвовали трое: один стрелял из ружья, второй — из пистолета, третий вел машину. Они спросили свидетелей, сможет ли кто опознать убийцу или убийц, и свидетели разом вспомнили, что убийство гангстерское. А так как все хорошо знали, какая судьба ждет свидетелей, запомнивших приметы киллера, то скоро выяснилось, что разглядеть убийц не удалось никому.

Финни пришлось задавать глупые вопросы, Маттере — записать глупые ответы, так что прошел час, прежде чем они смогли выпить кофе в «Белом замке».

— Свидетели так ненадежны, — вздохнул Финни.

— Толку от них — ноль, — согласился Маттера.

— Истинная правда. Еще три достопочтенных гражданина…

— На этот раз — три достопочтенных гражданина Арчи Москоу — Джо Дэнт, Чарли Вейсс и Большой Нос Марчисон. Ну и имечко у него, Большой Нос.

— Сейчас ему ничего не унюхать даже большим носом, — заметил Финни. — Похоже на войну, не так ли, сэр?

— М-м-м-м-м, — протянул Маттера. — Странно все это. Уж какие-то слухи должны были до нас дойти. В этом преимущество копов. Мы слышим такое, о чем обычный горожанин не имеет ни малейшего понятия. Не всегда реагируем, но уж слышим-то обязательно. Собственно, мы и носим эту форму, потому что она дает нам ощущение сопричастности к происходящему.

— А я думал, что все дело в бесплатном кофе, — вставил бармен.

Финни и Маттера поднесли чашки ко рту, притворившись, будто не расслышали его слов.

— Перспектива у нас безрадостная, — покачал головой Финни. — Если Москоу и Бейер начнут склоку, кровь польется рекой, а о шансах раскрыть хоть одно такое убийство говорить не приходится, — он улыбнулся. — Наемные убийцы зачастят в наш город, число нераскрытых преступлений будет расти как на дрожжах, газеты, пожалуй, отметят, что наш полицейский участок не лучший в мире.

— Всем известно, что мы работаем на совесть, — пробурчал Матгера.

— Ты абсолютно прав, — покивал Финни.

— Меня тревожит другое, — продолжил Матгера. — В этой войне будут гибнуть невинные люди. Такие, как Большой Нос.

— Столпы общества.

— Нам будет их недоставать.

На следующий день мистер Арчи Москоу позвонил по личному номеру мистера Барри Бейер, предварительно получив заверения специалистов, что линия не прослушивается.

— В этом не было никакой необходимости.

— Необходимости в чем?

— Я о Дэнте, Вейссе и Большом Носе. Ты же знаешь, со Счастливчиком Томом разобрались без меня. Напрасно ты начал мстить.

— Кто прикончил Счастливчика Тома?

— Откуда мне знать?

— Тогда откуда мне знать, кто прикончил Дэнта, Вейсса и Большого Носа?

Последовала долгая пауза. Первым заговорил Москоу.

— Мы много лет были друзьями. Держали ситуацию под контролем, прекрасно обходились без стрельбы. И не устраивали групповых побоищ из-за того, кто-то рассчитался со Счастливчиком Томом.

— Если бы я думал, что ты рассчитался со Счастливчиком Томом…

— Этот трутень не стоит пули.

— Если бы я думал, что рассчитался с ним ты, я бы не стал возиться с такой шелупонью, как Дэнт, Вейсс и Большой Нос. Знаешь, что бы я сделал?

— Что?

— Я бы начал с головы! Убил бы тебя, трутень ты этакий.

— Негоже так говорить со мной, Барри.

— Как хочу, так и говорю!

— Да? — в голосе Москоу послышалась угроза.

— Да.

В тот же вечер некий господин Розуэлл Спун повернул ключ в замке зажигания, после чего сильнейший взрыв переправил его из этого мира в мир иной. Невысокий мужчина с миниатюрными ручками и белыми перчатками наблюдал за этим процессом из таверны на другой стороне улицы. Мистер Спун работал казначеем в организации Барри Бейера. Через два часа после безвременной и быстрой кончины мистера Спуна парни Бейера угнали машину «скорой помощи» из гаража больницы. Пятеро сели в салон, шестой, в белом халате за руль. Он-то, включив сирену, и погнал машину по улицам города. «Как в прежние времена, — вспоминал потом один из парней, — когда главным аргументом был револьвер».

«Скорая помощь» остановилась перед рестораном в Вест-Сайде, где кучковалась команда Москоу. Задние дверцы распахнулись, пятеро смелых выскочили на мостовую с автоматами в руках и залили ресторан свинцовым дождем. Восемь верных соратников Арчи Москоу остались на полу, из пятерки автоматчиков погиб лишь один.

Москоу вернул долг на следующий день, разгромив два карточных притона Бейера, избив до полусмерти двух торговцев наркотиками да пристрелив заместителя Бейера, когда тот вышел из банка в половине третьего. Киллер, совершивший последний подвиг, забежал в переулок, где и угодил на новичка патрульного, который тут же и пристрелил его. Парень служил в полиции только три месяца и едва не наложил в штаны при мысли, что его упекут за решетку: он напрочь забыл о двух предупредительных выстрелах в воздух. Вместо этого его сразу повысили, переведя в младшие детективы.

На второй неделе войны боевые действия поутихли. Главари обеих банд начали понимать, что состояние войны требует адекватных мер безопасности. Какие уж тут посещения ночного клуба или казино. К любовнице, и то не пойдешь без телохранителей.

Кое-кто, конечно, оказался недостаточно бдительным. Магзи Лопеса нашли в багажнике автомобиля, с галстуком из рояльной струны. А Крошку Логана выловили из собственного бассейна со связанными руками и ногами и несколькими квартами хлорированной воды в легких. Бенни Бенедетто заглянул под капот своего новенького автомобиля, обнаружил бомбу, проводки от которой тянулись к замку зажигания, снял ее и, посмеиваясь над подрывниками-любителями, уселся за руль. Не заметив второй бомбы, сработавшей от прикосновения к педали газа. Потом Бенни оттирали от пола по всему гаражу.

Газеты бесновались. Отцы города рвали и метали.

Комиссар полиции вопил, как резаный. Финни и Маттера работали по две смены и пытались объяснить женам, что идет война. Жены не желали их понимать.

Война длилась три месяца. Переходя из горячей в холодную, когда ползли слухи о личных встречах Арчи Москоу и Барри Бейера, которые вроде бы нашли компромисс. С неделю город жил без убийств, затем кого-то резали или пристреливали, и боевые действия разгорались снова и снова.

К концу третьего месяца вновь пошли слухи о перемирии, правда, никто не воспринимал очередное перемирие всерьез. Но пять дней в городе не убивали. К этому времени число погибших достигло восьмидесяти трех. Нескольких ранило, пятеро угодили в тюрьму, двое пропали без вести. Обе банды понесли одинаковые потери. Бейер потерял сорок штыков, Москоу — сорок три, пропало по одному бандиту с каждой стороны.

В ту ночь, как обычно, Финни и Маттера выехали на замершие в тревожном ожидании улицы города на патрульном автомобиле без опознавательных знаков. Но их ждал сюрприз: они поймали невысокого мужчину в белых перчатках.

Маттера заметил его первым. В автомобиле на Пикеринг-роуд, стоящем с потушенными огнями и работающим мотором. Поначалу он решил, что в кабине обнимаются школьники, но приглядевшись, увидел, что там только один человек, увлеченный каким-то, только ему ведомым делом. Маттера остановил патрульный автомобиль и тоже выключил свет.

Невысокий мужчина сделал все, что хотел, заглушил мотор, открыл дверцу, вылез на мостовую и только тут заметил Финни и Маттеру с револьверами наизготовку.

— О, — выдохнул невысокий мужчина.

Финни прошел мимо него, заглянул в кабину.

— Ловко придумано, — прокомментировал он увиденное. — Маленький пистолет привязан к рулевой колонке, проволока от спускового крючка тянется к педали газа. Ты нажимаешь на педаль, пистолет стреляет, и ты получаешь пулю в грудь. Именно таким способом кого-то убили в Техасе. Профессиональный подход.

Маттера посмотрел на невысокого мужчину и покачал головой.

— Хорош профессионал. Очкастый старикан. Чья это машина, дружище?

— Ушастого Кэррадайна.

— Человек Москоу. Ты работаешь на Барри Бейера?

У невысокого мужчины отвисла челюсть.

— Разумеется, нет.

— А где же ты работаешь?

— В «Абердин Фармацетикэл». Я химик.

— Кто?!

Невысокий мужчина снял белые перчатки.

— Наверное, мне лучше все вам рассказать. С самого начала.

Финни признал, что идея недурна. Невысокий мужчина предложил поговорить в патрульном автомобиле.

— Меня зовут Эдуард Фич, — начал невысокий мужчина. — Обо мне вы, естественно, не слышали, но, возможно, вспомните моего сына, Ричарда Фича. Я звал его Диком. Рич Фич как-то не звучит. Надеюсь, вы со мной согласитесь.

— Ближе к делу, — вставил Маттера.

— Так вы его вспомнили?

— Не вспомнил.

— Он покончил с собой в прошлом августе. Повесился на шнуре от электрической бритвы. Бритву подарил ему я. Несколько лет тому назад, на день рождения.

— Что-то такое припоминаю, — признал Финни.

— Тогда я не знал, почему он покончил с собой. Странный, знаете ли, поступок. Но потом я выяснил, что он проиграл непомерную сумму…

— Непомерную, — Финни сочувственно покивал.

— Да, если я не ошибаюсь, пять тысяч долларов. Он пытался занять эти деньги, но сумма росла с каждым днем. Набегали проценты.

— Набегали, — вздохнул Финни.

— Он решил, что выхода нет, это характерная ошибка молодых, и свел счеты с жизнью, — мистер Фич выдержал паузу. — Дик задолжал деньги Томасу Кэрроллу. Он же назначил эти немыслимые проценты, он же обыграл Дика.

Теперь челюсть отвисла у Финни.

— Вы про Счастливчика Тома… — подал голос Маттера.

— Да, — мистер Фич помолчал, потом печально улыбнулся. — Наведя справки, я понял, что привлечь его к ответственности по закону невозможно, а потому мне не остается ничего другого, как убить этого человека. Вот я…

— Вы убили Счастливчика Тома!

— Да, я…

— Шестью выстрелами. В затылок.

— Я хотел, чтобы полиция решила, что работал профессионал. Не хотелось попадаться к вам в руки.

— А на следующий вечер Бейер нанес ответный удар, и началась война, — понимающе кивнул Финни.

— Не совсем так. Есть дела, которые мужчина должен брать на себя. Понимаете, не укладываются они в рамки закона. Убив мистера Кэрролла, я понял, что убийство это всеми расценено как месть. Газеты назвали его гангстерской разборкой. Вот я и подумал, что неплохо стравить обе банды. Всех их я убить, естественно, не мог, но стоило положить начало…

— И вы продолжили убивать, — прервал его Маттера.

— И один в поле воин, — добавил Финни.

— Я расстрелял ту троицу на Камерон-стрит и подложил бомбу в автомобиль мистера Спуна, но в дальнейшем вмешивался лишь в те моменты, когда война начинала утихать. Так что убил я не так уж многих.

— Скольких же?

Мистер Фич вздохнул.

— Скольких вы убили, мистер Фич?

— Пятнадцать человек. Я не люблю убивать, знаете ли.

— Если б любили, вы бы стали опасным для общества, мистер Фич. Значит, пятнадцать?

— После этой ночи их стало бы шестнадцать.

В кабине повисла тишина. Финни закурил, дал сигарету Маттере, протянул пачку мистеру Фичу. Тот объяснил, что не курит. Финни хотел что-то сказать, но в последний момент передумал.

— Мистер Фич, а чего вы, собственно, добивались? — спросил Маттера.

— По-моему, это очевидно, — мягко ответил мистер Фич. — Я хотел стереть с лица земли эти банды, этих гангстеров.

— Стереть, значит, — покивал Финни.

— Вы понимаете, вынудить их перебить друг друга.

— Перебить друг друга, — эхом отозвался Финни.

— Совершенно верно.

— И вы полагали, что ваш замысел удастся?

На лице мистера Фича отразилось изумление.

— Но все ведь к тому идет, не так ли?

— Пожалуй…

— Мне вспомнились анархисты начала века, — продолжил мистер Фич. — Разумеется, малоприятные личности, но логика у них была интересная. Они верили, что надо убивать побольше королей, чтобы в конце концов не нашлось желающих надеть корону.

— Действительно, интересная логика, — согласился Финни.

— Вот они и убивали королей. И сейчас их не так уж и много. Можно сказать, буквально единицы. О, я понимаю, тому есть и другие объяснения, но все-таки…

— Да, тут есть о чем подумать, — вставил Маттера.

— Ты прав, — кивнул Финни. — Мистер Фич, а что произойдет после того, как вы покончите с гангстерами в нашем городе?

— Полагаю, что мне придется переехать в другой.

— Другой город?

— Вроде бы у меня призвание к этой работе, — ответил мистер Фич. — Но теперь ничего не получится, не так ли? Вы же меня арестовали. Я пойду под суд. Сколько они мне дадут?

— Они должны дать вам медаль, — ответил Маттера.

— И поставить вам памятник перед зданием Городского совета, — добавил Финни.

— Я серьезно…

— И мы не шутим, мистер Фич.

Вновь наступила тишина. Маттера думал о том, что городу куда лучше без тех преступников, которые три месяца назад чувствовали себя в полной безопасности, а теперь лежали в могилах. Финни пытался подсчитать, сколько осталось королей. Не много, решил он, да и те лишь только числятся королями.

— Полагаю, вы сейчас отвезете меня в тюрьму, — подал голос мистер Фич.

Маттера откашлялся.

— Я хочу вам кое-что объяснить, мистер Фич.

Полицейские — люди очень занятые. Мы не можем тратить время на фантастические истории, которые нам время от времени рассказывают. Нам с Финни надо ловить преступников.

— Маттера хочет сказать, мистер Фич, что такому милому старичку, как вы, пора бай-бай. Побеседовать с вами одно удовольствие, но мы с Маттерой очень заняты. Преступники по ночам не спят. За ними нужен глаз да глаз… Так-то! А вы идите домой и отдыхайте.

— Благослови вас Бог! — только и ответил мистер Фич.

Они проводили его взглядом, покурили, долго молчали.

— Все-таки он чокнутый, — вздохнул Маттера.

— Несомненно.

— С таким я сталкиваюсь впервые. А ты?

— Я тоже.

— Ну и старичок. Так долго выходить сухим из воды!

— Пятнадцать-ноль в его пользу.

— Вот-вот. И еще семьдесят, которых они уложили сами.

На другой стороне улицы на крыльце дома вспыхнула лампочка. Открылась дверь, мужчина направился к своей машине. Мужчина с ушами, как у слона.

— Ушастый Кэррадайн, — сразу опознал его Маттера. — Надо бы остановить его, пока он не сел за руль.

— Вот и останови.

— Слушай, ты ближе.

Кэррадайн остановился, чтобы закурить, отбросил спичку.

— Несколько лет назад я прижал его к стенке, — пробурчал Финни. — Вооруженное ограбление. Три свидетеля дали показания против него.

— От этих свидетелей только головная боль.

— На суде двое изменили показания, а третий исчез. Его не нашли до сих пор.

— Все-таки скажи ему.

— Забавный способ придумал этот старичок. Читать я об этом читал, но наяву не видел. Изящно, знаешь ли.

— Он садится за руль.

— Как ты думаешь, сработает?

— Сейчас посмотрим. Тебе следовало бы предупредить его, да ночь сегодня безумная, не так ли?

— Может, он заметит пистолет.

— Может, и заметит.

Не заметил. Они услышали, как заурчал мотор, потом хлопнул выстрел, и Ушастый Кэррадайн упал на руль.

Маттера повернул ключ зажигания, патрульный автомобиль отвалил от тротуара.

— Как тебе это понравилось? Сработало, как часы.

— Шестнадцать, — подвел итог Финни.

— Тетчер, помоги! — донесся из прихожей голос Винни. Она стояла у порога, левое ее колено было перевязано, а в руках она держала сумку и мокрую туфлю с отломанным каблуком. Тетчер взял сумку и туфлю, осторожно провел Вйнни в комнату, усадил в кресло и спросил:

— Что произошло?

— Я была в поместье Кэлвина Хаскетта, шла в сторону обрыва, оступилась и угодила в эту дыру… как ее?

— Трещина на асфальте?

— Вот именно.

— А чего это тебя понесло к обрыву?

— Хотела выяснить, как погиб Хаскетт. Впрочем, обо всем по порядку. Кэлвин Хаскетт был вдовцом, да еще бездетным, и собирался оставить все свое состояние любимому племяннику, Джулиусу Баркеру. Но узнал, что тот прожигает жизнь, и пригласил его к себе, чтобы поговорить по душам в надежде убедить Джулиуса остепениться. Вообще-то Кэлвин жил в городе, а в поместье уезжал только в конце августа, но, решив побеседовать с племянником с глазу на глаз, выбрал для этой цели поместье, хотя сейчас ранняя весна. Вся прислуга оставалась в городе, потому что он собирался провести в горах всего несколько дней. Туда он послал только повара, который должен был привезти продукты и достать из морозильника все, что могло понадобиться.

Нынче утром у дяди и племянника кончилась выпивка, и Джулиус поехал в магазин. Но, купив все, что надо, не вернулся домой, а заглянул в местный бар. Там он принялся играть на бильярде и забыл, сколько времени пробыл в баре.

Тем временем несколько человек в горах видели, как машина Кэлвина, выехав из ворот, не повернула у обрыва влево, а покатила прямо и свалилась в пропасть. Это произошло без четверти три. Свидетели уверяют, что за рулем был Кэлвин. Они тотчас сообщили в полицию, но та приехала только в четыре. Машину и труп Кэлвина подняли наверх около шести часов. Примерно в то же время в баре разыскали Джулиуса… который все гонял шары. Согласно результатам вскрытия, предположительное время смерти — три часа дня плюс-минус тридцать минут. Значит, он умер, когда свидетели наблюдали аварию. Раскроил себе череп.

Я указала полицейским на несколько странных обстоятельств, и они от удивления даже предложили мне подключиться к расследованию. Ведь я славлюсь умением подмечать мелочи.

— И какие же мелочи ты подметила?

— Например, следы покрышек и показания свидетелей. Они заявили, что машина Кэлвина сверзилась со скалы, и он даже не пытался затормозить или свернуть в сторону. Отпечатки покрышек свидетельствуют о том же. Никакого тормозного пути.

Тетчер почесал подбородок.

— Похоже, машина была неисправна.

— Я тоже так подумала, — сказала Винни. — Но, когда машину выволокли наверх, оказалось, что и рулевое управление, и тормоза были в превосходном состоянии. И это неудивительно. Посмотри, что я нашла в машине. — Она достала из сумки несколько листков желтой бумаги.

— Квитанции из ремонтной мастерской, — проговорил Тетчер.

— И очень хорошей.

Тетчер изучил счет за произведенные работы.

— Бумаги подтверждают, что машина прошла техосмотр, тормоза в порядке, колеса сбалансированы, кондиционер исправлен… Машину даже помыли и отполировали.

— А теперь посмотри, кто отогнал машину в мастерскую, — сказала Винни.

— Здесь стоит подпись клиента — Джулиус Баркер.

— Именно. Я уже спрашивала Джулиуса. Он ответил, что сделал это, потому что машина была в жутком состоянии.

— Он всегда следил за машиной дядьки?

Винни покачала головой.

— Никогда.

Тетчер разложил квитанции на кофейном столике.

— Если машина была исправна, почему Кэлвин даже не тормозил?

— Я уверена, что он уже был мертв, когда машина упала в пропасть, — ответила Винни и взяла с соседнего стула свое вязание. — Кэлвина ударили по голове, засунули тело в машину и пустили ее в сторону крутого поворота у обрыва. Дорога там идет слегка под уклон.

— Джулиус не мог этого сделать, — сказал Тетчер. — Он был сначала в магазине, потом в баре. Его видели несколько человек.

— Я знаю, — Винни вздохнула. — И все же не сомневаюсь, что это дело его рук. Только он выигрывает от смерти дядьки. Правда, пока я не знаю, как он это проделал.

— У тебя есть какие-нибудь догадки?

— Очень смутные. Я обратила внимание на громадный морозильный шкаф, попросила повара приехать и посмотреть, все ли в нем в том виде, в каком он оставил. Повар говорит, все переложено.

Тетчер понимающе кивнул.

— Теперь я вижу, куда ты клонишь. Ты полагаешь, что после убийства тело лежало в морозильнике, и, когда убийца усадил труп за руль, он разлагался медленнее обычного. Это могло ввести врачей в заблуждение при определении времени смерти.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросила Винни.

— Думаю, версия весьма сомнительная. У тебя есть другие улики?

— Конечно. Ты заметил, что последние дни стоит на редкость теплая погода?

— Да, — ответил Тетчер.

— А кондиционер в машине Кэлвина работал на полную мощность. Почему?

— Возможно, он включился, когда машина упала с обрыва. Винни улыбнулась.

— А почему кондиционер был настроен на максимальное тепло? И почему при теплой погоде все окна машины были закрыты? Для совпадения это слишком. Все свидетельствует о том, что кто-то умышленно создавал жару, чтобы сбить врачей с толку, и смерть наступила много раньше, когда Джулиус еще был в доме.

Тетчер снова принялся рассматривать квитанции.

— Нашел что-нибудь интересное?

— Да, починка кондиционера стоит первой в списке необходимых работ, — Тетчер помолчал. — Ты случайно не проверила, был ли теплым мотор, когда машину вытащили?

— Проверила. Холодным он не был.

— И это через несколько часов после аварии. Если Кэлвин свалился в пропасть, едва отъехав от дома, мотор не мог нагреться. По-моему, Винни, ты на верном пути. — Тетчер вздохнул. — Предположим, Джулиус убил дядьку и сунул труп в машину. Но как он мог отправить машину с откоса, если бьи в баре в нескольких милях от места происшествия?

Винни молчала, сосредоточенно думая о чем-то, потом вдруг воскликнула:

— Знаю! Знаю, как Джулиус убил своего дядьку! Ответ дает моя туфля.

— Туфля? — Тетчер поднял ее с пола и осмотрел. — Не понимаю.

— А ты подумай. Почему моя туфля мокрая?

— Ты уже говорила. Попала в трещину, где была вода.

— Но ведь несколько дней было сухо и тепло. Почему в трещине была вода? Тетчер открыл рот и тут же закрыл его.

— Неужели не понимаешь, Тетчер? Джулиус убил дядю в усадьбе, отсюда беспорядок в морозилке и вода в трещине. Морозильник был нужен ему не для хранения тела, а для льда. Требовалась большая глыба льда. Во всяком случае, увесистый кусок. Джулиус сделал его в ведре или мусорном баке.

— Зачем ему лед?

— Убив дядю и затолкав тело в машину, Джулиус подложил кусок льда под колесо, потом запустил мотор, чтобы заработал кондиционер, сам сел в свою машину и уехал. Алиби готово.

— Но ведь дорога шла под уклон, и машина столкнула бы глыбу в сторону.

— Да, если бы льдина не была закреплена в трещине асфальта. Через полтора часа лед подтаял, и машина поехала. Тогда-то свидетели и видели, как Кэлвин Хаскетт покатил прямо под откос, не пытаясь свернуть.

— Молодец, Винни! — сказал Тетчер. — Теперь понятно, почему мотор был теплым и два часа спустя. Пока мотор работал, кондиционер нагревал труп. Неудивительно, что мотор сильно накалился.

Винни удивленно посмотрела на Тетчера.

— Я думала, что кондиционер должен охлаждать.

— Принцип взаимосвязи мотора и кондиционера я, дорогая, объясню тебе в другой раз.

Винни кивнула и принялась орудовать спицами.

Скандально известный царь Мидас прославился в веках своей алчностью (если вы помните, он упросил Диониса сделать так, чтобы все, к чему притрагивается царственная длань, тотчас обращалось в золото) и глупостью. Об этом последнем качестве красноречиво свидетельствовали ослиные уши, которыми Мидаса увенчали за безграмотное судейство состязания, в наши дни, надо полагать, получившего бы название конкурс эстрадных исполнителей.

Однако новейшие открытия американских археологов опровергают расхожее мнение о царе и с блеском подтверждают поговорку, гласящую, что истину следует искать не где-нибудь, а в вине.

Ученые из Археологического музея Пенсильванского университета обнаружили, что 2700 лет назад в Малой Азии на поминках по усопшему Мидасу рекой лился некий диковинный напиток (сейчас его назвали бы коктейлем) — смесь пива, вина и меда.

Вероятно, современный выпивоха не преисполнился бы воодушевления при мысли об этом нектарчике. Но дотошный химический анализ показал, что точно такой же грог, или пунш, поглощали греки на Крите времен Миноса, а в Бронзовом веке его пивали жители Микен — города, мифический правитель которого, Агамемнон, командовал греческим войском в Троянскую войну.

По мнению ученых, находка «коктейля» в гробнице Мидаса в центре современной Турции, близ Анкары, свидетельствует о том, что миф об этом царе хотя бы частично соответствует действительности. Его подданные, фригийцы, оказались вовсе не выходцами с Ближнего Востока, а европейцами из мест, которые ныне зовутся северной Грецией.

Дело в том, что упомянутый выше коктейль принадлежит древней европейской питейной традиции. Его остатки находили в раскопах на скандинавских землях и даже в Шотландии, где обнаружены следы материальной культуры пятитысячелетней давности.

Когда в VIII веке до нашей эры царь Мидас воссел на фригийский трон, ближневосточные народы уже пять тысяч лет курили вино. А вот в Греции оно появилось только в античные времена.

Археологи Пенсильванского университета уже полвека ведут раскопки столицы Фригии, Гордиона, знаменитого, помимо прочего, пресловутым Гордиевым узлом. В 1957 году они сумели отыскать деревянный саркофаг Мидаса с хорошо сохранившимся скелетом царя, но лишь совсем недавно им пришло в голову сделать полный химический анализ содержимого найденных в гробнице глиняных сосудов, и выяснилось, что участники поминальной трапезы лакомились жареной бараниной и козлятиной, приправленными средиземноморскими травами, и какими-то стручковыми растениями, скорее всего, чечевицей. А в бронзовом бочонке с изображением льва и агнца оказались высохшие остатки того самого «коктейля».

Если верить мифу, Мидас был македонским царем и жил во дворце, окруженном садом, в котором произрастали едва ли не одни розы. Как раз на этом этапе его биографии бог Дионис и наделил царя обманчиво полезной способностью обращать в золото все, к чему прикасалась его рука. Вскоре Мидас понял, что сглупил, попросив Бога дать ему столь неудобный дар, и принялся умолять взять эту способность обратно. Дионис уважил и эту просьбу, но обставил согласие некоторыми условиями, и Мидасу пришлось отправиться в Азию, где его усыновил бездетный фригийский царь Гордий.

По мнению ученых, фригийцы были индо-европейским народом, выходцами из Греции, которые пересекли Средиземное море в самом конце первого тысячелетия до нашей эры или чуть раньше и осели в Малой Азии, покорив господствовавшие там хеттские племена. А Мидас, который был вовсе не алчным глупцом, но храбрым и искусным воителем, правил Фригией во времена ее наивысшего экономического и ратного могущества. Соседние ассирийские племена знали его под именем Мита и называли царем-воителем.

Приблизительно в 700 году до нашей эры Мидас скончался без посторонней помощи в возрасте 60–65 лет. Примерно тогда же греки впервые записали тексты Гомеровских поэм «Илиада» и «Одиссея».

Однако существует и другая гипотеза, сторонники которой утверждают, что фригийцы пришли с востока. Об этой теории упоминал еще древний летописец Геродот, утверждавший, что, по мнению египтян, фригийцы были древнейшим народом Земли.

Историки предполагают, что миф о Мидасе был создан с целью сугубо практической — чтобы объяснить неимоверное богатство династии Мита. Но археологи не нашли в Гордионе золота и иных сокровищ. Зато здесь обнаружено много красивой резной деревянной мебели, едва ли не самой древней на Земле. Правда, и свидетельств того, что Мидас вел полуголодное существование, тоже нет. Он ел мясо, пил «коктейль» и, судя по состоянию скелета, при жизни не страдал никакими серьезными недугами. И, разумеется, не носил ослиных ушей.

В конце концов Фригия перешла под власть Лидии, а та, в свою очередь, была захвачена персами, потому что лидийский царь Крез не нашел ничего лучшего кроме как внять бездумному и безответственному, мягко говоря, совету дельфийского оракула и напал на Персию. А в итоге уничтожил одну из величайших империй древности — свою собственную.

Заключенному Генри Трейсу удалось совершить побег из тюрьмы Эйберн в штате Дакота (США) и пробраться на вокзал в городе Бисмарке. Там он укрылся в пустом товарном вагоне и, усталый, заснул. Когда на следующий день Трейс проснулся и выглянул наружу, то к своему ужасу увидел, что вагон находится на территории… тюрьмы Эйберн.

«Если человек в нетрезвом состоянии идет по проезжей части улицы и толкает впереди свой автомобиль, он не может рассматриваться как пьяница за рулем, и никто не смеет отобрать у него за это водительские права». Такое решение вынес суд в Ольденбурге (ФРГ). Пьяного, который толкал свой автомобиль и был задержан полицейским, оправдали.

Гангстеру, пытавшемуся ограбить банк в Филадельфии, крупно не повезло. Когда он просунул голову в окошко кассы и подал листок бумаги, на котором было написано: «Это ограбление! Все деньги сюда!», кассирша не смогла разобрать его почерк. Гангстер нетерпеливо объяснил ей: «Я — грабитель банков!» Человек, стоявший позади него в очереди, мгновенно выхватил пистолет: «А я — полицейский!» Преступнику пришлось пойти в полицию.

Только из газет узнали некоторые родители в Париже, что их детей, находившихся в яслях, ежедневно «брал напрокат» один жулик. Он использовал малышей как приманку для собирания «пожертвований». Разоблачила его на улице женщина, которая не могла поверить, что двадцатитрехлетний парень — уже «многодетный вдовец».

Тобиаш Векслер отбывает пятилетний срок заключения в тюрьме Ворвуд Скрабе (Англия). Он осужден за финансовые махинации. До этого Векслер занимался спекулятивными сделками по строениям. Учитывая, что тюрьма, в которой содержится Векслер, занимает земельный участок в восемь гектаров в западной части Лондона, весьма перспективной для строительства, преступник предложил… продать ему тюрьму.

Лондонской полиции удалось недавно арестовать многоопытного взломщика сейфов, которого долго и безуспешно разыскивали. Последние полгода он работал мойщиком окон в… Скотлан-де-Ярде.