Для начала несколько слов об устройстве средневекового общества. Еще в эпоху Каролингов[1] в Европе родилось и стало активно развиваться такое явление, как феодализм – новая система взаимоотношений, прав и обязанностей, довольно быстро распространившаяся по всей Европе, включая и Британские острова.

В период становления феодализма была придумана хорошо известная система трех сословий: те, кто молятся, те, кто сражаются, и те, кто работают. Просто и четко, чтобы каждый мог понимать свое место и осознавать свой вклад в общественное благо. Одни молятся за всех, другие защищают, а третьи работают, чтобы прокормить первые два сословия, и таким образом расплачиваются за защиту от врагов и помощь перед лицом Бога.

Очень удобная система, особенно, конечно, для молящихся и сражающихся. Даже спустя много сотен лет она производит впечатление простой и удобной для понимания структуры средневекового общества. Но в реальности дело обстояло совсем по-другому. Средневековое общество было слишком сложным, чтобы его можно было вот так разделить всего лишь на три четкие группы.

Более или менее что-то понятно с сословием тех, кто молится. Оно было абсолютно неоднородно, но все-таки состояло из людей, давших определенные обеты, особенно после того, как из Рима окончательно продавили целибат для белого духовенства[2]. При этом оно не только делилось на белое и черное духовенство (эти группы жили по разным правилам, подчинялись разным людям), но и сильно различалось по уровню доходов, положению и образу жизни. Были богатые и бедные монастыри, мелкие священники и владетельные епископы, нищенствующие монахи и клирики на высоких светских должностях. Монастыри вели активную хозяйственную деятельность, епископы могли командовать армиями, и все они наравне со светскими феодалами владели землей и крепостными.

Еще менее однородным было и сословие сражающихся, которое формально включало в себя все дворянство – от мелких помещиков до короля. Система отношений и подчинения в разных странах варьировалась, но изначально она выросла из раннефеодального распределения земель. Король давал земли крупным феодалам (баронам, графам, герцогам), за что те обязаны были ему служить и выставлять на войны определенное количество людей. Эти феодалы в свою очередь выделяли поместья рыцарям и прочему мелкому дворянству, которое тоже расплачивалось личной службой и выставлением некоего количества воинов в зависимости от размеров владений.

Формально должно было быть так: король требует армию, феодалы сообщают об этом помещикам, те собирают людей, сколько кому положено, из них феодалы формируют отряды и приводят к королю – вот и получается армия. Фактически именно в таком виде эта система работала только в Англии, где после нормандского завоевания верховным владельцем всей земли был король. В континентальных же странах многие крупные феодалы были независимы от королей, а распределение земель за службу или ренту работало лишь в общих чертах.

Трудно назвать однородным сословие, где на одном конце король, а на другом – тысячи бедных дворянских сыновей, у которых ничего нет, кроме, образно говоря, коня и меча. Но на этом сложности не заканчиваются. Как в эту систему вписать, например, уже упоминавшихся епископов или монастыри, владеющие землей и, соответственно, обязанные нести те же вассальные повинности, что и светские лица?

Да и самое обширное сословие тех, кто работает, со стороны выглядящее относительно единообразным, на поверку оказывается, наоборот, самым неоднородным. Оно изначально учитывало только тех, кто работал на земле, то есть крестьян, которые в свою очередь делились на свободных и крепостных. Причем и те и другие могли быть как бедными, так и богатыми. А еще могли арендовать землю или владеть ею. Я уж не говорю о мелких различиях в статусе и положении, которые происходили из обстоятельств рождения (в браке или вне его), ремесла, родственников на важных должностях и т. д., включая даже разделение на местных и пришлых.

Чем дальше, тем крестьянство становилось все менее однородным: с развитием буржуазной системы отношений кто-то нищал и шел в батраки, а кто-то брал в аренду целые поместья, женился на дочерях рыцарей и практически сливался с сословием сражающихся, в то же время продолжая платить налоги как сословие работающих.

Существовали и люди, которых никак нельзя было отнести ни к одному из сословий, – это и слуги, которые могли быть полностью зависимы от господина, но в то же время иметь огромную власть и доходы; и постепенно набирающая силу городская верхушка; и всевозможные представители бродячих профессий, и т. д. Так что феодальное общество было намного сложнее, чем выглядело на первый взгляд, а с течением веков еще более усложнялось.

Одной из важных особенностей феодализма было то, что, помимо государственного устройства в целом, сословных прав и обязанностей, устанавливалась добровольная связь со взаимными обязательствами между персонами разного ранга (причем связь всегда лично между ними двумя, без посредников). Целью этой связи было гарантировать старшему по рангу (сеньору) помощь в любых обстоятельствах и прежде всего на войне, а младшему (вассалу) – защиту и предоставление стабильных средств к существованию, в основном за счет передачи ему в пользование каких-то земель.

Истоком таких вассальных отношений стало германское право – именно оттуда пошел обычай присяги и личной преданности молодых воинов/дворян их вождю/королю, переработанный в христианском духе. Сеньор для вассала в новой системе взаимоотношений становился первым после Бога, а нарушение верности было объявлено самым тяжким из преступлений.

Как это ни удивительно, но весь свод норм, которые регулировали формы и развитие феодальных отношений, а также права и обязанности сеньора и вассала, возник и утвердился благодаря обычаю. И, соответственно, феодальное право также создавалось в основном на основе обычаев. Государства со своими законами существовали сами по себе, а феодальное право – само по себе. Все эти вассальные обязанности и присяга, правила передачи и наследования феода были частью правил, по которым жил правящий класс, но в законах они практически не прописывались.

Феодальные отношения очень быстро проникли во Францию, Англию, Германию, Италию, Испанию (даже частично в ее мусульманские регионы) и в той или иной степени распространились по другим странам. Уже одно это говорит, что на том уровне развития общества вряд ли можно было придумать что-то лучше. Это была система, как нельзя лучше подходящая для стран, раздробленных на мелкие владения, только она одна порой и оставалась единственным связующим элементом между королем и многочисленными графами и баронами, потому что после распада империи Карла Великого власть королей над землями вельмож все более ослабевала и в конце концов стала чисто номинальной.

С IX по XI век многие представители высшей знати приобрели власть, сравнимую с властью короля. Особенно эта тенденция заметна на территории Франкского королевства. В свою очередь местные мелкие дворяне и рыцари, несмотря на то что они были связаны с высшей знатью феодальными узами верности, в своих владениях обладали всей полнотой власти в гражданской и уголовной юрисдикции. Эти права были как бы делегированы им королем через их сеньоров, потому что в условиях феодальной децентрализации требовалась крепкая власть на местах. А потом они так и закрепились на уровне обычая, превратившегося в закон.

Cеть феодальных отношений становилась все плотнее, поскольку, во-первых, она захватила и духовенство – крупные церковные землевладения также были вассальными по отношению к королю. А во-вторых, вассалы, в свою очередь, могли сами становиться сеньорами по отношению к персонам рангом пониже, а те, в свою очередь, – тоже найти себе своих вассалов. И такая лесенка подчинения, бывало, насчитывала до пяти уровней. Причем, поскольку вассальные отношения заключались между двумя персонами лично, они не распространялись на других вассалов или сеньоров этих персон. То есть возникла та самая, знакомая многим еще по школьным учебникам истории ситуация «вассал моего вассала не есть мой вассал». Что означало: если рыцарь принес присягу графу, а этот граф – королю, рыцарь королю ничего не обязан, он во всем зависит только от графа и служит ему же.

Только Конрад II, император Священной Римской империи, в 1037 году наконец-то законодательно запретил самоуправство крупных феодалов в отношении их вассалов – мелких рыцарей, а также закрепил правила наследования феода. Теперь каждый вассал крупного феодала мог быть уверен, что поместье после его смерти перейдет к его наследникам, а не будет передано кому-то постороннему. А в спорных ситуациях вассалы имели возможность пожаловаться через голову своего сеньора самому императору.

Положение осложнялось тем, что некоторые получали земли от двух разных сеньоров и обоим приносили вассальную клятву, то есть становились вассалами двух сеньоров (а то и более). А это приводило к ситуациям, когда возникал конфликт верности, например, когда оба сеньора какого-нибудь вассала воевали между собой.

Подобных ситуаций было очень много во время англо-французских войн, потому что в силу особенностей складывания и развития английской монархии очень многие английские вельможи имели владения на континенте и являлись вассалами как английского, так и французского короля. В основном они выворачивались за счет того, что присягу надо было периодически обновлять – просто не ездили во Францию и не приносили присягу.

Нетрудно догадаться, что подобная ситуация устраивала не всех, и в первую очередь она не нравилась королям, так что укрепление королевской власти и преодоление феодальной раздробленности шли одновременно с ликвидацией промежуточных лесенок подчинения и подчинением всех вассалов напрямую королю. Короли Франции, например, к XIII веку вновь стали настоящими правителями, а к концу XV века процесс централизации и сосредоточения всей власти в руках монарха практически завершился. В Англии вообще был свой собственный феодализм, там до настоящей раздробленности так и не дошло, частично по причине того, что английские аристократы никогда не были независимыми правителями и все свои земли и титулы получали непосредственно от короля, а если их род прерывался, то владения возвращались короне.

А вот в Германии и Италии раздробленность закрепилась, и они распались на множество независимых государств, только формально считавшихся частью единой империи. Связано это было в числе прочего с еще одной важной проблемой феодальных отношений – вопросом подчиненности церковных феодалов. С одной стороны, они, как все духовные лица, занимали конкретное место в общей системе церковной иерархии и на них распространялось каноническое право. С другой, будучи держателями земли, они несли вассальные повинности по отношению к светскому сеньору. И чем богаче становились князья церкви, чем больше земли было в их руках, тем острее вставал этот вопрос.

В конце концов это привело к борьбе за инвеституру, особенно остро проходившей между императором Священной Римской империи и Папой. Суть конфликта заключалась в вопросе о том, кто из них имеет право назначать епископов, если те одновременно становятся и имперскими феодалами, и кому те должны в первую очередь подчиняться – императору или Папе?

Завершилась эта борьба компромиссом, более выгодным Папе, чем императору, и приведшим в итоге к укреплению независимости крупных феодалов.

Как очень точно пишет М. Беннетт в статье «Военная маскулинность в Англии и Северной Франции ок. 1050–ок. 1225», именно «рыцарь до сих пор остается для многих людей самым ярким образом Средневековья». Действительно, что ответит случайный человек, если спросить его, что он представляет себе, когда говорят о Средневековье? Короля Артура и рыцарей Круглого стола? Великолепные турниры и прекрасных дам, вручающих призы своим Айвенго? Жанну д’Арк, ведущую армию в бой? Анну Ярославну, похищаемую графом Валуа? Кровопролитный бой крестоносцев с сарацинами? А может быть, жестоких феодалов, мчащихся на охоту прямо по полям крестьян и насилующих всех встречных красивых женщин?

Вариантов может быть много, но почти в каждом из них обязательно будут присутствовать рыцари. Насколько похожие на настоящих – это уже другой вопрос. Одни представляют их прекрасными воинами, куртуазными влюбленными и защитниками веры, а другие – грубыми мужланами, плюющими на пол и хватающими огромные куски мяса с блюда прямо руками, – это уж зависит от того, какие фильмы кто смотрел и каких блогеров слушал. Но вне зависимости от того, будет ли это глубоко романтизированный образ, или же образ, старательно извалянный в грязи, или все-таки близкий к реальности, суть от этого не меняется – главным героем Средневековья для большинства людей является именно рыцарь.

В этом есть свой смысл – несмотря на то что в тысячелетней истории Средневековья рыцарство в его классическом понимании не просуществовало и половины этого срока, именно оно – неотъемлемая часть средневековой Европы. А главное – только ее. Рыцарство – плоть от плоти именно европейского Средневековья, подобного явления не было больше нигде и никогда. Можно проводить какие-то условные параллели с самураями или еще кем-нибудь, но это будет исключительно игра ума, поскольку единственная реально общая черта у них – то, что они являлись военной элитой.

Само существование такой элиты – в принципе норма для человеческого общества. Практически у всех политических систем доиндустриального периода есть такая общая черта – воинская служба сама по себе считалась признаком некоего аристократизма. Профессиональные военные где-то сами правили государством, где-то были опорой власти, но в любом случае их роль была крайне высокой.

Но одной из главных особенностей конкретно средневекового рыцарства является то, что они и как класс, и как воинская корпорация не были привязаны к какому-то конкретному государству или нации. Да, каждый отдельный рыцарь кому-то служил, кому-то приносил вассальную присягу, но кому именно – не имело особого значения для рыцарского сообщества и его личного социального статуса. Рыцарь мог сменить сюзерена, но он все равно оставался рыцарем.

В какой-то степени система средневекового рыцарства схожа… с религией. Точнее, с католической церковью того же периода, не зря раскол церквей и формирование рыцарства произошли примерно в одно и то же время – западная цивилизация выбрала свой путь, свою систему, по которой жила потом еще почти 500 лет. Что было основной силой, основной идеологией, объединяющей людей в те времена? Кого мы вообще обычно подразумеваем, когда говорим о западноевропейском Средневековье? Как раз католические страны.

Понятие нации еще только формировалось, границы государств то и дело менялись, крупные феодалы то приносили присягу королям, то ударялись в независимость, а иногда полстраны могло уйти под руку другого монарха по праву брака. Как в случае с Алиенорой Аквитанской – когда она развелась с французским королем и вышла замуж за английского, вся богатая и солнечная Аквитания тоже перешла под власть Англии. Это было нормой, и большая часть населения так себя и воспринимала – в лучшем случае как патриотов какого-нибудь графства, а то и вовсе родной деревни. А какая это страна, кто там у нас король – никакой разницы.

Разумеется, я утрирую. Шотландцы с англичанами бились насмерть, отстаивая свою независимость, да и валлийцы тоже. И в других частях Европы не все войны были обычными «разборками» феодалов, было немало ситуаций, когда сталкивались разные культуры и шла борьба за сохранение, так сказать, своей идентичности. Но те же валлийцы в свободное от борьбы с английскими захватчиками время постоянно грызлись между собой. И то же самое можно сказать практически обо всех. Это мы их с расстояния в несколько веков воспринимаем как единые государства или нации, а на деле все они были конгломератами мелких королевств, княжеств или графств, находящихся в состоянии постоянных междоусобиц.

Возвращаемся к тому, что же у них у всех было общее? Религия. Христианская вера, а точнее – ее католическая разновидность. Все молились одному Богу и по более или менее одинаковым правилам. А иногда даже объединялись, невзирая на все феодальные распри – когда этой религии грозила беда. Не зря ни одно средневековое еретическое учение, даже самое сильное, не смогло выжить – разрозненные и враждующие между собой страны и феодалы объединялись и в конце концов уничтожали и саму ересь, и ее сторонников. Для того же, кстати, была создана и инквизиция – чтобы выискивать еще только формирующиеся ереси и уничтожать их в зародыше.

«Запад жил в едином ритме единой веры, – пишет Мишель Пастуро[3] в книге «Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола». – Любая сеньория, любой город, любая политическая целостность составляли скорее часть мирового христианства, нежели конкретного королевства. Отсюда интенсивность обменов, прозрачность границ, отсутствие понятий “нации” и “национализма”, а также универсалистский характер не только нравов и культуры, но и социальных структур и даже общественных институтов. Не существовало французского или английского общества. Жизнь, люди, вещи были одинаковы в Бургундии и Корнуэлле, в Йоркшире и Анжу. Единственное, чем отличались эти территории, так это климатом и географическими условиями».

Почему я провожу параллель между рыцарством и христианством? Разумеется, это совершенно разные вещи, суть в другом – рыцарство точно так же было не государственным объединением и не национальным, оно не было привязано ни к стране, ни к территории, ни к языку, ни к чему-то еще. Рыцарь из любой страны оставался рыцарем в любой другой стране. Рыцарство и как идеология, и как общность людей, объединенных этой идеологией, стояло не то чтобы над государством, а скорее где-то рядом, развиваясь параллельно национальным и государственным интересам и событиям. Кто-то называет это рыцарской субкультурой, кто-то вслед за Пастуро говорит, что рыцарство – это «специфическая социальная категория». Но одно несомненно – в Средние века рыцарство не знало границ и национальностей. Перефразируя цитату из предыдущего абзаца, можно сказать, что любой рыцарь был больше частью мирового рыцарства, чем гражданином какой-то страны или вассалом какого-либо сеньора. На первом месте для любого из них стояла именно принадлежность к рыцарству, все остальное было вторично.

Рыцарская культура была квинтэссенцией общей маскулинной культуры Средневековья, которую во многом можно назвать «культурой насилия». Любой мужчина был воином по определению, иначе он не мужчина. Даже благочестивые и отказавшиеся от мира монахи не переставали таковыми быть – просто теперь они становились воинами Христа и должны были воевать без пролития крови. Не зря средневековые монахи подпоясывались вовсе не веревочкой, как любят изображать в кино (этот символ смирения появился позже), а кожаным поясом воина.

Что же касается рыцаря и вообще человека, стремящегося стать частью рыцарского братства, то он должен был обладать, как метко выразился один из исследователей, «опытом в применении насилия». Имеется в виду набор знаний, умений и навыков, необходимых для войны. Каждый мальчик из благородной семьи, если его не готовили в монахи, с детства постоянно занимался приобретением этих самых знаний, умений и навыков.

Однако если бы в рыцарской культуре во главе всего стояла сила, мы жили бы в совсем другом мире. Но ее особенность как раз в том, что при культе войны, преклонении перед мужественностью и ожесточенном соперничестве рыцарей между собой во главу всего ставились отнюдь не сила и даже не умение побеждать, а нечто совсем иное – честь, доблесть, верность, мужество, милосердие, мудрость и благоразумие. Именно эти качества писатель и журналист, исследователь Средневековья Крейг Тейлор считал наиважнейшими для идеального рыцаря.

Вернемся к истокам. В Раннем Средневековье ни дворян, ни рыцарей вообще не было. Были члены аристократических родов – кто римского, кто варварского происхождения. Были мелкие помещики, служившие им за землю или за жалованье. Были профессиональные солдаты, наемники. Всех их можно объединить одним условным термином «воины», но, думаю, любому понятно, что общее у них только одно – то, что они в силу происхождения, традиции или ради денег занимались военным делом.

Постепенно складывалась феодальная система, вассалитет, майорат (родовые земли, передающиеся старшему сыну), появилась даже официальная идея, что общество делится на три созданных Богом сословия – те, кто сражаются, те, кто молятся, и те, кто возделывают землю. Но от этого сословие сражающихся не стало более однородным, даже наоборот – после того как право наследовать земли было закреплено за старшим сыном, младшим оставалось только пополнять ряды профессиональных воинов. И теперь в отряде феодала могли бок о бок сражаться безродный наемник, вассал и какой-нибудь племянник этого самого феодала. Причем тот же наемник мог удачно захватить богатого пленника, получить выкуп, разграбить город, жениться на незаконной дочери знатного вельможи, и его сын, тоже воин, становился уже не безродным наемником, а человеком благородного происхождения, вассалом или даже союзником этого вельможи.

В Средние века роль «воинов» достигла своего апогея, фактически короли были прежде всего военными вождями, и вся система вассалитета держалась именно на военной иерархии. Король давал баронам землю в обмен на вассальную клятву и обещание выступить на его стороне в случае военного конфликта плюс привести с собой отряд из определенного количества воинов. Бароны делили полученную землю на части и раздавали своим людям, с которых, в свою очередь, тоже брали вассальную клятву и обязательство прийти к ним на службу. Когда начиналась война, король бросал клич, бароны собирали своих вассалов, те садились на коней, брали отряд и шли отрабатывать полученные поместья.

Я описала ситуацию очень схематично, в разных странах были свои особенности, но суть, думаю, ясна. Феодализм был системой, в которой власть принадлежала «воинам». Каким бы неоднородным ни было «сословие сражающихся», они все равно стояли над всеми остальными, кроме духовенства, – крестьянами, ремесленниками, торговцами и т. д. Но где-то века с XI эта система стала усложняться, и внутри тех, кто сражается, внутри феодального строя, выделилась особая каста, которая и получила название «рыцарство».

Флори[4] пишет, что рыцарство в ХI и ХII веках – это почетная профессия отборных воинов, которые являются исполнителями воли своих командиров – от непосредственных сеньоров до принцев. То есть рыцари – это в первую очередь лучшие хорошо вооруженные конные воины.

Но особенность Средневековья в том, что дворянин и рыцарь – совсем не синонимы. Рыцарь мог быть дворянином от рождения, но мог и не быть, а свое благородство (все равно врожденное, потому что иначе он не стал бы достоин звания рыцаря) он должен был подтверждать своим поведением и поступками. Дворянин, в свою очередь, несмотря на знатное происхождение, мог быть объявлен недостойным рыцарского звания и исключен из круга благородных людей.

Как такое могло случиться? И как возникла подобная странная система? Поскольку мы воспитаны в основном на более поздней культуре (Возрождения и Нового времени), понять это трудно. Но все же попытаемся, хотя бы в самых общих чертах. Дворянство складывалось как бы параллельно рыцарству и в то же время постоянно с ним пересекаясь. Я говорю о дворянстве как о мелких и крупных феодалах, слое наследственных землевладельцев, тех самых людей, что получали землю от короля или баронов, но уже не за личные заслуги, а наследуя от своего отца как поместье, так и вассальную клятву служить тому или иному сеньору. К ним добавились многочисленные потомки аристократии, не имеющие земли, но имеющие несколько поколений знатных предков. Эта система, думаю, проста и понятна.

С рыцарями все гораздо сложнее. Здесь надо понимать, что рыцарство в Средние века никогда не передавалось по наследству, это был исключительно личный титул, дарованный за заслуги[5]. И с получением этого титула человек автоматически становился не только рыцарем, но и дворянином. Поэтому среди рыцарства первое время было немало тех, кто завоевал власть и почет силой оружия, но мог не иметь благородных корней. То есть в рыцарской «корпорации» было много людей, которые в глазах наследственной знати были «выскочками». Вследствие этого – в силу неоднозначности их положения – в среде рыцарства стала формироваться их собственная особая идеология. Она придавала блеск и благородство самому понятию «рыцарь» и превращала в общественном сознании профессиональных вояк в некую элиту, благородную не столько в силу происхождения, сколько в силу принадлежности к этому избранному кругу. Более того, само слово «рыцарь» постепенно перестало означать просто воина, а превратилось в титул, получение которого обставляется пышной церемонией.

Возможно, это выглядит несколько запутанно, но взаимоотношения между рыцарством и дворянством были еще запутаннее. С одной стороны, чтобы стать рыцарем, надо было в первую очередь обзавестись соответствующим снаряжением, очень недешевым, то есть в основе всего были деньги. С другой – получилось, что параллельно существуют как бы две воинские элиты, одна из которых получила свой статус благодаря происхождению, а другая – благодаря принятию новых членов в «элитный клуб». Причем вторая стремилась к поглощению первой – довольно быстро посвящение в рыцари стало практически обязательным для любого молодого дворянина, делающего военную карьеру.

Устоявшаяся система, ставившая во главу всего благородство по происхождению, сопротивлялась, поэтому чем большую популярность приобретала идеология рыцарства, тем более закрытым и элитным становилось само рыцарское сословие. В итоге постепенно сложилась новая система, включающая в себя рыцаря – благородного человека, которого сочли достойным быть принятым в ряды элиты и который прошел обряд посвящения, пообещал быть защитником веры, правосудия, церкви, вдов и сирот. Теоретически сам он мог быть любого происхождения, но, став рыцарем, становился и дворянином. Практически же чем дальше, тем больше дворянство и рыцарство сливались воедино – сын любого дворянина, достигнув определенного возраста, посвящался в рыцари, а люди недворянского происхождения в рядах рыцарства стали встречаться все реже. Несколько особняком стоит Англия, но о ней речь пойдет дальше.

Куртуазная рыцарская культура, превратившая рыцарство из обычной воинской касты конных воинов в феномен, не имеющий себе аналогов в истории (в том числе и потому, что она не умерла вместе с рыцарством, а видоизменилась и стала одной из базовых основ европейского менталитета и культуры), складывалась одновременно с превращением рыцарства в элитную социальную группу. Гийом де Пуатье[6] сформулировал ее основные постулаты еще в начале XII века. И значение этой культуры трудно переоценить, именно она сформировала тот облик Средневековья, который мы знаем, и в конечном счете определила путь европейской цивилизации.

Речь прежде всего о социальных отношениях, культуре поведения и зарождении феминистических тенденций – если в древних обществах различия в положении женщин разных стран были невелики, то в Средние века именно в феодально-рыцарской Европе дамы были выведены из области исключительно домашних дел (и заодно из закрытой исключительно женской части дома) и официально включены в социальную жизнь. Частично это можно объяснить влиянием христианства, но не надо забывать, что в христианской же России эти тенденции были принесены и насильственно привиты только Петром I. В Европе же куртуазные отношения плавно перешли в галантные, которые потом видоизменялись с учетом веяний времени и, к счастью, не совсем умерли даже сейчас: такие простые обычаи, как пропускать даму вперед, помогать ей надеть пальто, подавать руку и т. д. – это отголоски куртуазной культуры, требовавшей уважать даму, заботиться о ней и демонстрировать ей свое внимание и восхищение.

Безусловно, такое стремительное развитие принципиально новой идеи не могло происходить только само по себе, рыцарская культура активно поддерживалась власть имущими, самой верхушкой феодальной аристократии – среди трубадуров было немало знатных персон, включая королей.

«Куртуазная поэзия, – пишет Дюби, – помогала укреплять основания феодального государства. Все свидетельства наводят на мысль, что эти поэмы сознательно использовались при воспитании рыцарей. Великие царственные покровители, такие как Гийом, герцог Аквитанский и, полувеком позже, Генрих Плантагенет, герцог Нормандский, граф Анжуйский и супруг Элеаноры[7], чьи богатые дворы задавали тон, вводили новую моду и предлагали покровительство поэтам, в противоположность строгости Капетингов и требованиям Церкви поощряли развитие светской культуры. Однако эти герцоги работали также над воссозданием государства и в своей заботе о мире двигали вперед то, что можно было бы назвать гражданской этикой. Нет сомнений, что они поощряли, если не инициировали, ритуал куртуазной любви и много жертвовали на его распространение. Это служило их политике. Практика fine amour явно была предназначена для демонстрации мужских ценностей. Мужчин побуждали возвысить свое мужество и развивать определенные добродетели…» «Куртуазная любовь способствовала установлению порядка введением морали, основанной на двух добродетелях: самоограничении и дружбе. Рыцарь был призван являть «сдержанность», держать себя в руках и ограничивать свои желания, особенно происходящие от инстинктов плоти.

Грубое похищение было вне закона; похищение женщин проторило путь ритуалу ухаживания, честному (honnete) способу покорять достойных женщин».

Поддержка рыцарской культуры феодальными правителями понятна – военная элита была их опорой, и прививание толпе вооруженных мужчин таких ценностей, как верность, честь, благородство и т. д. было, безусловно, на руку любому правителю. А куртуазно-романтические отношения с дамами помогали держать в узде сексуальные порывы этих вооруженных мужчин, тем более что изначально рыцарская культура была направлена именно на молодежь. То есть это была еще и воспитательная система, предназначенная для обуздания мужской сексуальности, умиротворения и воспитания самой опасной и агрессивной части общества.

Создание кодексов чести и системы правил для молодежи какого-то (как правило, господствующего) класса – дело достаточно обычное. Но особенность рыцарской культуры в ее самозарождении и самоидентификации, то есть в том, что она появилась и стала развиваться самостоятельно, инициированная не каким-то одним монархом, не в пределах одного государства, а быстро охватив множество стран.

То есть рыцарство выделилось в некую общность, не знающую границ, элитный клуб, в который входили представители разных стран. Они могли дружить, воевать, служить разным государям, заключать сделки и устраивать поединки, могли быть смертельными врагами, но кодекс у них оставался общий.

Этот феномен проистекал из того, о чем я говорила выше, – в Средние века считалось, что благородство у человека врожденное, оно либо есть, либо его нет. А рыцари очень часто не имели знатных корней, они мечом выкроили себе имя, деньги, положение, пробились в правящий класс, но предъявить вереницу родовитых предков в качестве доказательства своего благородства не могли.

И тогда они это благородство стали доказывать (прошу прощения, но слово «благородный» в этом абзаце будет в каждом предложении, заменить его нечем). Рыцарский куртуазный кодекс складывался как система поведения достойного человека, отличающая его от черни. Благородство по-прежнему оставалось врожденным, но оно уже как бы не зависело от предков. Рыцарь своим поведением, видом, поступками доказывал, что он достоин своего высокого звания, что он изначально был благороден, поэтому и достиг своего положения. То есть получалось, что он стал благородным человеком не потому, что его посвятили в рыцари, а стал рыцарем потому, что изначально был благородным.

Такая система требовала максимального дистанцирования от простонародья и постоянного подтверждения своего статуса. Рыцарь обязан был следовать кодексу, чтобы подчеркивать свою принадлежность к избранному кругу, причем чем ниже он был по происхождению, тем жестче к нему были требования.

Рыцарство достаточно долго было открыто для новых членов из низов, поэтому к тому времени, как они превратились в полузакрытую касту, куртуазная культура успела закрепиться и стать уже не просто обязательным сводом правил, но вошла в плоть и кровь «сословия сражающихся».

Куртуазная любовь, поведение, следование (хотя бы на людях) определенным правилам были для рыцарей одним из символов принадлежности к числу благородных людей. Социальным маркером в числе многих других, о которых я уже писала, и тех, о которых будет сказано дальше. Благородный человек отличался от черни поведением, воспитанием, внешностью, одеждой, а также мыслями и чувствами… и даже запахом. Это, конечно, был идеал, но к этому идеалу все старались приблизиться, насколько это в их силах, потому что иначе можно было пережить страшное унижение – оказаться в глазах окружающих на одном уровне с простолюдином, что могло привести к полной, пожизненной потере статуса.

Дюби, рассказывая об эволюции рыцарской культуры, тоже подчеркивает укрепление ее позиций у правящего класса.

«Общественная польза куртуазной любви оказалась так велика, что границы ее применения вскоре расширились, – пишет он. – Во Франции Капетингов в последней трети XII века любовные ритуалы заняли место среди приготовлений к браку. После помолвки считалось подобающим, чтобы юная дама получала знаки любовного внимания от жениха, дабы он постепенно завоевал ее сердце, прежде чем овладеет ее телом в брачную ночь: в первой части “Романа о Розе” цветок, который любовник хочет взять, все еще бутон. Что касается женатых, то обычай позволял им выбирать amie (подругу) и служить ей, как jeune служил бы своей возлюбленной. Так все придворное общество начало влюбляться. Куртуазная любовь стала основным развлечением, которое выделяло “достойных” людей в толпе обычных, отличало их от селянства, которое предположительно занималось любовью наподобие зверей. В результате то, что поэты некогда описывали как подвиг, настолько опасный, что для большинства он был недосягаем, теперь стало необходимым навыком воспитанных мужчин и женщин. Решающим стало сохранение человеком сдержанности, что означало укрепление власти воли над телом: вот чему учили правила куртуазной любви мужчин и женщин высшего общества».

Если во времена зарождения рыцарской культуры благородные чувства и галантное поведение были чем-то очень трудным и новоиспеченным рыцарям приходилось этому учиться, преодолевая свое воспитание (или его отсутствие) и сдерживая грубые инстинкты, то уже через сто с небольшим лет это стало естественной нормой, которой представителей правящего класса и тех, кто надеялся попасть в их ряды, учили с детства.

Здесь стоит поговорить о том, как же именно воспитывали будущих рыцарей. К сожалению, широко распространено мнение, что в Средние века люди были повально неграмотными и невоспитанными, а конкретно рыцарю надо было уметь только драться, а читать и писать – не обязательно. На деле же после получения какого-то начального образования – дома, в монастыре или в школе-пансионате, которые постепенно появлялись в крупных городах, – мальчики начинали готовиться к единственно возможной для дворянина карьере – военной. То есть к тому, чтобы стать рыцарем.

Хотя нет, оговорюсь, был еще один вариант – стать священником. В таком случае ребенка оставляли в монастыре, где он и получал необходимое для будущего клирика образование.

Ну а жизнь будущего рыцаря, как пишет Мишель Пастуро, начиналась с долгого и непростого обучения сначала в родительском доме, а затем, с десяти или двенадцати лет, у богатого родственника, крестного или покровителя. В основном этим человеком был сеньор его отца. Иногда мальчика отдавали из семьи даже раньше, потому что, по мнению средневековых мыслителей, жизнь мужчины до достижения им зрелости, по законам многих стран совпадавшей с совершеннолетием – 21 год, – делилась на три этапа. Детство – от рождения до семи лет, отрочество – от семи до четырнадцати и, наконец, юность – от четырнадцати лет до собственно двадцати одного года. Так что некоторых мальчиков уже с семи лет начинали отдавать в пажи, ну а в четырнадцать лет они могли становиться оруженосцами, и, наконец, достигнув совершеннолетия, стать рыцарями.

Цифры эти достаточно условные, они не всегда соблюдались, но и выбраны были не просто так. К примеру, Филипп Новарский[8] писал, что до семи лет продолжается раннее детство, «в течение которого ребенок требует тщательного надзора (из-за особой подверженности “шалопайству”, опасности упасть, попасть в огонь или в воду)», дальше ребенок постепенно начинает что-то соображать и с десяти лет уже способен различать добро и зло. Ну а возраст в двадцать один год для посвящения в рыцари и вовсе был выбран по совершенно практическим соображениям. Как пишет Морис Кин, в феодальном обществе, где существовала система вассалитета, вопрос статуса всегда играл важную роль. Если молодой человек оставался без отца, юридически за него очень многое делал опекун. Но, став совершеннолетним, он принимал на себя все обязанности, включая вассальные, – должен был принести присягу, при необходимости собрать отряд и повести его в бой. И для этого ему требовался определенный статус, который и давало рыцарское звание.

На самом деле, конечно, у всех было по-разному, некоторые юноши, особенно представители королевских и высших аристократических семей, могли быть посвящены в рыцари и в очень юном возрасте. Скажем, Жоффруа Анжуйский (1113–1151)прошел обряд посвящения в 15 лет, перед женитьбой на дочери английского короля Генриха I, Матильде. Причина понятна – когда женишься на принцессе, да еще и старше тебя на 11 лет, да еще и вдове императора, нужен соответствующий статус. А будущий английский король Генрих V, который, будучи одним из самых известных королей-рыцарей во всех смыслах этого слова, часто мелькает на страницах этой книги, был посвящен в рыцари в возрасте 12 лет, и не только как потенциальный наследник престола, а как сопровождавший своего дядю, короля Ричарда II, в военном походе в Ирландию. Кстати, когда отец Генриха стал королем, он провел обряд посвящения повторно – демонстративно и с большей пышностью, ведь теперь тот был принцем Уэльским. Несколько необычно, но такие случаи бывали.

Целью начального, семейного и личного образования было научить ребенка элементарным навыкам верховой езды, охоты и владения оружием. Все это происходило одновременно, являясь частью повседневной жизни: обычно мальчик выучивался ездить верхом всего чуть позже, чем ходить, и к семи годам должен был уже уверенно держаться в седле и иметь минимальные навыки владения оружием.

Следующий после начального этап, более длительный и более сложный, уже представлял собой настоящее профессиональное, духовное и культурное посвящение. Он проходил в группе. В зависимости от положения, статуса, финансовых возможностей, местожительства семьи и т. п. мальчика отдавали на обучение либо в дом знатного феодала – чаще всего богатого родственника, друга или сеньора кого-то из родителей, либо в школу при каком-либо монастыре. Либо сначала в монастырь, чтобы научился грамоте, а потом уже на воспитание к сеньору. Бывали и другие варианты, но это основные.

С монастырем все достаточно понятно, поговорим о воспитанниках феодалов, выполнявших при его дворе функции пажей – от «подай-принеси» до сопровождения на войну. На каждой ступени феодальной пирамиды сеньора окружало нечто вроде «рыцарской школы», где сыновья его вассалов, его протеже и, в некоторых случаях, его менее состоятельные родственники обучались военному мастерству и рыцарским добродетелям. Чем влиятельнее был сеньор, тем больше набиралось у него учеников. Прислуживая ему за столом в качестве пажей, сопровождая на охоте, участвуя в увеселениях, мальчики приобретали опыт светского человека.

Стоит уточнить, что дети росли все вместе, вне зависимости от возраста и статуса – разумеется, имеются в виду дети из благородного сословия. При королевском дворе или в замке крупного феодала могло быть одновременно множество ребятишек – сыновья самого хозяина, дети его друзей и вассалов, присланные на воспитание, бедные родственники и даже дети некоторых служащих (не слуг, а людей, занимавших наиболее важные должности при дворе этого сеньора). И дело не в экономии или в какой-то средневековой демократичности, просто люди в то время постоянно находились среди людей – жили большими семьями, спали по несколько человек в комнате, в замках были толпы слуг, в городах дома были понатыканы вплотную друг к другу. Никому и в голову не пришло бы создавать для детей какие-то другие условия.

К тому же средневековый человек всегда был частью некой группы, это не те времена, когда можно было быть одиночкой. Рыцарь был вассалом того или иного сеньора, носил его цвета, шел на войну в его отряде, горожанин был членом какого-либо цеха, крестьянин гордо называл себя по наименованию родной деревни.

Совместное воспитание формировало у мальчиков чувство принадлежности к группе, не зря в средневековой педагогике практиковалась коллективная ответственность, и как поощрения, так и наказания дети могли получать с учетом поведения и прилежания всей их группы целиком.

Ну и не надо забывать о таком немаловажном моменте, что многие социальные связи закладываются именно в детском возрасте. Даже сейчас многие богатые родители стремятся отдать ребенка куда-нибудь в Итон или другую престижную закрытую школу, чтобы тот приобрел там знакомства с принцами и наследниками транснациональных корпораций.

В Средние века люди ничем не отличались от современных, поэтому дружба, завязывавшаяся в детстве, нередко длилась всю жизнь, а сыновья вассалов, росшие вместе с будущим знатным сеньором, впоследствии становились костяком его свиты, его, как говорят сейчас, «командой»[9].

Надо отметить, что практически на всех этапах взросления, исключая самый ранний около-младенческий возраст, когда ребенок еще оставался на попечении матери, мальчики росли средивзрослых мужчин, «в мужском мире пота, оружия, конюшен, лошадей и гончих, с его духом при-дворной культуры, а также с его похотью и не-обузданными побуждениями», – как метко пишет Суламифь Шахар[10]. Детство в то время вообще не рассматривалось как некий особый возраст, ребенок воспринимался как будущий взрослый и воспитывался так, чтобы он мог максимально быстро войти во взрослую жизнь. Это было актуально для всех сословий – сын крестьянина начинал выходить в поле с отцом, когда у него хватало сил идти за сохой, а сына ремесленника по законам многих городов вообще могли признать совершеннолетним, как только он мог доказать, что способен выполнять работу отца.

Пара примеров того, как подтверждался возраст субъекта:

Будучи пажом, а потом оруженосцем у знатного феодала, мальчик учился хорошим манерам, игре на музыкальных инструментах, пению, танцам, стихосложению. Юный паж должен был усвоить такие ценности, как доблесть, храбрость, стремление к славе, великодушие, бескорыстное поклонение даме. Ему прививалась дисциплина, понимание, что такое субординация и когда и кому надо повиноваться.

Было и, так сказать, трудовое воспитание – мальчики прислуживали своему господину за столом, помогали ему одеваться, носили за ним оружие.

И это было не обучение смирению, а действительно полезные в жизни навыки – королям и крупным феодалам прислуживали не простолюдины, а люди благородного происхождения, занимающие при нем высокие должности.

Вообще подавать своему сеньору тарелку или рубашку было не просто обязанностью, но еще и привилегией, за которую при дворе бились не на жизнь, а на смерть. Да и не только при дворе, бывало, что и знатный вельможа, если к нему в гости пожаловал король, на пиру не ел, как нормальный человек, а торжественно прислуживал своему монарху, почитая это за честь.

Но Средневековье и уж тем более сословие «тех, кто сражается», были пропитаны культом вой-ны, так что, конечно, в первую очередь из мальчиков воспитывали все-таки воинов. Занимаясь лошадьми своего сеньора, поддерживая в порядке его оружие и позже следуя за ним на турнирах и полях сражений, они накапливали знания, необходимые будущему воину.

При этом ожидалось, что мальчики будут относиться к своей военной подготовке, так сказать, «с душой», а не как к рутинной необходимости. Как я уже писала, считалось, что благородство, а соответственно, и благородные качества у человека врожденные. А доблесть, умение воевать, способности к воинскому делу, да и просто бравада, демонстрирующая пренебрежение к опасности, считались качествами, необходимыми для рыцаря. Если юноша не обладал этими добродетелями, его врожденное благородство вызывало серьезные сомнения. У М. Беннетт приводится любопытный пример – в эпической поэме XII века «Коронование Людовика» Карл Великий обнаруживает, что его юный сын отнюдь не воинственен и имеет монашеские наклонности. Это настолько выводит короля из себя, что он осыпает сына оскорблениями и вообще предполагает, что тот рожден не от него.

Помимо непосредственной военной подготовки – обучения обращаться с оружием, – будущих рыцарей готовили к войне и основные светские развлечения феодалов: охота и турниры. О турнирах речь будет чуть позже, а что касается охоты, то здесь надо понимать такой нюанс – она была намеренно максимально приближена к «боевым условиям». Не в качестве тренировки, а потому что это отвечало рыцарскому духу.

Средневековая охота – это не привычная нам охота XIX века, когда толпа слуг выгоняет дичь на своего господина и тому остается только прицелиться. В Средние века считалось истинной доблестью загнать и собственноручно убить зверя, и чем тот был сильнее и быстрее, тем больше охотнику было славы.

«Охота была спортом Средневековья, военной тренировкой, которая включала в себя выслеживание, умение отделить понравившегося зверя от стада и, наконец, гон, неизменно заканчивавшийся тем, что распорядитель охоты с мечом или копьем в руках один на один выходил против животного, – пишет Зои Лионидас в «Кухне Средневековья». – Охота была войной со зверем, не уступавшей по своей опасности “человеческой” войне, и не раз случалось, что победу в ней одерживал отнюдь не охотник…

В охотничьей иерархии олень занимал высшую ступеньку на пьедестале. Оленя чаще всего гнали конные охотники в сопровождении собак, искусство загонщика заключалось в том, чтобы не дать животному переплыть ближайшую реку или скрыться на территории соседа-феодала. Апофеозом охоты был выход самого хозяина, который, спешившись, атаковал затравленную дичь с коротким копьем или мечом в руках, и, надо сказать, подобный поединок далеко не всегда заканчивался в пользу охотника. С крупным самцом сладить мог только настоящий мастер своего дела; недаром Гастон Феб[15] сохранил для нас средневековое охотничье присловье “кабан – хирург, олень – священник” (то есть кабан ранит, олень убивает наповал)».

Феб писал: «По силе и скорости бега [кабан] мало чем уступает оленю, от жесткой шкуры на излете способна отскочить стрела, затравленный псами кабан, защищая свою жизнь, клыками рвет на части собачью стаю, порой вместе с охотником…» Испытывая невольное уважение к столь мощному противнику, Гастон Феб отмечал в своей книге: «Этот зверь заносчив и горд, а также смертельно опасен, и мне приходилось видеть порой, сколько зла он способен причинить: ибо на моих глазах ему случилось единым ударом пропороть человека от колен до груди, раздробить ему кости и отшвырнуть на землю уже мертвым, причем жертва не успела даже вскрикнуть, также мне случалось не раз быть поверженным на землю вместе с конем, притом что мой конь убит был наповал».

Охота была серьезной частью военной подготовки мальчиков и юношей по нескольким причинам. Прежде всего они учились работать в команде в условиях, приближенных к боевым, выбирать тактику, проводить разведку и т. д. Плюс на охоте совершенствовалось искусство верховой езды, также в условиях, похожих на боевые, – гонка по пересеченной местности, когда надо постоянно контролировать происходящее и не терять из виду своих соратников. Ну и к тому же на охоте можно было испытать свое владение оружием – стрелять из лука по движущейся мишени, ощутить, как копье входит в живое существо.

В какой-то степени обучение будущих рыцарей очень напоминает обучение будущих ремесленников. Те были сначала учениками, бесправными и бесплатными, потом становились подмастерьями – квалифицированными работниками, получающими жалованье, и только если у них хватало денег или удачи открыть свое дело, они превращались в мастеров – полноправных и весомых членов общества. Дворянские же дети точно так же сначала были пажами, и прав у них было практически столько же, сколько у учеников ремесленника. Получив необходимые знания и навыки, они получали звание оруженосца и должны были носить его до достижения 21 года (при отсутствии особых обстоятельств), после чего могли быть посвящены в рыцари. Но на самом деле стать рыцарем кому удавалось, кому нет – в те времена это было делом недешевым и хлопотным. Не всем это было по карману. А некоторые и добровольно предпочитали на всю жизнь оставаться в звании оруженосца.

И сразу проясним вопрос с чтением и письмом. В архивах сохранилось немало писем, в том числе и от средневековых рыцарей, адресованных их дамам, сеньорам, вассалам и просто другим рыцарям. Часть из них написана секретарями, на остальных же есть приписка «писано собственной рукой такого-то». Это очень важная пометка, означающая, что отправитель умеет не только читать (это умели практически все приличные люди, включая женщин), но и писать.

Современному человеку трудно понять, в чем разница. Мы-то сейчас читать и писать учимся почти одновременно. Но в Средние века все было по-другому. Вспомните про крестики вместо подписей королевских чиновников в IX–X веках. Неужели кто-то в здравом уме дал бы составлять и подписывать документы людям, не умеющим читать? Естественно, нет, мало ли что им там подсунут для подписи и печати.

Все объясняется просто – в Средние века читать и писать учились по-разному, и это были два совершенно отдельных процесса. Поэтому множество людей умели читать – кто-то бегло, кто-то с грехом пополам, но при этом совершенно не умели писать, как, например, император Карл Великий, прекрасно знавший несколько языков, но так и не одолевший правописание. Хотя, вполне возможно, что конкретно у Карла просто была дислексия.

Как людей в Средние века учили читать? Не по буквам, а по словам и целым речевым конструкциям. Кто изучал иностранные языки по различным ускоренным методикам, поймет, о чем идет речь. В Средневековье для этого часто использовались молитвы (если учились читать на латыни) или какие-то простые, всем известные тексты, постепенно позволяющие запомнить слова и сформировать навык чтения.

В принципе, так научиться читать можно даже самостоятельно и уж точно – с помощью любого другого умеющего читать человека. Конечно, с таким подходом умение читать бегло напрямую зависело от количества и разнообразия прочитанных текстов. Но для большинства людей огромный словарный запас и не требовался – читали они в основном королевские указы, деловые письма и записи в бухгалтерских книгах, а там словарь довольно ограниченный. И, конечно, умение читать не означало, что человек был способен прочитать любую книгу, – так же как сейчас не каждый сможет понять, например, медицинский или хотя бы юридический текст. Уровень грамотности и словарный запас у всех читающих был разный.

Кстати, в Средние века почти никто не умел читать про себя, мысленно, это считалось редким умением, признаком высокой образованности, а подавляющее большинство людей умело читать только вслух.

Умение писать считалось отдельным, не связанным с чтением навыком. Этому учили примерно как сейчас – сначала буквы, потом их сочетания, дальше слова, словосочетания и, наконец, предложения. Это требовало времени, сил и денег – учителю надо было платить. Поэтому если читать к XIV веку в городах умело большинство населения, то писать – 20–25 %(в деревнях – от силы 5 %). Чем глубже в Средневековье, тем эта цифра, разумеется, ниже, зато в XV веке уровень образования рванул вверх настолько, что понадобилось книгопечатание, чтобы удовлетворить растущий спрос на литературу.

Конечно, чтобы писать полноценные письма, со всеми куртуазными «расшаркиваниями», нужно было не только в принципе уметь писать, но и обладать довольно большим словарным запасом и опытом написания писем. Уже в XIII веке существовали специальные сборники типовых текстов – жалоб, поздравлений, деловых писем и т. п., которыми пользовались для того, чтобы составить достойное послание. Здесь, кстати, стоит вспомнить, что в Средние века, до изобретения книгопечатания, любая книга переписывалась от руки и стоила очень дорого, даже простой сборник текстов, без картинок.

Так что пометка «писано собственной рукой» ставилась не зря, написать хорошее письмо – это было умение, которым по праву гордились.

Итак, мальчик учился быть рыцарем, вы-учился всему, чему положено, превратился в юношу, и пришло его время становиться рыцарем. Оставим пока в стороне денежный вопрос, который со временем сильно сократил количество желающих быть рыцарями, остановимся для начала на самой церемонии.

Здесь я просто предоставлю слово крупнейшему авторитету в области рыцарства: Жан Флори[17] в «Повседневной жизни рыцарей в Средние века» пересказывает описание этого обряда, каким он был в XII веке. Уже упоминавшийся Жоффруа Анжуйский[18] был посвящен в рыцари на Троицу, 10 июня 1128 года. Происходило это действо в Руане, и было Жоффруа, напоминаю, пятнадцать лет – довольно мало, но политическая ситуация заставляла торопиться.

«Сначала Джефри и тридцать юношей, которые вместе с ним проходили обряд посвящения, приняли очистительную ванну, – пишет Флори, – затем он и его сотоварищи были облачены в белые льняные туники и в пурпурные плащи. В таком одеянии они и предстали перед публикой в окружении своего эскорта. Приводят коней, приносят оружие и прочее вооружение (доспехи), то и другое распределяется между ними “согласно их нуждам” (наверное, следует понимать: согласно их рангу); к Джефри подводят великолепного испанского жеребца и надевают на посвящаемого богато изукрашенную двойную кольчугу (“такую, что ни дротик, ни копье никогда не смогли бы ее пробить”); к защищающим его ноги “чулкам” из кольчужных колец присоединяют золоченые шпоры; на его шею вешают щит, украшенный двумя золотыми львами (и ныне на хранимой в Мансе эмалевой пластине, представляющей Джефри во всеоружии, можно разглядеть этот щит); на его голову надевают шлем (в ту эпоху еще оставляющий лицо открытым), шлем украшен россыпью драгоценных камней, “против которой бессилен любой меч”. Ему подносят копье с древком из ясеня и с острием “из стали Пуату”. Ему, наконец, преподносят и меч, извлеченный из королевской сокровищницы и имеющий на своем лезвии подпись Вайланда (Wayland), легендарного мастера, который его выковал».

Историки могут благодарить за это описание Жана де Мармутье, который в районе 1180 года написал «Историю Жоффруа, герцога нормандцев и графа анжуйцев». Предназначалась эта книга английскому королю Генриху II, сыну Жоффруа, и по дате можно догадаться, что Мармутье вряд ли лично присутствовал на церемонии посвящения. Однако даже если в деталях что-то было и не так, в целом нет причин сомневаться в правдивости описания, потому что и в средневековой литературе, и в более поздних хрониках описывалось нечто похожее. То есть это была пышная долгая церемония, ритуал и шоу одновременно, и чем знатнее был посвящаемый, тем богаче и торжественнее было мероприятие.

Со временем этот церемониал несколько видоизменился, в основном потому, что приобрел более религиозную окраску. Я уже писала выше о том, как складывалась рыцарская культура, но делая упор на ее светскую сторону, на то, как и почему рыцарский кодекс чести продвигали светские государи. Но церковь, конечно, тоже внесла свою лепту в формирование феномена рыцарства, что совсем неудивительно – она была великой силой, скреплявшей средневековую Европу, и ее влияние можно заметить во всех сферах жизни. И уж тем более церковь не могла оставить без присмотра людей, в чьих руках оружие, а следовательно, и власть.

Можно без преувеличения сказать, что все Средневековье церковь прилагала много усилий, чтобы контролировать рыцарство и использовать идеологию войны в своих целях. В благих целях, по мнению католических иерархов.

Нельзя сказать, чтобы они были так уж неправы. Конечно, сейчас основной результат влияния церкви на рыцарство – Крестовые походы – не кажется таким уж благим делом. Жестокая и кровавая экспансия на восток, которая в итоге закончилась тем, что христианам все равно пришлось оттуда отступить да потом еще несколько столетий отбиваться от мусульман уже на своей территории. Не говоря уж о том, что крестоносцы поспособствовали падению православной Византии. Но кто знает, что стало бы с Европой без этих походов. Церковь подвела под идеологию насилия религиозный базис и направила рыцарей совершать подвиги где-нибудь подальше, ослабляя тем самым накал страстей и в самой рыцарской среде, и между европейскими государствами.

И нельзя сказать, чтобы сделать это было так уж просто. Если внимательно прочитать описание церемонии посвящения Жоффруа в рыцари, то можно заметить, что в ней нет никакой религиозной составляющей, это чисто светская церемония, которая корнями явно тянется из воинских традиций варварского Раннего Средневековья.

Однако и сама рыцарская куртуазная культура в то время только начала складываться, так что церковь поспела вовремя, чтобы сделать свой весомый идеологический вклад в образ идеального рыцаря, служащего Богу, своему сеньору и Прекрасной даме.

Как я уже упоминала, средневековое общество формально делилось на три сословия – тех, кто молится, тех, кто сражается, и тех, кто работает. Эта система в XII веке была по средневековым меркам еще довольно молодой, она родилась всего лет сто назад и еще не успела устояться и прижиться. Но вот в нее-тоцерковь в лице своих богословов и проповедников и стала вписывать рыцарство, практически монополизировав за ними сословие «тех, кто сражается». По сути, получалось так, что церковь благословляет молодых людей на получение рыцарского звания и дает им напутствие, как правильно поступать, тем самым подчеркивая их благородство и элитный статус. Но таким образом она оставляла за собой и право осуждать и даже карать тех, кто эти правила нарушит.

Можно сказать, рыцари и сами не заметили, как стали получать меч (причем теперь обязательно освященный) из рук священника, начали клясться защищать веру, и вообще весь ритуал посвящения насытился религиозной символикой. Но это была вполне логичная эволюция и обряда, и самой рыцарской культуры. Во-первых, как я уже сказала, начались Крестовые походы, христианство стало откровенно и даже официально воинствующим, и те, кто шли воевать против неверных, так и так ощущали себя воинами Господа. Не зря пик насыщенности церемониала посвящения в рыцари религиозными символами пришелся именно на XIII век, за который крестоносцы успели сходить в шесть Крестовых походов.

Во-вторых, высокая религиозность рыцарства и его приверженность христианским идеалам были на руку и светским государям, поэтому быстро произошло сращивание воедино служения Богу, сеньору и даме.

Ну и, наконец, дело было в самой католической церкви. В это время она как раз активно подминала под себя все сферы жизни и деятельности человека. Я уже не раз писала, что в раннехристианский период церковь еще не сформировалась как политический институт и занималась в основном размышлениями о душе и способами попасть в рай, во многом будучи очень оторванной от реальной жизни. Но время шло, церковь превратилась в серьезную политическую, культурную и социальную силу и стала наверстывать все то, что упустила в первые века своего существования.

Не зря именно тот же XIII век считается переломным и в брачно-семейных вопросах – церковь пыталась взять их под полный контроль с VIII века, воевала за них со светской властью на местах, но только в XIII веке вопрос был решен окончательно, и в дальнейшем уже никто не мог нарушать установленные церковью правила христианского брака. Тогда же, в XIII веке, Папа Римский запретил Божий суд и создал инквизицию для борьбы с ересями. И все слушались! То есть с конкретным Папой могли и воевать, но против церкви в целом никто не решался идти, именно в это время она стала сильна как никогда прежде и так или иначе удерживала свою власть вплоть до Реформации.

Хотя, конечно, за пиком последовал некоторый спад, который сказался и на рыцарстве – уже в XIV веке оно начало снова становиться все более светским, а обряд посвящения все чаще проводился по упрощенной процедуре – тот самый тройной удар мечом по плечу на поле боя или после турнира, который все мы не раз видели в кино. А XIII век с его сложным церемониалом и религиозной наполненностью стал вспоминаться с ностальгией как золотой век рыцарства.

Что поделать, Крестовые походы провалились, рыцари перестали ощущать себя крестоносцами, несущими язычникам свет веры. А тут еще и XIV век с его чумой, похолоданием, голодом и вымиранием половины Европы. Мир сильно изменился, и рыцарство изменилось вместе с ним.

Но вернемся к молодым людям, только что посвященным в рыцари. С одной стороны, конечно, их статус сразу повышался, но с другой – надо понимать, что рыцари не были равны между собой. И здесь я даже говорю не о рыцарях-бакалаврах и рыцарях-баннеретах[19], а о том, что в рыцарском сообществе существовала своя негласная иерархия в зависимости от опыта, возраста, социального положения и т. д. И на низшей ступени стояли как раз молодые холостяки, вчерашние оруженосцы, которые получили заветное звание, но не имеют за душой ни серьезного боевого опыта, ни какого-то стабильного материального и социального положения. Исследователи рыцарства обычно объединяют их под тем или иным термином, смысл которого сводится к слову «молодежь», причем с некоторым пренебрежительным оттенком – как бы «эх, молодежь…» Так что я их тоже буду называть молодежью.

Этим молодым людям предстояло еще доказать всем, что они не зря были сочтены достойными стать рыцарями. А что это означало? В идеале – совершить подвиг, а в широком смысле – как-то так проявить себя, чтобы выделиться из толпы. Конечно, эти молодые рыцари были из разных семей – кто-то сын мелкого помещика, а кто-то и сын короля. Но даже для юношей, не имевших за душой практически ничего, кроме меча, коня и рыцарского звания, были открыты кое-какие пути. Можно было прославиться на поле боя, а если повезет, то там же и обогатиться, взяв в плен какую-нибудь важную персону. Можно было стать знаменитым турнирным бойцом, это тоже был путь к славе, а поначалу еще и к богатству (пока действовало правило, что вооружение побежденного переходит к победителю или он хотя бы платит выкуп), ну или, по крайней мере, способ обратить на себя внимание какого-нибудь крупного феодала и попасть в его свиту, а уж там сделать карьеру. Можно было даже очаровать богатую наследницу и путем брака устроить свое будущее – кстати, тут больше всего шансов опять же было у знаменитых турнирных бойцов.

И это все были совершенно реальные варианты… для человека выдающегося и удачливого. В качестве примеров можно привести таких людей, как Уильям Маршал, Томас Холланд и Бертран дю Геклен. Все они начинали как простые рыцари, без денег и больших связей, а закончили свои дни в роскоши, овеянные славой, обласканные сильными мира сего и любимые своими женами (тоже, кстати, не рядовыми особами).

Конечно, не каждый молодой рыцарь был способен стать Маршалом или дю Гекленом, но каждый должен был к этому стремиться. Это привело к тому, что рыцарская молодежь фактически занималась поисками приключений, пытаясь самореализоваться на войнах и турнирах, а если получится, то и обогатиться. А когда не было ни того ни другого, молодые люди ввязывались во всевозможные авантюры, не всегда разумные и законные.

Так что образ странствующего рыцаря, типичный для средневековых рыцарских романов, по-явился не на пустом месте: рыцарство действительно было очень мобильным. Достаточно посмотреть, откуда съезжались бойцы на тот или иной турнир – иногда приезжали буквально с другого конца Европы. А молодому человеку, только что надевшему рыцарские шпоры, и вовсе почти ничего другого и не оставалось, кроме как куда-то ехать и искать способы прославиться. Но и с этим все было не так просто.

«Средневековое общество, как светское, так и церковное, характеризовалось серией публичных ритуалов, которые неизменно влекли за собой изменение статуса участвующих в них мужчин и женщин, – пишет шотландский историк, доктор Уильям М. Эйрд. – В аристократических кругах проявления военной доблести сами по себе не были достаточным доказательством достижения зрелости». Поэтому публичная церемония посвящения как бы допускала молодого человека в боевое братство, но этот обряд не означал, что новоиспеченный рыцарь сразу обретает всю положенную ему мужественность. «От рыцарей ожидалось, что они будут действовать определенным образом, но было признано, что в пылу битвы они могут “вести себя не как взрослые мужчины”. Другими словами, “шевалье” все еще оставались “юношами”, пока не достигнут других необходимых качеств зрелости. Акты безрассудной храбрости также не делали мужчину мужчиной, поскольку они отнюдь не рассматривались как действия взрослых мужчин-воинов, а, как это ни парадоксально, были поводом для критики… Критика часто обрушивалась на молодых рыцарей, которые безрассудно бросались в бой, не прислушиваясь к мудрым советам старших. Сдержанность была добродетелью зрелого мужчины; нетерпение и безрассудство были недостатками юноши».

Неудивительно, что рыцарская молодежь была склонна сбиваться вместе и группироваться вокруг такого же молодого лидера, сына какой-нибудь очень высокопоставленной персоны.

Это было вполне логично – сын короля или крупного феодала, с одной стороны, конечно, обладал достаточно высоким статусом в силу происхождения, да и будущее его было обеспечено. Но, с другой стороны, он относился к числу той же рыцарской молодежи, то есть в глазах отца и всех опытных и тем более прославленных рыцарей был всего-навсего мальчишкой. И чтобы переломить такое отношение к себе, он должен был либо обзавестись соответствующими атрибутами взрослого человека, либо тоже совершить что-то особенное, после чего его вынуждены будут зауважать.

Упоминавшийся принц Генрих[22], сын Алиеноры Аквитанской, соратником которого был Уильям Маршал, решил этот вопрос с помощью участия в многочисленных турнирах. Он собрал группу молодых талантливых бойцов, они вместе кочевали с турнира на турнир, часто побеждали (для чего требовалась еще и разработка специальной стратегии), добывая таким образом славу и деньги. В итоге Генрих прославился как добрый и щедрый сюзерен, любой рыцарь был рад попасть в число его приближенных, так что у него начала складываться отличная «команда», которая могла бы поддержать его и в борьбе за власть, и в дальнейшем управлении страной. Но ранняя смерть прервала его блестящую карьеру.

Но тут надо учитывать, что отец Генриха, король Генрих II, сделал все, чтобы сын, несмотря на крайнюю молодость, быстро перестал считаться представителем «молодежи» и обрел нужный авторитет. Он и короновал его, формально объявив своим соправителем, и женил, и оплачивал его блестящую свиту, давая возможность проявлять королевскую щедрость.

Я не зря упомянула женитьбу – это важный момент. Как пишет Эйрд, «создание семьи как центра внимания военной свиты и как места выражения взрослой, то есть супружеской, сексуальности было непременным условием аристократического общества одиннадцатого века».

Рассказывая о другом английском принце, сыне Вильгельма Завоевателя, он объясняет: «Роберту необходимо было завести независимое домашнее хозяйство, чтобы занять положение полностью взрослого члена мужского пола в англо-нормандском аристократическом обществе. До тех пор, пока он не уедет от двора своего отца, он никогда не мог быть не кем иным, кроме как сыном своего отца и, таким образом, принадлежал к подчиненной маскулинности и был социально неполноценным».

Пишет он и о важности создания принцем собственной «команды»: «Согласно нормативным критериям англо-нормандского общества Роберту необходимо было создать свою собственную военную свиту и привязать ее к себе проявлениями щедрости. Полностью функционирующая свита тогда действовала бы как выражение его собственного успешного господства и независимости или, другими словами, его успешно достигнутой зрелости. Не имея средств содержать свиту и живя при дворе отца, Роберт постоянно осознавал свое подчиненное положение. Природа патриархата такова, что существует не только подчинение женщин мужчинам, но и доминирование отца над другими мужчинами семьи. Таким образом, в доме своего отца Роберт занимал подчиненное положение наряду с другими подчиненными группами, а именно с женщинами и теми, кто был ниже его в социальном плане».

Судя по тому, сколько молодых рыцарей сгруппировалось вокруг Роберта, поддерживая его в его недовольстве, и как быстро они начинали группироваться вокруг других подобных персон, проблема «отцов и детей» была довольно распространенной. Молодые рыцари стремились как можно скорее перейти из категории молодежи на следующую ступень, и тем из них, кто происходил из знатных и богатых семей, было обидно, что им приходится так же лезть из кожи вон, как и безземельным рыцарям. Хотя отцы могли бы перевести их на эту ступень чуть ли не по мановению руки – выделить собственное хозяйство, чтобы они могли зажить своим домом, жениться и числиться уже «не мальчиком, но мужем».

Но отцы, похоже, чаще всего не спешили давать сыновьям самостоятельность. И их тоже можно понять – достаточно посмотреть на того же Генриха Молодого короля, которого его отец Генрих II возвысил в таком юном возрасте. Он оказался не готов к такой ответственности и вместо благодарности захотел еще большей независимости, что привело к небольшой гражданской войне между ним и отцом. Лучше всего у него получалось ездить по турнирам.

Так что феодалы, возможно, не были так уж неправы, намеренно оставляя своих повзрослевших сыновей в статусе «молодежи», потому что как только те становились в глазах общества полноценными взрослыми мужчинами, отец и сын оказывались как бы на одном уровне, а нельзя забывать, что рыцарская культура была культурой соперничества.

Но вернемся к тому, что молодым рыцарям для того, чтобы заслужить какой-то статус и привлечь к себе внимание, требовался подвиг или что-то, этот подвиг заменяющее. Войны, как это ни удивительно, шли не нон-стоп, да и отличиться там не всем удавалось. Турниры тоже случались не каждый день, особенно в период Позднего Средневековья, когда они из простых состязаний, имитирующих войну, где победитель получает выкуп, превратились в красивые шоу с участием ради участия, а не ради победы (да и призы стали скорее символическими). Даже Крестовые походы после XIII века практически сошли на нет.

Но зато идея куртуазной любви не только не угасла, а даже оформилась в определенную систему. И одной из причин ее живучести стало именно то, что куртуазная любовь и выступала для рыцарей в некотором роде метафорической заменой подвигам, поискам Святого Грааля или еще каким-либо деяниям рыцарей Круглого стола. Молодые люди грезили о тех легендарных временах, когда можно было сразиться с колдуном или убить дракона, и в своем служении Прекрасной даме использовали ту же символику, что и те образцы рыцарства, на которые они равнялись.

Куртуазная любовь в принципе не могла быть простой, она обязана была пройти через множество испытаний, в которых рыцарь показал бы свою храбрость, стойкость, благородство и получил благосклонность дамы как заслуженную награду. Причем «заслуженную» здесь – ключевое слово. Это служение Прекрасной даме проходило на глазах у общества, придирчиво оценивающего, достойно ли ведет себя рыцарь и заслуживает ли он ответной любви.

Вообще, как я уже писала выше, куртуазная любовь была тем самым «выстрелом», убивавшим даже не двух, а сразу нескольких «зайцев». Она, как я уже говорила, дисциплинировала молодежь – наиболее горячую и активную часть рыцарства, заставляя ее вести себя прилично, что было на руку и их сюзеренам, и всему обществу в целом. Она учила подчинению – об этом речь пойдет дальше, но суть и так понятна: рыцарь учился смирять гордость и служить даме, хотя женщина в средневековом мире в принципе считалась существом более низким, чем мужчина. Это тоже полезно, особенно для социальной группы, где у каждого оружие, а гордыня хоть и смертный грех, но страдать им не просто принято, а даже считается нормой.

Ну и, наконец, она действительно была очень удобной заменой убийству великанов и драконов и прочих подвигах, причем удобной не только для самих рыцарей, но и опять же для всего общества в целом. Энергия молодежи направлялась в относительно мирное русло, где традиционное рыцарское соперничество обретало свой самый приличный облик. Ведь благосклонность Прекрасной дамы можно было заслужить и без военных подвигов, и даже побеждать на турнирах для этого было необязательно. Ценились само служение, символика, знаки внимания, всевозможные красивые жесты и т. д. Конечно, герой всегда герой, и самые знатные дамы нескольких стран буквально становились в очередь, чтобы заплатить выкуп за попавшего в плен некрасивого дю Геклена. Но тянуться за такими, как он, было делом безнадежным, а куртуазная культура давала возможность завоевать репутацию безукоризненного рыцаря танцами, стихами, галантным обращением и соблюдением определенных куртуазных ритуалов.

Но эти ритуалы были тоже не так примитивны и понятны, как может показаться. Жорж Дюби[23] в исследовании «Женщины при дворе» очень четко и понятно описывает появление и укоренение во Франции XII века этой новой не только для Средневековья, но и во многом для человечества в целом модели отношений между мужчиной и женщиной, которую современники назвали fine amour («утонченной любовью»). Эту модель эмоциональных и физических отношений между рыцарями и дамами сейчас и принято называть «куртуазной любовью».

«Модель проста, – пишет Дюби. – Фигура женщины – в центре: “госпожа” (dame). Термин происходит от латинского domina, “госпожа”, и означает, что положение женщины – доминирующее, он же определяет статус: это женщина замужняя. Молодой человек, jeune (в те времена это означало неженатого юношу), замечает ее. Ее лицо, которое он видит, ее волосы (покрытые) и ее тело (скрытое под одеждой), которые он воображает, лишают его покоя. Все начинается с единого взгляда. Говоря метафорически, этот взгляд пронзает, как стрела, проникает прямо в сердце и воспламеняет желание. Раненный любовью (имейте в виду, что в словаре того времени “любовь” означает плотское вожделение), наш юноша уже ни о чем не помышляет, кроме как об обладании возлюбленной. Он приступает к осаде для того, чтобы взять и разрушить стены крепости, используя военную хитрость: обуздывая себя, он изображает преклонение перед дамой. “Дама” – жена господина, часто господина этого самого юноши. Во всяком случае, она хозяйка дома, в котором он часто бывает. В социальной иерархии того времени ее статус выше, чем его. В своем поведении он подчеркивает это различными способами. Он преклоняет колени – как вассал. Словами он свидетельствует свою преданность и, как подданный, дает обет не исполнять службы ни для кого другого. Он идет еще дальше. Наподобие раба, он преподносит себя ей в дар.

Он больше не свободный человек. Женщина, со своей стороны, все еще вольна принять или отвергнуть предложенное им. В этот момент проявляется власть женщины. Мужчину испытывает женщина, избранная им, требуя, чтобы он доказал пылкость своих чувств. Но если по окончании этого испытания она принимает дар, если уши ее открыты и она позволяет опутать себя словесной паутиной, то, в свою очередь, и сама становится пленницей, потому что в этом обществе любой дар подразумевает отдарок. Созданные по образцу договора вассальной верности, предполагавшего, что господин вознаграждает верную службу вассала той же мерою, правила куртуазной любви обязывали избранницу вознаградить верную службу в конце концов – полной мерою. По своим устремлениям куртуазная любовь не была платонической, как думают некоторые. Это была игра, и, как во всех играх, игрока вела надежда на победу. Выиграть означало, как в охоте, захватить добычу…

…Молодой человек с надеждой ждал вознаграждения, милостей, которыми его избранница и госпожа должна была одарить его. Однако законы любви требовали, чтоб эти милости жаловались частями и понемногу, женщина таким образом снова приобретала преимущество. Она отдавалась, но не сразу. По предписанному ритуалу, сначала она позволяла себя поцеловать, затем целовала сама, после этого переходила к более пылким ласкам, целью которых было еще больше возбудить партнера. Куртуазный поэт описал заключительное испытание – assaig (essai) называли его трубадуры – последний тяжкий искус, быть подвергнутым которому грезил любовник. Это было наваждение, захватывающая дух фантазия. Любовник воображал себя возлежащим подле госпожи, которая разрешила ему приблизиться к своему нагому телу, но только до определенной точки. В самый последний момент правила игры требовали, чтобы он отпрянул назад, воздержался, чтобы доказать свою значимость, демонстрируя полный физический самоконтроль. Реальное обладание возлюбленной, тот момент, когда ее слуга мог обрести с ней блаженство, откладывался на неопределенное время».

То есть куртуазная любовь, при всей ее красоте, замысловатости, стремлении к подвигам и возвеличиванию предмета любви до небес, в основе своей имела все то же сексуальное влечение. И все, что рыцарь совершал ради дамы, он совершал, томимый плотским желанием. А вершиной, кульминацией их романтических отношений с возлюбленной выступал секс. Кстати, Андрей Капеллан[24], блюдя мораль и беспокоясь о том, что куртуазные отношения обычно предполагались между замужней дамой и неженатым рыцарем, советовал так называемую «простую» любовь заменить тем, что он называл «смешанной» любовью. Историки, изучавшие его трактат, в том числе и в переводах (тоже средневековых) на разные языки, сходятся на том, что он имел в виду применение таких способов сексуального контакта, которые позволяли бы получить удовольствие, но без риска появления незаконнорожденного потомства.

В своем трактате «О науке куртуазной любви» Капеллан писал, что «любовь есть некоторая врожденная страсть, проистекающая из созерцания и не-умеренного помышления о красоте чужого пола, под действием каковой страсти человек превыше всего ищет достичь объятий другого человека и в тех объятиях по обоюдному желанию совершить все, установленное любовью».

Но надо принимать во внимание, что формулировка Андрея Капеллана – это не фундамент, на котором начала строиться идея куртуазной любви, а скорее наоборот – вывод, результат размышлений об этом феномене, выросшем в рыцарской культуре. Еще до него сочиняли стихи трубадуры, воспевавшие красоту своих возлюбленных и свое неимоверное желание, причиняющее им жестокие страдания. Да и средневековые врачи оставили сведения о совершенно реальных недугах некоторых знатных господ, страдавших от любовной тоски, которая иссушала их и только усиливалась от неразумного излишнего созерцания красоты желаемого объекта.

Признаться честно, когда-то, когда я впервые стала изучать эту тему, такой неплатонический характер куртуазной любви стал для меня большим ударом. Я, как все юные девы, верила в то, что в служении Прекрасной даме все было чисто и возвышенно, а оказалось, что это был просто способ «задурить» женщинам голову и добиться от них секса.

Но на самом деле такой взгляд тоже крайне однобокий, и при более глубоком изучении феномена куртуазной любви становится понятно, насколько она все-таки была возвышенной при всей своей приземленности.

«Люди в том обществе, – пишет Дюби, – делились на два класса. Один состоял из работников, преимущественно селян, живших в деревнях, так называемых вилланов. Другой – из господ, живших за счет труда других людей… Гость при дворе, знатный ли, простой ли кавалер из свиты государя, вступал в любовную игру. Он пытался обходиться с дамами весьма изысканно, чтобы обнаружить умение покорить их не силой, но лаской слов и движений, с целью показать, что он принадлежит к привилегированному меньшинству… Так он отчетливо демонстрировал дистанцию между собой и простым мужиком, который в итоге был отвержен, так как жил в невежестве и скотстве.

Практика куртуазной любви была первым и основным критерием различий внутри мужского общества. Вот почему эта модель, предложенная поэтами, стала такой действенной и была способна влиять определенным образом на отношения между мужчинами и женщинами…

Дамам и девицам, вовлеченным в куртуазную любовную игру, подобали определенные знаки уважения, и они, пока длилась игра, наслаждались некоторой властью над партнерами».

То есть куртуазная любовь для рыцаря была символом того, что он принадлежит к числу благородных людей. Женщина оставалась сексуальным объектом, но в первую очередь куртуазность подразумевала не смену отношения к ней, а смену модели поведения.

Это мужлан, простолюдин мог относиться по-скотски к женщине, потому что только такое, почти животное отношение и было ему доступно. Благородный же человек должен был быть способен на куда более высокие чувства, и именно это было важным маркером его благородства.

Разумеется, это распространялось в первую очередь на женщин своего же круга.

«Не в том дело, что их [рыцарей] сексуальная активность была сдержанна до минимума, – пишет Дюби, – для них не было проблемой найти на стороне отдушину для своей похоти среди множества проституток, служанок и незаконнорожденных, находящихся при всяком большом доме, или среди селянок, чьих дочерей они могли взять силой, когда захотят. Но такая добыча была слишком легкой. Удача принадлежала тому искусному рыцарю, который сможет совратить достойную женщину и обладать ею».

Таким образом, был просто секс как удовлетворение физической потребности и была любовь к Прекрасной даме, тоже чувственная, но подчеркнуто благородная, ибо она была доступна только благородному человеку.

Дополнительную остроту этой любовной игре придавало то, что средневековая женщина не была хозяйкой самой себе, она всегда принадлежала мужчине – сначала отцу, потом мужу. Определенная относительная свобода была у вдов, но это отдельная сложная тема, на которую я много писала в «Блудливом Средневековье» и «Средневековье в юбке». Но в любом случае что девица, что дама, что вдова обязаны были блюсти добродетель. И замужних женщин это касалось прежде всего – «достойная женщина была защищена строгими табу, поскольку законность наследования зависела от ее поведения; она должна была быть не только плодовитой, но и верной: никакое семя, кроме супружеского, не должно было попасть в ее лоно». Уличенная в неверности благородная дама рисковала своим положением, а иногда и жизнью, а уж ее любовник тем более имел мало шансов остаться в живых.

Но какой же подвиг без риска? Опасность не только не охлаждала пыл молодежи, а наоборот – подхлестывала его. Куртуазное ухаживание за знатной дамой сравнивалось с путешествием в страну любви, где по пути постоянно надо что-то преодолевать и в любой момент можно сложить голову. Так что чем выше было положение дамы, тем опаснее, а значит и увлекательнее, было добиваться ее благосклонности.

Важной составляющей любовного подвига было признание рыцарем власти женщины над собой. В обществе, где женщина априори стояла ниже мужчины, это было одновременно и жестом смирения, и важной формальностью – влюбленный рыцарь клялся даме забыть себя, служить ей верно и пожертвовать ради нее жизнью, если понадобится, то есть давал практически те же обеты, что и своему сеньору. «Поэмы, развивающие тему куртуазной любви, – пишет Дюби, – придают особое значение самоотречению, подразумеваемому при служении даме, которое означает служение не равному, не другому мужчине, но низшему, женщине».

Со временем культ куртуазной любви стал вырождаться, что неудивительно – он просуществовал несколько столетий и видоизменялся вместе с обществом и вместе с рыцарской культурой. Турниры к XVI веку тоже утратили свое прежнее значение и все больше превращались из проверки доблести и аллегории рыцарских подвигов в развлекательное шоу и возможность покрасоваться. Суть, идея того, для чего была создана куртуазная культура, отошла на задний план, и важнее всего стали внешние проявления. Если в XV веке все-таки многие еще оставались рыцарями по духу, то в XVI веке уже в основном только играли в рыцарство.

Так и куртуазная любовь утратила свой смысл. Она сыграла свою роль – дворянство Позднего Средневековья впитывало почтительное отношение к дамам и благородные манеры «с молоком матери». Но времена великих королев и истинных Прекрасных дам прошли, пошел откат в сторону патриархальности, а с ним и куртуазная любовь превратилась в самопародию и стала восприниматься просто как способ добиться женщины, используя рыцарские идеалы в качестве прикрытия.

Впрочем, некоторые исследователи считают, что вырождение куртуазности началось гораздо раньше, практически на пике рыцарской культуры. «От любви до ненависти один шаг, – пишет Татьяна Рябова, – и этот шаг был сделан в знаменитом “Романе о Розе”[26], ставшем символом вырождения куртуазной любви. Его первая часть была написана французом Гийомом да Лоррисом в 1240 году и представляла собой типичный образчик куртуазной поэзии. Слава романа не была бы столь велика, если бы к нему в 1280 году не написал продолжение другой французский поэт – Жан де Мен. Прошло всего сорок лет, но мы видим уже совершенно другое отношение к женщине. Любовь занимает центральное место и в этом романе – но не верная, бескорыстная, платоническая любовь к недостижимой Прекрасной даме, а любовь плотская. Тот, кто хочет войти в сад любви, также должен обладать добродетелями, но как же эти добродетели отличались от рыцарского кодекса любви куртуазной! Добродетели последней – это качества, с помощью которых рыцарь облагораживается. Согласно же Жану де Мену, добродетели поклонника – всего лишь средство охоты за женщиной. Центральное место занимает не поклонение женщине, но жестокое презрение к ее слабостям. Сами женщины предстают перед нами хитрыми, безнравственными, похотливыми».

Возможно, так оно и есть, но не стоит забывать, что высмеивать великие и пафосные идеи всегда начинали задолго до того, как этим идеям приходил конец. Поэтому куртуазная культура и пародия на нее вполне могли еще долго существовать параллельно. Тем более что, несмотря на широчайшую популярность «Романа о Розе», далеко не все были согласны с Жаном де Меном и вокруг его части романа развернулась широкая полемика. Более того, женоненавистническая работа Жана де Мена совпала по времени с ростом женского образования и самосознания (и это, разумеется, не случайное совпадение – именно поэтому такая книга и должна была появиться). Поэтому возражали автору не только мужчины, но и образованные женщины. Именно в полемике с «Романом о Розе» оттачивала свое умение вести споры Кристина Пизанская[27], и во многом благодаря собранным во время этих споров материалам и аргументам было создано ее лучшее произведение – «Книга о Граде Женском».

Уже на излете Средневековья, в 1424 году, французский поэт и дипломат Ален Шартье написал поэму La Belle Dame Sans Merci – «Прекрасная дама, не знающая жалости». Она написана строфами из восьми восьмисложных стихов, в форме спора между Дамой и Влюбленным, как бы подслушанного автором. Сюжет ее заключается в том, что молодой человек напрасно домогается любви дамы и, не добившись ее «милости», умирает от отчаяния.

Поэма предназначалась для «Любовного двора», основанного в 1400 году Пьером де Отвилем для прославления Прекрасных дам, но там она вызвала настоящую бурю возмущения, вплоть до того, что Шартье пришли гневные письма (тоже в стихах) от придворных дам и мужчин, обвиняющих его в клевете на женщин, и ему пришлось принести им извинения в своей следующей поэме.

Поэма вызвала длинный ряд литературных откликов и подражаний. Шартье критиковали за якобы клевету на женщин через портрет бессердечной дамы и клевету на саму куртуазную любовь, писали поэтические продолжения, где ставили La Belle Dame Sans Merci перед судами любви[28].

На протяжении XV и начала XVI века эту поэму обсуждали, критиковали, одобряли, опровергали, осуждали. Ее даже изображали на театральных подмостках с актерами в ролях Рассказчика, Влюбленного и Дамы. Сохранилось около пятидесяти рукописных копий текста, и уже в 1489 и 1490 годах он был напечатан. Поэма была переведена на английский язык в 1440-х годах, на каталонский – около 1460 года, на тосканский – в 1471 году.

Так в чем же была причина такого взрыва негодования? Да просто Дама была слишком не похожа на традиционный безмолвный, идеализированный женский образ из куртуазной лирики. Независимая и свободная от обычных женских страстей и слабостей, не признающая власти куртуазных правил, обязывающих Даму ответить на страсть и служение рыцаря, она многим современникам показалась клеветой на Прекрасных дам. La Belle Dame Sans Merci нарушала все правила и стереотипы. А никто не любит, когда разрушают его тщательно лелеемые идеалы.

А ведь эта поэма не зря появилась именно тогда – рыцарская культура клонилась к закату, и хотя сословие «тех, кто сражается», еще долго цеплялось за устаревающие нормы и традиции, уже наступало новое время, требующее новых идей, героев и взаимоотношений между полами.

Но об этом чуть позже, а пока вернемся к молодым рыцарям и посмотрим, как им надо было выглядеть, чтобы соответствовать тому, что ждало от них общество.

Каким же должен был быть образцовый рыцарь? Как он должен был выглядеть, как себя вести, чтобы и получить приятие в собственно рыцарском кругу, и производить положительное впечатление на окружающих? Особенно это было актуально для тех, кто по рождению не был аристократом, а то и вовсе не имел благородных предков.

Начать стоит с внешности. Каким был средневековый рыцарь – высоким стройным красавцем в сияющих доспехах или, как любят его описывать некоторые современные блогеры, низкорослым, субтильным, прыщавым и вонючим?

Субтильность отметем сразу – попробуйте потаскайте на себе 20–40 кг доспехов, в которых надо еще не только сидеть или стоять, но махать мечом, копьем и прочим оружием, вскочить в седло и нестись куда-то, потом снова воевать, – и так несколько часов подряд. Для этого требуются очень хорошая физическая подготовка, развитая мускулатура, мышечный корсет.

Конечно, рыцари не ходили в доспехах постоянно, так только в кино бывает. Латы надевали перед боем или турниром, а потом переодевались в обычную одежду. Но в любом случае они должны были быть достаточно натренированы, чтобы такое носить и в этом сражаться. Поскольку я занимаюсь реконструкцией английского рыцарского хаусхолда[29] XV века, мне доводилось видеть немало людей, которые носят доспехи, реконструируют турниры и моделируют военные действия в латах. Современный хорошо тренированный мужчина после шестичасового турнира – как выжатый лимон, в том числе и буквально, потому что стеганая поддоспешная одежда[30] пропитывается потом настолько, что становится тяжелее на килограмм, а то и больше.

Самой мне тоже доводилось фехтовать в шлеме, стальном нагруднике и латных рукавицах. Все они выкованы по правилам, но с расчетом на мои габариты, поэтому не такие тяжелые, как у мужчин. И я честно скажу – гантели и все такое раз в неделю к этому не готовят. На следующий день руки, шея, ноги – все отваливается. Тренироваться надо гораздо больше.

«Вам самому ни за что не влезть на коня; если вы попытаетесь, вас ждет разочарование, – писал великий сатирик Марк Твен в своем романе «Янки при дворе короля Артура», где попаданец в прошлое вынужден стать рыцарем и отправиться на подвиги. – Вас волокут во двор, как волокут в аптеку человека, пораженного солнечным ударом; вас втаскивают на коня, вас усаживают, суют ваши ноги в стремена, а вы в это время кажетесь себе нестерпимо громоздким – каким-то другим человеком, который или только что нечаянно женился, или ослеплен молнией и до сих пор глух, нем и не может прийти в себя. Затем в подставку возле моей левой ноги вставили мачту, которую называют копьем, и я ухватился за нее рукой; наконец на шею мне повесили щит; и вот я готов, могу поднять якорь и выйти в море…

…С течением времени выяснился еще один неприятный факт: мы находились в полной зависимости от случая. Закованный в латы новичок не может влезть на коня без посторонней помощи. Сил одной Сэнди было недостаточно, по крайней мере для меня. Приходилось ждать, не подойдет ли еще кто-нибудь. Я хотел поразмыслить над тем, как могло случиться, что умные или хотя бы полоумные люди выучились носить это железное одеяние, несмотря на все его неудобства, и как им удалось придерживаться этой моды в течение многих поколений, несмотря на то что муки, которые я испытал, им приходилось испытывать ежедневно всю жизнь».

Почему-то очень многие воспринимают эту шутку великого сатирика и сцены из голливудских фильмов, где рыцаря поднимают на коня чуть ли не при помощи подъемных кранов, вполне серьезно. И уверены, что так и было на самом деле. То есть рыцарь предстает некой малоподвижной и громоздкой консервной банкой. А любители дурнопахнущих историй еще и добавляют – в таких доспехах рыцарь в походе проводил целый день, снять их было невозможно, значит, все естественные надобности он, конечно, справлял прямо туда. Представить только – да от отряда рыцарей в сверкающих доспехах воняло, как от выгребной ямы.

Не очень романтично выглядит, но к реальности не имеет никакого отношения. Марк Твен – великий шутник, его герой попадает в VI век, то есть в самое начало Раннего Средневековья. Ни о каких доспехах тогда еще и речи не было, так что все это описание бронированных лат – просто шутка, насмешка передового человека XIX века над «темным Средневековьем».

Появились латы только к XIV веку, а еще в XIII веке манускрипт Speculum Regale («Королевское Зерцало») так описывал экипировку рыцаря: «Чулки из мягкого плотного полотна, доходящие до ягодиц. Поверх них – кольчужные чулки, прикрепляемые подвязками к поясу. Затем пара штанов из плотного полотна, к которым прикреплены железные наколенники. На верхней части тела – мягкая полотняная рубашка с набивкой, доходящая до середины бедер. На нее – защитная пластина для груди. Сверху кольчуга и гамбезон (стеганая рубаха без рукавов). У рыцаря должно быть два меча (один на поясе, другой у луки седла), кинжал, шлем, щит и копье…»

В самый расцвет бронированности рыцарей, то есть в XV–XVI веках, когда латник представлял собой закованную в железо «боевую машину», полный боевой доспех весил 20–40 килограммов (в зависимости от габаритов самого рыцаря). Были, конечно, и исключения, так, например, доспех Ульриха фон Матчского IX, графа фон Кирхберг, середины XV века, весил около 60 кг. Но и сам Ульрих был ростом 210 см и соответствующих габаритов.

В целом можно сказать так – вес доспеха составлял примерно 30–40 % веса самого рыцаря. Так что каждый может прикинуть, сколько бы примерно весили его латы.

Немало, конечно. Только вот для сравнения – кросс с полной выкладкой в современной армии практически любой страны солдаты совершают с оружием и экипировкой, общий вес которых достигает тех же тридцати-сорока килограммов. А у наиболее элитных подразделений и в два раза больше. При этом ни у кого не возникает сомнения в их подвижности.

Разумеется, тащить тридцать кило в руках – довольно тяжело даже для спортивного мужчины. Но тот же вес, распределенный по всему телу, – сущая ерунда для хорошо тренированного человека.

Так что в доспехах рыцарь сохранял полную подвижность – он мог садиться на коня и слезать с него, махать мечом и прочим оружием, бегать и, конечно, ходить в туалет. Не стоит забывать, что средневековый доспех все же не монолитная консервная банка, а множество деталей, соединенных специальными креплениями. И любую из них можно было снять отдельно, в том числе и прикрывающую интимные части тела. Впрочем, железных трусов рыцари и не носили – хватало металлической юбки, защищающей бедра, или пристегивающегося гульфика.

Посмотрите на изображения. Все эти многочисленные ремешки вовсе не для красоты. Они соединяют между собой части доспеха и фиксируют их на теле. То есть мало того, что латы делались по мерке, они еще потом подгонялись прямо на человеке. Поэтому, если рыцарь толстел или худел, ремешки можно было ослаблять или, наоборот, проколоть еще одну дырочку и затянуть потуже. Естественно, до определенного предела – при сильном изменении габаритов никакие ремешки не помогут, надо заказывать новые латы. Хороший доспех должен был сидеть так, чтобы нисколько не стеснять движений, ведь в бою рыцарю требовалась максимальная подвижность.

По опыту общения с людьми, которые изучают историю и в рамках реконструкции материальной культуры Средневековья носят точные копии средневековых доспехов (в том числе и по весу), могу с уверенностью сказать, что лично видела, как мужчины в латах сражались длинными мечами, бегали, перекатывались из одного укрытия в другое, садились на коня, ездили верхом, спешивались и садились на шпагат. И даже самостоятельно вставали с этого шпагата! Куда уж подвижнее.

И, конечно, несколько слов насчет похода в туалет – нельзя обойти этот вопрос, поскольку его все время задают, а интернет полон безумными байками о том, как рыцари «гадили» прямо в доспехи. Для этого рыцарю было достаточно снять перчатки и отстегнуть латную юбку (это можно сделать самостоятельно). Под ними были шоссы[31] и брэ – предшественники современных трусов, которые (если хотелось просто помочиться) можно было быстро развязать впереди, либо (если того требовал кишечник) надо было потратить еще пару минут на развязывание шнурков сзади. Все это ненамного сложнее, чем снять современную форму некоторых видов спорта или комбинезон. Кстати, гораздо сложнее стало в XVI веке, причем не для латников, а для обычных модников – шоссы стали крепиться к дублету[32] двумя десятками шнурков, и развязать их без посторонней помощи стало совершенно невозможно. Но люди и там приноровились – просто перестали их развязывать, а стали снимать шоссы вместе с дублетом, как комбинезон.

Ну и к тому же надо понимать, что доспехи никогда не были повседневной одеждой, их надевали только в бой или на турнир и, следовательно, редко проводили в них больше нескольких часов подряд (и все это время сильно потели, то есть теряли много жидкости).

Возникает закономерный вопрос – а почему в кино показывают, как рыцарей с трудом сажают на коней, а когда противник выбивает их из седла, поверженные бойцы не могут встать сами? Обвинять создателей фильмов в преднамеренном обмане тоже не стоит. Ведь нам показывают не войны, а турниры, причем позднесредневековые, когда устроители и участники уже серьезно заботились о безопасности. Поэтому турнирный доспех с течением времени все больше отличался от боевого и мог весить раза в два больше – ведь он служил для несколько других целей. На таких соревнованиях главным было остаться в седле, не получить дыру в груди и не сломать шею. Представьте себе, что на вас несется закованная в латы махина весом в тонну, а то и две (вместе с конем, тоже упакованным в броню). Причем несется на довольно большой скорости, и вся эта скорость и масса будут вложены в удар копьем, то есть этот страшный удар будет приходиться в одну точку. Пробивная сила такого удара была огромна, поэтому турнирная броня была очень толстой и очень тяжелой, особенно спереди, а шлем вообще намертво прикручивался к кирасе, чтобы от удара в шлем рыцарю не оторвало голову. Но подвижность в конном турнире на копьях и не требовалась – копье держали неподвижно, а после падения было кому о рыцаре позаботиться.

Другое дело в бою – там приходилось сражаться и копьем, и мечом, и конному, и пешему, поэтому боевые доспехи до самого заката эпохи рыцарства оставались не только красивыми, но также функциональными и в меру удобными.

В Средние века было много рассуждений о прекрасном, вероятно, столько же, сколько и субъективных представлений о телесной эстетике и личных идеалах красоты. О красоте рассуждали философы и богословы, писатели и политики. Но, как я уже не раз говорила, Средневековье – это отнюдь не «монолит». Это тысяча лет существования десятков народов на огромной территории. Народов, которые приходили с других континентов, расцветали, вымирали, ассимилировались, уничтожались, захватывали другие народы и т. д. Они сильно менялись за эту тысячу лет, перенимали что-то друг у друга, враждовали друг с другом. И поэтому любые понятия, такие как «средневековая мода», «средневековая еда», «средневековая красота», очень условны. Можно сделать очень примерные обобщения, которые будут характерны для большинства стран в некий период времени, но исключения всегда останутся.

Более того, средневековые философы не пришли к единому мнению ни по одному обсуждаемому ими за эту тысячу лет вопросу. Так же как сейчас люди не могут прийти к единому мнению, например, о воспитании детей, сексуальных меньшинствах, разоружении, экологии и т. п. По поводу красоты, кстати, тоже – каждый эксперт имеет свое мнение о том, какие каблуки надо носить, какие стрижки делать, каким спортом заниматься, что есть, как краситься, не говоря уж о глобальной войне «фитоняшек» и «бодипозитивных».

Вот и средневековые любители философствовать и анализировать были не особо едины в вопросах касательно красоты и сексуальности. Одни из них яростно дискутировали друг с другом, а другие жили с разницей в тысячи километров или сотни лет, поэтому даже не пересекались. Не говоря уж о том, что красота не универсальна, ее восприятие зависит от культурного кода, от воспитания, взглядов, общепринятых норм.

Но все же Средневековье не зря выделяется в отдельный период человеческой цивилизации. Большинство ведущих философов того времени (причем, что особенно интересно, независимо от их религиозной принадлежности – христиане, мусульмане и иудеи) соглашались с тем, что красота – это внутреннее потенциальное качество всех существующих созданий, пропорциональное степени их действительного совершенства. Красота считалась результатом состояния гармонии с природой. Она могла проявляться и, соответственно, восприниматься как в материальных сущностях, так и в духовных субстанциях, а человеческие тела во многом считались выражением внутреннего «Я».

Таким образом, рыцарь, как воплощение благородной мужественности, защитник веры и прочая, и прочая, был практически обязан быть красивым или хотя бы стремиться к этому. Стараться соответствовать сложившемуся стереотипу красоты, и не так важно, если Бог обделил внешностью, ведь главное было не совершенство черт, а совершенство общего облика. То есть «правильный» облик, максимально дистанцирующий рыцаря от простолюдина. Хорошая, дорогая, элегантная одежда, соответствующая статусу, модная стрижка и прическа (это, конечно, не парики XVII–XVIII веков, но все же когда в моде были длинные волосы, рыцари не стеснялись завивать концы), украшения, которые в те времена мужчины носили не менее охотно, чем женщины. Все должно было быть чистое, яркое – в Средние века яркие цвета были показателями высокого статуса; блестящее, начищенное – современные украшения с чернением а-ля Средневековье в реальном Средневековье привели бы всех в ужас. Рыцарь всем своим обликом обязан был демонстрировать свою принадлежность к высшему сословию, а его внешность должна была как бы отражать его внутреннюю красоту и душевную чистоту.

Итак, рыцарь должен был быть красивым или хотя бы стремиться к этому. Теперь оставим в стороне высокие идеалы и моральную сторону и посмотрим, что в Средние века подразумевалось под красотой. Как я уже писала, каноны менялись, и это становится особенно понятно, если посмотреть на портреты разных эпох. Миниатюры нам вряд ли помогут: все, что оттуда можно почерпнуть касательно внешности, так это очень стройные фигуры и длинные ноги. Женщины на средневековых миниатюрах вообще редко бывают крупнее 42 размера, по крайней мере, когда изображаются леди, а не простолюдинки. Но и мужчины не менее стройны и изящны, что иногда вызывает у современного человека некоторый диссонанс, особенно когда читаешь подпись и понимаешь, что так средневековый художник изобразил Геракла. Художественная литература Средних веков в этом смысле более информативна: там, по крайней мере, встречаются хоть краткие, но достаточно четкие описания, причем повторяющиеся из романа в роман, то есть можно говорить о неком стереотипном красавце.

Правда, тут надо понимать, что как потенциальное качество человеческого существа внешняя красота имела различную символическую ценность в зависимости от того, кто ею обладал – мужчина или женщина. Ценность женщины часто была напрямую связана с ее красотой, тогда как у мужчин на первое место ставились не физические, а нравственные характеристики. Так, например, когда Вильгельм Апулийский[33] писал хвалу южноитальянскому городу Салерно, он описывал красоту местных жен и честность мужей. Это характерно для любой средневековой литературы, от стихов до сухих хроник, – женщина всегда в первую очередь была прекрасна, а уже потом добродетельна, благородна и добра (а иногда даже умна), тогда как мужчина был в первую очередь благородным, храбрым и честным, а уже потом статным и красивым. Поэтому если женщин авторы средневековых романов описывают подробно, со множеством эпитетов, то мужской внешности обычно уделяют всего несколько слов или в лучшем случае пару предложений. Правда, есть одна категория средневековых произведений, где женщинам уделяется куда меньше внимания, чем мужчинам, – это скандинавские саги. Но их нет смысла рассматривать, поскольку они мало связаны с последующей средневековой литературой и тем более со складыванием образа идеального рыцаря.

Общеевропейский куртуазный идеал женской красоты сложился уже к XII веку и с небольшими вариациями просуществовал до самого заката Средневековья. Прекрасная дева или дама обязательно была белокожей, с легким румянцем, нежной мягкой кожей без каких-либо изъянов, высоким белым лбом, изогнутыми бровями, большими, широко расставленными сияющими глазами, прямым носом, свежими розовыми губами и ароматным дыханием. Также она должна была иметь изящную шею, маленькую круглую упругую грудь и стройную фигуру. Волосы в идеале должны были быть белокурыми, но на юге Европы среди описываемых в романах красавиц встречались и темноволосые. Все это дополнялось элегантной одеждой или, если по сюжету прекрасная дева была бедна, подчеркивалось, что она одета чуть ли не в ветошь, но все равно красива и держится с истинным благородством.

Но в некоторых текстах можно почерпнуть что-то и об идеальной внешности благородного рыцаря. И вот тут обошлось без сюрпризов вроде маленькой груди у женщин, которая так удивляет современных читателей. Рыцарь в средневековой литературе обычно строен, хорошо сложен и физически развит – в средневековых романах обязательно подчеркивалось, что герой «прекрасен телом», «прекрасен станом», «собою ладен, строен и могуч», «высок и крепок, в плечах широк»[34]. Иногда еще упоминается, что он высокого роста. О лице обычно говорится меньше, рыцарь не прекрасная дева, он может быть «величав лицом», «красив лицом», «лицом отменно пригож», даже «прекрасен лицом» и т. д. О цвете волос рыцарей говорится крайне редко, но, когда говорится, чаще всего они, как и их дамы, светловолосые.

Очень показательно, что в «Парцифале» (1200-е – 1210-е) Вольфрама фон Эшенбаха подробно описываются одеяние героя, его вооружение, манера держаться, а собственно внешности уделено, как обычно, довольно мало внимания:

Перевод стихотворный, поэтому не совсем точный, но суть отражена верно – как я уже писала ранее, в облике героя его роскошный наряд, сверкающее вооружение и горделивая осанка не менее важны для создания образа прекрасного, идеального рыцаря, чем само его красивое лицо и золотые волосы.

Кстати, красавцем мог быть не только герой, но и противник героя, если он выводился в качестве достойного врага. Описывая благородного эмира, автор «Песни о Роланде» сокрушается:

Отдельно стоит упомянуть еще одно довольно частое описание героя – «лицом чист». Такому понятию, как «чистота», придавалось большое значение. Слово достаточно многозначное, и под ним подразумевался в некотором роде целый список требований. Кроме моральной и душевной чистоты, о которых речь шла выше, была еще и чистота тела, причем не только в смысле отсутствия грязи. Чистое лицо – не просто умытое, но и без любых портящих его деталей, таких как оспины, пигментные пятна, краснота, прыщи, морщины. Поэтому неудивительно, что в Средние века существовало множество медицинско-косметических текстов (чаще всего арабского или античного происхождения, в переводе на латынь), объясняющих, как очистить лицо и тело от всевозможных несовершенств. То есть процветала, говоря современным языком, не только декоративная, но и терапевтическая косметология.

Еще одно очень важное уточнение, касающееся средневекового восприятия красоты. Единого канона, как я уже писала, не существовало, были некие общие понятия о красоте, но и те скорее теоретического, чем практического характера. Средневековье – слишком длинный период времени, а Европа слишком большая, чтобы всем, везде и всегда нравилась одна и та же внешность.

Но кроме общепринятого мнения, что красота неотделима от благородства, чистоты и молодости, были все же и более практические тонкости. Самое главное в средневековом понимании красоты то, что она должна была восхищать не только визуально. Истинная красота должна была радовать все органы чувств. Зрение, конечно, имело наибольшее значение, но все же для общего эстетического удовольствия требовалось усладить и слух, и обоняние…

То есть в настоящей красавице все должно было быть прекрасно – ее нежный голос радовал ухо, ее кожа была мягкой, как шелк, от нее исходил приятный аромат. И даже такое клише, как «сладкий поцелуй» (или всевозможные упоминания медовых губ), тоже являлось частью этого идеала красоты – она должна была быть прекрасна и на вкус тоже. Описанию мужских внешних достоинств в средневековой литературе отводится куда меньше текста, но нежность кожи и другие невизуальные достоинства все же временами упоминаются.

В куртуазной культуре вообще вопросы красоты, сексуальности, гигиены и социального положения были очень тесно связаны между собой. Рыцарь всегда и во всем противопоставлялся мужлану, в том числе и в эстетическом плане. Именно поэтому не только красавица должна была радовать рыцарей мягкой кожей, ароматным дыханием и медовыми губами, к истинному рыцарю предъявлялись похожие требования, с поправкой на гендерные различия. Эстетический идеал прекрасного благородного воина – с белой кожей, красивым лицом, длинными волнистыми волосами, сильным, прекрасно сложенным телом и приятным голосом – существовал не сам по себе, этот образ требовался еще и для того, чтобы рыцари знали, как надо выглядеть, чтобы максимально дистанцироваться от простолюдинов, особенно если они сами были не слишком благородного происхождения.

В противовес прекрасному благородному и нарядному рыцарю крестьянин обычно выводился смуглым, грязным, вонючим, с грубым голосом. В средневековой литературе сложился очень неприятный образ мужлана, причем не только в рыцарской, но и в сатирической, которую тоже создавали образованные люди, принадлежавшие к господствующему классу и, следовательно, свысока относившиеся к простонародью. Этот образ рисовался самыми черными красками, призванными подчеркнуть отличие мужичья от достойных людей.

«Долгое время крестьяне были такими неряшливыми, – пишет Проспер Буассонад в книге «От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе», – что авторы сатир (fabliaux) охотно заявляли, что вонь навозной кучи – любимый запах мужика, и описывали виллана как “вонючее существо, родившееся из ослиного навоза”. Сельские жители Запада в те дни выглядели тяжеловесными и неуклюжими, за что сатирики называли их “уродливыми скотами”».

Но все же ближе к истине, наверное, будет описание, данное Мортимером английскому простонародью XIV века: «Опять-таки прежде всего стоит сказать, что некоторые люди действительно воняют. Старые, ослабшие люди, которые уже не могут искупаться в реке или помыться в тазу, полностью зависят от тех, кто за ними ухаживает, а если они живут одни, то могут и вовсе не мыться. Крестьянин-холостяк, у которого из одежды есть всего одна рубашка и туника, обычно считает стирку одежды частью процесса мытья. Учитывая, что мужчины вообще ничего не моют, кроме тарелок, этот процесс происходит довольно нечасто. В начале века крепостные очень редко моются целиком: они больше заботятся о чистоте лица и рук, а также внутренней, или духовной, чистоте[35]. Для них запах немытого тела – символ мужской силы. Весь уход за собой ограничивается тем, что жена периодически стирает рубашку и удаляет из нее вшей».

Так что все рыцари знали, как надо выглядеть и пахнуть, чтобы о них не сказали, что, мол, «фи, плебей – он и есть плебей». Но здесь надо сделать очень важное уточнение. Все сказанное отнюдь не означает, что средневековые рыцари были чистенькими и благоуханными. Но зато означает, что они:

а) хотели такими быть;

б) общественное мнение требовало от них такими быть;

в) и в конечном счете в большинстве своем в сравнении с простолюдинами они действительно были намного чище и благоуханнее.

Я отношусь к средневековой гигиене без иллюзий. Невозможно пахнуть розами после целого дня в седле. Даже сейчас, со всеми дезодорантами, хоккеист после матча или солдат после кросса с полной выкладкой ароматны почти так же, как рыцарь после боя в доспехах. Человек потеет – это естественно. Но надо понимать, что рыцарь не шел прямо после боя в общество прекрасных дам. Он мылся и переодевался, чтобы выглядеть как благородный человек, а не как мужлан.

Конечно, степень его чистоты была далеко не такой, как у современных людей, просто в силу отсутствия водопровода с горячей водой, но помыть волосы, омыть или обтереть тело, надеть чистое белье, пахнущее ароматными травами, и освежить дыхание – это все было нормой.

Степень чистоты прежде всего зависела от материального положения – богатые вельможи могли, как Карл Смелый, возить с собой личную ванну, а простому рыцарю или оруженосцу оставалось обливаться водой из колодца и почаще менять рубашку. Ну и, конечно, многое, как сейчас, зависело от человека: были как любители чистоты, для которых писались целые трактаты о всевозможных ароматических ваннах, притираниях и смесях для чистки зубов, так и грязнули, которых высмеивали средневековые сатирики, сравнивая с грубым мужичьем. И множество вариантов между этими двумя крайностями.

Еще один важный признак благородства и отличия от простолюдина – манеры. Насчет этого опять существует стереотип, что в Средние века все были не только нечистоплотными, но и грубыми, невежественными, за столом ели из общей миски прямо грязными руками и не имели ни малейшего понятия о хороших манерах. И это несмотря на то, что средневековая рыцарская литература, показывающая идеальный рыцарско-куртуазный мир, полна длинных красивых речей и постоянных расшаркиваний героев друг перед другом.

Дурные манеры описываются в основном в сатирической литературе, где они выводятся, иногда намеренно утрированно, как раз для того, чтобы благородные читатели могли ужаснуться и посмеяться.

Представители знати, как я писала выше, воспитывались в своем кругу, проходили ученичество как пажи, а потом как оруженосцы. Там, при дворе более или менее знатного сеньора, они и учились манерам.

Энтони Окшотт в книге «Рыцарь и его замок» пишет, что «идеальный рыцарь был не только храбрым и умелым бойцом, который не расставался с мечом или топором; настоящий рыцарь был, кроме того, вежливым и активным членом общества», и приводит в пример отрывок из «Кентерберийских рассказов»:

Но, конечно, хорошее воспитание получали все равно не все, а кроме того, даже в Средневековье была довольно активная вертикальная мобильность, которая выражалась в переходе из одного социального слоя в другой.

Однако это не значит, что благородное общество готово было терпеть дурные манеры – они портили репутацию не меньше, чем грязная одежда или плохой запах. Поэтому для приехавших из глуши «деревенщин» или выбившихся в люди вчерашних простолюдинов писались специальные «Книги манер». Самой известной из них является работа Джона Рассела, отрывки из которой я привожу ниже. А потом специально для тех, кто считает, что если в книгах по этикету описывалось, как нельзя себя вести, значит, так себя все и вели, добавлен отрывок из советской книги, изданной в 1965 году. Там тоже описывается, как нельзя себя вести за столом, и можно заметить, что и проблемы, и рекомендации со времен Средневековья не сильно изменились. Хотя в том, что люди в СССР в 1960-е годы в большинстве своем были мытые, вежливые и цивилизованные, надеюсь, ни у кого сомнений нет.

Добавлю еще, что иногда это понимание разницы в манерах между представителями благородного сословия и простолюдинами проникало и в народную литературу – скорее всего, когда она вбирала в себя элементы авторской литературной сказки. Есть такая чудесная итальянская сказка «Пастух при дворе», где юноша, получив подарки от волшебника, проникает в высшее общество, выдавая себя за сына португальского короля. Он даже побеждает в турнире, но на первом же пиру его все равно разоблачают, потому что «ел он руками, вытирал их о скатерть, а графинь фамильярно похлопывал по плечу».

Для того чтобы дополнить образ идеального рыцаря, стоит сказать несколько слов и об одном из английских королей, считавшемся идеальным королем-рыцарем, причем не из полулегендарных времен и не эпохи расцвета рыцарства, а наоборот – периода его упадка. Речь об Эдуарде IV, о котором доктор Эмма Левитт пишет, что он был образцом короля-воина, идеальной фигурой для возрождения авторитета монархии.

Почему из всех английских королей, имевших репутацию настоящих правильных рыцарей, я выбрала именно Эдуарда IV? Прежде всего потому, что он с этой точки зрения наименее изученный. Если о знаменитом Ричарде I Львиное Сердце практически все знают, а о мужественных Эдуарде III и Генрихе V известно как минимум знатокам рыцарской темы, то Эдуард IV как личность всегда был несколько в тени событий Войны Роз и трагической истории, связанной с его сыновьями и его братом Ричардом III[36].

Между тем, как считает Эмма Левитт, Эдуард, сам пришедший к власти во время гражданской войны и свергнувший тихого религиозного Генриха VI, считавшегося несколько слабоумным, сумел закрепиться на троне именно потому, что являл собой пример несомненной рыцарской мужественности.

Прежде всего он был очень хорош собой, причем именно в том стиле, в каком описывали героев рыцарских романов, – высокий (189 см), статный, сильный, красивый. Французский дипломат и историк Филипп де Коммин, известный своими мемуарами, описывал Эдуарда IV как человека «красивее любого жившего тогда мужчины». Ему вторили и другие хронисты того времени, и авторы сохранившихся личных писем. Кроме того, Эдуард был известен своим огромным успехом у женщин, что после почти монашествующего Генриха VI тоже шло ему только в плюс в глазах окружающих, поскольку свидетельствовало о его несомненной мужественности.

Проявил себя Эдуард IV и на поле боя – тот же Коммин писал, что он выиграл по меньшей мере девять крупных сражений. А доктор Энтони Корбетт, автор Edward IV, England’s Forgotten Warrior King: His Life, His People, and His Legacy, в своем исследовании называет Эдуарда великим полководцем своего времени, не проигравшим ни одного сражения, которым руководил. Более того, несомненным достоинством Эдуарда в глазах воинской элиты было то, что он командовал не откуда-то из безопасного места, а всегда был на передовой и лично активно участвовал в сражении. В этом его сравнивали с Генрихом V, который во время Столетней войны практически завоевал Францию и на память которого англичане чуть ли не молились.

Когда активные военные действия закончились, Эдуард IV нашел еще один способ укрепить свой авторитет в качестве короля – он вновь начал проводить рыцарские турниры, которыми совершенно не интересовался его предшественник. В марте 1467 года он даже сам вышел на ристалище, что произвело большое впечатление на вельмож и джентри, потому что это был первый случай личного участия короля в турнире со времен Эдуарда III, считавшегося эталоном рыцаря. Джон Пастон[37] даже писал своему брату, что это было самое замечательное зрелище в Англии за последние сорок лет.

В следующем турнире, который происходил в том же году и где встречались английские и бургундские рыцари, Эдуард уже личного участия не принимал, но Эмма Левитт считает, что он и его сумел использовать для укрепления своего королевского статуса в глазах подданных и своего личного престижа как настоящего рыцаря.

В частности, он использовал свою власть, чтобы остановить чересчур яростный пеший поединок, когда у одного из рыцарей оказался разбит наплечник.

Когда я только занялась исторической реконструкцией, меня глубоко поразило, какое в российской реконструкции Средних веков пренебрежительное отношение ко всему, кроме костюма.

То есть одежда на мероприятиях изучалась чуть ли не под микроскопом, а на все остальное – соответствие выбранному образу в том, что касается поведения и окружения, – в лучшем случае не обращалось внимания, а в худшем это резко пресекалось, объявлялось театральщиной, ролевыми играми и т. д.

Когда наша команда при организации рыцарских турниров стала требовать, чтобы каждого рыцаря сопровождал хотя бы один оруженосец, а у дам были фрейлины и все они вели себя как полагалось в Средние века, это вызывало протесты, оскорбления и обиды. Особенное негодование у некоторых людей почему-то вызывали обязательные поклоны, хотя в Средние века кланялись все, включая королей, – это был важный способ коммуникации в отсутствие технических средств для усиления голоса и, конечно, показатель субординации.

Трудно было и объяснить людям, что в Средневековье свита – даже более важный показатель статуса человека, чем костюм. Знатный барон и даже сам король могли из религиозных или каких-то практичных соображений одеваться максимально просто – биографы Карла Великого, например, сетовали, что он носил овчину – такой простой неблагородный мех, а французский король Людовик XI, по воспоминаниям современников, одевался как простой буржуа. Но свита у него на любом официальном мероприятии всегда соответствовала статусу.

Сейчас ситуация на мероприятиях реконструкторов местами выправляется, по крайней мере, кланяются уже вроде бы все, без возражений. А вот ролевой момент иногда наоборот доводится до абсурда и теряет изначальный смысл. То есть когда костюм, свита, поведение и взаимодействие строятся с учетом выбранного участником имени и титула, то это на примере представителя конкретной страны и социальной группы реконструируется материальная и социальная культура. Но когда, используя все эти наряды, поклоны, обеты, гербы и т. д., участники не учитывают особенности реконструируемой страны и статуса своего персонажа, а выступают под своими современными русскими именами, очарование времени уходит и остается лишь любопытный театр, к сожалению, уже не имеющий отношения к социальной и материальной культуре. Без привязки к конкретному времени, месту и даже титулу рыцари и дамы оказываются вырванными из исторического контекста, и даже если они облачены в идеальные костюмы, они теряют возможность показать соответствующее реконструируемой стране и эпохе социальное и культурное взаимодействие. Проще говоря, у барона один герб, у простого рыцаря – другой, и кланяться им разные люди будут по-разному, и одеваться они по правилам должны по-разному, и свита у них разной численности, а если перед нами Иван Иванович, то все эти правила на него не распространяются, он просто человек в красивом костюме.

Возвращаясь к проблеме свиты, скажу, что вопрос этот важен и актуален, а то, что он так мало изучен, совсем неудивительно – даже лучшие исследователи эпохи рыцарства уделяли ему на редкость мало внимания. И у большинства людей, увлекающихся историей Средневековья, просто нет сформированной установки, что свита у феодала (любого пола) была всегда. То есть все, конечно, знают, что у рыцаря должен быть оруженосец, а может, даже несколько, а в знатном доме всегда были слуги, и на этом тема как бы исчерпывается. Между тем в Средние века нередко прописывались даже четкие правила, сколько человек свиты может взять с собой носитель того или иного титула. И если простого рыцаря могли сопровождать до пятнадцати человек, то маркиза, например, полторы сотни. А если посмотреть расходные книги герцога Норфолка, то можно увидеть, что с ним в любую поездку ехало около трехсот человек сопровождающих – его рыцари, герольды, оруженосцы, пажи, слуги, секретари, гонцы, музыканты, священники, ремесленники, чтобы что-то чинить, повара и т. д.

Представитель сословия «тех, кто сражается», никогда никуда не ездил один. Ну, максимум к даме на любовное свидание, и то с ним чаще всего был оруженосец или слуга, который держал лошадь в ожидании, пока его господин насладится обществом своей дамы и соберется обратно домой.

Проблема, возможно, в том, что это мало отражено в средневековой художественной литературе, а ведь именно она веками формировала у людей представление о том, каким был век рыцарства. Стивен Аткинсон, анализируя «Смерть Артура» Мэлори[38], обращает внимание читателей на то, как мало там подробностей. То есть все сосредоточено на действиях, событиях, а вот окружающий мир почти не описывается.

Но тогда это, возможно, и стало одной из причин такого феноменального успеха романа у читателей. Вспомним средневековые миниатюры, где даже античные и библейские герои одеты так же, как современники художника. То есть читатели и зрители не нуждались в историческом контексте, их интересовало действие, а весь антураж они предпочитали видеть максимально привычным. Мэлори писал для своих современников, его роман максимально насыщен действием, а все остальное читатели прекрасно дорисовывали в своем воображении. Потому что они точно знали, что и как должно выглядеть.

«В мэлорианском мире странствующих рыцарей, – пишет Аткинсон, – копья часто ломаются, но в руках рыцаря всегда находятся новые, либо для следующего раунда конного рыцарского поединка, либо, по крайней мере, для следующей схватки. Кто-то носит их, держа наготове по мере необходимости. Кто-то возводит строения, где рыцари укрываются в отсутствие постоянного сооружения. Кто-то регулярно полирует доспехи, готовит еду и носит воду. Очевидно, что рыцарь в его приключении только кажется одиноким, потому что важен только рыцарь. Любой рыцарь-современник Мэлори, прочитавший его произведения, однако, счел бы само собой разумеющимся, что задание было экспедицией, требующей сложной материально-технической поддержки… Каждый «поединок один на один», в котором участвуют два рыцаря, происходит при свидетелях – свидетелях, которых читатели оригинала сочли бы само собой разумеющимися, но о которых в тексте никогда не упоминается… В “Гавейне и Зеленом рыцаре” анонимный автор изо всех сил старается показать, что Гавейн действительно одинок в своем путешествии к Зеленой часовне, недвусмысленно изображая его, например, полирующим свои доспехи и спящим (в них), незащищенным от непогоды. Такая настойчивость… должно быть, вызвана тем, что он ожидает, что аудитория представляет себе норму – рыцаря в сопровождении значительного числа слуг, – и хочет подчеркнуть совершенно одинокий характер путешествия Гавейна и особые трудности, которые он переносит без ожидаемой свиты».

Так что свита рыцаря, как, впрочем, и дамы, и любого представителя благородного сословия, – непременный атрибут, важный показатель статуса. Ее отсутствие является серьезным отклонением от нормы и может объясняться только какими-то особыми, а в том случае, если речь идет не о простом рыцаре из «молодежи», а о титулованной персоне, – чрезвычайными обстоятельствами.

В средневековой, да и в более поздней литературе, кстати, есть подчеркивающий это бродячий сюжет о том, как король (им бывает Карл Великий, Ричард Львиное Сердце, Генрих IV, кто-нибудь из германских императоров или испанских королей, а иногда и Петр I) на охоте отбился от свиты, набрел на какой-нибудь дом крестьянина, лесника или бедного дворянина, где его накормили, остроумно ответили на какую-нибудь шутку, а потом он, когда его нашла свита, достойно вознаградил хозяев, несмотря на то, что услышал от них какую-нибудь дерзкую фразу насчет своей особы. Почему я привожу в пример этот сюжет? Именно потому, что людям, на дом которых набрел король, и в голову не приходит, насколько важная персона к ним пожаловала. Пусть они не знают в лицо своего монарха, но неужели по дорогому костюму нельзя определить, что это крайне знатная и богатая особа, при которой лучше не болтать лишнего? Нам это сейчас может казаться нелогичным, но в те времена, когда сочинялись такие байки, любому было понятно, что человек без свиты не может быть важной персоной.

Тема рыцарских турниров разобрана в научной и научно-популярной литературе вдоль и поперек. Кин, Пастуро, Флори, Окшотт, Моффат, Клифан и другие исследователи рыцарства написали о них, кажется, все, что только можно. Позднесредневековые театрализованные турниры – падармы – отдельно подробно рассмотрены в работах А. Куркина.

Но хотя ничего нового я по этой теме не смогу написать, все же хотя бы кратко о турнирах рассказать нужно, потому что это неотъемлемая и, возможно, важнейшая часть жизни средневекового рыцарства, да и не только его – со временем турнирная культура проникла во все слои общества, появились городские турниры, проводимые бюргерством, состязания различных фехтовальных братств и т. п.

Турниры были главным развлечением рыцарства, затмившим даже охоту. И можно сказать, что в XII–XIII веках они были еще и главным способом оттачивания боевых навыков – больше, чем реальные войны, где полевые сражения были не так уж часто. Сидя неделями под стенами города, показать свою доблесть довольно сложно. Нередко рыцари с обеих сторон, устав от скуки, устраивали между собой все те же турниры – прямо во время войны.

«Турнир также был полезным способом собрать вместе знатных людей страны и, следовательно, политически целесообразным, – пишет Кен Мондсшейн. – Со временем эти мероприятия стали более регламентированными, с общепринятыми правилами и часто с акцентом на театральность, как, например, на круглых столах, проводимых Эдуардом I и его внуком Эдуардом III. Поскольку там разыгрывались призы, а других участников можно было захватить в плен с целью получения выкупа, турниры также были путем к возвышению…

Подобные мероприятия давали возможность оценить лошадей, испытывающих стресс в бою, и обменяться племенным поголовьем.

Помимо политической и экономической пользы… турниры помогали определить классовые и гендерные различия. Участие в турнире – или участие в нем чьих-либо предков – было доказательством дворянства и права носить герб».

На чем сходятся почти все исследователи, так это на том, что об истоках рыцарских турниров ничего толком неизвестно. Одни ищут их корни в боевых обычаях германских племен, другие – в позднеримских военных упражнениях, третьи – в тренировках воинов эпохи Каролингов. В любом случае о турнирах как таковых до XI века никто не знает.

Как пишет М. Кин, «хотя традиция неуверенно приписывает “изобретение” турниров анжуйскому рыцарю Жоффруа де Прейи (Geoffrey de Preuilly), погибшему в 1066 г., мы более почти ничего не можем узнать о турнирах вплоть до 1100 года, и в ранних рыцарских романах о них тоже нет никаких упоминаний… Однако уже к концу первой четверти XII столетия турниры стали достаточно популярны во Франции, особенно в Северной. В период правления Генриха I Английского в грамоте Осберта Арденского упоминаются некие раскрашенные копья, которые он берет с собой, отправляясь в дальние страны на турниры. Галберт из Брюгге рассказывает нам, что Карл Добрый, граф Фландрский, убитый в 1127 г., “часто посещал турниры в Нормандии и Франции, а также за пределами королевства, и таким образом поддерживал в своих рыцарях готовность к боевым действиям и в мирное время, а также умножал не только собственные славу и величие, но и славу и величие своей страны”. Немецкий хронист Отто Фрейзингенский упоминает некий, как он его называет, турнир, состоявшийся в Вюрцбурге в 1127 году».

То есть популярность турниров росла как на дрожжах, и уже в XII веке на них сражались даже самые важные персоны, включая королей. И это при том, что в то время турниры мало отличались от настоящих сражений и были вполне серьезной подготовкой к войне. У Окшотта цитируется английский хронист того времени Роджер Ховеденский: «Юноша должен видеть, как течет кровь из его ран, он должен слышать, как стучат его зубы от ударов, нанесенных соперником, он должен двадцать раз упасть с коня, выбитый из седла соперником. Только так сможет он научиться воевать, надеясь на победу».

Никакого серьезного регламента поначалу не было, просто какой-нибудь феодал объявлял, что будет проводить турнир, и туда слетались все желающие поучаствовать. Чаще всего дрались «партиями», то есть сражения были конные и групповые. Можно было вдвоем или втроем нападать на одного, брать в плен, потом требовать выкуп – практически вой-на, ведь в те времена и на войне рыцаря старались не убить, а захватить, потому что живым он стоил денег. В поединках победитель получал коня и доспехи побежденного – выгодный бизнес, если ты хороший боец и у тебя есть запасные доспехи, ведь даже лучшие иногда проигрывают. Поэтому странствующие рыцари-одиночки на самом деле были редкостью, большинство ездили на турниры в составе какой-нибудь «партии», как тот же Маршал, сопровождавший Генриха Молодого. Чтобы было у кого одолжить вооружение и коня в случае неудачи.

В XIII веке турниры стали более регламентированными и организованными, появились какие-то общие правила, судейство, а вместо групповых сражений основной забавой рыцарей стали индивидуальные поединки – один на один. По мнению исследователей, тут свою роль сыграли рыцарские романы, в которых сэр Ланселот, сэр Гавейн, сэр Галахард и другие безупречные рыцари Круглого стола то и дело схватывались с каким-нибудь не столь безупречным рыцарем, чтобы кого-то защитить или спасти. М. Кин считает, что сама идея была взята из судебных поединков и трансформировалась в такую «ненастоящую дуэль», в которой, впрочем, можно было совсем по-настоящему погибнуть.

Церковь восприняла турниры без восторга. Уже в 1130 году Папа Римский Иннокентий II официально осудил их, а потом и вовсе приказал, чтобы убитым на турнире отказывали в христианском погребении.

Причина была проста – гибли на турнирах в то время очень часто. «Смерть собирала обильную жатву на ристалищах XII–XIII вв., – пишет А. Куркин в заметке «Рыцарь и смерть», – и не щадила как простых рыцарей, так и представителей высшей аристократии. В 1175 г. архиепископ Магдебургский Вихманн, узнав о гибели на турнирном ристалище в Австрии Конрада, сына маркграфа Дитриха фон дер Лаузица, и еще 16 саксонских рыцарей, призвал к строгому соблюдению запретов “чумных игрищ” и отказу в христианских похоронах их участникам.

В 1186 г. на очередном турнире погиб принц Джеффри, сын английского короля Генриха II. В 1194 г. та же участь постигла герцога Леопольда V Австрийского, задавленного опрокинувшимся на него собственным конем. В 1216 г. во время ристания был насмерть затоптан Жоффруа, граф Эссекский. Между 1223 и 1238 гг. на турнирных ристалищах пали три члена семьи графов Голландских. В 1241 г. на турнире в Дюссельдорфе, как сообщил хронист, задохнулись в своей броне от жары и пыли 80 бойцов. В 1268 г. потешное сражение унесло жизнь маркграфа Бранденбургского, а в 1294 г. – герцога Брабантского. Наконец, в 1279 г. во время первого же своего турнира тяжелое ранение в голову получил французский принц Робер де Клермон, оставшийся инвалидом до конца жизни.

Недостаточная проработка турнирных правил, а также явное пренебрежение ими ради достижения победы зачастую приводили к серьезным эксцессам и ставили под угрозу не только здоровье, но и жизнь бойцов. Так, в 1274 г. английский король Эдуард I Плантагенет, возвращавшийся из Святой земли, принял участие в турнире, организованном графом Шалонским. В ходе состязания французский граф, позабыв о рыцарской учтивости, обхватил Эдуарда за шею и попытался стащить с коня. Рослый Плантагенет, обладавший богатырской силой, мощным ударом выбил обидчика из седла, чем подал знак к всеобщей потасовке. Вмиг забыв о турнирных правилах, французские и английские рыцари превратили ристалище в поле боя. К сражающимся присоединились пешие слуги и зрители. “Малое Шалонское сражение” закончилось триумфом английского венценосца, коего неосторожный граф, дабы избежать дальнейшего кровопролития, поспешил признать победителем турнира».

У Марии Французской, поэтессы рубежа XII–XIII ве-ков, есть замечательное лэ (что-то вроде стихотворной новеллы) о некой прекрасной даме из Нанта, которую любили четыре рыцаря, но все они были столь одинаково храбры и благородны, что она никак не могла выбрать одного из них. Тогда они решили помериться ловкостью и покрасоваться перед своей дамой на турнире. Но и там они были равны, и тогда стали рисковать, чтобы все же вырваться вперед в ее глазах. В итоге трое погибли, а один был тяжело ранен. Отдельно можно уточнить, что никто не стремился их специально убить, это была типичная для того времени трагическая случайность – кто сильно рисковал, те нередко так заканчивал.

На этом месте мелодрама, превратившаяся в трагедию, приобретает слегка трагикомические черты, потому что тот рыцарь, что остался в живых, тоже не смог принять благодарность своей дамы, ибо был ранен «немного выше ног» и стал неспособен к сексу. Вот такая она – куртуазная поэзия…

При этом Кин цитирует одного из авторов XIII века, который уже начал сетовать, что турниры становятся чересчур мягкими и церемонными и надо сделать их более напряженными и опасными, потому что их цель – выявлять тех, «кто имел достаточно мужества, чтобы вытерпеть физические страдания и невзгоды, а ведь именно эта способность и отличает человека, способного вести за собой боевой отряд… способного выдержать вес своих доспехов и, не останавливаясь, двигаться вперед и не обращать внимания ни на жару, ни на усталость… даже если по челу и телу ручьем струятся пот и кровь, ибо эту влагу я считаю естественным и почетным омовением рыцаря».

Со своей стороны добавлю, что не очень понимаю, что не устраивало этого средневекового любителя турниров пожестче. Ведь даже сейчас, когда турниры реконструируются с соблюдением современных правил безопасности, пот там льется рекой, да и кровь бывает тоже – лет десять назад на конном турнире в Москве на моих глазах рыцарю всадили под ребра обломок копья. Все обошлось, он жив-здоров и до сих пор продолжает сражаться, но кровь, заливающая роскошное одеяние, оставила незабываемое впечатление. Видела я и пеших латников, в тридцатиградусную жару шесть часов не вылезавших из доспехов и продолжавших сражаться. Оруженосцы остужали их, выливая им из кувшинов воду за шиворот (а латы всем потом пришлось отчищать от ржавчины, но современные рыцари тоже готовы на жертвы ради участия в турнирах).

Ну и, конечно, надо напомнить, что церковь продолжала протестовать против турниров, запрещала хоронить погибших в освященной земле и вообще всячески пыталась воздействовать на светских государей, чтобы они запрещали проводить турниры. Аргументы у служителей церкви были вполне серьезные – что рыцари гибнут не за веру или своего сеньора, а из пустой жажды славы. Что они разжигают ненависть, потому что друзья одних погибших впустую норовят отомстить, и так появляются другие погибшие. Что они способствуют разорению целых семейств – рыцари тратят огромные деньги на то, чтобы покрасоваться. Что они схожи с азартными играми – в них можно потерять все, что имеешь, к тому же одни рыцари беззастенчиво грабят других, назначая огромные выкупы. Ну и так, по мелочи – что все это ради тщеславия и похоти, потому что участники хотят получить славу и завоевать женщин. Так что участники турниров в какой-то степени вполне заслуженно объявлялись церковью распутниками, стяжателями, азартными игроками и, наконец, потенциальными самоубийцами.

И что особо интересно, вскоре церковников в этом вопросе начали поддерживать и короли. Даже те, кто сами с удовольствием участвовали в турнирах, рано или поздно сталкивались с тем, что а) у них вой-на на носу, а рыцарей не найти, они уехали куда-нибудь за пролив подраться в каком-нибудь турнире; б) а многие еще и погибли, хотя очень нужны были тут, защищать своего короля. Кроме того, под прикрытием турниров некоторые крупные феодалы строили заговоры и обсуждали свои сепаратистские планы. Так что короли все больше начали соглашаться с церковью и местами-временами запрещать турниры или как-то их ограничивать.

С учетом вышеописанного неудивительно, что в варианте «псевдовойны» турнир просуществовал сравнительно недолго. Уже в XIII веке устроители стали все сильнее ограничивать участников всевозможными правилами, не желая ненужного кровопролития, а сами состязания все больше обрастали различными другими развлечениями. «Турниры превращаются в празднества, – пишет Флори, – в настоящие “ярмарки” невест и женихов, в поле галантных приключений и куда менее серьезного свойства, до которых мужчины и женщины той эпохи, что бы теперь ни говорили о строгости ее нравов, были куда как охочи».

Описывая турнир 1285 года в Шованси, Окшотт пишет: «В первый день состоялась общая ассамблея, знакомство и взаимные представления участников турнира. На второй день имели место тренировки в поединках, так сказать, разогрев, для того чтобы выяснить, в какой форме находятся участники, они к тому же должны были оценить степень своей готовности к турниру. На третий день начались настоящие поединки. Потом был день отдыха, когда формировались партии для будущей групповой схватки, которая проводилась на пятый день. В последний день был праздник: музыка, танцы и всеобщее веселье».

То есть сами поединки хоть и были наиболее важной и интересной для всех частью мероприятия, но фактически они занимали лишь небольшую часть празднества. И здесь надо отметить, что праздником турнир был не только для самих участников и их друзей – на него стекался народ со всей округи, рядом раскидывался стихийный лагерь, торговцы вывозили лавки и устраивали ярмарку. В общем, начинался самый настоящий фестиваль.

«Можно предположить, что только правящий класс и был заинтересован в турнирах, но это далеко не так, – пишет Корнелия Логеманн в статье «Реконструкция: Турниры, Хроники и визуальная история». – В Средние века турниры привлекали внимание простых людей точно так же, как лошадиные скачки в наши дни или, равным образом, бейсбол, футбол, любое спортивное событие, на которое многие из тех, кто не участвует в действе, собираются, чтобы полюбоваться сноровкой и мужеством немногих, участвующих в нем. Несмотря на то что участвовать в средневековых турнирах могли только люди благородного рыцарского происхождения, даже самые худородные ремесленники и крестьяне могли наблюдать за поединками, испытывая гордость оттого, что могли оценить умение драться, демонстрируемое соперниками на ристалище».

Еще одной важной особенностью можно назвать то, что и в основной, боевой части стало появляться все больше элементов шоу или ролевой игры. Уже с середины XIII века короли и другие вельможи стали проводить турниры в виде круглых столов. Название обязано артуриане, как, впрочем, и вся ролевая составляющая таких мероприятий. Участники брали себе имена рыцарей короля Артура, использовали их геральдику (да, их не существовало, но гербы им в Средние века придумали), имитировали их поведение, иногда разыгрывали конкретные эпизоды из романов, а иногда просто устраивали себе игру в рыцарские подвиги. Все это сопровождалось пирами, балами, маскарадами и прочими развлечениями.

Все это не просто так, это естественная эволюция турнира, потому что он изначально был не просто дракой, а нес определенную смысловую нагрузку. Отсылка ко временам короля Артура была демонстрацией преемственности рыцарства и рыцарской доблести от незапамятных времен идеального короля и его идеальных рыцарей до настоящего времени. «Турнир является одним из наиболее распространенных символов Средневековья, – пишет Корнелия Логеманн в статье «Реконструкция: Турниры, Хроники и визуальная история». – Но даже для общества позднего Средневековья турнир являлся сознательной отсылкой к золотому веку эпохи короля Артура. Турнир как топос передает образ прошлого, и именно нарисованные образы этих рыцарских событий могут показать, как мифологически-литературный мир эпохи Артура, в частности, служил системой отсчета. В куртуазном романе, в основном относящемся к миру Артура, турниры играли особую роль в качестве места различных испытаний, которым подвергался каждый герой… Несмотря на то что начиная с Высокого Средневековья реальные турниры проводились неоднократно и хорошо задокументированы, переплетение этих событий с вымышленными мотивами становилось все более важным».

Сами же поединки приобретали все более спортивно-развлекательные черты. «В раннем Средневековье, – пишет Окшотт, – турниры были реальными поединками, участники которых сражались боевым оружием. Но где-то к середине XII века появляются копья, снабженные специальными наконечниками, выполненными в виде коронок (такие наконечники называли “кронелями” или “коронелями”), и мечи с притупленными клинками – то есть с затупленными лезвиями и закругленными остриями. Это и было “оружие куртуазности”. С середины XIII века нам известны также два типа поединков – поединок до смерти (à l’outrance) и для забавы (à plaisance). Поединок до смерти вели настоящим боевым оружием до тех пор, пока один из соперников не погибал, не был ранен или не сдавался. В поединке для забавы главной целью было набрать как можно больше очков, если это было пешее единоборство, или переломить копье или выбить соперника из седла, если поединок был конным».

Постепенно эти два типа поединков стали все более редко использоваться в рамках одного и того же турнира. Вообще можно сказать, что прежний турнир стал разделяться на две ветви: собственно турниры, где сражались «оружием куртуазности» ради чести и славы и во имя прекрасных дам, и les faits d’armes, как назвал их Фруассар. Это переводят как «ратные подвиги», или «подвиги оружия», или можно использовать название «военные турниры», как назвал их в своей статье, посвященной подобным поединкам, И.И. Басов. Я их привыкла называть «полевыми турнирами», потому что обычно они проводились во время войны, когда не велись активные боевые действия и рыцари в обеих армиях скучали и сами придумывали себе способы совершить подвиг.

То есть в чем суть. Стоят две армии друг напротив друга, чего-то ждут – командующие думают, ведут переговоры, ожидают подкрепления и т. п. Или осаждает одна армия крепость, а другая ее защищает. Тоже долгое и нудное дело, а рыцари, особенно молодые, рвутся в бой – проявить свою доблесть, показать себя в деле, в конце концов обратить на себя внимание сюзерена, дамы или кого-то из присутствующих знаменитых бойцов. И тогда с согласия командования обеих сторон для них устраивалось что-то вроде турнира, но по боевым правилам и на боевом оружии, от реального сражения отличающегося в основном тем, что судьи могли его в любой момент остановить.

Хотя, конечно, в Средние века такие военные состязания турнирами никто не называл, это был совсем другой вид рыцарского боевого развлечения, как бы он ни казался нам примерно тем же самым. Но другой была сама идея, а это главное. «Такие “подвиги оружия”, – пишет Басов, – могли напоминать настоящие сражения или могли быть более дружественными конфликтами… Если поединок планировался быть дружественным, были формальные элементы, которые заранее оговаривали некоторые вопросы. Время и место назначались заранее. Обычным было присутствие знатного человека, который мог остановить борьбу, сказав просто: “Вы сделали достаточно”, другими словами, достаточно, чтобы поддержать вашу честь. Также были пределы тому, как долго будет продолжаться борьба. Наконец, если соперничание происходило верхом, можно было выбрать затупленные копья вместо острых. С другой стороны, было два элемента, которые сближали эти поединки с реальной войной. Большинство используемого оружия было боевым, и весьма часто столкнувшиеся друг с другом противники-рыцари были фактически врагами в реальной жизни».

Пик популярности «подвигов оружия» по вполне понятным причинам пришелся на Столетнюю войну. Один из самых знаменитых таких полевых турниров – так называемая Битва тридцати, произошедшая 26 марта 1351 года. Это был пеший поединок тридцати английских рыцарей и сквайров, а также их немецких, фламандских и бретонских союзников с одной стороны против тридцати бретонских (французских) рыцарей и оруженосцев с другой. Началось все с того, что французы обвинили англичан в нарушении перемирия и послали им вызов. Желающих поучаствовать, особенно с французской стороны, было много, но в итоге договорились, что будет тридцать на тридцать. Больше никаких правил практически не было, все дрались тем оружием, каким хотели. От обычного сражения этот полевой турнир отличало то, что схватки проходили по команде, потом делался перерыв, оказывалась помощь раненым, и только потом объявлялся следующий сход.

В результате погибли шестеро французов и девять англичан, формальную победу одержали французы. Кто-то из англичан был взят в плен, но их отпустили за символический выкуп, потому что поединок проводился исключительно ради чести, а не ради денег. Такое вот новшество для Средневековья. Никаких политических последствий это событие не имело, на ход войны тоже не повлияло, но зато мгновенно стало частью рыцарской мифологии. Фруассар не зря сравнивал участников с Роландом и его соратниками – это было геройство ради геройства, новый подъем рыцарского духа, основательно упавшего с окончанием Крестовых походов.

«Этот “военный турнир” наделал столько шума, – пишет И. Басов в статье «Военные турниры XIV века», – что появилось немало желающих отличиться подобным образом. Через два года сразились двадцать французских и двадцать гасконских рыцарей (воевавших на стороне англичан), почти все были ранены, а многие и убиты. В 1382 году возле города Ренна англичане и французы состязались в смертельном бою пятнадцать на пятнадцать.

Одним из самых известных событий Столетней войны стал турнир в Сен-Энглевере – между Кале и Булонем, который должен был пройти с 20 мая по 10 июня 1389 года. Трое французских рыцарей: Жан Ле Менгр (будущий маршал Бусико), Режинальд де Руайе и сеньор де Сен Пи – с разрешения Карла VI бросили вызов всему английскому рыцарству, а также рыцарям других стран: Голландии, Лотарингии, Богемии, Дании, Польши и др. Трое храбрецов взяли на себя обязательство в течение двадцати дней защищать поле против любого рыцаря, оруженосца или другого благородного человека, который пожелает сразиться с ними боевым или куртуазным оружием. Герольды с письмами-вызовами были посланы в Англию, и поскольку дело было во время перемирия… около сотни английских рыцарей и оруженосцев явились в Сен-Энглевер в надежде испытать силы и обрести славу победителей. Приняли вызов и четырнадцать рыцарей из других стран.

Возле павильона французов стояло дерево боярышника с двумя щитами: войны и мира. Бои продлились всего четыре дня, с 21 по 24 мая. В поединки успели вступить тридцать девять соперников. Было сломано немало копий; многие были выбиты из седел или остались без шлемов. Мужество и боевое умение французов столь обескуражили англичан, что ни одно копье больше не коснулось щитов вызова, которые висели даже дольше заявленного срока, до середины июня. Когда время турнира было закончено, французы отнеслись к своим противникам с таким великодушием, что они не только возвратили им оружие и лошадей, на которые они имели право как победители, но и при прощании высказывали им любезности, снабдили их охранительными грамотами и очень богатыми подарками.

Страна встретила победителей как героев, их оружие было торжественно внесено и оставлено на хранение в соборе города Булони, самих же триумфаторов ожидала королевская награда – шесть тысяч франков золотом».

Думаю, никто не удивится, что после такого полевые турниры не только не прекратились, а еще долго оставались популярными. Тот же Бусико за свою жизнь успел поучаствовать еще в нескольких, побывав и зачинщиком, и ответчиком.

Последний значительный полевой турнир – Барлеттский вызов – состоялся уже в XVI веке, 13 февраля 1503 года, между тринадцатью французскими и столькими же итальянскими рыцарями и закончился победой итальянцев. В Италии этой победой очень гордились и гордятся до сих пор. Все участники был награждены, а в Барлетте сооружен памятный монумент. Барлеттским событиям посвящены картины, романы, комиксы и четыре фильма.

Имеет смысл добавить, что полевые турниры наряду с судебными поединками («Божьим судом»), по-видимому, стали предшественниками дуэлей. Так называемые «поединки чести» стали распространяться еще в XV веке. Суть их была в том, что один рыцарь (или группа рыцарей) бросал вызов другому рыцарю или группе рыцарей, потому что между ними был какой-то конфликт, разрешаемый лишь кровопролитием. Эти поединки велись по боевым правилам, очень походили на судебные и могли закончиться гибелью кого-то из участников. Но судебные поединки назначались только судом, а это были частные разборки рыцарей, во многом напоминающие полевые турниры. Но они устраивались не во время войн, и поводом было не противостояние государств, а что-то личное.

Ну а обычные турниры, несмотря на недовольство отдельных сторонников того, что турнир должен быть максимально похож на реальную войну, неумолимо эволюционировали в сторону красивого шоу, в котором рыцари не только состязаются в воинской доблести, но и демонстрируют свою куртуазность, благородство и стараются перещеголять друг друга в роскоши экипировки и оригинальности самопрезентации. Как пишет Кен Мондсшейн, «к XV веку турнир можно было назвать “боевым представлением”: средством демонстрации с помощью заученных жестов, приобретенного вкуса и тщательно отрабатываемого мастерства своего класса и статуса.

К примеру, вот что Окшотт пишет о турнире в Смитфилде (неподалеку от Лондона) в 1343 году: “В этом турнире все участники выступали в одеждах римского папы и его кардиналов. Позднее, в 1393 году, хронист Джон де Трокелоу описал турнир, участники которого были одеты монахами. До того времени, до второй половины XIV века, рыцари никогда не появлялись на турнирах в шутовской одежде, хотя идея ‘неизвестного рыцаря’, который прибывал на турнир инкогнито, без герба на щите и с опущенным забралом, так же стара, как и турнир, и предшествовавшие ему ритуальные поединки древних эпох. Эсташ Дешан, французский поэт, сказал приблизительно в 1360 году: ‘Служители любви, взгляните нежно на этих прекрасных ангелов рая и сражайтесь крепко и весело, и вы удостоитесь чести и милости’. После турнира дамы ‘снимали с груди ленты и шелковые гирлянды, увенчивая ими благородных рыцарей за их доблесть’. Но победители могли рассчитывать и на более солидные дары, часто это были мешки с золотом, драгоценные камни или чистокровные лошади. Иногда подарки были просто-напросто странными. Например, на турнире в Раннимеде… жена одного из присутствовавших баронов подарила победителю живого медведя”.

А вот как Клифан рассказывает о турнире, организованном Ричардом II в честь королевы Изабеллы в 1390 году в Лондоне: “Воскресные состязания были провозглашены празднеством зачинщиков. В три часа пополудни красочная процессия двинулась от лондонского Тауэра. Шестьдесят крытых попонами боевых коней с восседающими на них дворянами двигались на дистанции одного фута друг от друга; за ними следовали шестьдесят знатных дам, облаченных в богатые одежды и сидящих на изящных лошадях, двигавшихся тоже гуськом, причем каждую лошадь вел под уздцы рыцарь в полном доспехе, держа ее за серебряную цепь. Процессия в таком порядке проследовала по улицам Лондона от Чипсайда до Смитфилда, сопровождаемая певцами и музыкантами… по прибытии процессии в Смитфилд рыцари сели на своих коней и изготовились к состязанию, которое и началось вскоре”».

Но и турниры меньшего масштаба не отставали от королевских в желании пустить пыль в глаза, и в этом увлеченно участвовали как рыцари, так и дамы: «Существовала разновидность турнира, называвшаяся Espinette[39]. Такой турнир состоялся в Лилле в честь святых мощей, хранившихся в этом городе… Хьюитт приводит выдержку из «Хроники Фландрии» о празднестве, состоявшемся там в 1339 году: «Жеан Бернье отправился на турнир, взяв с собой четырех девиц, а именно – жену вельможи Жеана Бьенсема, жену Симона де Гардена, жену монсеньора Армори де ла Вигня и свою собственную жену. И упомянутый господин Жеан Бернье въехал на поле для поединка, его конь был ведом двумя упомянутыми девицами за две позолоченные цепи, тогда как две другие несли каждая по копью. И королем Espinette этого года стал Пьер де Куртрей, на гербе у которого на черном поле были три золотых орла с двумя головами и красными клювами и лапами».

Причем это было еще до того, как игровая часть турнира достигла своей кульминации. В XV веке бургундские герцоги стали проводить так называемые Падармы (Pas d’armes) – турниры со сценарием. Нет, бои там были самые настоящие, не постановочные, но участвующие в падарме благородные рыцари не просто били друг друга тяжелыми предметами, а, говоря современным языком, проходили некий квест – спасали прекрасную даму, например, или защищали замок. Для этого им требовалось выполнить задания – сразиться с определенным количеством рыцарей, выполнить некие обеты и т. д.

Такие падармы были результатом эволюции появившегося еще в XIII веке турнира с элементом ролевой игры – тогда рыцари, подражая героям артурианы, перекрывали какой-нибудь мост и предлагали всем проезжающим с ними сразиться. Бились тогда серьезно, проигравшие еще платили выкуп, но это все же была ролевая игра, потому что силой никого сражаться не заставляли, это было скорее приглашение, рыцарский вызов, и желающие сами съезжались, чтобы проверить свои силы и добыть славу.

«Квест» же XV века был уже не инициативой отдельного рыцаря, а проводился организованно и оформлялся очень пышно, с торжественными церемониями и игровыми персонажами. Так, например, в сценарии падарма «Перрон феи» были задействованы фея, «сумасшедший рыцарь», великан, мавры и турки, дикари, музыканты, пажи, лучники и шуты.

Первым падармом во Фландрии стало «действие военного подвига» (entreprince fait d’armes), устроенное Антуаном де Краоном в 1400 г. Расцвет же падармов пришелся на правление Филиппа Доброго и Карла Смелого. Различные тонкости турнирного церемониала нашли отражение во множестве источников, в том числе в фолианте «Трактат о форме и организации турнира», автором которого был страстный почитатель турниров Рене Анжуйский, номинальный король Сицилии.

Кроме того, он очень увлекался устроительством самых оригинальных шоу. Одна моя подруга называет его «первым ролевиком», и хотя он, конечно, был не первый такой «ролевик», но уж точно очень значительный и влиятельный. Да и возможности у него были такие, о каких можно только мечтать. «Однажды сам Рене Анжуйский, – пишет Окшотт, – участвовал в пастушеском турнире (pas de la bergère), где, предвосхищая нравы двора Людовика XV, все дамы и кавалеры были одеты пастухами и пастушками. Галерея для гостей была сделана в виде крытой соломой хижины, а “королева турнира” изображала пастьбу ягнят. Два рыцаря, вызывавшие желающих драться за честь дамы, были одеты пастухами. Это событие имело место в Тарасконе 1 июня 1449 года и полно описано в поэме сира Луа де Бове, который в нем участвовал. Такими же причудливыми действами были турниры под названиями “подвиг рыцаря у пасти дракона” или “замок веселых стражей” и т. д».

«Турниры стали теперь часто объединять с маскарадами, карнавалами и живыми картинами, – пишет Клифан. – Герцог де Клев в 1453 году посетил с визитом своего дядю Филиппа, и в его честь была проведена целая серия турниров в городе Лилле. Во время банкета в зал вошла прекрасная девушка, несшая венок из цветов, который она и возложила на голову герцога. Это был знак, что действо в его честь начинается. Торжества начались на следующий день в час пополудни. из дворца в полном боевом облачении вышел рыцарь ордена Лебедя – это был герцог де Клев собственной персоной, которому предстояло в этот день защищать рыночную площадь Лилля от всех прибывающих в качестве зачинщика турнира. Перед ним двигалась фигура громадного лебедя высотой с лошадь, по обе стороны от птицы шли дикари в боевой раскраске, ведомые рыцарем на золотой цепи. Рыцаря окружали маленькие ангелочки. Вся процессия проследовала до поля для единоборств, где рыцарь лебедя преломил копья с графом де Шаролуа, графом де Сен-Полем, сэром Энтони, побочным сыном графа Бургундского, и многими другими. по окончании турнира герцог препроводил дам во дворец, где уже был сервирован банкетный стол».

Другой, еще более роскошный падарм состоялся в Брюгге в 1468 году по случаю бракосочетания Карла Бургундского с Маргаритой Йорк, сестрой короля Эдуарда IV Английского. Он известен во всех подробностях в первую очередь благодаря мемуарам Оливье де ла Марша[40].

«Поле для поединков было организовано вблизи Большого дворца, прямо перед которым росло Золотое дерево – большая ель, ствол которой был покрыт позолотой и которая и дала имя самому турниру. Сын герцога Бургундского и Адольф де Клев, владетельный сеньор де Равастайн, его германский родственник, приняли на себя роли рыцарей Золотого дерева и принесли обет защищать его. Все празднество должно было продлиться больше десяти дней.

Утром первого дня герцог занял свое место на трибуне, и один из герольдов, одетый в костюм золотого цвета, поднес ему послание от принцессы с неведомого острова, в котором она обещала свою благосклонность любому рыцарю, который сможет освободить похищенного титана, пребывавшего под покровительством ее карлика. Карлик, одетый в яркий костюм из малинового и белого атласа, при этих словах появился на ристалище, ведя за собой титана на цепи. Приковав его цепью к Золотому дереву, он уселся около него на ступенях с трубой и песочными часами в руках. Затем карлик, протрубив в свою трубу, перевернул песочные часы с полуминутным интервалом, чем дал отсчет времени пребывания на ристалище Адольфа де Клев в качестве рыцаря Золотого дерева. Последний, подъехав ко входу на поле, стуком дал знать о себе, и все тот же герольд спросил об его имени и намерениях. “Я прибыл, – ответил де Клев, – дабы завершить эпопею титана, и прошу разрешения въехать”. Его герб был доставлен для решения карлику, и тот дал свое согласие. Де Равастайн появился на поле ристалища в паланкине, несомом двумя вороными конями…

На трибуне рядом с герцогом сидела герцогиня; рыцарь, обнажив голову, пал пред ней на колено и подробно объяснил все подробности той миссии, которую он на себя принял, после чего стал просить ее дать позволение осуществить этот план. Позволение такое было ему милостиво дано, и рыцарь удалился в свой шатер, где, облачившись в доспех и вооружившись, снова появился на поле ристалища уже верхом на коне. После сигнала карлика к началу поединка его противники, роскошно одетые и сопровождаемые оруженосцами, также вышли на поле. Когда они были повержены рыцарем, карлик снова протрубил в свою трубу, и де Клеву был вручен приз. Рыцари затем сходились в поединках друг с другом, и первый день турнира закончился банкетом. Разного рода поединки, пиры и увеселения продолжались в каждый из последующих дней турнира».

Еще раз подчеркну: на турнирах Позднего Средневековья практически никогда не бились по боевым правилам, и целью не было убийство или даже ранение противника. Для этого существовали полевые турниры и поединки чести.

Разумеется, несчастные случаи все равно бывали, но в основном устроители турниров старались остановить поединки, если видели, что противники вошли в раж и того и гляди дело может закончиться трагично. В тех же случаях, когда поединок велся по боевым правилам, использовали специальное безопасное оружие.

Например, единственный достоверно известный нам турнирный поединок с использованием «полумеча»[41] подробно описан Оливье де ла Маршем – это поединок Жана де Компэ и Антуана де Водре на падарме «Дикарка» (Дам-Соваж) в Генте в 1470 году. Для этого боя обоими латниками использовалось специальное оружие – меч, у которого посредине была вторая гарда, прикрывающая кисть руки, находящуюся в опасной близости от оружия противника (можете посмотреть на миниатюре, это иллюстрация к тому поединку). Для лучшего понимании поясню, что сильный удар по кисти может лишить человека пальцев, даже если на нем латная перчатка, а ладонь у такой перчатки и вовсе прикрыта только кожей или в лучшем случае – кольчужной вставкой.

Несмотря на то что сам поединок был заявлен до 15 ударов/уколов и шел по-джентльменски, он все равно едва не закончился опасным ранением, потому что оба бойца нанесли нужное количество ударов, основательно разодрав друг другу табарды (гербовое одеяние поверх лат), и, поскольку никто не сумел получить преимущество, стали целить в шлем противника. К счастью, лица они друг другу не повредили, а только заклинили забрала шлемов мечами, и герцог Бургундский велел прекратить поединок.

Напоследок замечу, что в XV веке турнир перестал быть прерогативой рыцарства, богатые горожане, всегда стремившиеся подражать нобилитету, активно проводили свои собственные турниры.

Первые из них упоминаются еще в XIII веке, а к Позднему Средневековью, как пишет Кен Мондсшейн, «школы фехтования процветали, рыцарские поединки и гражданские празднества обычно проводились на городских площадях Италии, а в нескольких немецких городах в муниципальном арсенале хранилось рыцарское снаряжение, которое можно было одолжить сыновьям бюргеров».

Здесь, прежде чем закончить эту главу, надо сказать несколько слов об итальянском рыцарстве. Большая часть того, о чем я писала выше, да, впрочем, и то, что писали другие авторы в книгах о рыцарстве, касается в первую очередь Франции, Англии и исчезнувшей сейчас, но когда-то весьма значимой в международной политике Бургундии. В других странах Западной Европы рыцарство тоже существовало, но имело свои особенности.

Где-то отличия от англо-французской концепции были небольшими, а где-то принципиальными.

Кен Мондсшейн пишет, что в Италии рыцарство было более разнородным, чем у ее северных соседей, потому что там были очень тесно слиты родовая аристократия и аристократия денег – многими городами-государствами правили бывшие торговцы. «Это осложнялось вездесущностью успешных наемников, привилегированных бастардов, знати, изгнанной в результате междоусобных конфликтов, случайными великими походами императора и бюргерами, поставленными во главе коммун и наделенными земельными владениями, – пишет он. – Как указывает Уильям Каферро, в конце XIV века термин “сэр” в равной степени мог применяться к английскому наемнику Джону Хоквуду (ок. 1320–1394); Амброджо Висконти (1344–1373), незаконнорожденному сыну правителя Милана; и Франческо Карманьола (1380–1432), сыну пастуха. Политические события, такие как восстание Чомпи в 1378 году, также сопровождались активными посвящениями в рыцари…

Писатель четырнадцатого века Франко Сачетти (ок. 1335–ок. 1400) рассказывает комическую историю о кротком рыцаре, которого избрали в рыцари… и, чтобы он казался более впечатляющим, на его шлеме изобразили голову свирепого медведя. по пути в город, которым он был избран править, он встретил гигантского и воинственного немецкого рыцаря, у которого на груди был такой же герб с изображением медведя. Вместо того чтобы сражаться, итальянский рыцарь с выгодой продал ему свой герб, и они разошлись, оба считая, что выиграли от сделки…

Большая часть рыцарских подвигов в Италии протекала в традиционной форме: пышным зрелищам д’Эсте и Висконти вторил Лоренцо Медичи (1449–1492), а итальянские рыцари, такие как Галеаццо да Мантуя (ум. 1406), участвовали в ратных подвигах с не меньшим удовольствием, чем их северные коллеги. Но в то время как элите коммун нравилось воображать себя рыцарскими воинами, на поле боя правили наемники – как отпрыски благородных домов, так и люди более низкого происхождения».

Выше я писала о том, что дворянство и рыцарство не синонимы, и что не каждый дворянин был рыцарем, и не каждый рыцарь происходил из дворянства, хотя, получив рыцарское звание, таковым становился. Но рыцарство как любая система или структура постоянно развивалось и видоизменялось, подстраиваясь под требования времени. В XIII веке оно в союзе с церковью достигло своего апогея, а дальше начались сложности.

«После 1300 года, – пишет Флори, – число рыцарей уменьшается, так как сам обряд посвящения вместе со следующим за ним пышным пиршеством требовали непомерно больших затрат. Вместе с тем бремя обязанностей, тягость военной службы, ложащаяся именно на рыцарство, на эту элитную часть войска, возрастает в обратно пропорциональной зависимости от того вознаграждения, которое рыцарь за свое участие в войне получает. В XI, XII, даже XIII веках существовал весьма значительный перепад в плате за военную службу между рыцарством и остальным воинством.

В XIII веке это различие начало постепенно сглаживаться, а в XIV процесс нивелирования зашел так далеко, что быть рыцарем стало просто невыгодно. И вот результат: по подсчетам П. Контамина, за два столетия (1300–1500) доля рыцарей в общей численности войска снизилась с одной трети до одной двадцатой.

Несмотря на всякого рода регламенты и на моральное давление со всех сторон, множество дворян (если не большинство), избравших по традиции своего сословия военную карьеру как жизненный путь, уклоняются от рыцарского звания, предпочитая оставаться в ранге оруженосцев. Для тех же, кто рыцарем все же становился, посвящение происходило не при вступлении на военную стезю, как бывало, а в середине военной карьеры или даже в конце ее, напоминая скорее чествование ветерана.

Как и прежде, посвящение нередко свершается на поле битвы, с тем, однако, отличием, что раньше рыцарями спешили сделаться до битвы, а теперь ими делают выдающихся по своей отваге и стойкости воинов уже после нее – очевидно, в качестве награды и примера для подражания остальным. Престиж рыцарского звания еще высок, но оно начинает принимать все более декоративный характер: им, рыцарским званием, короли награждают за оказанные им услуги далеко не только на военном поприще.

Около 1300 года появляются первые “грамоты облагораживания” (lettres d’anoblissement) за подписью короля – являвшиеся исключительной прерогативой королевской власти. Тот из разночинцев (“ротюрье”), кто получил такое “письмо”, становился “благородным” (дворянином), которого в рыцарское звание мог возвести уже любой рыцарь.

Итак, militia – рыцарство, в истоках своих лишь почетная военная профессия, удел воинской элиты, превращается со временем в титул, в почесть, воздаваемую далеко не только тем, кто этой профессией занимается, в высокую награду, которой отмечаются далеко не все дворяне, даже далеко не все из тех дворян, кто военной профессии посвятил всю жизнь. Первоначально это корпорация элитного воинства со своей этикой и со своими обрядами, но в дальнейшем, уже на пороге Нового времени, эта элитная корпорация делается, смыкая свои ряды, все более и более элитной, все более ограничивая доступ снизу и все более расширяясь вверх. Сами короли позволяют возводить себя в рыцарское достоинство, поднимаясь тем самым в собственных глазах. Члены высокой аристократии приглашаются в эту корпорацию, а дворянство средней руки о ней только мечтает. Для разночинцев вступление в нее – редчайшее исключение из общего правила, исключение, закрепляемое лишь актом королевской воли: сначала “облагораживание”, затем допуск в рыцарскую корпорацию.

К концу Средних веков рыцарство более не представляет собой почетную корпорацию отборных воинов-всадников, каким оно было в XII веке; оно даже не представляет собой и корпорацию военной элиты дворянства, каким оно было в XIII веке; оно в конечном счете перерождается в элитное братство дворянства, не обязательно состоящего на военной службе. Его культурные и идеологические аспекты перевешивают аспекты функциональные. Рыцарские ордены приходят на смену “обыкновенному” рыцарству, еще более подчеркивая первые аспекты за счет вторых.

Рыцарство становится учреждением, чтобы вскоре стать мифом».

Я сознательно перенесла эту тему – вооруженные преступления представителей привилегированного класса – в следующую главу. Да, рыцари не были белыми и пушистыми, они с детства учились держать в руках оружие и применяли его без каких-либо сомнений.

Но несмотря на то что именно рыцарство стало квинтэссенцией средневековой культуры насилия, именно оно же и установило для себя, а следовательно, и для других, множество ограничений. Именно культурных и идеологических – фактически само привилегированное сословие «тех, кто сражается», во главе со своими королями придумало для себя правила, которым надо следовать, чтобы быть достойными своего сословия.

Но, конечно, хватало и тех, кто в той или иной степени нарушал эти правила, особенно во время войн и смут, и даже самых настоящих преступников. Тема преступлений сословия «тех, кто сражается», – важная и обширная, но, к сожалению, недостаточно изученная. Однако даже та информация, которая уже собрана, показывает, что отношение к таким преступлениям было двоякое. Поскольку моя основная специализация именно Англия, то и примеры будут из ее истории. Так, есть данные, что дворянство гораздо реже каралось судьями за уголовные преступления – за XIII век, например, в Англии было вынесено около трех с половиной тысяч приговоров за убийство, но среди наказанных не было ни одного лорда или хотя бы рыцаря. Кого все-таки арестовывали – обычно отпускали за взятку или по дружбе, а кого не отпускали, тем помогали сбежать, ну а оставшихся присяжные предпочитали на всякий случай оправдать.

Известно также, что и бароны, и рыцари нередко нарушали закон, причем иногда очень масштабно – сколачивали целые банды, которые грабили на дорогах, брали заложников и требовали выкуп, нападали на горожан, крестьян, а иногда и на других баронов. Правда, сами они марали руки очень редко, и убийство, совершенное лично каким-нибудь вельможей, – это исключение. Зато сохранилось немало данных о том, как слуги и сквайры[42] какого-нибудь знатного господина нападали на людей, пытали их и вымогали у них деньги. И таких историй великое множество.

В XIV веке королю даже пришлось издать указ, запрещающий дворянству одевать в свои гербовые ливреи тех слуг и сквайров, которые наняты ими временно. Это было сделано для того, чтобы ограничить возможности таких банд и заставить господ отвечать за действия своих подданных, а не отговариваться тем, что эти люди на него уже не работают. Это, кстати, тоже задокументировано, что для грязных дел лорды и рыцари предпочитали привлекать наемников со стороны, чтобы не подставлять своих вассалов и слуг, а следовательно, и самих себя.

В особо серьезных случаях, как я писала выше, таких баронов-разбойников могли привлечь по статье об измене, что для простолюдинов в свою очередь было крайне маловероятно.

Но, с другой стороны, если разбирать их внимательно, оказывается, что во многих случаях все эти люди вовсе не преступали закон. И когда на них подавали в суд, присяжные узнавали, что слуги рыцаря разрушили мельницу за неуплату налогов или побили кого-то тоже потому, что человек отказывался платить. И закрывали дело. Что поделать, средневековые «коллекторы» были в своем праве.

Вот эта особенность Средневековья вообще постоянно запутывает исследователей. Где начиналось и заканчивалось право того или иного дворянина? Проблема в том, что они сами иногда этого не знали. Шла постоянная борьба между королем и знатью за то, где права короля, а где права сеньоров[43]. Когда король издавал новый закон, ограничивающий власть феодалов, многие отказывались смиряться, и нередко после нескольких лет борьбы, беспорядков, а иногда и гражданской войны ему приходилось идти на компромисс.

Лорды тоже шли на такую игру на грани закона (а то и за ней) не от хорошей жизни. В средневековой Англии социальная иерархия была очень строгая и поддерживалась именно деньгами. И если какой-то дворянин вдруг потерял источник доходов, это было для него катастрофой – рушилась вся система его взаимоотношений с вассалами, арендаторами, слугами, да и с его сеньором, которому он должен платить налоги или отрабатывать военной службой. Любой дворянин содержал целую толпу людей, составлявшую его хаусхолд, и небольшой, но боеспособный отряд, с которым его король мог в любой момент отправить воевать куда-нибудь во Францию или Шотландию.

Поэтому если у него исчезали доходы, это означало не просто, что он вынужден будет урезать себя в тратах, не покупать новые наряды и новых лошадей. Это значило, что его мир, его хаусхолд, распадется, а все эти люди, которые зависят от него, останутся без жилья и работы.

Так что некоторые банды появлялись именно так – например, подобной преступной деятельностью отметился сэр Роджер де Лейборн, впавший в немилость соратник Эдуарда I. Когда король его простил и пожаловал ему владения, он стал верным слугой короны и еще долго и успешно воевал за короля. К тому же, надо отметить, – и Лейборн как раз подходящий пример – бароны и рыцари создавали банды в основном тогда, когда в стране намечалась или уже шла очередная гражданская война. Жизнь была такая, что поделать! И деятельность этих банд была тоже неоднозначной, их в чем-то можно сравнить с бандитскими «крышами» из 1990-х. В неспокойное время местные жители часто даже радовались, что в их округе есть сильный отряд, который защищает их от вторжения залетных лихачей. А уж насколько это законно, мало кого интересовало. Ну и платить налоги все равно приходилось, какая разница, кому именно. Простой народ в такие тонкости не вникал.

Были и другие подобные примеры. Некоторые из рыцарей, в точности как русский Дубровский, выходили на большую дорогу после того, как по какой-либо причине лишались положенных им по праву владений.

Это, кстати, еще одна важная особенность преступности в правящих кругах – она по большей части была направлена как раз на представителей своего класса. Простой люд попадал под раздачу в основном случайно.

Особую категорию составляли те, кто лишились своих поместий, как герой английских баллад Робин Гуд: ушли в Крестовый поход или отправились воевать за короля куда-нибудь еще, а вернувшись, обнаружили, что в их владениях уже хозяйничает кто-то другой. Причем долгое время это было абсолютно законно: английское земельное право не было рассчитано на долгое отсутствие хозяев.

Суть была в следующем: земли в Англии принадлежали королю или были пожалованы короной крупным магнатам, а все рыцари были лишь держателями этих земель, управляя ими и получая с них доход. Когда крестоносец уходил в поход, он оставлял свои земли кому-то в управление, чтобы в его отсутствие уже тот управлял ими и, разумеется, получал с них доход за это. Но были случаи, когда по возвращении рыцаря этот временный держатель отказывался возвращать земли крестоносцу. Старинное общее право[44] при этом было на стороне жуликоватого держателя, потому что архаичные законы в принципе не предусматривали такого действия, как временная передача земель другому лицу. Отдал – значит отдал.

Тогда крестоносцы стали обращаться в королевский суд, и вот там решения стали выносить без учета архаичного общего права, а «по совести». То есть лорд-канцлер постановил, что крестоносцы являются истинными держателями земель, а те, кому они их передавали, – только временными доверительными управляющими, которые могли получать с земель доход в свою или чью-то пользу, но не имели права совершать с ними какие-либо сделки.

Впоследствии, кстати, эта система стала широко использоваться в английском имущественном праве и, наконец, добралась и до замужних женщин. В XV веке немалая часть собственности замужних женщин была юридически оформлена как временное доверительное управление, а сами женщины были выгодоприобретателями, поэтому они могли ею пользоваться, но мужья при всем желании не имели возможности как-то у них ее отобрать. Тем более что управляла этими «трастами» обычно церковь, выступающая в качестве надежного посредника, поскольку она подчинялась клерикальному праву, а не общегражданскому, и ей мнение парламента или других светских властей было глубоко безразлично.

Но возвращаясь к обездоленным рыцарям – несмотря на то что законы изменились, действовали они не всегда и не везде. Короли пытались защитить земли тех, кого они призвали на службу и отправили воевать за границу, выдавая патенты, ставящие их земли под королевскую защиту. Но и это не всегда работало, особенно если у рыцаря не было детей! Так что все равно оставался риск, вернувшись, обнаружить, что дело решено (обычно путем подкупа или других злоупотреблений) не в пользу отсутствовавшего хозяина. А теперь попробуй верни все назад, когда противник богаче и влиятельнее! Так что среди таких лишенных собственности рыцарей тоже многие создавали банды.

Некоторым потом удавалось добиться справедливости, и они возвращались верно служить короне и вести добропорядочный, по меркам своего времени, образ жизни.

Плюс еще одна категория – младшие сыновья, у которых ничего нет, кроме амбиций и оружия. Они тоже собирали отряды, в конце концов их ведь с детства учили именно воевать, и предлагали свои услуги кому-то из недовольных жизнью или королем вельмож. И кочевали такие наемники от лорда к лорду, воюя за того, кто платит, и не особо утруждая себя моралью. Для простого люда они были куда опаснее баронских отрядов.

И вот эта вся мешанина прав, обязанностей, закона, беззакония, личных обид, жизненной необходимости и вдобавок ко всему отсутствие документов, по которым мы могли бы точно понимать все происходившее, и приводит к тому, что разбирать преступность правящего класса – совершенно безнадежное занятие.

Законы, по которым жили широкие слои населения, действовали всегда и для всех одинаково. Ну, по крайней мере, должны были. Законы для знати могли отличаться в мирное время и военное, в период восстаний, а также в зависимости от того, кто кому служил и на каких основаниях. Да, дворяне редко представали перед судом присяжных, ну так они не всегда были ему и подсудны – кого-то судили манориальные суды, а кого-то вообще сам король.

В 1348 году, в период правления Эдуарда III, сэр Джон Герберг был осужден по статье о государственной измене, хотя фактически он был именно руководителем банды. Ранее аналогичный приговор вынес Эдуард II, когда был схвачен сэр Гилберт Миддлтон, ограбивший и взявший в заложники высокопоставленных священнослужителей. Его вместе с его людьми тоже обвинили в государственной измене и казнили.

Да и в целом в конце XIII–XIV веков три правивших друг за другом Эдуарда сильно поприжали феодальную вольницу. В 1351 году в Эссексе рассматривался любопытный случай, показывающий, как королю Эдуарду III приходилось выкручиваться, чтобы и преступников наказать, и с баронами не поссориться, и свою выгоду соблюсти.

Был схвачен и отдан под суд вместе со всей его бандой Джон Фитцуолтер, который с начала 1340-х терроризировал весь Эссекс. Но дело в том, что он был не просто Джон, а третий барон Фитцуолтер, прославленный в Столетней войне, которого все эти годы король то и дело отправлял снова воевать с французами, чтобы он поменьше времени проводил в своих владениях. Но Фитцуолтер умудрялся все успевать. Его отряд был как раз чем-то вроде бандитской «крыши»: барон выбивал деньги из фермеров и ремесленников, его люди то избивали кого-то, то заставляли передать Фитцуолтеру в пользование земли и постройки. А однажды они и вовсе заблокировали город Колчестер, никого не впускали и не выпускали, и жителям пришлось откупаться.

Правда, надо сказать, что не все было так просто. Горожане не оставались в долгу и тоже, бывало, вторгались во владения барона и даже убили его слугу, за что он подал на них в суд, однако убийцу не нашли. Земли и постройки он «отжимал» полузаконным способом, обещая за них заплатить – потом. Да и несмотря на то что на суде ему и его людям были предъявлены обвинения в убийствах, грабежах и изнасилованиях, реально ничего, кроме одного убийства, доказать не удалось. Вымогая деньги, люди барона пытали своих жертв очень аккуратно, стараясь, чтобы несчастные ни в коем случае не умерли: ведь за убийство была положена виселица. То есть беззакония Фитцуолтер творил так, чтобы не переходить грань и сохранять хотя бы видимость закона.

Но в конце концов, несмотря на то, что король завяз в войне на континенте, и на то, что Фитцуолтер был храбрым военачальником и героем этой вой-ны, события в Эссексе переполнили чашу терпения Эдуарда III. Фитцуолтера и его людей судили. Одного повесили, один воспользовался привилегией духовенства, остальных кого осудили по менее тяжким статьям, кого помиловали, кого вообще оправдали. Но самое главное, чего с нетерпением ожидали все, – это как же король решит судьбу самого Фитцуолтера.

Эдуард провел многоходовую комбинацию. Он посадил Фитцуолтера в Тауэр и конфисковал его земли. А через год выпустил и фактически продал ему его земли обратно – то есть как бы вернул, но назначил такой штраф, что барон выплачивал его все оставшиеся десять лет своей жизни, и, согласно легенде, в день смерти он оставался должен всего один фартинг. На содержание военных отрядов у него теперь, конечно, денег не было.

Конечно, можно задать вопрос, почему короли так мягко обходились с разбойниками-баронами, договаривались с ними, причем даже тогда, когда вина была несомненна, да и представителями самого правящего класса поведение барона осуждалось.

Ответ простой: по той же причине, по которой присяжные старались не слишком сурово наказывать преступников из числа своих соседей. Королю с родней этих мерзавцев было еще в одном государстве жить. Да и не только с родней, но и со всеми, кто ревностно оберегал права и привилегии своего класса.

«Ни один представитель английского дворянства XV века не смог бы избежать вооруженного столкновения. Многие, возможно, были ранены в бою, особенно во время периодических стычек времен войн Алой и Белой розы, многие получили ранения во время участия в турнирах или индивидуальных поединках, – пишет Стивен Аткинсон в своей статье о ранениях в романе «Смерть Артура». – Читатели Мэлори были бы знакомы как с типами полученных ран, так и с видами лечения, которые были доступны жертве…

Большинство из этих читателей знали, как сражаться, как наносить раны и что значит страдать от них. Они также, вероятно, были заядлыми зрителями настоящих боев, особенно восторженными зрителями турниров и разрекламированных падармов».

Я бы добавила, что и большинство простолюдинов в те времена если и не участвовали ни в одном вооруженном столкновении – войне, гражданской войне, восстании, отражении разбойничьего нападения, – то уж точно были всегда готовы к этому. Да и зрителями турнира очень многие из них тоже хоть раз да побывали, не такое уж это было редкое событие – я говорю не о королевских и герцогских падармах, а о турнирах в целом, включая городские или проводившиеся каким-нибудь братством.

Так что можно сказать, что любой мужчина в Средние века либо сражался, либо был готов в любую минуту начать отстаивать свою жизнь, честь, имущество и свободу с оружием в руках. Поэтому и раны были чем-то привычным и понятным для всех, включая женщин, которые хоть и не должны были воевать, не их это было дело, но рассматривались как поддержка мужчин, их «крепкий тыл», при необходимости медсестры, помощницы и даже оруженосцы.

Средневековая литература, с одной стороны отражающая жизнь, а с другой – всегда имевшая некую назидательную направленность, также полна описаний страшных ранений, стоического отношения к ним героев, а иногда даже и способов лечения.

Оставим в стороне религиозную литературу и ее символику, раны Христа и мучеников – это отдельная тема, лучше я приведу пример из совершенно светского произведения.

Ларисса Трейси в своей статье о ранениях в романе «Смерть Артура» пишет, что «ужасные раны не редкость в литературе об Артуре. Рыцарей часто пронзают насквозь, разрубают на куски, бьют по голове и плечам, часто практически без последствий, но некоторые ранения имеют серьезные последствия для рыцарей и королевства, которое они защищают. Начиная с “Истории королевства Британии” Джеффри Монмута (ок. 1138) ранения в голову подчеркивают силу и доблесть воина, наносящего удар, и тяжесть раны для рыцаря, который ее получает».

В самом романе «Смерть Артура», как и в других произведениях артурианы, король Артур и лучший рыцарь мира, сэр Ланселот, на протяжении всего повествования получают немало физических повреждений, но в основном их ранят в бок, что, как пишет Трейси, является аналогией с раной Христа во время распятия – когда его ткнули копьем под ребра. Однако в конце и король Артур, и сэр Ланселот, и второй величайший рыцарь цикла – сэр Гавейн – получают раны именно в головы, и это приводит к дестабилизации ситуации в королевстве и в итоге к его развалу. «Примечательно, что первое серьезное ранение в голову – то, которое заслуживает большего, чем простое упоминание, прежде чем действие продолжится, – было нанесено Ланселоту, чья верность королю никогда не колебалась на поле боя, но была скомпрометирована его романом с Гвиневрой. Эта рана не убивает Ланселота, но она достаточно серьезна, чтобы потребовать нескольких месяцев выздоровления». Эта рана приводит к ослаблению влияния Ланселота и в итоге к дестабилизации ситуации в королевстве.

Потом, когда из-за клеветы и ревности Артура вспыхивает рыцарская междоусобица, тяжелое ранение в голову получает Гавейн, гибель которого приводит к ослаблению могущества Артура. И, наконец Мордред наносит смертельную рану в голову самому королю Артуру – все, «финита ля комедиа», гибнет король, а следом за ним и рушится его великое и прекрасное королевство идеального рыцарства. «Наиболее очевидно, что поэт использует раны на голове как метафору ослабленного правления, – пишет Трейси. – То, как эти три раны указывают на растущую дестабилизацию и ослабление королевского могущества Артура, имеет как исторический, так и литературный контекст. Написанная в конце четырнадцатого века, эта поэма осуждает необдуманное насилие среди тех, кто поклялся быть верными друг другу, помещая это насилие в центр ядра разума и символа политического правления – головы. Нанося удар по голове королю и его самым доверенным рыцарям, поэт критикует королевскую власть Ричарда II (1377–1399), ослабленную восстанием баронов, предостерегая от тирании в остром отражении политических потрясений конца XIV века, которые в конечном итоге закончились узурпацией».

В светской традиции это правило тоже нашло свое воплощение, причем, в отличие от своей религиозной версии, сохранилось до наших дней.

Думаю, все помнят, что «шрамы украшают мужчину»? Не говоря уж о «крови ран и грязи странствий», как шутил Стивенсон[45].

«Нет под луною доли прекрасней битвы за страну свою», – говорила Шурочка Азарова в «Гусарской балладе». И в Средние века думали так же. Рыцарь, воин, покрытый ранами, полученными в сражениях за веру или за своего короля, воплощал собой идеал мужчины (светский, разумеется). И хотя эти раны, а потом шрамы формально портили его физическое совершенство, они не уродовали его, потому что являлись свидетельством его достоинств.

Трудно даже оценить, насколько глубоко в нас укоренилось это правило. Откровенно сексуальный интерес женщин к шрамам активно эксплуатируется в литературе и кино. Если же девушка в романе или фильме пугается шрамов мужчины, испытывает к нему из-за этого неприязнь, это обычно свидетельствует о ее незрелости. Настоящая женщина, как Оленька у Сенкевича, говорит благородному воину, грудью своей защитившему Родину: «Я раны твои недостойна целовать»[46].

Разумеется, эта идея родилась не в Средние века, думаю, ей уже много тысяч лет, и, скорее всего, мы воспринимаем шрамы как некое достоинство мужчины на подсознательном уровне – с тех времен, когда они свидетельствовали о победах в битвах с врагами и дикими зверями. Но именно в Средневековье этому уже существовавшему феномену было дано теоретическое объяснение, полностью соответствующее господствующей морали воинствующего христианства. И очень жизнеспособное, как оказалось.

Вообще о красоте и отношении к ней в Средние века я уже писала, но тут имеет смысл отдельно подчеркнуть, что хотя красота в Средневековье понималась как эстетическое удовольствие, а уродство – как эстетическое отвращение, уродство не было противопоставлено красоте, хотя это качества вроде бы взаимоисключающие. Лицо без неприятных следов, вызванных болезнью кожи, формально было ближе к совершенству, но не обязательно считалось красивым. В средневековом словаре было великое множество терминов для обозначения красоты и уродства, а также их градаций и тонкостей. Но важно понимать, что эти понятия всегда и при любых обстоятельствах так или иначе были связаны с моральными или духовными качествами. Красота воплощала собой добро, благость, любовь, а уродство – зло, отвращение, дьявольские силы.

В то же время представление о взаимосвязи между физической и нравственной красотой не было некой жесткой догмой, скорее это было гибкое и многослойное правило, которое можно было применять по-разному. В религиозных трудах подчеркивалось, что нельзя, изуродовав человека, лишить его внутренней красоты. Мученик, будучи израненным и втоптанным в грязь, все равно оставался прекрасным. Это видно и по средневековой живописи – сцены страданий христианских святых не отличаются особым реализмом, их цель не показать грязь, страх и боль, не внушить страх и отвращение, а наоборот – вызвать у зрителя душевный подъем и восхищение. Мученики обычно грациозны и изысканны, одеты в драгоценные наряды, их прекрасные лица одухотворены или равнодушны – современные зрители часто удивляются тому, с каким безразличием святые в манускриптах взирают на проткнувшее их копье. Это не от бездарности художников, а от того, что изобразить искаженное смертной мукой лицо – значит пойти против правила, лишить героя его внешней, а значит, и внутренней красоты.

Так что вполне естественно, что в Средние века, когда сословие «тех, кто сражается», обладало не только реальной властью, но было и образцом для подражания всему остальному обществу, охотно эксплуатировался образ храброго стойкого рыцаря, израненного, в изрубленных врагами доспехах, покрытого кровью врагов и т. д. Объективно крайне неаппетитный образ, но красота объективной и не бывает.

Но перейдем все же к настоящим, а не выдуманным ранам, не несущим какой-то сакральный смысл, а являющимся обыденностью для средневекового человека. И начнем с боевых ранений.

Специалист по средневековому оружию Роберт С. Вуснам-Сэвидж и известный исследователь военной истории Средневековья профессор Келли ДеВрис в статье «Боевые травмы в средневековой войне: раны, оружие и доспехи» писали, что большинство погибших на полях сражений в те времена умирали от потери крови. При всем многообразии видов оружия и наносимых ими травм все в итоге сводилось к тому, что раненый либо погибал сразу – если ранения были несовместимы с жизнью, либо в течение ближайших часов – от потери крови. Впрочем, среди тех, у кого не был поврежден мозг и не было внутреннего кровотечения, было на удивление много выживших – средневековые лекари достаточно успешно оказывали помощь даже при тяжелых ранениях. Впрочем, безжалостная статистика говорит, что чаще всего выживали те, у кого были хорошие доспехи. Или, точнее, даже так: чем лучше у воина были доспехи, тем с большей вероятностью он выживал в случае ранения. Просто потому, что оно оказывалось менее тяжелым.

«Средневековые сражения были напряженными, – пишут они. – по словам участников, возможность нанести смертельный удар вызвала прилив адреналина, мужество, которое скрывало страх столкнуться лицом к лицу со смертью… Средневековые сражения также сбивали с толку. Независимо от того, насколько хорошо была обу-чена армия или насколько организованно могла начаться атака, фактическое взаимодействие между воюющими сторонами вскоре становилось хаотичным и беспорядочным… Бегство обычно предвещало победу противоборствующей стороны. В конце концов целью средневековых сражений было не столько убить противников, сколько заставить их бежать. Сражения, как правило, заканчивались быстро, поражение одной из сторон обычно становилось очевидным вскоре после начала конфликта. Только самые преданные, самые безрассудные или самые склонные к самоубийству продолжали сражаться после того, как поражение становилось очевидным».

Конечно, так было не всегда, некоторые сражения длились очень долго и были крайне кровопролитными. Настолько, что в конце концов одной из сторон приходилось отступить, чтобы сохранить хоть часть людей, и вторая сторона могла считать себя победившей.

Вуснам-Сэвидж и Келли ДеВрис составили что-то вроде каталога средневековых ранений – по археологическим находкам (в первую очередь британским). Конечно, есть и другие источники, из которых можно узнать, какие бывали ранения, например, медицинские манускрипты, где описаны способы лечения и даже изображены наиболее типовые раны. Или описания операций по извлечению стрелы, зашиванию ран и т. п. – в тех случаях, когда ранение получала какая-то значительная персона вроде короля или принца, все действия хирурга могли тщательно документировать. Ну и, наконец, записи хронистов и мемуары, где, бывало, очень подробно расписывали, кто и какие раны получил в очередной битве. Конечно, эти источники не так надежны, как археология, потому что авторы могут быть предвзяты или недостаточно информированы. Но у них есть и свои достоинства: в частности, там нередко описываются раны, затрагивающие только мягкие ткани, но не задевающие кости, тогда как по археологическим находкам можно понять характер ранения только в тех случаях, когда пострадала кость, – все остальное же давным-давно истлело.

Первые четырнадцать находок – именно хронологически первые – это тела людей, погибших от ран, из захоронений времен римского владычества в Британии. Это выходит за хронологические рамки Средневековья, но упомянуть их стоит хотя бы для статистики. Двое из четырнадцати были женщинами, так что не факт, что все погибшие были убиты в бою, это могли быть ранения криминального характера. Хотя возможно, что все четырнадцать были жертвами военного столкновения, ведь хоть женщины и не воевали, но их могли убить при нападении на мирное поселение.

Восемь установленных ранений были нанесены мечами, два – кинжалами, одно – копьем или стрелой, еще одно непонятно чем, и один погибший получил травму от удара тупым предметом. Причем несколько ран были не свежие, а уже заживающие.

Следующая подборка в списке Вуснам-Сэвиджа и Келли ДеВрис – с церковных кладбищ V–X веков. Там раскопали и исследовали 228 тел и у семерых обнаружили серьезные ранения, три из которых, по-видимому, стали причиной смерти. У пятерых были черепно-мозговые травмы, у одного – травма черепа и ранения на руке и туловище, и еще у одного – ранение голени. Все раны были нанесены каким-то острым оружием, вероятно, мечами.

Еще одно мужское тело было найдено в Мэйден-Касле – фортификационном сооружении в графстве Дорсет, построенном еще в железном веке. Долгое время считали, что эти останки, как и сами укрепления, относятся к I тысячелетию до н. э., но потом их при помощи радиоуглеродного анализа датировали примерно 635 годом. Что это был за человек и в какие неприятности он ввязался, мы теперь уже вряд ли узнаем, но он получил восемь травм черепа, две из которых очень глубокие, от ударов острыми предметами, а также несколько других ранений рук и запястий, тоже острым предметом, причем исследователи предполагают, что они стали результатом попыток отрезать человеку руки.

При раскопках церковного кладбища VII века в Экклсе (графство Кент) с ранениями оказались шесть тел из найденных 176. Все – с черепно-мозговыми травмами, которые, вероятно, и стали причинами смерти. У пятерых из них эти травмы были нанесены, вероятнее всего, мечом, насчет шестого исследователи смогли определить только, что его ранили неким острым оружием. На двух скелетах нашли следы множественных ранений.

Изучением этих скелетов занимался С. Дж. Уэнхем, который, пытаясь определить, каким именно оружием были нанесены травмы, проверял работу копий, мечей и топоров на настоящих человеческих трупах. В принципе, кое-какую разницу установить удалось, но она больше зависела от разных способов применения оружия, чем от того, что именно использовалось. То есть от рубящих ударов были характерные переломы с мелкими трещинками, а от режущих, даже если получается такая же по форме рана, кость бывает рассечена куда более аккуратно. Уэнхем на этих своих опытах пытался доказать некоторые интересные теории, например, он считал, что меч – оружие воинской элиты, а топор – простолюдинов, и, следовательно, по тому, какие раны чем были нанесены, можно определить характер военного столкновения. Еще он считал, что в зависимости от типа ранений можно понять, они получены в бою или это было разбойное нападение.

Но это как-то сомнительно, в реальной жизни никто не нападал по одному, как орки на Арагорна в фильме «Властелин колец», и не пытался в бою демонстрировать элегантные приемы фехтования. Средневековое сражение было месивом из пытавшихся убить друг друга людей, и на любого могли напасть хоть сбоку, хоть со спины, хоть вообще спрыгнуть из засады на дереве.

В 2008 году в Оксфорде археологи нашли похороненных викингов – 35 скелетов, у 27 из которых были черепно-мозговые травмы. Радио-углеродный анализ определил, что эти люди были похоронены между 893 и 978 годами. Все они получили травмы головы, таза и ребер, нанесенные острыми предметами, а как минимум один был вообще обезглавлен. Кроме того, у многих были и другие ранения, уже зажившие, так что можно достаточно уверенно говорить, что это были опытные воины.

Всего через год в Дорсете раскопали еще более массовое захоронение викингов – останки полусотни человек, причем все они были обезглавлены, по-видимому, мечом. У некоторых, кроме шеи и черепа (похоже, не всех казнили с первого раза), были повреждены предплечья и кисти рук – словно они пытались закрыться от удара мечом. Эти останки датируют 972–1025 годами, и, скорее всего, эти викинги из числа тех, что совершали набеги на Англию на рубеже X–XI веков.

В начале 2000-х годов археологи раскопали кладбище святого Андрея в Фишергейте – это район Йорка, в Средние века находившийся сразу за городской стеной. В числе прочего там находились церковь Всех святых, известная еще с XI века, и приходское кладбище, но в Новое время этот район оказался заброшен – на картах XVII–XVIII веков он уже нежилой, а на месте церквей значатся сельскохозяйственные угодья. из 152 человек, похороненных на кладбище святого Андрея, 29 имеют раны на головах, туловищах, бедрах и голенях. У 19 повреждены ребра – по-видимому, от ударов острым предметом, несколько человек были ранены в спину, один – в область таза. Все останки датируются X–XI веками, поэтому есть предположение, что это люди, которые погибли во время нормандского завоевания, сражаясь против Вильгельма Завоевателя, – как раз неподалеку в 1066 году имели место два сражения. Но это лишь версия, ничем пока не подтвержденная.

Раскопки на тринадцати других англосаксонских кладбищах дали исследователям для изучения еще 24 тела с ранениями. 21 из них принадлежало мужчинам, два – женщинам, и одно пока не удалось идентифицировать. Двум погибшим было чуть за двадцать, остальных можно разделить примерно пополам на две группы – от 25 до 35 лет и старше 45 лет. 19 человек были ранены мечом, двое – стрелами, один топором, еще один каким-то тупым предметом, и, наконец, последний получил сразу несколько ранений. Стоит заметить, что только у некоторых из них раны были смертельными, остальные люди скончались позже, по каким-то иным причинам.

В замке Линкольн, заложенном еще Вильгельмом Завоевателем, ученые нашли захоронение мужчины с многочисленными ранениями, в том числе стрелой в череп (возможно, именно оно и стало смертельным) и топором по затылку. Часть его ран были старые и зажившие, так что, по-видимому, это был опытный воин. Захоронение датируют примерно 1140 годом, то есть периодом войны между Стефаном и Матильдой[47].

Еще одно любопытное захоронение, тоже датируемое примерно XI веком, было найдено в Ипсвиче. Это всего один погибший, но, судя по характеру ранений, он погиб в схватке с несколькими людьми. У него вертикально рассечен череп – такая рана с наибольшей вероятностью могла быть получена пешим человеком от всадника, но остальные ранения – мечом в бедро и таз, а также в плечо и правые восьмое и девятое ребра, плюс отрубленная кисть, – по мнению исследователей, могли быть нанесены только пешими нападавшими. Скорее всего, ипсвичский воин погиб в бою, но ученые, изучавшие его останки, не исключают и того, что он стал жертвой разбойников.

Кэлвин Уэллс, исследовавший эти останки еще в 1961 году, даже составил примерный сценарий того, как погибший мог получить все эти ранения. Он принял во внимание некоторые особенности деформации колен, характерные для людей, много времени проводящих в седле, и реконструировал события исходя из того, что напали на него, когда он тоже ехал верхом. по мнению Уэллса, на всадника напали три человека, два из которых ранили его в бедро и таз, еще когда он был в седле. Третий стащил его с лошади, и уже после этого бедняга получил еще два удара – в плечо и кисть, потом сильный удар по голове и, наконец, был добит кинжалом в спину.

Впрочем, это все больше игра ума, попытки смоделировать ситуацию. На самом деле невозможно определить, в каком порядке были нанесены раны. Более или менее уверенно можно говорить только о ране на голове, поскольку она была смертельной и ее точно должны были нанести где-то в конце поединка. И рана в бедро действительно скорее всего была нанесена, когда человек сидел в седле, – иначе оружие вряд ли могло бы войти под таким углом. Все остальное – домыслы. Рана в спину могла быть нанесена вообще не кинжалом, а любым колющим оружием. И к тому же не факт, что все ранения был получены погибшим в последней схватке. Повреждения костей зарастают медленно, он запросто мог получить некоторые из своих ран за несколько дней до своей гибели. Ну и, наконец, все прекрасно понимают, что могли быть и другие раны, которые просто не задели кости и остались неизвестны археологам, поэтому весь рисунок боя мог быть совершенно другим.

В 1997 году в шотландском замке Стерлинг обнаружили девять тел с ранениями, датированные XIV–XV веками, – семь мужских, одно женское и одно не удалось идентифицировать. Все разновозрастные – от подростков до шестидесятилетних. В этой находке интереснее всего то, что, в отличие от большинства (как можно понять по уже перечисленным выше захоронениям), шестеро из этих людей получили смертельные травмы от ударов тупыми предметами. Это довольно необычно, тем более что, во-первых, все эти люди скорее всего были похоронены одновременно, а во-вторых, среди них как минимум одна женщина. Поэтому исследователи предположили, что скорее всего они погибли во время осады Стерлинга Эдуардом I в 1304 году. В ходе этой осады использовалось двенадцать требушетов[48], и попадание их снарядов или осколков от разбитых ими каменных стен как раз могло вызвать такие травмы. Остальные трое имеют более традиционные ранения от колющего и режущего оружия – у одного мечевое ранение черепа, у другого – дыра от стрелы в голове плюс уже зажившая травма от удара тупым предметом, а третий получил несколько травм тупыми предметами и колотую рану в спину, вероятно, от кинжала.

Как и почему были получены такие раны, остается только гадать – настоящий средневековый детектив, хоть роман пиши.

Впрочем, таких подходящих для детективных историй находок довольно много. Так, Вуснам-Сэвидж и Келли ДеВрис упоминают останки мужчины в возрасте 35–45 лет с тремя ранами на черепе, найденные на одном из лондонских кладбищ. Все три раны нанесены одним и тем же колюще-режущим оружием, скорее всего кинжалом, но, возможно, и мечом, причем нападавший стоял у своей жертвы за спиной. Конечно, это могло быть и в бою, но все же очень похоже, что на этого человека напали бандиты. Произошло это где-то в районе 1310–1320-х годов, и, кстати, умер он вовсе не от этих ран, а от чего-то другого. Все же три ранения черепа благополучно зажили.

Куда проще и понятнее все с раскопками на месте битвы при Таутоне (1461), которую называют самым кровопролитным сражением на территории Англии. Там сошлись войска Йорков и Ланкастеров в битве за корону, и после этого сражения многим казалось, что Война Роз закончилась, а победивший в битве и популярный среди знати и народа Эдуард IV воцарился окончательно. Возможно, так оно и было бы, если бы не амбиции знаменитого графа Уорика, прозванного Делателем королей: через несколько лет он поднял восстание против Эдуарда и попытался восстановить династию Ланкастеров.

Что касается захоронений, то еще в 1996 году там была обнаружена могила с 43 телами – конечно, это капля в море, ведь при Таутоне погибло несколько тысяч человек, но понять по этим останкам можно довольно многое, тем более что в их случае можно не гадать, кто и почему убил этих людей: ясно, что они погибли в бою. Так что характер полученных ими ранений дает возможность лучше понять, что из себя представляло сражение XV века. Да и не только ранений – само строение скелета может немало рассказать о человеке. В частности, среди солдат, погибших под Таутоном, многие были с очень хорошо развитыми плечами – несомненно, лучники.

У тринадцати человек нет вообще никаких повреждений костей, но это говорит лишь о том, что они получили ранения лишь в мягкие ткани, но те все равно оказались смертельными. Что касается остальных, то у троих – по одному повреждению, у прочих – множественные ранения. Колотые, резаные и нанесенные тупыми предметами. Исследователи считают, что среди оружия, которым наносились эти раны, были мечи, кинжалы, булавы, полэксы[49], дубинки и т. д., а также, конечно, стрелы, как от длинных английских луков, так и арбалетные[50]. То есть, по сути, при Таутоне использовалось практически все многообразие оружия того времени.

У десяти человек обнаружились ранения в шею, у троих – в плечевую зону, у двенадцати были ранены руки, у двадцати – запястья и кисти, у семерых – ноги (включая ступни). Черепа были повреждены у 29 человек, а у одного череп не нашли вовсе. И что особенно показательно, большинство ударов были нанесены сверху и сзади, и их характер говорит о том, что эти солдаты погибли, пытаясь спастись бегством, – они бежали пешие, но их нагоняли всадники и наносили им удары, попадая, естественно, в основном в голову и верхнюю часть тела.

Очень показателен пример одного из солдат, на скелете и черепе которого были в том числе и старые, зажившие повреждения. При Таутоне он получил несколько очень характерных ранений, по которым специалисты примерно воссоздают ход его участия в битве. Сначала он, по-видимому, дрался в пешем строю, лицом к лицу с противником, и получил пять несмертельных ударов в голову – с левой стороны, то есть от правши. Но потом он, вероятно, пустился бежать вместе с остальными, его догнал всадник и нанес ему сзади по голове удар мечом. Напоследок он получил еще один удар по голове сзади и рубящий удар в лицо.

Впоследствии в районе битвы при Таутоне проводились еще раскопки, и характер ранений новых найденных тел был примерно такой же.

Здесь я сделаю небольшое отступление от темы и расскажу о раскопках под Таутоном чуть подробнее, поскольку это захоронение достаточно хорошо изучено, чтобы дать информацию не только о типовых средневековых боевых ранениях.

Во-первых, как и во многих уже перечисленных случаях, разброс по возрастам у погибших солдат был довольно большой. Примерно от семнадцати лет до пятидесяти с лишним. Причем надо понимать, что Война Роз – это не мировая война и вообще конфликт не такой глубины и продолжительности, чтобы мобилизовали всех, включая стариков и подростков. Просто это очередное напоминание о том, что мнение, будто в Средние века жили недолго и что в тридцать лет человек был уже стариком, глубоко ошибочное.

Во-вторых, большинство из погибших были явно профессиональными или хотя бы опытными военными – не все их раны были свежими и приведшими к гибели, были и давно зажившие, в том числе и раны черепа. То есть эти люди успели немало повоевать за свою жизнь.

В-третьих, разброс в росте был тоже достаточно большой – от 150 до 180 см. Причем, что интересно, самые высокие – это возрастные воины. Скорее всего, дело в том, что это были профессиональные военные, а среди молодежи было много набранных прямо сейчас, под нужды конкретной войны, без особого отбора.

И, наконец, надо отметить, что состояние скелетов свидетельствует о том, что в большинстве своем солдаты были людьми крепкими, здоровыми, хорошо питавшимися и привыкшими к физической активности. Более того, у большинства из них были даже хорошие зубы.

В Кампочьяро – коммуне в провинции Кампобассо итальянского региона Молизе – исследовали 234 могилы VI–VIII веков и у трех скелетов нашли повреждения, явно нанесенные оружием. Один из погибших, монголоидного типа, был, предположительно, лучником из аварского племени. У него была большая дыра в черепе от удара топором или булавой, но уже заживающая, а рядом вторая рана, смертельная – от стрелы. Кстати, возраст этого лучника исследователи определили как «старше 55 лет».

Вторые останки принадлежали тоже воину, возрастом 50–55 лет. На голове у него была рана от удара острым предметом. Но умер он не от нее (а от чего – ученые не выяснили).

Третий человек был тоже старше 50 лет, и снова с ранением головы. Он получил рваную рану длиной около 10 см на левой стороне лица, и к моменту его смерти она не успела зажить. Хотя не факт, что он умер именно из-за нее, потому что у него была еще и проказа.

Вообще выживаемость после ранений черепа впечатляет – например, на различных кладбищах на юге Германии раскопали останки тридцати человек с травмами черепа, нанесенными как тупыми предметами, так и острым оружием. И только у семерых эти травмы стали смертельными, у остальных двадцати трех раны зажили и причиной смерти стало что-то другое. Причем это не Позднее Средневековье, когда полевая хирургия достигла уже определенных высот, а всего-то VI–VIII века.

В эпоху крестовых походов, в 1179 году, Саладин захватил крепость крестоносцев Vadum Jacob («Брод Иакова»). Когда до нее добрались археологи, им удалось раскопать могилы пятерых защитников крепости. те оказались в возрасте от 20 до 40 лет, с ранениями стрелами и мечом, причем у одного была отсечена часть руки. Кроме того, один скелет из пяти не имел никаких видимых повреждений, но, поскольку похоронены они были все вместе, можно догадаться, что этот человек был смертельно ранен в мягкие ткани тела, а кости задеты не были.

Еще одно интересное захоронение крестоносцев, датируемое XI–XIII веками, – девять рыцарей португальского Ордена святого Беннета (Бенедикта) Ависского. Повреждения костей были обнаружены у четверых из них, но только у одного это была рана, приведшая к смерти (в грудь острым предметом).

В 1361 году произошла битва при городе Висбю на острове Готланд – между готландцами и вторгшимися датчанами. Пожалуй, именно раскопки на поле битвы при Висбю можно назвать самыми масштабными из до сих пор проведенных раскопок средневековых воинов. Были обнаружены останки более тысячи человек, большинство из которых были похоронены явно наспех – с некоторых даже доспехи не сняли. Ранения столь же многообразны, как и у погибших при Таутоне, – от мечей, топоров, дубинок, копий, арбалетных болтов и т. д. Наибольшее количество ран было нанесено острым рубящим оружием – мечами и топорами, много проникающих ранений от стрел или нанесенных колющим оружием. Большинство повреждений черепов явно были смертельными, но немало было и тех, кто был ранен в ногу или руку. Но все похороненные погибли явно в одной и той же битве (видимо, люди с повреждениями конечностей либо умерли от потери крови, либо получили еще какие-то несовместимые с жизнью ранения мягких тканей, не отразившиеся на скелете).

Раскопки в районе сражения при Алжубарроте не так известны, как раскопки битвы при Висбю, хотя по масштабности им почти не уступают. Это сражение произошло в 1385 году, и участвовали в нем представители сразу нескольких стран. На одной стороне выступал король Португалии при поддержке английских войск, а на другой – король Кастилии, которому помогали арагонские, итальянские и французские войска. Сражение было долгое и кровопролитное, в нем участвовали тяжелая и легкая кавалерия, пехота, лучники, арбалетчики и даже артиллерия. Большая часть травм у раскопанных солдат была нанесена острым рубящим оружием, таким как мечи и топоры, и так же, как в битве при Висбю, было много и проникающих ранений – от стрел, копий и колющих ударов мечом.

Интересным отличием служит большое количество ран на головах от стрел (как выпущенных из луков, так и арбалетных), причем в основном они приходятся на лобную и теменную зоны, то есть свидетельствуют, что солдаты шли в наступление, а их встречали градом стрел, причем выпущенных вверх, чтобы они летели по крутой дуге.

Как и в других случаях, немало участников сражения явно были опытными воинами, уже получавшими когда-то ранения. Отдельно стоит отметить пехотинца, который вообще шел в бой на одной ноге – вторая была давно зажившей культей. Но в целом такие травмы с потерей конечности или ее фрагмента, даже смертельные, в раскопках встречаются очень редко.

Для полноты картины стоит упомянуть пару позднесредневековых находок, когда господство на полях сражений перешло к тяжелой пехоте. Так, на месте битвы при Муртене между швейцарскими войсками и армией бургундского герцога Карла Смелого (1476), например, найден череп с двумя длинными травмами затылочной кости, оставленными острым оружием, предположительно алебардой.

И еще одна очень интересная находка – полтора десятка черепов, раскопанных на месте битвы при Дорнахе, состоявшейся на самом излете Средневековья – в 1499 году – между войсками императора Максимилиана I и Швейцарской конфедерацией. На всех черепах одинаковая смертельная травма от удара острым оружием (алебардой или мечом). Удар наносился под углом и отсекал кусок скальпа или даже часть черепа, что приводило к быстрому летальному исходу. И что особенно любопытно, на некоторых черепах не одна, а две или три такие травмы, словно строй продвигался вперед, нанося одинаковые удары. Я не рискну строить предположения, что из себя представлял этот «конвейер» и для чего он был нужен, хотя, конечно, очень интересно, почему головы солдат не были защищены шлемами.

Конечно, вся эта собранная и систематизированная информация о ранениях средневековых воинов интересна в первую очередь военным историкам – она помогает понять, как воевали, чем, что было за оружие, насколько помогали средства защиты от него и т. д. Но и для тех, кто не специализируется исключительно на военных вопросах, тут тоже много полезной информации. В частности, исследования останков опытных солдат позволяют понять, что вопреки сложившемуся стереотипу, что в Средние века любая рана была практически гарантированным билетом на тот свет (заражение крови, отсутствие антибиотиков, низкий уровень медицины), очень многие умудрялись выживать даже после тяжелых и многочисленных ранений, возвращаться в строй, получать новые и снова выздоравливать.

Этому есть немало подтверждений и в хрониках, и просто в биографиях различных известных личностей. Вуснам-Сэвидж и Келли ДеВрис приводят в пример кастильского капера Перо Ниньо, который в 1397 году в сражении сначала получил несколько таких ударов по голове, что у него, по его словам, искры из глаз летели, а потом был ранен стрелой в шею. Причем, будучи, видимо, на адреналине, он эту рану даже не почувствовал, заметил только, что ему что-то мешается. Дальше ему в лицо прилетел арбалетный болт, и вот тут стало действительно больно, но не настолько, чтобы перестать сражаться. Если верить хронике, он продолжал драться, даже не выдернув болт, который так и торчал у него в носу. «Вернувшись в лагерь, он обнаружил, что его щит разбит, доспехи сломаны, рукоять меча сломана, а его лезвие “за-зубрено, как пила, и окрашено кровью”. Только тогда он обратился за хирургической помощью, причем не только из-за стрелы в шее и болта в носу, но и из-за многочисленных ранений, полученных им от мечей и копий. Ему предстояло прожить еще пятьдесят шесть лет, принимая участие во множестве других военных сражений, прежде чем умереть в возрасте 75 лет».

Император Священной Римской империи Карл IV[51]первый раз был ранен еще в молодости, на турнире. Потом известно, что он был ранен в битве при Сан-Феличе в 1332 году. Это было его второе ранение, а ему еще и семнадцати лет не было. В 1346 году он был снова ранен в битве при Кресси, причем разные источники называют от одного до трех ранений. В следующем году Карл принимал участие в рыцарском турнире, причем анонимно, поэтому противники его не щадили. В поединке на копьях он получил серьезный удар в шлем, который был плохо закреплен, и в результате король потерял шесть зубов, получил отек языка, из-за чего едва не задохнулся, а сзади шлем так ударил ему по шейным позвонкам, что вызвал временный паралич. И ничего, Карл опять выжил, хотя, конечно, тут ему сильно помогли хорошие итальянские врачи. Шея, правда, осталась кривой, пришлось отпустить бороду и носить восковые накладки, чтобы прикрыть раздробленную челюсть, но это не помешало королю прожить еще тридцать лет.

К этому стоит добавить, что Карла два раза пытались отравить. Первый раз еще в 1331 году, когда его, как он сам вспоминал, спасло то, что он соблюдал пост: «В пасхальное воскресенье, на третий день после моего прихода, моя прислуга была отравлена, а я по милости Божьей избежал отравления, потому что мессу, на которой я причащался, служили долго, а перед причастием я не хотел есть. Когда же я пришел к обеду, мне сообщили, что моя прислуга внезапно заболела, особенно те, которые ели перед обедом. Тогда мне за столом расхотелось есть, и все мы были напуганы. И тут я заметил красивого аккуратного человека, незнакомого мне, который ходил около стола и притворялся немым. Он вызвал у меня подозрение, и я приказал его арестовать. После трехдневной пытки он заговорил и признался, что на кухне подмешал яд в пищу по приказу Аззо Висконти из Милана».

В 1350 году Карл был снова отравлен, и на этот раз почти успешно, но все же выжил. Итальянский летописец Маттео Виллани, да и не только он, утверждал, что отравление короля было случайностью и что повинна в этом была его молодая и очень ревнивая вторая жена Анна Пфальцкая. После рождения наследника король к ней охладел, и она не нашла ничего более умного, чем дать ему приворотное зелье. Правда это или нет, неизвестно, но слухи преследовали бедную Анну всю ее недолгую жизнь. Вскоре умер их с Карлом сын, и молва обвинила ее в его смерти, а потом скончалась и она сама, и вновь заговорили о яде. Карл, кстати, тут же женился снова, причем на бывшей невесте их с Анной покойного сына, а когда и та умерла, нашел себе четвертую жену.

Вполне вероятно, кстати, что бедная Анна была вообще ни при чем и что никакого отравления не было, а болезнь короля была вызвана последствиями все той же серьезной травмы на турнире.

Как бы то ни было, но все эти травмы, ранения и отравления, а также обычная для богатых людей того времени болезнь – подагра, которой Карл страдал в достаточно серьезной форме, не помешали ему дожить до 62 лет. Скорее всего, он прожил бы и дольше, но сломал шейку бедра и оказался прикован к постели. Такая травма у пожилых людей и в наше время приводит к летальному исходу в 20–50 % случаев – из-за длительного вынужденного постельного режима возрастает риск развития дыхательных и сердечно-сосудистых патологий, тромбозов, кровотечений и занесения инфекции, и в конце концов у многих развивается застойная пневмония, которая их и убивает. Именно от нее умер и Карл IV.

Подобных историй на самом деле много. Средневековый феодал, как я уже неоднократно говорила, это в первую очередь воин. А с учетом того, что всевозможные войны, мятежи, локальные конфликты и т. п. шли практически постоянно, каждому дворянину, если он не был священнослужителем или юристом, приходилось пройти боевое крещение. Впрочем, клирики, особенно высокого ранга, иногда тоже умудрялись повоевать – епископы и кардиналы вовсю сами водили армии в бой. Так что и ранения разной степени тяжести тоже были совершенно обычным делом. При этом процент летальных потерь после сражений был не так велик, как может казаться, и многие опытные воины раз за разом оправлялись от ран, продолжали вести активный образ жизни и в конце концов умирали в собственной постели лет в 60–80.

Но что еще интереснее, то же касается не только рыцарей, феодалов, дворян, в общем, представителей сословия «тех, кто сражается», но и простых солдат, набранных из крестьян. Именно этим так ценны археологические находки – все-таки из хроник и мемуаров можно узнать в основном судьбы людей знатных и богатых или хотя бы занимающих достаточно высокий пост, тогда как раскопки захоронений позволяют составить представление о том, как обстояли дела у обычных солдат. И оказывается, что примерно так же: они тоже получали многочисленные ранения, вылечивались и возвращались в строй. И нередко воевали до пятидесяти с лишним лет.

Чтобы дополнить картину, отвлечемся от войн и рассмотрим так называемую мирную жизнь, в которой все мужчины носили оружие (хотя бы нож) и нередко пускали его в ход. Убийства, ранения, поводы для применения оружия и т. д.

Исследователи из Кембриджского университета под руководством профессора криминологии Мануэля Айснера несколько лет назад собрали из коронерских документов информацию о 142 убийствах, совершенных на территории Лондона в период с 1300 по 1340 год. И даже сделали две интерактивные карты Лондона[56] (одна 1270 года, другая 1572 года, карт XIV века не нашлось), на которых указали, где эти убийства произошли. Карты очень интересные, там можно отсортировать преступления по разным параметрам, а также посмотреть статистику по ним, вынесенную в таблицы.

Некоторые данные оттуда я тоже перескажу, местами буду цитировать статью Вадима Скумбриева «Статистика убийств в средневековом Лондоне», потому что он уже практически все с кембриджского сайта перевел на русский, и было бы глупо с моей стороны заново делать то же самое.

Итак, в среднем за год в Лондоне убивали от 13 до 22 человек.

«Это примерно 20 случаев на 100 000 населения. Для сравнения: в Лондоне в 2017 году этот показатель был равен 1,2, в Москве – 2,5, а в Нью-Йорке – 3,4». Показатель это очень условный и ни о чем не говорит, что уже можно понять по тому, насколько быстро умирали после ранений.

Сразу же – 32,4 %

Меньше чем через 2 часа – 6,3 %

Через 2–6 часов – 9,2 %

Через 6–12 часов – 4,2 %

Через 12–24 часа – 7,7 %

В течение двух дней – 6,3 %

В течение 3–4 дней – 7,0 %

В течение 5–6 дней – 6,3 %

Через неделю – 4,2 %

Через 2–4 недели – 10,6 %

Больше чем через месяц – 3,5 %

И еще у 2,1 % время не указано.

Эта статистика в числе прочего наглядно показывает, что процент убийств на 100 000 населения был значительно выше, чем сейчас, не только из-за высокой агрессивности населения, наличия оружия у каждого мужчины и сильных классовых противоречий. Просто в наше время совсем другой уровень медицины, и теперь почти всех, кто не умирает на месте, 60–70 % раненых.

К тому же надо учитывать, что хотя в Средние века было больше убийств, но зато было меньше других тяжких преступлений, от которых страдают современные города, плюс убийства были в основном без отягчающих обстоятельств вроде пыток, расчлененки, изнасилований и тому подобного.

К сожалению, касательно мотивов преступлений на сайте нет сводной статистики, но если открыть и посмотреть описания, становится ясно, что подавляющее большинство убийств происходили спонтанно – в пылу ссоры, гнева или от страха.

Поэтому неудивительно, что большая часть преступлений (68 %) происходила «на оживленных улицах, площадях, рынках и пристанях. В целом места более или менее рассыпаны по городу, но можно выделить пару злачных мест: это участок Чипсайда, один из коммерческих центров города, забитый торговцами; и второй участок на западе города – улицы вокруг треугольника Грейсчерч-стрит, Ломбард-стрит[57] и Корнхилл-стрит – тоже коммерческий центр, включающий основные перекрестки между транспортными артериями Север – Юг и Восток – Запад, проходящими через Лондон… Около 21 % всех убийств произошло на частной территории».

Из общественных помещений, естественно, лидирует таверна – 4,2 %. Немного, скажем прямо. В Новое время, с ростом популярности крепких напитков, этот процент вырастет. Еще 8,5 % убийств происходили в доме преступника, а 7 % – в доме жертвы (в том числе связанные с кражами со взломом).

Поскольку это коронерские документы, а не вердикты присяжных, то там указаны не убийцы, а подозреваемые, но что касается их половой принадлежности, то все ясно как день: 92 % подозреваемых и их сообщников – мужчины, 8 % – женщины. Причем только четыре женщины были единственными подозреваемыми по своему делу: одна избила до смерти мальчика-вора, одна зарезала любовника, одна утопила новорожденного и еще одна убила другую женщину в ссоре.

Что касается социального состава преступников, то в основном это были отнюдь не маргиналы, а представители условного среднего класса. То есть приличные горожане убивали других приличных горожан, иногда убийцами были слуги, хотя несколько преступлений и совершили маргиналы: «Пятеро были определены как принадлежащие к высшим эшелонам общества: рыцарь, камергер, два эсквайра и богатый торговец… Самая большая категория (42 случая) – это, разумеется, цеховики: ювелиры (5 случаев), пекари (3 случая), портные (3 случая), торговцы рыбой (3 случая), пивовары, плотники, сапожники, домочадцы и кожевники (по 2 случая каждый); 15 преступников описываются как слуги, но в некоторых случаях они могли действовать от имени своих хозяев. Хватало и служителей Бога, в том числе три клерка, два капеллана, владелец часовни и священник… Только пять преступников были четко определены как принадлежащие к маргинальным классам Лондона: нищие, карманники и проститутки».

Еще из коронерских документов можно почерпнуть, что 31 % убийств случался с 17 до 20 часов, почти 46 % – с 20 до 22 часов и почти 10 % – с 22 до 2 ночи. Еще 8,5 % были совершены неизвестно когда, но, по-видимому, в основном тоже в темное время суток. А утром и днем в Лондоне было практически безопасно.

31 % убийств происходил в воскресенье, 21,1 % – в понедельник, остальные относительно равномерно распределялись по другим дням недели.

:

Длинный нож – 35,9 %

Короткий нож – 20,4 %

Посох – 19,0 %

Меч – 12,0 %

Руки – 7,7 %

Топор – 1,4 %

Утопление – 1,4 %

Лук – 0,7 %

Камень – 0,7 %

Неизвестно – 0,7 %

Ну и, наконец, для того чтобы можно было сравнить с цифрами, которые я буду приводить дальше, рассказывая о самозащите, данные о том, в какие части тела наносились раны.

Голова – 35 %

Грудь, область сердца – 23,9 %

Нижняя часть торса – 9,9 %

Руки и кисти – 6,3 %

Горло – 4,9 %

Спина – 2,8 %

Шея – 2,1 %

Ноги – 1,4 %

Множественные раны на разных частях тела – 7,7 %

Другое и неизвестное – 6,3 %

Хотя большая часть убийств в Средние века и совершалась обычными ножами или просто подручными предметами, человеческое любопытство неистребимо, и наверняка многих (меня – точно!) интересует, кто побеждал, если ссорились два человека, у одного из которых меч, а у другого – копье. Или у одного меч, а у другого – алебарда.

К сожалению, по Англии исследования на эту тему не нашлось, но обнаружилась работа Пьера-АнриБаса на основе французских источников. Да, это другой регион, но учитывая специфику темы – не законы, а именно применение оружия, – скорее всего, в Англии статистика была примерно такая же.

Исследование Баса достаточно практического свойства. Он член Французской федерации исторических европейских боевых искусств FFAMHE, практикующий фехтовальщик и создатель и президент ассоциации REGHT. С другой стороны, он профессор средневековой истории, специализирующийся на судебных источниках и исследованиях книг о боях, а также различиях между теориями и боевыми практиками с XIV по XVI век. Как лектор он читал в Парижском университете курс о рыцарских искусствах.

Бас как практик, изучающий средневековые и ренессансные трактаты по фехтованию (у нас их принято называть фехтбухами[58]), выделил в них ряд приемов, когда противники используют разное оружие или вообще бросают друг в друга шляпы и другие предметы.

Надо понимать, что фехтбух – это пособие для обучения под руководством профессионала, а не учебник, который нужно читать от и до. Мастер не обязательно учил всех учеников одинаково, к нему приходили люди разного уровня мастерства и с разными целями. В основном фехтбухи посвящены подготовке учеников к дуэлям, поединкам чести и судебным поединкам. То есть к боям один на один, на одинаковом оружии и с целью максимально быстро и надежно убить или вывести из строя противника. У нас в России изучение фехтбухов и их использование пока не очень системное, поэтому их нередко пытаются рассматривать и как пособия для подготовки к турнирам, для чего они как раз не были предназначены. Хотя в европейских и американских федерациях исторических европейских боевых искусств этот вопрос уже много лет как изучен и закрыт.

Исключения, конечно, есть – в некоторых фехтбухах существуют специальные разделы или отдельные моменты, посвященные либо упражнениям с затупленным оружием – для «спортивных» поединков в условиях турниров[59], либо как раз сражениям на разном оружии или с помощью подручных предметов.

Что это за приемы и для чего они нужны, специалистами по европейским боевым искусствам тоже давно изучено – это, так сказать, приемы самообороны. Это на поединок чести или дуэль противника вызывали по правилам, и оба брали одинаковое оружие, а в пьяной драке в таверне или ночью при встрече с грабителями приходилось защищаться тем, что под рукой, и от того, что есть у противника.

«Первоначально фехтование – это прежде всего искусство защиты, а уже во вторую очередь – искусство нападения, – пишет Бас. – Почему? Потому что фехтование – это искусство правильного использования оружия, а без оружия невозможно правильно защищаться. Эта идея в равной степени содержится в формулировке “Pour la defense et tuicion de leur corps” (для обороны и защиты своего тела), оправдывающей применение оружия в судебных источниках».

И вот для того чтобы рассмотреть, был ли от этих приемов толк на практике, Бас изучил письма о помиловании – это судебные документы, выданные французскими королями и бургундскими герцогами в ответ на апелляцию приговоренных за убийство.

В них содержатся данные о причинах преступления и о том, как именно оно происходило, включая время суток, показания участников и свидетелей, а также то, что, собственно, и искал в первую очередь Бас – кто какое оружие использовал и какие раны нанес.

Заодно, кстати, Бас говорит, что по этим письмам видно, как сражения происходили на самом деле, а то реконструкция их по фехтбухам не дает реалистичной картины, ведь сейчас спортсмены занимаются с затупленным оружием и в защитных масках, поэтому не боятся травм и в итоге фехтуют не так, как люди, для которых любое попадание могло означать смерть.

Впрочем, по-видимому, эта же проблема существовала всегда, ведь ученики мастеров фехтования тоже упражнялись на безопасном оружии. Не зря Джордж Сильвер, английский мастер фехтования конца XVI века, писал, что для того чтобы сдать экзамен на мастера, человек должен сразиться с тремя лучшими английскими мастерами, тремя храбрыми, но неумелыми людьми и тремя решительными нетрезвыми мужчинами. Логика понятна – такой человек сможет не только к дуэли подготовить, но и научить самозащите против самых разных лиц.

Бас собирал эту статистику, в первую очередь, чтобы проверить, насколько реалистичны приемы из фехтбухов и использовались ли они на практике. А для данной книги основной интерес представляет сама статистика как таковая.

Итак, Бас изучил 75 писем о помилованиях, в которых можно было определить, что за оружие использовалось обеими сторонами и какие раны были нанесены. На их основании он разделил все оружие на шесть условных групп:

1) Кинжал – то есть разнообразные ножи и кинжалы.

2) Дюссак – что-то вроде очень длинного ножа с изогнутым лезвием, как на гравюре.

3) Меч – меч или шпага, обычно для одной руки, то есть небольшой длины.

4) Алебарда – все древковое оружие для рубящих и колющих ударов, то есть длинное древко с чем-то вроде топора и заостренной пики на конце[60].

5) Копье – все древковое для колющих ударов.

6) Булава – короткое тяжелое тупое оружие, предназначенное для сокрушающих ударов.

Таблица: статистика по оружию, используемому победителями и проигравшими

Вполне логично побеждает алебарда – ею можно и рубить, и колоть, а длинное древко позволяет атаковать на большой дистанции. Судя по статистике, с булавой или дюссаком против нее вообще не было шансов. Зато против нее оказывается удивительно эффективен меч, обладатели которого побеждали человека с алебардой в двух третях случаев. Кроме того, тогда понятно, почему в фехтбухах таких знаменитых мастеров, как Мейер и Тальхоффер, есть специальные приемы, помогающие человеку с дюссаком победить алебардира, – явно к ним приходили с таким вопросом.

И еще более удивительным кажется эффективность кинжала, тем более что во многих письмах указывалось, что это было не боевое оружие, а просто какой-нибудь нож для резки хлеба. Но собственно эта техника в фехтбухах как раз действительно описывается: нужно было резко сократить дистанцию, чтобы длина оружия из преимущества превратилась в недостаток, схватить противника одной рукой, а другой нанести удар кинжалом. Кстати, приемам по бросанию в противника подручных предметов (и уворачивания от них) мастера тоже учили не зря – судя по письмам о помиловании в тавернах то и дело в драках кидались кружками и горшками, а на улице – камнями или просто комьями земли.

Иногда в этих письмах упоминают и случаи, когда стороны были вооружены несколькими видами оружия. Так, один из обвиняемых сначала пытался ударить противника копьем, потом они схватились на длинных ножах, а в итоге он нанес смертельный удар маленьким кинжальчиком, который носил на поясе.

Но в целом таблица показывает, что прав был мастер фехтования Йоахим Мейер: ни одно оружие на самом деле не имеет серьезного преимущества перед другим, главное – уметь его правильно использовать. Кстати, в письмах о помилованиях немало примеров, когда люди с ножом или кинжалом нападают на людей с мечами и алебардами.

И еще одно важное исследование того же Пьера-Анри Баса, уже на основе 700 с лишним писем о помиловании – о том, в какие места ранили чаще всего (речь по-прежнему об уголовных делах, а не о войнах или дуэлях) и каков был процент летальных исходов.

Таблица: статистика зон поражения, а также смертельных и несмертельных ранений

Видно, что чаще всего били в корпус и голову, но вполне логично, что самый высокий процент смертельных ранений – при попадании в живот, бока, шею и грудь. Голову, по-видимому, просто не всегда пробивали, она крепкая.

Впрочем, там разница в процентах не так уж велика, видно, что единственное более или менее безопасное место, повреждение которого приводило к смерти меньше чем в 1/3 случаев, это руки.

В таблице не указано, сразу же наступала смерть или нет, но в целом из этих более чем 700 уголовных дел 553 закончились смертью человека, причем в 60 % случаев они умирали не сразу, а через несколько дней, а иногда даже через месяц, уже от загноившейся раны.

Собственно, эта статистика вполне коррелирует с уже приводившейся по Лондону.

Увы, в Средние века раненые умирали гораздо чаще, чем сейчас, что сильно влияло на показатели смертности.

Однако ведь умирали вовсе не все. Некоторые даже при отсутствии банальных антибиотиков, не говоря уж о других достижениях современной нам медицины, умудрялись выживать с дырой в черепе, с многочисленными рублеными и колотыми ранами, с раздробленной челюстью, поврежденным позвоночником и даже с оторванными или ампутированными конечностями.

Причем на войне процент смертности от ранений нередко был даже ниже, чем в условиях «мирной жизни». Каким же образом и почему?

Во-первых, не будем забывать, что средневековый воин – это не то же, что среднестатистический современный человек, страдающий от аллергии, разбалансированного иммунитета, расстройств ЖКТ, целого букета реальных и надуманных болезней, да еще и депрессующего из-за воспоминаний о том, как ему в возрасте шести лет не купили красивую игрушку. И это я даже не говорю о тех, кто имеет врожденную инвалидность, с младенчества страдали неврологическими или еще какими-то серьезными проблемами со здоровьем, родились недоношенными и выхаживались в боксах и т. д.

Среднестатистический средневековый человек – это тот, кто родился крепким, не умер от детских болезней, не имел никаких аллергий и обладал луженым желудком, способным переварить что угодно. Причем если у представителей высших классов еще могли быть и генетические заболевания, и психические расстройства, то к простолюдинам предъявлялись крайне высокие требования. Человек, переживший половое созревание и вступивший в самостоятельную жизнь, практически гарантированно был здоров телом и духом. Иначе его просто не допустят к активной социальной жизни и уж тем более не позволят размножаться – это за короля дочь отдавали, не глядя, что он сумасшедший, и продолжали оказывать почести, веря в сакральность его власти, а деревенскому дурачку точно ничего в жизни не светило.

Короче говоря, люди попросту были более здоровыми – и это одна из причин, почему они довольно часто выживали после тяжелых ранений. Слабые и с плохим иммунитетом умирали еще в детстве.

Вторым фактором высокой выживаемости после ранений является то, что средневековая хирургия была не так плоха, как принято считать.

Здесь надо учитывать такой важный момент – человечество воевало постоянно, всегда, периоды мира даже в какой-нибудь отдельно взятой стране были относительно небольшие. Если не было войны, были междоусобные стычки, восстания, нападения разбойников. Поэтому потребность в военных хирургах тоже была постоянная, не было такого перерыва, за который накопленные веками знания и опыт были бы полностью утрачены.

Военная хирургия достигла серьезных успехов еще в Античности – в римских армейских госпиталях выживаемость раненых была на уровне 75–80 %. И эти знания и наработки с падением Рима никуда не пропали. Да, в Западной Европе наступили Темные века, по большей части связанные с дезорганизацией бывших римских колоний и разрушением культурных и логистических связей. Плюс ситуацию дополнительно усложнило накрывшее Европу глобальное похолодание – климатический минимум Раннего Средневековья. Но римская культура не погибла, просто ее центр переместился на восток – в Византию. Прекратила свое существование только Западная Римская империя, а Восточная, обычно именуемая Византийской, оставалась могущественным государством еще тысячу лет. Благодаря ей римские законы, традиции и обычаи продолжали относительно спокойно эволюционировать в соответствии с требованиями меняющегося мира.

Среди прочего византийцы переняли у Рима и продолжили развивать его военные традиции, включая и организацию армии. Военные трактаты, такие как «Стретегикон» (рубежа VI–VII веков) и «Тактика Льва[61]» (ок. 905) устанавливали правило, по которому в каждом подразделении численностью 300–400 кавалеристов или пехотинцев должно было быть два медика (врач общей практики и хирург) и восемь-десять их помощников-санитаров.

Да и варвары, судя по хроникам и косвенным источникам, тоже взяли устройство римской армии на вооружение, и у них также были приписанные к войскам хирурги.

Конечно, общий уровень медицины в Раннем Средневековье серьезно снизился – так же, как и других наук, и образования в целом. Но это больше коснулось, так сказать, терапевтов, тогда как хирургия – более приземленная, более практическая, требующая скорее опыта и навыков, чем теоретических знаний, просела куда меньше. Да, что-то было утеряно, и в целом развитие сильно замедлилось, но в основном хирурги со своей работой справлялись.

На новый уровень хирургия, особенно полевая, вышла во времена Крестовых походов, когда произошло столкновение и взаимопроникновение христианской и исламской культур.

Безусловно, научный центр тогда сместился на Восток, и даже с трудами многих античных ученых европейцы познакомились только благодаря арабским переводам. Уровень медицинских знаний в исламском мире тоже был выше, чем в христианской Европе. Но как раз в том, что касается хирургии, это очень спорный вопрос – кто у кого почерпнул больше. Тем более что на пути в Палестину столкнулись даже не две культуры, а три – не надо забывать все про ту же Византию, со своей стороны продолжающую развивать старые римские наработки. Сейчас многие ученые склоняются к тому, что это было взаимовыгодное общение.

Здесь имеет смысл сказать несколько слов о статусе хирургии в Средние века и о том, кто, собственно, ею занимался.

«В Европе первым документом, определявшим особое и низшее положение хирургии по отношению к медицине, считается клятва Гиппократа, в которой есть слова: “Я ни в коем случае не буду делать сечения у больных, страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом”. Присягу приносили только врачи, занимавшиеся внутренними болезнями; клятва хирурга, если и существовала в древнем мире, то ее текст до нас не дошел.

Резкое разделение хирургии и медицины наблюдается уже в античности и проходит через все Средневековье»[62].

Широко распространено мнение, что в те времена врачами с настоящим медицинским образованием были только терапевты, а хирургией занимались представители цеха цирюльников, которые были в лучшем случае практиками-костоправами. Причем теоретическая база под это подводится довольно любопытная и не лишенная логики – поскольку все университеты создавались под эгидой церкви, все студенты считались тоже людьми церкви, клириками. А поскольку церковь решительно объявляла, что запрещает кровопролитие (что было официально закреплено в 1169 году постановлением Турского собора), значит медики, получавшие образование в университетах, не могли проводить хирургические операции, ведь их нельзя провести бескровно.

Теория красивая, но крайне сомнительная, появилась она в XVIII веке и никакими достоверными фактами не подтверждена. Все-таки церковь под кровопролитием подразумевала убийство, и это постановление было направлено на запрет клирикам принимать участие в военных действиях. Довольно безуспешный, кстати.

Кроме того, известно, что хирургию на медицинских факультетах средневековых университетов преподавали, а среди обязательных для изучения книг были и хирургические трактаты. Да и вообще само количество этих трактатов говорит само за себя, ведь книга в Средние века была не то же самое, что книга сейчас. Пусть мнение о неграмотности населения в те времена сильно преувеличено, людей, способных одолеть и понять медицинский трактат, было все же крайне мало. И это уж точно было не под силу обычному цирюльнику. Да и купить такую книгу тоже не каждый мог себе позволить.

И тут мы сталкиваемся с двумя противоречащими друг другу фактами. С одной стороны, хирургия в то время действительно считалась более «низкой» дисциплиной, чем терапия, ученые доктора презрительно называли хирургов «ремесленниками». С другой – специальных хирургических трактатов в XIV–XV веках выходило больше, чем по всем остальным медицинским вопросам. То есть и спрос на них был, и было кому их писать – и это при том, что человек, способный в те времена написать книгу, – это что-то вроде академика по современным меркам.

Но на деле противоречия как такового нет. Просто хирургия была разная, и хирурги тоже. В их ведении были не только операции, но и травматология, стоматология, родовспоможение, а также все манипуляции с человеческим телом из других дисциплин плюс та работа, которую сейчас выполняет средний медицинский персонал. Часть этой работы была действительно чисто практической и требующей скорее опыта, чем специальных медицинских знаний. Так, по французскому королевскому эдикту 1372 года цирюльники, к цеху которых действительно были приписаны хирурги, имели право лечить ушибы, нарывы, вывихи и открытые раны, кроме тех, которые выглядели смертельными. То есть фактически существовали три вида врачей – цирюльники, которые могли справиться с простейшей травматологией или выдернуть зуб, ученые хирурги, которые делали операции, ампутации, кесарево сечение, лечили серьезные раны, и доктора медицины – их часто называют терапевтами, и собственно я поступаю так же, чтобы не путать с хирургами, но по сути они были скорее врачами общей практики, фармакологами, диетологами и понемногу кардиологами, неврологами и т. д.

Большинство горожан и тем более сельских жителей за всю свою жизнь к ученым докторам даже ни разу и не обращались. Чтобы вправить вывих, вылечить ожог, сделать кровопускание или вырвать зуб, они шли именно к цирюльникам. Да, те не могли сделать серьезную операцию, но и не каждый человек готов был позволить резать свое тело – темный был люд, что поделать. А уж об ампутациях в случае травм и говорить нечего – как пишет Майкл У. Туоми, люди в Средние века считали, что «целостность тела необходима для личной идентичности, им внушала ужас мысль о потере ноги, руки, головы».

Другое дело на войне – вот там требовались настоящие хирурги, причем самого разного уровня, от простых ремесленников до серьезных мастеров, способных провести операцию под анестезией, сшить кровеносные сосуды, провести трепанацию черепа и т. д.

Разумеется, все великие и просто известные хирурги Средневековья имели серьезное медицинское образование. Одни обучались в университете – в Салерно, Болонье или другом городе, где в программе уделяли большое внимание хирургии. Другие окончили парижский колледж Святых Косьмы и Дамиана – единственное средневековое учебное заведение, специализировавшееся именно на хирургии. И все они боролись за повышение статуса хирургии, считая ее более сложной наукой, чем терапевтическая медицина.

Так почему же все-таки хирургия считалась более «низкой» дисциплиной, чем терапия? Ни в одном средневековом трактате прямо об этом ничего не говорится. Но по косвенным признакам, учитывая менталитет человека того времени, современные исследователи склонны считать, что все дело в том, что хирургу приходится работать не только головой, но и руками. А в глазах средневекового ученого это низводило любую профессию до ремесла и, следовательно, серьезно понижало ее статус.

Впрочем, к концу Средневековья, особенно с тех пор, как церковь позволила производить вскрытие умерших, знания по хирургии становились все более востребованными, и терапия с хирургией все больше сближались. Это особенно заметно на примере Парижа, поскольку только там существовали одновременно и университет, готовивший докторов медицины, и колледж, готовивший хирургов. Если в середине XIV века университету специальным указом было запрещено вмешиваться в дела колледжа, то к середине XV века колледж Святых Косьмы и Дамиана стал как бы частью университета, ученики работали вместе и, в частности, проводили совместные вскрытия в анатомическом театре. Хирурги проводили вскрытие, медики из университета изучали увиденное. Правда, это они делали не от хорошей жизни – просто трупов для изучениябыло мало. Хирурги все равно после обучения получали не степень доктора медицины, а звание магистра корпорации хирургов. Но то, что они по уровню образования приблизились к выпускникам университета, говорит хотя бы то, что все экзамены у них проводились на латыни, и на ней же были написаны все учебные пособия.

Кстати, в XVI веке французские хирурги-цирюльники добились того, что им стали читать в университете курс анатомии на французском языке, благодаря чему и их уровень образования, и их статус сильно выросли. Все шло к тому, чтобы все медицинские направления слились воедино и врачей стали готовить централизованно, с тем чтобы уже потом, имея полноценное образование, они выбирали себе специализацию. Правда, как ни странно, именно Парижский университет долго этому сопротивлялся, пионерами объединения теоретической и клинической медицины стали немцы. Но это я уже забралась в будущее, так что вернемся к Средневековью.

В конце XII века накопленный опыт всех трех культур – западно-христианской, византийской и мусульманской – был обобщен ломбардским хирургом Рогериусом (Роджерио) Фругарди, также известным как Роджер Фругард из Пармы. Фругард учился в старейшей европейской медицинской школе в Салерно, потом преподавал там, и его труд под непритязательным названием «Хирургия» изначально был чем-то вроде пособия для обучения хирургов. Но он был настолько хорош, что его использовали как практическое руководство вплоть до XVI века, и все следующие пособия по хирургии во многом основывались на нем, просто дополняя его новой информацией.

Впрочем, об авторском праве в Средние века никто не слышал, да и «Хирургия» тоже, по сути, была компиляцией из трудов античных, средневековых, византийских и арабских врачей, дополненная личным опытом автора.

Ларисса Трейси приводит такой отрывок из «Хирургии» Фругарда, касающийся лечения травм головы:

«Когда перелом черепа значительный и очевидный, с широкой, длинной раной, нанесенной мечом или чем-то подобным, кость должна быть извлечена (если не будет сильного прилива крови или если не вмешается что-то еще), подлежащую извлечению кость удаляют и очень тонкую льняную ткань осторожно вводят как бы наискось между черепом и твердой мозговой оболочкой, используя перо. При вскрытии перелома льняная или шелковая ткань, предпочтительно достаточно длинная, чтобы оба конца могли проходить под подбородком, предотвратит попадание поврежденного вещества извне на твердую мозговую оболочку, что нанесло бы еще больший вред мозгу. Также используется чистая сухая морская губка, которая жадно впитывает грязь, исходящую с поверхности. Наружную рану следует тщательно обернуть льняной тканью, смоченной в яичном белке и слегка отжатой, сверху положить немного пера [для дренажа], и все тщательно перевязать…»

Это был первый значительный средневековый труд по хирургии, но далеко не последний, в XIII–XIV ве-ках их появилось довольно много. Один из самых известных был создан примерно через сто лет после Фругарди – это Chirurgia Magna итальянского хирурга Гвидо Ланфранка. Он работал во Франции и был личным врачом короля Филиппа IV Красивого, того самого, который известен тем, что уничтожил Орден тамплиеров. Ланфранк, в частности, первым описал сотрясение мозга.

Его младший современник, французский хирург, придворный врач Филиппа IV и Людовика X, Анри де Мондевиль, пошел еще дальше – он применял революционные методы лечения ран, включая дезинфекцию и анестезию (с помощью опиума, мандрагоры и т. п.). Был ярым сторонником очищения ран – вопреки бытовавшему тогда мнению, что надо позволить накопиться гною, и тот якобы сам поспособствует заживлению раны. Мондевиль считал, что надо очистить рану, удалить оттуда все, что может вызвать нагноение, а потом наложить пропитанную вином повязку и перевязать. Если в ране остались какие-то трудноудаляемые предметы (скорее всего, речь шла в первую очередь об обломке или наконечнике стрелы), он предлагал взвести арбалет, прикрепить тетиву к этому предмету в ране и произвести выстрел, чтобы тот вылетел мгновенно и свел к минимуму болевые ощущения. Опыт работы с ранами от оружия у него был большой, потому что Мондевиль немало поработал именно в полевых условиях военным хирургом.

В 1315 году он совершил то, на что не решался ни один из его предшественников, – совершил вскрытие человеческого трупа. Разумеется, незаконно, потому что церковь подобное строго запрещала. Он тоже написал трактат «Хирургия», который во многом опередил свое время и был недостаточно оценен современниками. К сожалению, его рекомендации очищать раны, дезинфицировать и перевязывать их, не допуская нагноения, были подзабыты, и с появлением огнестрельного оружия среди хирургов вошло в моду прижигать раны. Почему-то считалось, что огнестрельное ранение отравленное, и прижигание якобы поможет от этого яда. Такая практика сохранялась вплоть до XVI века, и переломить ситуацию удалось только великому французскому хирургу Амбруазу Паре (думаю, его помнят даже те, кто никогда не интересовался историей медицины, – он один из героев романа Дюма «Королева Марго»).

А вот трактат Chirurgia Magna (да, средневековые хирурги не особо проявляли фантазию в названиях своих книг) ученика Мондевиля, Ги де Шолиака, медика римских пап Климента VI, Иннокентия VI и Урбана V, пользовался бешеным успехом. Он был написан в 1363 году, переведен на большинство европейских языков и использовался как учебник и практическое руководство вплоть до XVII века. Де Шолиак продолжил разрабатывать тему анестезии и подробно описал, как производить обезболивание при хирургических операциях – он предлагал пропитывать губку наркотическими препаратами (опием, соком паслена, белены, мандрагоры), высушивать ее на солнце, а перед операцией погружать в теплую воду и давать пациенту подышать наркотическими парами. В 1348 году во время великой эпидемии чумы де Шолиак получил от Папы разрешение вскрывать трупы умерших, чтобы попытаться найти причину болезни и научиться ее лечить. Когда он сам заболел чумой, то добровольно самоизолировался и сам себя лечил экспериментальным методом – вскрывал чумные бубоны и выдавливал гной. И выздоровел.

Столетняя война существенно подтолкнула развитие хирургии в Англии. Там появилась целая плеяда выдающихся врачей – больше практиков, чем ученых, но зато со специализацией именно на военной хирургии.

Отцом английской хирургии считается Джон Ардернский (1307–1392). Конечно, в Англии были хирурги и до него, но он был первой знаковой фигурой в своей профессии. Все предыдущие, кто остался в истории, были либо в первую очередь терапевтами, либо просто опытными «ремесленниками» от хирургии. А Джона Ардернского можно назвать воплощением идеального врача – он не только начал применять революционные методы лечения, многие из которых не устарели до сих пор, но и разработал что-то вроде этического кодекса. В частности, он считал, что врач должен оказывать помощь всем страждущим, вне зависимости от толщины их кошелька – с богатых брать за свои услуги дорого, а бедных лечить бесплатно.

После начала Столетней войны Джон Ардернский оказался в армии, где служил под началом герцога Ланкастерского, а потом его зятя Джона Гонта (четвертого сына короля Эдуарда III). Позже в своих трудах он систематизировал свой военный опыт, в том числе один из первых описал травмы от порохового оружия.

Он, возможно, первым в Англии начал использовать опиум в качестве анестетика и наркоза, разработал и успешно провел операцию удаления пилоидной кисты (воспаление канала в окружности межъягодичной складки, копчика или крестца), которая была настоящим бедствием для людей, проводивших много времени в седле, создал хорошую ранозаживляющую мазь и т. д.

Сам он успешно вернулся с войны, вступил в Лондонскую гильдию хирургов, написал несколько медицинских трудов и наконец скончался в солидном даже по современным меркам возрасте восьмидесяти пяти лет.

Джон Брэдмор (умер в январе 1412 г.), придворный врач короля Генриха IV, был, скорее всего, потомственным хирургом – известно, что его брат был его коллегой, да и его дочь вышла замуж за хирурга – обычная ситуация для цехов и гильдий.

В 1403 году Брэдмор, по-видимому, попал под подозрение в подделке монет и был арестован. Обвинение это было очень серьезное – фальшивомонетничество приравнивалось к государственной измене и каралось безжалостно и жестоко. Вот так без знания контекста, конечно, трудно понять, каким образом хирург мог быть связан с фальшивомонетчиками. Но в те времена представителям довольно многих профессий приходилось самим изготавливать себе инструменты для работы. И хирурги не были исключением – многие из них были еще и мастерами по металлу, чтобы иметь возможность самостоятельно делать себе инструменты. А конкретно Брэдмор, по мнению исследователей, был еще и ювелиром.

Виновен он был или нет, точно неизвестно, но спас его именно талант хирурга. В битве при Шрусбери был серьезно ранен наследник престола, шестнадцатилетний принц Генрих. Стрела попала ему в лицо и застряла глубоко в черепе, чудом не задев мозг. Никто из хирургов не знал, что делать, или просто боялись рисковать, ведь речь шла о принце. Брэдмор рискнул – он обработал рану медом для обеззараживания и достал застрявший наконечник стрелы с помощью им же изобретенного и сделанного инструмента. Принц выжил, выздоровел, благополучно прожил еще 19 лет, стал королем под именем Генрих V, почти захватил Францию и остался в истории как один из величайших английских полководцев.

После этой блистательной операции Брэдмор жил мирно и спокойно, получал ежегодную ренту от короля, служил придворным хирургом, одно время занимал весьма хлебную должность таможенного смотрителя лондонского порта, а также писал книгу. Собственно, из этого трактата, названного им «Филомена», мы и знаем подробности лечения принца Генриха и даже внешний вид инструмента, который был использован.

Младший современник Брэдмора, Томас Морстед, по мнению многих исследователей лучший английский хирург XV века, был учеником известного врача Томаса Дэйрона, который завещал ему две книги по хирургии. Примерно с 1410 и до 1422 года Морстед состоял на службе у королей Генриха IV и Генриха V. В 1411 году он получил звание Королевского хирурга и немалое жалованье в размере 40 фунтов стерлингов в год. В 1415 году он вместе с еще одним хирургом Уильямом Брэдуордином получил контракт на укомплектование английской армии, воюющей во Франции, хирургами и хирургическими инструментами. Он был в действующей армии при Азенкуре, потом вернулся в Англию, набрал новую команду хирургов и вновь отправился во Францию (кстати, ему платили жалованье, аналогичное жалованью латников, а всем остальным – аналогичное жалованью лучников, то есть в два раза меньше). Окончательно он вернулся домой только после смерти Генриха V и продолжил свою деятельность при дворе Генриха VI.

Морстед долго, но безуспешно пытался примирить терапевтов и хирургов, он, как и все остальные великие хирурги Средневековья, сам имел хорошее образование и считал, что все хирурги должны быть не просто ремесленниками от медицины, но и владеть теорией не хуже терапевтов. Он даже добился создания первого английского медицинского колледжа, который должен был объединить хирургов и терапевтов. Колледж должен был оценивать знания всех медиков, проводить экзамены, следить за хранением лекарств, регулировать тарифы на лечение и организовывать бесплатную помощь беднякам. Но представители обеих ветвей медицины опять друг с другом не поладили, и колледж скоро развалился. Морстед продолжил сам обучать хирургов, помогать неимущим, а также, основываясь на своем богатом опыте, писать книги.

Его перу приписывают один из самых ранних трудов по хирургии на английском языке A Fair Book of Surgery (1446), и хотя вопрос авторства несколько спорный, в пользу Морстеда говорит то, что в этой книге продвигаются его идеи, что хороший хирург должен быть не только практиком, но и знать теорию медицины, а также быть великодушным и милосердным к бедным.

Надо сказать, что, несмотря на все свои принципы, преданность профессии и участие в благотворительности, Морстед не был оторванным от жизни идеалистом. Он выгодно женился на богатой вдове, был шерифом Лондона и владел обширными и доходными земельными угодьями.

Красной нитью через идеологию рыцарства, а следом за ней и через всю средневековую идеологию проходит идея братства. К сожалению, ей обычно уделяют довольно мало внимания, в результате чего у многих складывается стереотип, что это еще одна из псевдосредневековых выдумок, родившихся в XIX веке, когда и было создано большинство как романтических, так и «грязных» или пикантных баек о Средневековье. Рыцарское братство, братание, клятвы на крови – это все так романтично и в то же время так ненатурально, создается ощущение, что такое может быть только в романах.

Между тем идея братства – одна из фундаментальных в идеологии рыцарства, и, распространившись среди широких слоев населения, она серьезно повлияла как на культуру и искусство, так и на менталитет общества в целом. Абстрактная христианская идея о том, что все люди – братья, обрела плоть и сумела преодолеть оставшееся от родоплеменных отношений благоговение перед кровной связью.

Происходило это, кстати, параллельно с укреплением института христианского брака, когда к мужчинам стало приходить осознание, что брачный союз заключается пожизненно, сменить жену на более молодую или богатую больше нельзя и взять себе еще двух-трех женщин – тоже нельзя. Твоя супруга с тобой пожизненно, она плоть от плоти твоей, она говорит от твоего имени, а брачные узы столь же прочны, как и кровные.

Этот переворот в сознании происходил, конечно, постепенно и затрагивал самые разные сферы жизни. Связан он был во многом с тем, что люди все больше начинали воспринимать себя как некую относительно самостоятельную личность, а не только как часть семьи, понимали, что они могут и даже должны что-то решать в своей жизни сами. И в то же время подобная сепарация для людей была некомфортна, и отделяясь в той или иной степени от семьи (в том числе и физически – переехав из деревни в город, например), завязывая новые отношения, они переносили на эти отношения старые привычные формы.

При этом надо понимать, что семейные отношения в Средние века были так же, как и в любые другие времена, далеки от идеала. Родительский деспотизм, сыновняя неблагодарность, соперничество между братьями и сестрами, откровенная вражда между невестками и свекровями и невестками и золовками, стремление сыновей вырваться из-под отцовской и материнской власти – все это совершенно типовая картина и для Средневековья тоже. И уж тем более внутрисемейная вражда обострялась, когда в игру вступали деньги и власть – редкий король или крупный вельможа мог воспитать сыновей так, чтобы те не перегрызлись из-за наследства.

Плюс к тому надо учитывать саму особенность рыцарства и рыцарской культуры. Это культура соперничества. Оно заложено в самом ее базисе, в самом фундаменте, на которой она построена. Конечно, соперничество вообще является нормой для мужчин, это заложено самой природой – самцы всегда соревнуются между собой, а у некоторых животных и вовсе не терпят другого представителя мужского пола на своей территории. Но рыцарская культура возвела соперничество на новый уровень – соревнования ради самого соревнования. То есть не за приз, не за женщину, не за какие-то материальные блага, а просто ради того, чтобы показать себя. Мальчики из благородных семей жили в атмосфере постоянного соперничества, смотрели на пример старших товарищей и вырастали в твердой убежденности, что самое главное в жизни – быть лучшим.

Так что неудивительно, что отношения между братьями и между отцами и сыновьями чаще всего были далеки от здоровых по нынешним меркам.

Но в то же время факты нам говорят, что, несмотря на постоянное соперничество между собой, когда речь шла об интересах семьи, братья в большинстве случаев тут же объединялись и выступали единым фронтом, приходили друг другу на помощь в несчастьях или в случае опасности.

Да и вообще само слово «брат» было не пустым звуком. Христианское обращение друг к другу – «братья», монастырская «братия», военные «братья по оружию», воинское «братство» – эти термины есть не только в русском языке, в других европейских языках у них есть аналоги. И сложилась эта терминология именно в Средние века. Соперничество соперничеством, но в культурном коде было четко закреплено – нет ничего ближе и надежнее, чем отношения между братьями. Брат брату всегда поможет, брат за брата всегда выступит против любого врага. Какие между ними отношения ни были бы. Поэтому мужчины, организовываясь в те или иные группы, скрепляли связи внутри этих групп вот таким формированием чего-то вроде второй семьи. Причем семьи, где все равны, – все братья. «Братство в его идеализированной версии подразумевало поддержку, верность, любовь и, прежде всего, сотрудничество, – пишет Кэмерон Уэйд Брэдли в своей диссертации Between Brothers: Brotherhood and Masculinity in the Later Middle Ages. – Это должна была быть объединяющая сила и прибежище для мужчин в трудном мире».

Говоря о братствах, конечно, нельзя не упомянуть монашеские ордена. Несмотря на то что мужчины и женщины, уходя от мира, пытались отрешиться и от собственного пола, вплоть до того, что могли рассматривать себя как бесполых существ или, по мнению некоторых современных исследователей, как некий «третий пол», все равно они приносили с собой в монастырь все те же идеи и правила, в которых были воспитаны. А потом отцы церкви «тестировали» на них свои идеи создания идеального общества и идеального человека, а удачные результаты «транслировали» в окружающий мир через проповеди, книги, лекции на богословском факультете и т. д. Так что, по сути, светские братства зиждились на тех же фундаментальных основах, что и монашеские, у которых они и почерпнули саму идею.

Брэдли посчитал, что в бенедиктинском уставе[63] слово «брат» и его производные встречаются 97 раз. Казалось бы, а что тут такого, как они еще должны были называться и обращаться друг к другу?

Вам случалось читать знаменитую, но старую книгу или смотреть старый культовый фильм и удивляться, почему вокруг них до сих пор столько шума, когда там штамп на штампе и штампом погоняет? А потом узнавать их историю и осознавать, что все законы жанра, штампы и стереотипы до этого фильма или этой книги просто не существовали. Они появились именно там и в то время еще не были законами жанра и уж тем более штампами. Наоборот, это было что-то новое, революционное, потрясающее устои. А потом все начали это копировать, и прежний эксклюзив постепенно превратился в банальность.

Так и с уставом святого Бенедикта. Надо понимать, что до него монастырей в привычном для нас виде фактически не существовало. Раннехристианское подвижничество подразумевало уход от мира и жизнь в одиночестве, отшельником, монашеские общины начали формироваться только в III–IV веках. Но у них не было ни общих правил, ни какой-либо системы. Святой же Бенедикт заложил полноценный фундамент монашеского движения и дал ему идеологию, не устаревшую и по сей день.

В числе прочего заслугой святого Бенедикта является и оформление идеи монашеского братства. Все монахи, принимая обет, становились друг другу братьями – членами одной семьи, где не имеет значения все то, что было за стенами монастыря. Сословные предрассудки, знатность происхождения, богатство семьи, национальность – все это оставалось в прошлой жизни. В монастыре все были братьями, все были равны, все должны были любить друг друга братской любовью, помогать друг другу и поддерживать друг друга. И, по заветам святого Бенедикта, как и в обычных семьях, младшие были обязаны уважать старших. Предполагалось, что это единственное неравенство, которое может быть в монашеской общине. Революционная мысль для глубоко классового средневекового общества.

С началом эпохи Крестовых походов возникло такое необычное явление, как воинствующие монахи с рыцарским статусом. Церковь не просто направила мирян отвоевывать Святую землю, но и благословила духовных лиц тоже взять в руки оружие. Можно долго обсуждать, какие социально-экономические, политические, культурные и психологические причины побуждали молодых мужчин из хороших семей, воинов, принимать обет безбрачия и подчиняться жесткому монашескому уставу, но факт остается фактом – духовно-рыцарские ордена в XI–XIII веках росли как грибы.

Как пишет доктор Кен Мондсшейн в статье «Рыцарство и посвящение в рыцари», «духовно-рыцарские ордена были, пожалуй, самым явным связующим звеном христианства и насилия. В самых общих чертах это были монашеские ордена рыцарей и их вассалов, основанные для оказания помощи в защите Святой земли. Хотя государства крестоносцев были окончательно потеряны к концу XIII века, военные ордена играли важную роль в Балтийских крестовых походах позднего Средневековья и в борьбе против османского господства в Средиземноморье в начале Нового времени.

Первый из этих орденов, госпитальеры (также называемые рыцарями Святого Иоанна), на самом деле был основан в 1020-х годах, еще до Первого крестового похода, с целью оказания помощи больным и раненым паломникам, направлявшимся в Святую землю.

Орден тамплиеров возник около 1120 года. Потеря Святой земли ослабила мотивацию тамплиеров и в сочетании с непомерным богатством, приобретенным орденом, послужила причиной его роспуска в 1312 году.

Ордена крестоносцев отличались дисциплиной, но, что более важно, они четко связывали военную службу со служением Богу. Христианизация milites была завершена: борьба от имени Церкви могла рассматриваться как достойная и даже ведущая к спасению».

Во всем, кроме военного дела, духовно-рыцарские ордена жили по тем же правилам, что и обычные монашеские. Разумеется, у каждого был свой устав, но, по сути, все они были основаны на тех же правилах, сформулированных еще святым Бенедиктом. То есть это были братства, состоящие из братьев-монахов, только вместо трудового послушания у них было военное. А так – декларировался тот же дух товарищества, взаимопомощи, совместной работы и даже определенной демократии. Идеологическая обработка в духовно-рыцарских орденах, надо сказать, была даже посильнее, чем в обычных, – братья не только должны были любить друг друга и свой орден, но, учитывая особенности их рыцарского воспитания, гордиться, что являются частью этого братства, и как великого позора бояться быть оттуда изгнанными за какой-либо проступок.

Что особенно интересно – не все члены духовно-рыцарских орденов были монахами, принявшими обет, и полноценными членами братства. И тамплиеры, и госпитальеры, и другие менее известные ордена имели довольно гибкую структуру, и в числе их членов бывали светские люди, в том числе и женатые, и даже женщины. Просто у всех был свой статус, свои права и обязанности и своя степень, так сказать, погруженности в жизнь ордена. Где-то была возможность присоединяться к ордену на время, для выполнения какой-то миссии, где-то могли принять супружеские пары (ведь брак нерасторжим), но женщина отправлялась в специальную дочернюю обитель, а мужчина служил наравне с братьями, но все равно полностью одним из них не являлся и мог покинуть орден.

Это очень важный момент – потому что обычные монашеские ордена все же были полностью закрытыми от мира. Богословы и проповедники могли учить мирян, как хорош их образ жизни и как прекрасна идея братства, но только на теоретических примерах. А духовно-рыцарские ордена, во-первых, и сами были постоянно в гуще событий, и их братья много общались со светскими рыцарями и воинами во время походов. А во-вторых, описанная выше возможность пожить жизнью ордена временно, не состоя в нем, позволяла обычным рыцарям, не желающим уходить от мира, познакомиться с их идеалами, проникнуться ими и адаптировать их под себя в мирской жизни.

Несмотря на то, что братание рыцарей и сама идея братства по оружию очень распространены в куртуазной литературе, скорее всего она является отражением процессов, происходивших в рыцарской среде XIV–XV веков. Как я уже писала, в период Позднего Средневековья рыцарство все больше теряло свой изначальный смысл, превращаясь в закрытую благородную корпорацию и одновременно – в некий культурный феномен. Идеи, ритуалы и внешние атрибуты, родившиеся в те времена, когда рыцарство зарождалось и переживало пик своего развития, стали маркерами благородства. И следование им, подражание великим героям прошлого (а чаще – их идеализированным образам из литературы) стало хорошим тоном, а в какой-то степени даже обязанностью каждого истинного рыцаря.

То есть, скорее всего, истории о братских отношениях между великими героями были сильно преувеличены и идеализированы в куртуазной литературе, но они так хорошо вписались в рыцарскую культуру, что стали восприниматься как пример для подражания, и в XIV–XV веках братание и братство по оружию действительно стали нормой среди рыцарей, причем как у молодежи, недавно прошедшей посвящение, так и у знаменитых воинов и даже королей.

Кэмерон Уэйд Брэдли называет такие отношения между рыцарями «искусственным родством», похожим на то, которое должно «существовать между братьями, связанными кровным родством». «В глазах аристократов Позднего Средневековья (и хронистов, которые писали о них), – пишет он, – братство по оружию было квинтэссенцией благородства, и записи договоров и повествования, в которых о нем упоминается, свидетельствуют о его непреходящей привлекательности».

И вот здесь надо отметить, что о братстве по оружию мы знаем не только из хроник и романов, а еще и из вполне официальных документов, потому что многие рыцари оформляли его на бумаге, скрепляя подписями и печатями. Когда мир захлестнула мода всюду искать признаки ЛГБТ, некоторые исследователи даже на полном серьезе утверждали, что это была форма средневекового гомосексуального брака. То, что оба брата по оружию чаще всего были женаты, а христианская церковь крайне жестко осуждала гомосексуализм (и кое-где за него даже смертная казнь полагалась), данных «исследователей» не смущало. Впрочем, из серьезных историков эту теорию никто не поддержал, что, конечно, не помешало подобным слухам курсировать по сей день.

Справедливости ради стоит сказать, что эти теории тоже родились не на пустом месте. Сексуальная революция второй половины XX века среди прочего привела к тому, что любовь стала напрямую и обязательно ассоциироваться с сексом. А если подходить с такими взглядами к Средним векам, то секс там можно найти практически везде.

Христианское мировоззрение было пронизано идеей любви. Прежде всего, конечно, к Богу, но в принципе доброму христианину вменялось в обязанность любить великое множество своих ближних. Как я уже писала в «Блудливом Средневековье» и в «Средневековье в юбке», например, любовь между супругами вообще считалась некой обязательной добродетелью каждого человека.

Если вы хорошие христиане, то просто обязаны полюбить того, с кем вас связало церковное благословение. Причем это одинаково относилось и к мужчинам, и к женщинам.

То же самое можно сказать и о членах семьи – любовь детей к родителям и родителей к детям, а также любовь между братьями и сестрами тоже считалась само собой разумеющимся. И когда рыцари заключали между собою братский союз по оружию, они, соответственно, тоже клялись любить друг друга. «Соглашение между английскими воинами Николасом Молине и Жеаном Винтером от июля 1421 года, – пишет Брэдли, – начинается с заявления: “Во-первых, увеличить любовь и братство [lamour et fraternite], которые уже начались между упомянутыми Молине и Винтером… упомянутые стороны в настоящее время привели друг друга к присяге как братьев по оружию [freres darmes]”». Фруассар пишет, что Ангерран VII де Куси бросился к постели Оливье де Клиссона сразу же, как только услышал о покушении на жизнь своего друга, «ибо они очень любили друг друга, называя себя братьями и товарищами по оружию» [freres et compaignons d’armes].

Договоры о заключении братства по оружию изобилуют выражениями «дорогой и возлюбленный брат» и прочими выражениями, в которых слово «любовь» склоняется на все лады. Брэдли приводит примеры из договора о братском союзе (1370) между такими знаменитыми людьми, как Бертран дю Геклен и Оливье де Клиссон[64]:

«Чтобы постоянно поддерживать добрый мир и любовь между нами и нашими наследниками, мы пообещали, поклялись и договорились между собой о следующих вещах…» И из договора графа Гастона IV де Фуа и Пьера де Брезе, сеньора Варана, графа Эвре, камергера Карла VII и сенешаля Пуату: «Любовь и дружба [любовь и взаимопомощь] превыше всего угодны Богу». Другой исследователь, Элизабет А.Р. Браун, тоже подчеркивает, что «любовь была, пожалуй, самой важной эмоцией, которые ритуальные братья должны были испытывать друг к другу»[65].

Но понятно, что никакой физиологии в таких заявлениях о любви не предполагалось. Для тех времен это было стандартное выражение – когда короли заключали между собой союз для взаимопомощи или мирный договор, они точно так же называли друг друга «возлюбленными братьями» и писали в бумагах, что собираются навек установить между собой «самую совершенную и сердечную любовь». В частности, это выражение было использовано в соглашении французского короля Людовика XI и герцога Бургундского Карла Смелого, которые испытывали друг к другу все что угодно, только не любовь – ни в одном из смыслов этого слова. Однако повсеместное декларирование этой любви само по себе показательно – надо было хотя бы на словах соответствовать рыцарскому идеалу, чтобы оправдывать ожидания общества, а в первую очередь сословия «тех, кто сражается».

На договоры о братстве между рыцарями стоит обратить отдельное внимание. Как минимум очень любопытно то, что в Средние века два рыцаря, братаясь, не просто произносили клятву – на крови, перед алтарем, при свидетелях, как это описывалось в романах, а заключали письменный договор, где прописывали свои обязательства по отношению друг к другу. Не слишком романтично, но зато очень практично.

«Я, Томас, сын короля, герцог Кларенс, клянусь верой своего тела, всеми клятвами, которые может дать любой благородный человек, быть настоящим и хорошим родственником, братом, соратником по оружию и другом во всех случаях моему очень дорогому и любимому кузену Шарлю, герцогу Орлеанскому, и служить ему, помогать, давать советы и утешать его, а также охранять его благополучие и честь всеми способами и всеми силами…» Это первые строчки договора 1412 года между двумя такими важными людьми, как Томас Ланкастер, герцог Кларенс, второй сын английского короля Генриха IV, и Шарль Орлеанский – французский принц из дома Валуа, отец будущего французского короля Людовика XII.

Кстати, именно Шарль Орлеанский является автором первой известной нам валентинки, он написал ее своей второй жене, когда сидел в английском плену: да, братский союз оказался не слишком долгим. Впрочем, учитывая, что отец Шарля, герцог Луи Орлеанский, всего за несколько лет до того обменялся похожими клятвами с бургундским герцогом Жаном Бесстрашным, обещая, «что они будут сражаться против тех, кто захочет сделать что-либо против чести и выгоды каждого из них», а через год был убит по наущению этого герцога, у Шарля, можно сказать, все было отлично. В плену его не обижали, он был на почетном положении, писал стихи, блистал при дворе, а через 25 лет вернулся на родину, где счастливо женился в третий раз – вторая жена умерла, пока он был в плену. Он был трижды женат, все три раза счастливо.

Возвращаясь к их договору с герцогом Кларенсом, следует отметить, что, конечно, это не совсем настоящее братание. У таких высокопоставленных феодалов романтические братания по зову сердца бывали в основном только в рыцарских романах. Такое могли себе позволить сэр Ланселот или Роланд, но реальным принцам приходилось выживать в жестоком мире политических интриг, поэтому все красивые слова о братстве в их договорах – только форма, дань куртуазной традиции, а по сути, договор он договор и есть, деловая бумага, где расписаны обязательства сторон.

Но иногда форма не менее важна, чем содержание, и договор между герцогами Орлеанским и Кларенсом (а также им подобные) – именно такой случай. Подписывая их, принцы не просто заключали некое соглашение, они еще и публично демонстрировали свою приверженность рыцарским идеалам. То есть это была, с одной стороны, показательная преемственность благородных традиций, заложенных королем Артуром и другими легендарными рыцарями, а с другой – принцы как бы транслировали рыцарству, что являются одними из них, первыми среди равных.

С королями и принцами все понятно, но ведь и простые рыцари очень часто оформляли свои братские клятвы договором, где, кроме заверений в вечной дружбе и обещаний помогать и утешать друг друга, прописывались вполне конкретные обязанности сторон. «В контракте Молинье-Винтер, – пишет Брэдли об уже упоминавшемся договоре между английскими латниками Николасом Молинье и Жеаном Винтером, – ответственность за оказание помощи оставалась и после смерти: предусматривалась поддержка будущих вдов, образование будущих детей, финансовая поддержка семей, потерявших близких, а в случае, если оба умрут, не оставив наследников, их имущество подлежало ликвидации для оплаты месс по их собственным душам и душам их близких…

При таких весомых и далеко идущих обязательствах институт боевого братства может оказаться очень дорогостоящим, если один или оба человека подвергнутся нападению, особенно если их схватят и будут удерживать с целью получения выкупа. В контракте Молинье-Винтер было четко указано, каковы будут обязательства каждого названого брата в таких ситуациях, что указывает на то, что плен и выкуп были очень реальными опасностями для средневековых воинов и что договоры братства могли быть использованы для распределения финансовых рисков между обеими сторонами…

С другой стороны, в таких контрактах также был заложен потенциал получения большого вознаграждения. Молинье и Винтер планировали объединить свои военные доходы, разумно их инвестировать, а затем разделить поровну в будущем, когда оба закончат воевать. Идея заключалась в том, что братья по оружию будут заботиться о телах, собственности и общем благополучии друг друга, используя все имеющиеся в их распоряжении средства».

Заключая эти практичные контракты, «братья» не жалели клятв – они ручались не только своей честью, но и клялись на Евангелии и на реликвиях, приносили эти клятвы в церкви, в присутствии самых уважаемых свидетелей, скрепляли договор подписями и печатями. Так что братство по оружию, как пишет Брэдли, «было лояльным, честным и благородным… и было благословлено Богом и церковью».

В идеале, конечно.

Заголовок получился двусмысленный, но этот случайный каламбур довольно точно отражает суть вопроса. Действительно, не только у королей и герцогов договор братания на практике вовсе не означал дружбу и братство до гроба. Среди рыцарей самого разного ранга, от молодежи до прославленных воинов и титулованных особ, случаи нарушения братской клятвы тоже случались. Бывало и так, что недавние «братья» предавали друг друга, обманывали, соблазняли жен и любовниц друг друга или просто при столкновении интересов превращались во врагов, как в уже упоминавшемся «Рассказе рыцаря» или приведенном отрывке из хроник Фруассара.

С другой стороны, нельзя сказать, что такие «кровавые разводы», как метко назвала их Элизабет Браун, были нормой. Современники, рассказывая об этом в хрониках, мемуарах и художественных произведениях, не скрывают своего осуждения. Нарушение братской клятвы можно сравнить с нарушением вассальной клятвы или хотя бы супружеской (особенно женщиной).

Если кому-то это покажется чем-то недостаточно серьезным, я напомню, что в Средние века мужеубийство, например, было не просто убийством, а входило в число так называемых «малых измен» и каралось с максимальной жестокостью – именно потому, что жена нарушала свою клятву верности, данную мужу. Так же наказывалась и измена своему сеньору. Ну а измена королю – это вообще было самое страшное преступление из возможных.

Чтобы осознать, как много в Средние века значила клятва, надо понимать особенности феодального общества. Тот же Брэдли не зря пишет, что его «структура и стабильность зависели от чести, клятв и верности». Как я уже упоминала в начале книги, особенность феодализма, зародившегося в эпоху Каролингов и довольно быстро распространившегося по всей Европе, включая и Британские острова, была именно в том, что, помимо государственного устройства в целом, сословных прав и обязанностей, в обществе устанавливалась добровольная связь со взаимными обязательствами между персонами разного ранга (причем связь всегда лично между ними двумя, без посредников). Целью этой связи было гарантировать старшему по рангу (сеньору) помощь в любых обстоятельствах, и прежде всего на войне, а младшему (вассалу) – защиту и предоставление стабильных средств к существованию, в основном за счет передачи ему в пользование каких-то земель.

Истоком таких вассальных отношений стало германское право – именно оттуда пошел обычай присяги и личной преданности молодых воинов/дворян их вождю/королю, переработанный в христианском духе. Сеньор для вассала в новой системе взаимоотношений становился первым после Бога, а нарушение верности было объявлено самым тяжким из преступлений.

Как это ни удивительно, но весь свод норм, которые регулировали формы и развитие феодальных отношений, а также права и обязанности сеньора и вассала, возник и утвердился благодаря обычаю. И, соответственно, феодальное право также создавалось в основном на основе обычаев. Подчеркиваю: обычаев, не законов! Государства со своими законами существовали сами по себе, а феодальное право – само по себе. Все эти вассальные обязанности и присяга, правила передачи и наследования феода были частью правил, по которым жил правящий класс, но в законах они практически не прописывались.

То есть вся система феодального мира держалась на личных клятвах, отношения «сеньор – вассал» пронизывали общество вертикальными связями и обеспечивали его стабильность. Под залог честного слова.

И брак долгое время тоже держался на том же честном слове – до XIII века в большинстве стран ни церковь, ни священник не являлись обязательными элементами при заключении брачного союза. Они скорее, как и в ситуации с братаниями, обеспечивали большую надежность соблюдения принесенных клятв, но основой были именно произнесенные вслух взаимные обеты брачующихся.

Братания так же, как и браки, укрепляли горизонтальные связи феодального общества. Вассальные клятвы связывали вышестоящих с нижестоящими, а «братство по оружию» – это был союз равных. Полезный для общества, всячески поощряемый власть имущими, продвигаемый куртуазной культурой. Но это был именно договор между двумя людьми – территория чести и обычая, но не закона. В принципе никто не мог серьезно покарать нарушителя братской клятвы, хотя в некоторых случаях вмешивалась церковь, выступавшая гарантом договора, или сеньор, если у него были возможность и желание найти формальный повод для наказания клятвопреступника. Но в целом «братья по оружию» рисковали при нарушении клятвы прежде всего своими бессмертными душами и репутацией в обществе.

А это, скажем прямо, в Средние века было уже немало, поэтому практически все громкие случаи нарушения братских клятв происходили в смутные времена – в разгар войн, междоусобиц и безвластия, когда репутация утрачивала свое значение, а количество грехов на многих рыцарях становилось таким, что одним больше или меньше – было уже не важно. Как Лимузен из истории, изложенной Фруассаром: он ведь и в войне переметнулся на другую сторону, то есть нарушил не только братскую клятву. И хотя Фруассар сохраняет нейтральный тон (потому что Лимузен перешел на сторону французского короля), заметно, что его бывшему побратиму Рэмбо он сочувствует больше.

Поэтому, несмотря на то что договоры между «братьями по оружию» были не всегда надежны, рыцари, как пишет Брэдли, «продолжали становиться братьями по оружию, возможно, иногда даже искренне веря, что это может “поддерживать вечный мир и любовь”…

Идеальное братство предполагало любовь, уважение, взаимную поддержку и сотрудничество… Братство… в своем идеальном виде было явно позитивным институтом, призванным обеспечивать стабильность, поддержку и дух товарищества в опасном мире».

Поскольку популяризация идеи рыцарского братства шла через куртуазную литературу, на ней стоит остановиться отдельно. Чтобы понимать, что представляли из себя отношения реально существовавших рыцарей, надо понимать, на какие образцы они ориентировались, кому подражали.

«Архетипической парой, – пишет М. Беннетт, – были Роланд и Оливье из “Песни о Роланде” и различных других произведений. Хотя самая старая версия “Роланда”, какой мы сейчас располагаем, датируется периодом 1140–1170 годов, эти имена встречаются вместе уже в начале одиннадцатого века. Это свидетельство как древности легенды о Роланде, так и торжества товарищества между воинами. Справедливости ради стоит сказать, что эти отношения являются наиболее значимыми и интенсивно описанными в рыцарской литературе. Связь между Роландом и Оливье выражена значительно более эмоционально, чем между Роландом и его невестой Альдой, сестрой Оливье. Она появляется всего дважды, во второй раз просто для того, чтобы упасть в обморок при известии о смерти Роланда. Альда, однако, занимает центральное место в “гомосоциальной” связи между двумя мужчинами, то есть в том, как мужчины формируют отношения друг с другом ради личной и политической выгоды… Как и многие другие дружеские отношения рыцарей, эти началась с вражды: Роланд попытался похитить Альду и закончил тем, что ввязался в рыцарский поединок с ее братом и защитником».

«Песнь о Роланде» и всевозможные дополнения, рассказывающие о разных периодах биографии Роланда, долгое время считались главным произведением рыцарской литературы, пока не набрал популярность артуровский цикл. Уильям Мальмсберийский, английский хронист XII века, писал даже, что в 1066 году перед битвой при Гастингсе «Песнь о Роланде» исполнил рыцарь-менестрель, который первым хотел нанести удар врагу.

Кого мы, по сути, видим в этой истории? Роланд и Оливье – два наделенных всеми достоинствами рыцаря, прошедших путь от хорошей драки до дружбы навек. Скажем прямо, этот архетип не изжил себя до сих пор, вспомним неувядающую популярность д’Артаньяна, чья вечная дружба с мушкетерами началась тоже с конфликта. При этом они оба прекрасны, но не идеальны, и скорее дополняют друг друга – безрассудная храбрость Роланда уравновешивается рассудительностью Оливье. К сожалению, это не всегда помогает – в итоге они оба гибнут, но Роланд успевает оплакать погибшего друга и от горя даже лишиться чувств.

На этом и аналогичных моментах в куртуазной и рыцарско-героической литературе, когда прекрасные рыцари рыдают, лишаются чувств или кидаются друг другу в объятия, орошая слезами, а также обмениваются поцелуями (что они делают довольно часто), современный читатель нередко начинает подозревать, что их нежная дружба вовсе не так уж чиста и невинна.

Что поделать, во-первых, мы уже пережили сексуальную революцию и привыкли во всем видеть секс, а во-вторых, мы находимся в плену стереотипных представлений о нормальном мужском поведении. Читая средневековую литературу (как, впрочем, и античную или литературу Древнего Востока), надо все время отдавать себе отчет, что привычные нам мужская сдержанность, уверенность, что «мужчины не плачут», строгость мужской одежды и прочие традиционные признаки «настоящего мужчины» – это продукт позднего Нового времени.

Много тысяч лет мужчины носили яркую одежду и обтягивающие чулки, обвешивали себя драгоценностями, периодически становились на высокие каблуки, надевали парики и покрывали лицо макияжем. А еще они рыдали, падали в обморок и охотно выставляли все свои чувства напоказ.

Но все эти шелка, кружева, бантики, чулки, мушки и прилюдные страдания нисколько не умаляли их мужественности. Надушенные кавалеры XVIII века в париках и кружевах дрались с таким же остервенением, как брутальные викинги или грубые ландскнехты. А прекрасные рыцари, рыдающие в объятиях друг друга, на следующей странице романа уже без лишней сентиментальности разрубают противников до седла.

Так что пылкие проявления чувств в рыцарской литературе частично являются отражением того, что в Средние века от мужчин не требовалось сохранять сдержанность а-ля джентльмены XIX века, а частично это просто художественный прием для усиления эффекта. В той же «Песни о Роланде» такие сильные чувства показаны не только между Роландом и Оливье – король Карл, дядя Роланда, обнаружив погибшего племянника, сначала обнимает его тело, потом падает без сознания (дважды), а придя в себя – долго рыдает, рвет на себе волосы, и «стотысячная рать с ним плачет вместе».

В других произведениях картина аналогичная – рыцари рыдают, целуются, падают без чувств, бурно причитают над погибшими и т. д. Так, в созданном в конце XIII века «Романе о Тристане» Томаса Британского и его более поздних версиях сюжет строится на пылкой и безнадежной любви рыцаря Тристана и жены его дяди – королевы Изольды. Там все без иносказаний, Тристан и Изольда – любовники, ради этой любви он нарушает вассальный и родственный долг, а она – свою супружескую клятву. В современных переделках вся жизнь Тристана крутится только вокруг этих отношений, но в романе он, как положено мужчине, занят еще и множеством других дел. И, в традициях рыцарской литературы, у него, конечно же, есть лучший друг – Каэрдин. Тристан влюблен в Изольду, Каэрдин – в ее наперсницу Бранжьену, эти отношения достаточно бурные и нелегкие. А вот между Тристаном и Каэрдином полное взаимопонимание, нежнейшая дружба и готовность всегда прийти друг другу на помощь. И, конечно же, оба то и дело страдают, рыдают, бросаются друг другу в объятия и иногда лишаются чувств: «Слезами оба залились и на прощанье обнялись».

Разумеется, существуют исследования и на тему возможных гомосексуальных связей между рыцарями, начало которым положил американский профессор Джон Босвел. Конечно, он писал свои работы в 1970–1980-е годы, в разгар сексуальной революции, когда секс принято было видеть буквально везде, но Босвел на этом не останавливался и во всем видел конкретно однополый секс, в том числе даже утверждал, что латинский термин «брат» – это эвфемизм слова «любовник», а следовательно, под рыцарскими братаниями скрывается сами понимаете что. Коллеги, правда, его в этом не поддержали.

Здесь надо заметить, что Босвел был не каким-нибудь любителем, а серьезным ученым, работавшим с источниками, знавшим несколько языков и получившим докторскую степень в Гарварде.

Но в данном вопросе все серьезные медиевисты хоть и отметили важность того, что Босвел поднял ранее табуированную тему, сочли его аргументы спорными, доказательства сомнительными, а выводы – притянутыми за уши. Хотя, разумеется, у определенной части общества идея о том, что в Средние века кругом были геи, все описания мужской дружбы в литературе – это завуалированный гомосексуализм, а все церемонии усыновления, братания и т. п. – это завуалированные однополые браки, нашла живой отклик. Так что идеи Босвела живут и здравствуют, хотя никаких новых серьезных аргументов, подтверждающих его теории, с тех пор так и не нашлось.

Босвел, кстати, стал и одним из творцов так называемого современного мифа о сексуальной ориентации Ричарда Львиное Сердце, даже заявлял, что «трудно подвергнуть сомнению единодушие и невозмутимость, с которыми хронисты упоминают сексуальную ориентацию Ричарда I». Под единодушием он, видимо, подразумевал упоминание о том, что некий отшельник в 1195 году велел Ричарду «помнить о разрушении Содома и воздерживаться от незаконных действий», а также запись Роджера Ховеденского о дружбе Ричарда с французским королем. И то и другое позднейшие хронисты, потом историки, потом беллетристы и блогеры действительно переписывали с редкостным единодушием, а в XX веке стали еще и с удовольствием интерпретировать.

Между тем, как пишет Верн Булло, выдающийся американский сексолог и историк медицины, а также пионер научных исследований альтернативного сексуального поведения, в средневековой риторике слово «содомия» было очень многозначным, что, в свою очередь, основывалось на Ветхом Завете. Оно означало как мужеложество, так и анальный секс и даже просто онанизм. То есть всевозможные сексуальные практики, результатом которых является семяизвержение не в женщину с целью зачатия ребенка, а куда-либо еще.

Его поддерживает Джон Джиллингем, известный медиевист, специализирующийся на Анжуйских королях Англии[67], профессор Лондонской школы экономики и политических наук, который к тому же верно заметил, что проблема современных историков во многом не только в сексуальной революции, но и в том, что базовое классическое образование начало уходить в прошлое, и незнание Библии, латыни и базовых теологических концепций для ученых стало нормой.

В принципе единственным серьезным аргументом насчет гомосексуальности Ричарда является запись хрониста Роджера Ховеденского[68]: «Ричард, герцог Аквитании, сын короля Англии, оставался с Филиппом, королем Франции, который оказывал ему честь так долго, что они каждый день ели за одним столом и из одной тарелки, и ночью постель их не разъединяла. И король Франции любил его, как родную душу; и они любили друг друга так сильно, что король Англии был совершенно поражен страстной любовью между ними и дивился ей». Но историки-медиевисты не относятся к ней особо серьезно, поскольку, как я уже писала выше, надо учитывать и средневековый менталитет, и, так сказать, условности жанра.

Джиллингем пишет по этому поводу: «Современному читателю значение этих слов может показаться очевидным. Но было бы ошибкой предполагать, что ритуальные жесты, такие как поцелуи или сон в одной постели, сохраняют одинаковое значение во все века… То, что делали Ричард и Филипп, было не занятием любовью, а политическим жестом». Далее Джиллингем упоминает Уильяма Маршала, делившего постель с Генрихом II, как еще один пример использования мотива совместного ложа в политическом контексте.

Здесь стоит добавить, что мы вновь смотрим на людей прошлого через призму нашего современного восприятия. Сейчас двое мужчин, особенно молодых и зависимых от общественного мнения, лягут вместе в одну постель только в самом крайнем случае, но, к примеру, для них будет совершенно не проблема ночевать в одном номере или неделю ехать вдвоем в одном купе, одной машине и т. п.

Постель сейчас имеет особый, почти сакральный смысл, она сразу наводит на мысль о сексе. В Средние века никому и в голову бы не пришло связывать секс с постелью, путешественники на постоялом дворе или в гостях могли спать на одной постели целой группой – с отдельными комнатами в те времена было плохо, да и с отдельными кроватями тоже, хозяева предоставляли гостям скорее что-то вроде койко-места.

Художественная литература Средневековья и Возрождения, в том числе и фривольная, не раз обыгрывает ситуации, когда двое путешественников спят в одной постели. У того же Боккаччо в «Декамероне» даже несколько подобных историй. Причем это могут быть и друзья, путешествующие вместе: «Была у хозяина всего одна очень маленькая комнатка, где он, как сумел лучше, поставил три кровати; свободного места оставалось мало, ибо две постели помещались вдоль одной стены комнаты, третья напротив их по другой, так что пройти там можно было лишь с трудом. из этих трех постелей хозяин велел приготовить ту, что получше, для обоих товарищей и уложил их. Затем немного спустя, когда никто из них еще не заснул, хотя они и притворились спящими, хозяин велел в одну из оставшихся постелей лечь дочке, а в другую лег сам с женой». Как нетрудно догадаться, ночью в темноте все то и дело ошибались постелями, и один гость соблазнил дочь хозяина, а другой – жену.

Могли вместе спать и совершенно посторонние люди – в другом рассказе вместе ночуют богатый аббат, путешествовавший со свитой, и молодой рыцарь, случайно к ним присоединившийся. Причем рыцаря сначала положили отдельно, на тюфяк, брошенный на стоявшие в комнате сундуки, но аббат пригласил его разделить с ним постель: «когда ему показалось, что все в гостинице успокоилось, он тихим голосом позвал Алессандро, предлагая ему лечь с собою. Тот, после долгих отговорок, разделся и лег». Аббат, правда, оказался девушкой, так что там все завершилось как раз сексом, но пока он числился мужчиной, рыцарь не ожидал от него никакого подвоха и очень изумился, когда тот начал проявлять к нему странный интерес, и решил, что это «быть может, нечестная страсть». Но тот быстро прояснил свой пол, и все вопросы снялись, к обоюдному удовольствию.

В третьей истории гостья вообще спит в одной постели с хозяевами – заблудившаяся девушка из хорошей семьи просит приют у пожилой бедной пары, у которой в доме просто нет еще одной кровати: «сойдя с коня, она вступила в дом бедняка, поужинала с ними скудно тем, что у них было, и затем, как была одетая, повалилась рядом с ними на кровать».

Что касается королей, то в Средние века для особ такого ранга совместный сон с кем-то в одной постели и вовсе не имел никакой связи с сексом. Короли и с женами-то редко спали вместе, для исполнения супружеских обязанностей они чаще навещали своих супруг в их покоях, а ночи проводили в собственной спальне, собственной постели и нередко в компании телохранителя, оруженосца, секретаря – в общем, кто-то обычно дежурил в королевской спальне, причем такому человеку, судя по сохранившимся свидетельствам, могла ставиться специальная кровать.

Есть даже прорисовка миниатюры, где из большой кровати вбок выдвигается дополнительная кровать, как раз для такого «денщика». Но это изображение нельзя считать полностью достоверным, потому что сама миниатюра, с которой в XIX веке сделали перерисовку, не сохранилась.

Но есть и упоминания о случаях, когда человек, дежуривший в комнате короля, спал с ним в одной постели – обычно это был какой-то особо близкий друг, насколько коронованная особа вообще могла дружить с человеком ниже его по рангу. В частности, подобная ситуация описывается в истории уже не раз упоминавшегося Уильяма Маршала – ему тоже доводилось спать в одной кровати с королем Генрихом II, что было великой честью, свидетельствовало о большом доверии и, к счастью, не испортило репутации обоих этих джентльменов в глазах потомков.

Кстати, в тех случаях, когда короли спали с женами вместе в одной постели, это тоже становилось предметом пристального внимания и даже удостаивалось отдельного упоминания в хрониках и мемуарах. Так, в частности, известно, что Ричард III по возможности спал в одной постели с женой, что исследователями считается серьезным доказательством того, что между супругами была не только любовь, но и настоящая душевная близость.

Ну а что касается Ричарда Львиное Сердце, то нельзя исключать, что у него действительно были бисексуальные наклонности (именно би, потому что известно существование у него любовниц и даже незаконного ребенка), но никаких доказательств этому не найдено.

Были, конечно, и такие рыцари, как сэр Уильям Невилл и сэр Джон Кланвоу, чья взаимная привязанность существовала на самом деле, причем так ярко, словно сошла со страниц рыцарских романов, и в современном, пронизанном темой секса обществе вызывает вполне конкретные подозрения. Эти два рыцаря познакомились примерно в 1373 году, дружили почти двадцать лет, и когда в 1391 году Кланвоу умер, сэр Уильям, как пишет «Вестминстерская хроника»[69], испытал «такое безу-тешное горе, что он больше никогда не принимал пищу и два дня спустя испустил дух».

Невилл и Кланвоу были похоронены вместе, под одним надгробием, на котором щиты с их гербами и забрала их шлемов соприкасаются, что, несомненно, свидетельствует об их очень близких отношениях.

Впрочем, как пишет Морис Кин в Faithful unto Death: The Tomb Slab of Sir William Neville and Sir John Clanvowe, Constantinople 1391, мы не знаем точно, братались ли эти два рыцаря, никаких данных о том, что они официально являлись братьями по оружию, не сохранилось. Зато знаем, что они оба были женаты, причем Невилл даже дважды. Хотя это тоже ни о чем не говорит, кроме того, что оба рыцаря серьезно относились к обязанности продолжить свой род.

Кстати, сэр Джон Кланвоу был, кроме всего прочего, поэтом, автором баллады «Шутка Робин Гуда», другом сэра Джеффри Чосера, и считается, что именно они с Невиллом стали прототипами героев «Рассказа рыцаря» в «Кентерберийских рассказах». Правда, на первый взгляд сходства с их реальной историей там довольно мало. В этом рассказе два друга-рыцаря, связанных клятвой братьев по оружию, влюбились в одну даму, поссорились из-за этого, их пути надолго разошлись, потом они снова встретились, дважды сражались из-за этой дамы, и в конце концов один погиб, а другой на даме женился. Но поскольку Чосер написал этот рассказ еще при жизни Кланвоу и Невилла и есть предположение, что Кланвоу даже был его первым читателем, им было лучше знать насчет сходства, в конце концов нам о них известно очень мало – только про дружбу, кончину и надгробие.

Чтобы закрыть тему, имеет смысл сказать, что гомосексуализм в Средние века вовсе не замалчивался. В частности, о нем упоминают всевозможные морализаторы – те же, что клеймили женские декольте и обтягивающую одежду. Причем используя не только термин «содомия», но и куда более конкретные выражения, не допускающие дву-смысленного толкования. Судя по их сетованиям, подобные сексуальные пристрастия действительно встречались среди молодых дворян. В итальянских городах-государствах они даже стали настоящим бедствием, настолько, что существование борделей поощрялось как способ привития молодежи интереса к гетеросексуальным отношениям.

Упоминался гомосексуализм и в литературе, в том числе в рыцарских романах. Так, профессор Бристольского университета Марианна Эйлз в статье «Средневековая мужская пара и язык гомосоциальности» приводит пример из «Романа об Энее», написанного в районе 1160-х годов, где мать возлюбленной Энея, Лавинии, чтобы отвратить от него свою дочь, обвиняет его в гомосексуализме: «Что ты сказала, безмозглая сумасшедшая? Ты знаешь, кому себя отдала? Этот негодяй из тех, кого женщины не очень интересуют. Он предпочитает противоположное дело: он не ест кур, но очень любит мякоть петуха. Он предпочел бы обнять мальчика, а не тебя или любую другую женщину. Он не умеет играть с женщинами… но ему очень нравятся ягодицы юноши. Разве ты не слышала, как он плохо обращался с Дидоной? Никогда ни одна женщина не получала от него ничего хорошего, и я думаю, что и ты не получишь, от предателя и содомита… Если он найдет какого-нибудь милого мальчика, ему покажется честным и правильным, что ты позволишь тому добиваться своей любви. И если он сможет привлечь мальчика с твоей помощью, он не сочтет слишком возмутительным совершить обмен, чтобы мальчик получал от тебя удовольствие, взамен удовлетворяя его. Он с радостью позволит мальчику сесть на тебя верхом, если тот, в свою очередь, согласится оседлать его».

Нетрудно заметить, что одобрением гомосексуализма тут и не пахнет, обвинение выстроено так, чтобы вызвать максимальное отвращение, а мужчина, склонный к мужеложеству, предстает средоточием всевозможных пороков.

Похожий пример – «Ланваль» Марии Французской[70]. Главный герой этой истории – Ланваль, прекрасный рыцарь короля Артура, которого почтила своей любовью фея, но взяла с него клятву, что он никому о ней не расскажет. Через некоторое время на него обратила внимание королева Гиневра, но Ланваль ее отверг. Тогда она заявила ему: «Мне довольно часто говорили, что ты не испытываешь влечения к женщинам. У тебя есть хорошо обученные молодые люди, с которыми ты получаешь удовольствие». Ланваль возмущенно отверг это обвинение и заявил, что у него есть любовница, которая гораздо красивее королевы. Это уже было нарушением клятвы, но Ланваль к тому же увлекся и сказал, что даже служанки его любовницы тоже красивее королевы. В результате он получил в лице Гиневры смертельного врага – она оклеветала его перед Артуром (якобы Ланваль пытался ее соблазнить), и спасло его в итоге только то, что фея все-таки простила его и явилась, доказывая, что он не лгал насчет того, что у него есть возлюбленная, и она действительно очень красива.

История увлекательная, и, хотя она явно написана по мотивам библейского сюжета об Иосифе и жене Потифара, из нее можно почерпнуть много интересных сведений об обществе XII–XIII веков. Как пишет Стефан Юрасинский, профессор раннеанглийской литературы, Мария Французская создала свое произведение примерно тогда, когда Третий Латеранский собор (1179) предписал отлучать за мужеложество от церкви, и в законах разных стран стала появляться статья, карающая за гомосексуализм смертью.

Более того, в то время существовало очень сложное и многоплановое понятие измены (как преступления), и мужеложество, «преступление против естества», многими рассматривалось как одна из ее разновидностей. То есть обвинение королевы становится опасным вдвойне – приставал к ней, значит, изменил королю, не приставал – мужеложец, изменил естеству, в любом случае полагается смерть. Юрасинский пишет, что в тот период опасность прослыть гомосексуалистом достигла своего пика, и быть неженатым и не имеющим любовницы означало постоянно рисковать оказаться под подозрением, поэтому рыцари не скрывали, а наоборот – демонстрировали свои любовные связи с дамами.

Возвращаясь к героям рыцарских романов и их пылким отношениям с побратимами, стоит заметить, что возлюбленная героя в рыцарской дружбе не третья лишняя, а часто, наоборот, необходимое связующее звено. Например, невеста Роланда и сестра Оливье послужила поводом для их знакомства, а потом Оливье, добровольно отдавая сестру Роланду, как бы скрепил этим их связь, ведь через этот брак они должны были стать уже не просто побратимами, а настоящими родственниками, ближе уже некуда.

Такой подход к отношениям между полами и роли женщины в мужской дружбе вообще характерен для рыцарской литературы. Тристан, пытаясь разорвать безнадежную связь с Изольдой, тоже женится на сестре Каэрдина. Да и возлюбленная Каэрдина, Бранжьена, выступает как некое связующее звено между ними – она наперсница Изольды, и они постоянно говорят об обоих рыцарях.

Во французской поэме «Ами и Амиль» два друга-побратима еще и похожи друг на друга как двойники, и в силу обстоятельств временами вынуждены заменять друг друга не только на публике, но и дома.

И хотя герои постоянно приветствуют друг друга объятиями и поцелуями, в тексте совершенно четко сказано, что оба делят ложе со своими женами, и жены, встречая их, ожидают от них выполнения супружеского долга, что приводит к неловким ситуациям.

«Так, Амиль в облике друга возвращается в Блаи, где Лубия, естественно, принимает его за своего мужа и требует выполнения супружеского долга. Сначала Амиль кладет свой обнаженный меч между собой и своей мнимой женой, что, естественно, не может не встревожить Лубию. Затем он ей объясняет, что врачи предписали ему избегать какого бы то ни было контакта с женщиной, ибо он тяжело занемог. Согласно мнимому предписанию врачевателей, он пользуется этой отсрочкой целый месяц. В не менее трудном положении оказывается его друг Ами. Он, разумеется, одерживает победу над предателем Ардре. Но герой вынужден жениться на прекрасной Белиссанте, ибо такова воля императора Карла. Пусть все принимают его за его друга Амиля (он и подменяет Амиля в этом деле), но, участвуя в таинстве брака, он совершает великий грех, так как, вступая в брак, он должен выполнять свой мужской долг, чего, естественно, ждет девушка…

Ами вступает в брак, но всячески избегает близости жены. Так, лежа в палатке посреди поляны (недалеко от стен Блаи), он уклоняется от ее поцелуев и объятий»[71].

Причем интересно, что, когда Амиль подменяет Ами, тот заранее берет с него слово, что он не вступит в сексуальные отношения с его женой. Вспоминая историю Лимузена и Рэмбо, да и чосеровский «Рассказ рыцаря», можно лишь порадоваться его предусмотрительности.

Закрывая тему, стоит сказать еще несколько слов о распространении идеи братства в городской среде. Не рыцарством единым, не одной только военной элитой была жива средневековая Европа, была там еще одна мощная светская сила – города.

Средневековый город – это вообще особое явление. Укрепленное, густонаселенное поселение с собственными законами и правилами, собственным ополчением и развитыми товарно-денежными отношениями было островком независимости, культуры, богатства и даже в какой-то мере демократии в средневековом сельскохозяйственном, глубоко феодальном мире. Города отстаивали свои права и свои границы, отказывались терпеть над собой власть графов и князей и в большинстве стран являлись естественной опорой королей, поддерживая их в борьбе с самовластием знати. Города были центрами торговли, туда стекались деньги, товары, знания, новшества, там селились передовые и решительные люди.

Тем более что одной из главных городских вольностей обычно была неподсудность горожан кому-либо постороннему, и человек, закрепившийся в городе и проживший там определенное время, становился недосягаем для своего бывшего сеньора, даже если раньше был крепостным. Так и говорили: «Воздух города делает человека свободным».

Это, конечно, стимулировало урбанизацию, и горожане установили это правило сознательно – в основном по экономическим соображением: ведь это способствовало постоянному притоку рабочих рук. Но если смотреть шире – это правило стало революционным для Средневековья, именно оно начало подтачивать изнутри феодальную систему. Ведь принадлежность к городскому сословию означала невероятную для того времени свободу. У горожанина не было сеньора – он не был ничьим крепостным, слугой или вассалом. Не зря слово «гражданин» в большинстве европейских языков происходит от слова «горожанин».

Хотя, надо сказать, у городов, со всем их стремлением к вольности, была поддержка – чаще всего их поддерживали короли, видевшие в городах противовес сепаратистским устремлениям крупных феодалов. Немало вольностей французским городам дал Филипп-Август[72], в определенной степени поощряли самоуправление английские короли после нормандского завоевания и короли Сицилии.

Одной из особенностей, характерных исключительно для средневековых европейских городов, было появление ремесленных и торговых гильдий/цехов. Гильдия или цех – это торгово-ремесленная корпорация, объединявшая мастеров одной или нескольких схожих профессий, или союз средневековых ремесленников по профессиональному признаку. Цех – чешский термин, гильдия – немецкий. В Англии они вообще могли называться корпорациями или ливрейными компаниями. Изначально никакой специальной терминологии не было, где как хотели, там так и называли. Сейчас чаще всего, чтобы не путаться, корпорации ремесленников называют цехами, а торговые – гильдиями.

Но цех или гильдия были не просто профессиональными объединениями, они регулировали практически все стороны жизни своих членов. Цех устанавливал стандарты качества производимой продукции и разрешенное количество подмастерьев и учеников, регулировал цены, длину рабочего дня и количество праздничных дней. Он следил за жизнью своих членов, помогал тем, у кого сложности, а нередко следил и за личной жизнью – к вдове цехового мастера сразу после похорон вполне могла явиться делегация с настойчивой рекомендацией выйти замуж за кого-то из членов цеха, чтобы дело не ушло в посторонние руки. Кроме того, существовали также гильдии, которые вообще не имели отношения к профессии, они объединяли горожан самого разного положения и достатка и являлись чем-то вроде общественных организаций социальной направленности.

Но что профессиональные, что социальные гильдии в своих уставах и вообще в том, что касалось организационной стороны и субординации между их членами, обычно имели большое сходство с монашескими и духовно-рыцарскими орденами. В уставных и прочих документах они часто именовались братствами, а члены гильдий – братьями и сестрами. Смысл этого был все тот же – для людей их цех или гильдия были чем-то вроде второй семьи. А если и не были, то должны были быть, и это четко прослеживается в текстах документов и личных записей. Братства создавались со стремлением сделать их для участников второй семьей, а уж кому это удавалось, кому нет.

«Идеальное братство гильдий включало поддержку других братьев по гильдии, – пишет Брэдли, – которые легко могли пережить трудные времена “великих войн, голода, гибели людей и других эпидемий” той эпохи. Гильдия Святой Екатерины в Норидже[73] обеспечивала нужды обедневших членов, требуя, чтобы “если какой-либо брат или сестра впадет в бедность по воле случая в этом мире, его положению должны помочь все братья и сестры гильдии…” Братство плотников в Лондоне установило аналогичные правила, а также то, которое гарантировало финансовую помощь “любому брату или сестре, которые могут заболеть… так, что не смогут помочь себе сами”. Изготовители поясов из Парижа постановили, что “если какой-либо сирота беден и является ребенком изготовителя поясов, и он желает научиться ремеслу, мастера должны будут обучить его упомянутому ремеслу”, за что они получат плату от братства».

Не оставляли братства своих членов и после смерти – например, «немецкая гильдия плотников двенадцатого века постановила, что если любой мужчина или женщина из братства уйдет из жизни, для его погребения будет выделено четыре фунта воска; и для его бдения назначены шесть человек, которые будут усердно молиться», а все члены братства, которые смогут, придут проводить его в последний путь. Подобные пункты есть в правилах многих гильдий, а у некоторых, как у гильдии Святой Екатерины в Норидже, даже было прописано, что, если умерший будет слишком беден, состоятельные «братья» полностью оплатят его похороны.

Разумеется, гильдии поддерживали своих братьев и сестер не только финансово, но заботились и об их душах. Они оплачивали мессы по покойникам (и собирали средства на это), строили часовни, заказывали художникам религиозные росписи и т. д.

«В то время как среда ремесленников во многих отношениях сильно отличалась от среды военной элиты… – пишет Брэдли, – члены гильдий и дворяне одинаково (теоретически) жили в сообществах христианского братства. Широкое использование гильдиями языка братства в уставах просто показывает повсеместное распространение этого языка и идеала братства в средневековой жизни. Для ремесленников идеальное братство означало быть справедливым, благородным, милосердным и верным даже после смерти». Собственно, и рыцарство в целом, и духовно-рыцарские ордена, и монашеские ордена, и церковные иерархи считали примерно так же.

На городах и их жителях надо немного остановиться отдельно. Как я уже писала, культура маскулинности пронизывала все общество, и каждый мужчина в Средние века должен был быть готов в любой момент взять в руки оружие и стать воином. Так что развлечения английской городской молодежи в этом смысле довольно показательны – они демонстрируют все ту же маскулинность, брутальность и постоянную готовность к войне.

Большинство активных развлечений в средневековом городе, похоже, в принципе было предназначено только для мужчин. Ученики и подмастерья в свободное от работы время развлекались игрой в мяч – предком современного тенниса, футболом – не таким, каким мы его привыкли видеть, но, в общем-то, вполне узнаваемым, борьбой: ну как же молодые мужчины – и без этого! «Лаун-теннис, – пишет Йен Мортимер, – не изобретение XIX века: его ранняя форма, так называемый настоящий теннис, попала в Англию еще в конце XIV столетия. Чосер в “Троиле и Хрисеиде” пишет, что в теннис играют ракетками; кроме того, его упоминают во “Втором спектакле пастухов”, самой интересной мистерии из “Уэйкфильдского цикла”[74].

Впрочем, аккуратных разлинованных кортов вы не увидите. Возможно, не увидите даже и ракеток. Слово “теннис” – это восклицание подающего во время подачи. Если играют без ракеток, то игра называется “ручной мяч”, или “жё-де-пом”. В некоторых городах изданы специальные подзаконные акты, запрещающие играть в теннис на главной улице или в ратуше. Игроки вешают через улицу сетку, и вся улица становится кортом. Если попадете мячом кому-нибудь в окно, то заработаете дополнительные очки. Перекрыв улицу сеткой и швыряясь довольно-таки твердым мячиком, впрочем, молодежь вряд ли добьется особой любви от городских властей».

И, конечно, все поголовно занимались стрельбой из лука! Это был не просто спорт и не просто развлечение, в Англии стрелять обязаны были уметь все простолюдины мужского пола, для того чтобы при необходимости король мог мобилизовать в лучники хоть сто процентов населения страны. Мужского, конечно, хотя сохранилось немало косвенных источников – в хрониках, литературе, живописи, частной переписке, – что из лука активно стреляли и женщины.

О средневековом городском спорте и о том, кто и как им занимался, нам, как это часто бывает с бытовыми подробностями того времени, известно в основном из таких официальных документов, как городские указы и судебные протоколы. Например, в 1422 году в Йоркшире некие Уильям Кинг и Эллис Кок поженились в Пепельную среду[75], и свидетельница помнила, что это произошло, когда большинство мужчин были на игре в футбол. А в 1423 году некий Томас Ньюби доказывал свое алиби тем, что он весь день до захода солнца играл в футбол в компании своих друзей, одному из которых было сорок лет, одному двадцать четыре и одному – двадцать. Кстати, после игры эта теплая компания отправилась – как ни удивительно – в питейное заведение.

Что касается указов, то они нередко запрещали тот или иной вид спорта. Так, в 1385 году для предотвращения больших скоплений людей были запрещены все борцовские поединки в радиусе семи миль от Лондона. Там же, в Лондоне, в 1411 году был издан указ, регламентирующий борцовские поединки в общественных местах, из которого мы в том числе можем почерпнуть, что занимались борьбой представители всех сословий, но в основном молодежь. А также, что в этом, кроме молодых мужчин, также принимали участие и подростки, что указ как раз строго запрещал.

В 1479 году, тоже в Лондоне, были запрещены футбол, теннис, игра в кости и карты. Точнее, это все запретили еще двумя годами раньше, но, судя по указу 1479 года, толку от запрета не было, и его пытались наконец заставить работать. Причем адресован он был подмастерьям, слугам и наемным работникам, то есть самой массовой, небогатой, молодой и активной части населения города, всегда вызывавшей у властей особое беспокойство. Да и неудивительно, потому что именно эта категория жителей обычно была основной составляющей участников всех массовых беспорядков.

«Путешествуя по средневековой Англии, – пишет Йен Мортимер, – вы встретитесь с видом спорта, который многие современники описывали как “омерзительную… самую распространенную, недостойную и бесполезную игру из всех, которая редко заканчивается иначе, как потерей, происшествием или увечьем игроков”. Это футбол.

Такое описание может вам показаться чересчур негативным, но, когда вы увидите хоть один матч, вам наверняка покажется, что происходящее больше напоминает рыцарский турнир, только без оружия. Футбольные матчи часто устраивают на Масленицу. Капитаны двух команд встречаются и определяют, по сколько игроков выйдет с каждой стороны: в праздничной игре между двумя приходами могут участвовать десятки и сотни людей. Размер поля определяется именно количеством игроков. Если играет больше ста человек, то ворота (их ставят по двое с каждой стороны) могут отстоять друг от друга на несколько миль. Если же играют десятина на десятину, то ворота ставят всего в нескольких сотнях ярдов друг от друга. Мячи бывают разные: от маленьких, туго набитых кожаных, похожих на современные крикетные, до больших, сделанных из свиного пузыря, набитого сушеным горохом.

Правила футбола (или “кемпбола”, как его обычно называют, – “кемп” означает “поле”) свои для каждой местности, а то и для каждого матча. Правила офсайда не существует – да и любых других правил, по-хорошему, тоже.

В течение большей части столетия к футболу относился всего один закон – тот, который его запрещал. В 1314 году мэр Лондона запретил играть в футбол в окрестностях города. Эдуард III в 1331 году запретил его по всему королевству, а в 1363 году запретил снова. Почему? Да потому что игра слишком шумная. Она отвлекает от занятий по стрельбе из лука. Из-за нее повреждаются поля и другая ценная собственность, а многие люди получают серьезные травмы или даже погибают. Самый знаменитый случай произошел с Уильямом де Сполдингом. В 1321 году Уильям попросил у папы римского индульгенцию после того, как погиб его друг: тот так сильно врезался в него во время игры в футбол, что нож Уильяма пропорол ножны и вонзился в его друга».

Спорт был возможностью для молодых мужчин продемонстрировать свою силу, ловкость, быстроту, доказать свою мужественность. И по большей части не перед женщинами, а перед другими мужчинами – женщин не на все соревнования пускали даже в качестве зрительниц.

Хотя вот о состязаниях по борьбе осталось как раз немало свидетельств, что этот спорт пользовался большой популярностью именно у зрителей, относящихся к прекрасному полу. В том числе и изобразительных свидетельств – в Псалтыри королевы Марии (1310–1320-е) среди зрителей поединка нарисованы и женщины. Не оставались в стороне и моралисты, сокрушавшиеся о падении нравов и писавшие, что «распутные женщины» ходят смотреть на состязания по борьбе специально, чтобы поглядеть на молодых мужчин и привлечь их внимание. Впрочем, в то время проповедники вообще любили заявлять, что женщина, даже подошедшая посмотреть в окно, уже в опасности, ибо она там может заметить мужчину, обменяться с ним взглядами, знаками и потом совершить грехопадение. Это сейчас нам кажется вполне естественным, что молодые горожанки ходили смотреть на эти поединки как для того, чтобы с кем-то познакомиться с целью брака, так и просто чтобы посмотреть на состязания – развлечений-то было не так уж и много. А в Средние века любая женщина по определению считалась распутной и слабой перед соблазнами плоти, так что в любом самостоятельном шаге или попытке развлечься уже виделась опасность.

Периодически городские власти, как уже было сказано выше, запрещали некоторые виды спорта наряду с картами, костями и другими азартными играми. Причем провинившимся угрожали самым строгим наказанием, вплоть до смертной казни (но вряд ли хоть одного человека за такое нарушение на самом деле казнили).

Причин у этого было несколько, в том числе и та, что разнообразные спортивные соревнования отвлекали молодежь от лучных состязаний, которые, в отличие от всех остальных, не запрещали. Если все остальное было запрещено, то у спортивной молодежи просто не оставалось выбора, как еще проводить свободное время, – только с луком в руках, на благо государства. «Эдуард III запретил футбол в первую очередь для того, чтобы мужчины больше времени посвящали тренировкам с длинными луками, – рассказывает Мортимер. – С 1337 года стрельба из лука и вовсе стала практически единственным видом спорта, разрешенным простолюдинам. В тот год издали довольно экстремальную прокламацию: наказание за любую другую игру – смертная казнь. В 1363 году эту прокламацию переиздали, но в слегка смягченной форме: мужчинам запретили кольцеброс, ручной мяч, футбол, хоккей, охоту с гончими и петушиные бои под страхом тюремного заключения. Король снова подчеркнул, что одобряет только один вид спорта – стрельбу из лука… Мальчики начинают практиковаться с маленькими луками с семи лет, чтобы разработать нужные мышцы, и продолжают тренировки и во взрослом возрасте – отсюда и королевские прокламации 1337 и 1363 годов. Вскоре мужчины начали соревноваться в расщеплении палок, стоящих на земле в сотне ярдов, и рассказывать друг другу истории о народном герое Робине Гуде. А Англия получила самую мощную армию во всем христианском мире».

Но были и другие причины. Частично эти запреты были связаны с тем, что соревновательные виды спорта приводили к расцвету ставок на то, кто победит, то есть превращались в еще одну азартную игру. Данные об этом тоже сохранились в судебных протоколах, например, есть упоминание, как в 1445 году в Йоркшире двое мужчин играли в теннис, а еще несколько мужчин за ними наблюдали и делали ставки.

Другая причина в том, что молодые мужчины, разгоряченные соревнованием, не готовы были достойно проигрывать, и спортивные состязания вполне могли перерасти в драку. И эта драка вполне могла стать очень массовой. Средневековье – это время корпораций, гильдий, землячеств, профессиональных объединений, идентификации себя в качестве членов того или иногда клана и т. д. Времена были такие, что одиночки не выживали, гораздо лучше было быть членом того или иного сообщества. А клич «наших бьют» придумали очень давно.

Горожане и крестьяне дрались с солдатами и моряками, в университетских городах горожане дрались со студентами, то и дело вспыхивали конфликты между гильдиями или между слугами того или иного вельможи. И, конечно, как и сейчас, дрались просто с парнями «не нашего района». Особенно городские с деревенскими – прежде всего на каких-то общих праздниках, где, конечно, много пили.

Поход в паб или таверну, чтобы посидеть с друзьями за кружечкой эля, был еще одним традиционным мужским развлечением. Где же еще обсудить результаты теннисного или футбольного матча, поговорить о женщинах, да и просто отдохнуть от работы? И я пишу совершенно серьезно – не надо забывать, что плотность населения в городах всегда была очень высокой, и молодым мужчинам, по сути, просто негде больше было спокойно посидеть и пообщаться. Если хозяин мастерской мог позвать друзей и к себе, то его подмастерья или слуги вынуждены были идти в питейные заведения. Одни там просто сидели и общались, попивая эль, а другие напивались и лезли в драку.

Несмотря на то что в Средние века спиртные напитки пили все, начиная с детей и заканчивая стариками[76], чрезмерное потребление алкоголя осуждалось. Священники призывали к умеренности, светские власти ограничивали посещение питейных заведений, церковные иерархи составляли правила назначения епитимий за пьянство. Не постоянно, но подобные всплески антиалкогольных кампаний случались с завидной периодичностью.

Тем не менее осуждение пьянства в средневековой христианской Европе никогда не было очень уж жестким, очень долго оно носило скорее воспитательный характер. Еще Августин Блаженный рекомендовал увещевать людей, злоупотребляющих алкоголем, но делать это «не грубо и не жестко», потому что это недостаток, а не преступление. Кроме того, он считал очень важным разделять хроническое пьянство и случайное, когда человек разово выпил лишнего.

Частично такой мягкий подход связан с тем, что христианские богословы были плотью от плоти античных философов, воспитывались на их трудах и унаследовали от них благожелательное отношение к вину как к напитку, дарящему радость и обостряющему ум. Второй причиной можно назвать все ту же сакральную роль вина, заставляющую в принципе считать его благом. И, наконец, надо понимать, что в те времена при отсутствии современных крепких напитков, чтобы напиться до асоциального поведения, надо было сильно постараться. Так что настоящих опасных для общества алкоголиков тогда было в принципе немного.

Из взгляда на пьянство как на естественную человеческую слабость, грех, но довольно простительный, вытекало и отношение к нему представителей закона. Согласно средневековым комментаторам канонического права, пьянство могло быть смягчающим фактором в грехе прелюбодеяния и, предположительно, других грехах. из этого следовало, что доказательство совершения греха пьянства могло уменьшить наказание, налагаемое за совершенное в этом состоянии преступление. Учитывая, что в юрисдикцию церковных судов входили домашнее насилие, прелюбодеяние, оскорбления и диффамация, вполне понятно, что им часто приходилось слышать оправдания: мол, все это совершалось спьяну.

Конечно, это мнение канонистов, но оно отражало отношение к пьянству в обществе в целом. Причем не только в Англии – в Германии и Франции в уголовных судах тоже иногда указывалось состояние опьянения в качестве смягчающего обстоятельства. И своя логика в этом была: я уже писала, что при вынесении приговора учитывалось, был ли у обвиняемого злой умысел. А у пьяного какой умысел, одна глупость.

А. Линн Мартин приводит несколько случаев, когда воры оправдывались состоянием алкогольного опьянения. Они довольно показательны. Один парижанин в 1393 году напился с друзьями, украл две уздечки и решил продать их мастеру, который их сделал. Пьяный идиотизм налицо, и, видимо, это помогло ему смягчить приговор. А вот англичанину Сэмюэлю Уитлеру не повезло – когда его поймали с двумя свиньями и он попытался отговориться, что был пьян, судья ему не поверил и отправил в тюрьму. Еще один преступник, обвиненный во взломе – тяжком преступлении, караемом виселицей, – утверждал, что выпил три литра пива и забрался в первый попавшийся дом, чтобы отоспаться. А в 1426 году один пекарь, пойманный на краже, попросил помилования на основании того, что преступление было совершено в результате долгого пьянства в честь праздника Святого Варфоломея.

Тем не менее пьянство все же включалось в число грехов, и за него полагалось наказание. Было оно, как правило, легким – провести несколько дней без вина и/или мяса. Если же в грехе пьянства был повинен человек духовного звания, наказание ужесточалось – например, за одинаковую невоздержанность в потреблении алкоголя мирянину могли назначить поститься три дня, священнику – семь, монаху – две недели, дьякону – три, пресвитеру – четыре, а епископу – пять недель. В некоторых странах церковь устанавливала еще и отягчающие обстоятельства. Так, в Испании, если пьяницу вырвало, время его епитимьи удваивалось, а если вырвало гостией[77], то утраивалось.

Вообще к пьянству духовенства у всех слоев населения отношение было гораздо более жесткое, чем к злоупотреблению спиртным у мирян. Прежде всего к людям церкви в принципе были более высокие требования, они обязаны были являть собой пример для окружающих. А кроме того, пьянство часто считалось греховным не само по себе, а потому, что приводит к греховным действиям – богохульству и повышенной сексуальной активности, что для духовенства было в разы постыднее, чем для обычных людей. Во многом именно поэтому сохранилось так много информации о пьянстве монахов и священников – эти случаи просто намного чаще фиксировали.

Беспокойство светских властей по поводу зло-употреблений алкоголем стало заметно расти во второй половине XIV века, после эпидемии Черной смерти. Высокая смертность, падение благосостояния, апокалипсические ожидания – все это способствовало росту потребления спиртного. И хотя статистика утверждает, что этот рост был не так уж велик, вероятно, возросло именно злоупотребление – тенденция выпивать много за короткое время, не разбавляя, как раньше, не чтобы утолить жажду и провести время, а чтобы забыться.

В это время значительно выросло количество антиалкогольных нравоучительных историй в литературе, церковь активизировала призывы к умеренности, врачи заговорили о том, что спиртное вредно детям, а светские власти начали ужесточать меры контроля за употреблением алкоголя. В Англии, например, ограничивали число таверн и требовали, чтобы все питейные заведения непременно имели вывеску. В других странах вводились похожие правила в попытках минимизировать количество мест, где можно купить алкоголь. Кроме того, где-то ограничивали время продажи спиртного, где-то повышались налоги, чтобы сделать его менее доступным, а где-то даже запрещалось посещение таверн женщинами. Впрочем, особого толку от этого все равно не было, люди как пили, так и продолжали пить, особенно молодые мужчины – не так уж много у них было способов расслабиться. А этот способ – выпить и подраться – благополучно дожил до наших дней.

В праздники для драк между деревнями или между городскими и деревенскими парнями часто не требовалось никакого повода, они были традиционной частью праздника. В конце XV века у молодежи одной французской деревни был обычай выпивать в ночь накануне первого мая около реки, а парни из соседней деревни приходили их оттуда прогонять. В 1491 году драка оказалась слишком ожесточенной и привела к нескольким смертям, о которых участники говорили, что они не знают, как так получилось и кто убил, было темно, и все были пьяные.

Праздники вообще нередко приводили к подобным происшествиям. В 1335 году студенты Тулузского университета праздновали Пасху, напились, стали нарушать порядок, а когда судья попытался арестовать зачинщика, один из студентов вытащил кинжал и отрезал ему нос, губы и часть подбородка. А в 1393 году члены некого благочестивого братства мирян в небольшом французском городе собрались по случаю крупного религиозного праздника в гостях у священника, там перепились, и один из «братьев» изнасиловал сестру хозяина дома. В 1427 году на таком же празднике член другого подобного братства Жан Рагно убил священника. А одна веселая компания на карнавале в Сен-Севере ужинала вином и сыром, и некоторые стали этим сыром кидаться друг в друга. Один монах начал возражать, ему ответили, чтобы он шел отсюда, он выхватил меч[78] и был убит в последовавшей драке.

Бывало, что пьяные ссоры приводили к массовым столкновениям и даже бунтам. 10 февраля 1355 года, в День Святой Схоластики, в Оксфорде вспыхнули волнения после спора между владельцем одной таверны и несколькими клириками из университета. Они пожаловались на качество поданного вина, что привело к словесной перепалке и обмену оскорблениями. В пылу ссоры кто-то из клириков бросил сосуд с вином в хозяина таверны, за того вступились родственники и соседи, и в итоге между городом и университетом развернулось настоящее побоище, в котором горожане разграбили пять студенческих общежитий и убили около сорока студентов. К сожалению, данных о жертвах с противоположной стороны я не нашла, но можно не сомневаться, что студенты не остались в долгу.

Алкоголь, безусловно, подогревал страсти, но и в таких масштабных столкновениях вряд ли его роль была определяющей. К примеру, во время крестьянского восстания Уота Тайлера в 1381 году группа восставших без всякого дополнительного подогрева напала на поместье в Эссексе, уже там нашла три бочки вина, выпила его, а потом разграбила поместье. А в Лондоне восставшие грабили дома самых ненавистных чиновников, но добравшись до дома епископа Честера, выпили все вино из его погреба и ушли, не тронув остальное. Зато другая компания тоже разграбила чей-то погреб, перепилась и отправилась громить резиденцию герцога Ланкастерского. В целом понятно, что спиртное во всем этом не первично, хотя оно, безусловно, раскрепощало мужчин, делало их более агрессивными и безрассудными.

Женщины, впрочем, тоже иногда попадали в судебные протоколы в связи с пьянством. Но очень редко, и обычно по поводу скандалов, а не убийств, хотя бывали и исключения. Например, в 1301 году пьяная Алиса Кернбетер затеяла драку, оскорбив двух ремесленников крайне грубым ругательством. Кто-то вступился за нее, кто-то за них, и в результате один человек погиб.

Но в целом женщины редко были замешаны в каких-то серьезных столкновениях, разве что становились причиной. Драка была обычным мужским развлечением – способом выпустить пар, продемонстрировать свою мужественность.

Ну а поскольку еще одним классическим мужским развлечением было распитие алкогольных напитков, причем тоже нередко в соревновательном духе (умение не пьянеть в мужской компании ценилось всегда), эти два развлечения – алкоголь и насилие – очень часто шли рука об руку.

После выхода моей недавней книги «Пьяное Средневековье» меня очень много спрашивали, влияло ли в Средние века потребление алкоголя на преступность.

Прежде всего, надо сказать, что статистики по влиянию алкоголя на преступность в Средние века довольно мало, да и та несколько сомнительная. Барбара Ханавальт, конечно, приводит некоторые данные – в частности, что в XIV–XV веках 6 % из 112 убийств, совершенных в Лондоне, и 4,3 % в сельской местности Нортгемптоншира, случились под влиянием алкоголя. А изучение писем с прошениями о помиловании во Франции Позднего Средневековья дают данные, что 9,9 % всех преступлений и 15 % убийств были совершены в состоянии алкогольного опьянения.

Однако А. Линн Мартин, чья специализация как раз связь алкоголя и общественной жизни в Средние века и раннее Новое время, относится к этой статистике скептически, считая, что при ее составлении перепутали причины и следствия.

Большинство убийств в состоянии опьянения произошли в тавернах, пабах и прочих питейных заведениях. То есть в местах, где по определению обычно собирается толпа агрессивных мужчин, играют в азартные игры, крутятся женщины легкого поведения и криминальные элементы. Карл Хаммер в своем исследовании социальной подоплеки убийств в Оксфорде XIV века очень точно отмечал, что у любого молодого взрослого мужчины, связанного с университетом, живущего в восточном Оксфорде и посещающего таверны в поздний час в выходные дни, особенно в пригородах, были очень высокие шансы оказаться замешанным в убийстве в качестве нападавшего, сообщника или жертвы.

Итак, таверна (я буду использовать этот термин для всех подобных заведений, чтобы каждый раз не перечислять) – это публичное пространство, место, где много мужчин, все они в той или иной степени нетрезвые и – как они до сих пор делают в подобных условиях – частенько выясняют, насколько остальные их уважают. А учитывая, что в Средние века практически каждый имел при себе как минимум нож, любая ссора могла быстро вылиться в поножовщину.

Хотя для убийства и нож не всегда нужен. В 1380 году двое мужчин пили в таверне, прежде чем отправиться на работу на виноградники. Позвали еще одного приятеля третьим, тот отказался, так они обиделись и избили его лопатой. А в 1412 году апрельским вечером молодой человек пришел в таверну близ Лиона, чтобы позвать домой выпивавшего там отца, увидел, как того ударом кулака повалили на пол, схватил большой камень и проломил нападавшему череп.

А. Линн Мартин приводит многочисленные примеры пьяных драк и поножовщин, правда, далеко не все они английские, все-таки, несмотря на репутацию нации пьяниц, возникшую еще в период Раннего Средневековья, напивались англичане не больше, чем остальные европейцы.

К примеру, в 1230 году студенты Парижского университета возмутились размером счета за сладкое вино в таверне и полезли в драку. Хозяин позвал соседей и выгнал их вон. Студенты вернулись на следующий день с подкреплением, вооруженные палками и мечами, отомстили за свое избиение и отпраздновали победу новой пьянкой. Вообще многие лезли в драку, когда с них требовали деньги за выпитое. Однажды некая Энн Гийон попросила Бернарда де Конкванса оплатить счет, тот пришел в ярость, назвал ее наглой шлюхой, пригрозил убить, но его вытолкали другие посетители. На улице он продолжал выкрикивать оскорбления, выхватил меч и попытался вернуться, а когда его не пустили, покалечил совершенно постороннего человека.

Провоцирующими факторами были, конечно, азартные игры и проститутки. В 1415 году в Мурано шестеро молодых аристократов из знатных венецианских семей поздно вечером пили с проститутками в таверне Сан-Маттео, а когда ночная стража попыталась их арестовать, они вступили в драку, которая в итоге привела к поножовщине. В Лондоне в XIV–XVI векахнеоднократно издавались указы, запрещавшие публичным женщинам вообще входить в таверны и пивные. Безрезультатно, правда.

В 1276 году в Лондоне некий Роберт играл в азартные игры в таверне, устроил ссору, и в результате погибла его жена Агнес – это, кстати, одна из первых упомянутых в английских документах смертей, связанных с алкоголем. В 1381 году Пьер Мартен, нормандец, играл в кости в таверне, выиграл и решил уйти. Но собутыльники его не отпустили, и дело закончилось дракой.

В 1380 году трое приятелей из графства Вермандуа пили в таверне, а потом одному из них пришло в голову предложить остальным спутникам сыграть в кости, чтобы проигравшие заплатили за всех троих. Два его приятеля проиграли, обиделись, затеяли ссору, и «счастливчик» был убит. Не могу не упомянуть похожий инцидент, произошедший в Дижоне в 1556 году, хоть это уже и за рамками рассматриваемого мною периода. Но там трое мужчин играли не в кости, а в теннис, чтобы определить, кто заплатит за вино! В итоге они подрались с использованием ножей и камней.

Были и совсем странные случаи. В 1388 году в Орлеане школьный учитель зашел в таверну, увидел, что там играют в кости, и спросил, может ли он присоединиться. Но игроки отказали под предлогом того, что игра в кости не является подходящей для школьного учителя. Тот обиделся, затеял драку и был убит. А в 1400 году в Вермандуа один из выпивавших в компании приятелей возмутился поведением другого приятеля, который рыгал и портил воздух. Ссора закончилась поножовщиной.

Еще больше усугубляло ситуацию, когда в таверне собирались представители разных «группировок». Я не зря начала с упоминания Оксфорда: самый яркий пример – это как раз университетские города. Вражда между горожанами и студентами была постоянно и то и дело выливалась в групповые столкновения. Существовала и местечковая вражда между соседними районами города или соседними деревнями. В 1396 году на свадебном пиру в Хондевилье присутствовал молодой человек из соседней деревни Верделот.

Он разбил стакан, вспыхнула ссора, он сбежал, местные вооружились дубинками и пошли его искать, встретили его односельчан… В результате в драке погиб человек (даже странно, что только один).

Подводя итог, скажу, что нет никакой возможности точно определить, какие случаи насилия произошли под влиянием алкоголя, а какие – на абсолютно трезвую голову. Да и сколько алкоголя человек должен был выпить, чтобы его считать хотя бы слегка пьяным? Все же помнят, что в Средние века эль и вино были обычными повседневными напитками, пусть они и были гораздо слабее современных. И никаких алкотестеров не существовало, поэтому точно определить, пьян ли участник конфликта, было невозможно. Так что реально статистика средневековых преступлений на почве алкоголя учитывает в основном те преступления, которые произошли в питейных заведениях, где участники по определению должны были быть нетрезвыми. А это, в свою очередь, означает, что статистика просто показывает количество преступлений в таких заведениях, но мы по-прежнему не знаем, происходили ссоры и драки на улицах или между соседями спьяну или на трезвую голову.

Средневековые богословы много и убедительно писали о том, что настоящий христианин должен хранить целомудрие, причем, надо отдать им должное, практически не делали в этом вопросе различия между мужчинами и женщинами.

Но на практике все, кроме совсем уж оторванных от жизни идеалистов, прекрасно понимали, что мужчинам всегда и во все времена нужен был секс.

А в Средние века с этим делом были некоторые сложности, поскольку приличные женщины для удовлетворения сексуальных потребностей свободных мужчин были недоступны. Девушкам положено было хранить добродетель, а уж соблазнение замужней женщины – это и вовсе осквернение священных уз брака. Гомосексуализм и даже онанизм строжайше осуждались. О зоофилии и речи быть не могло: за это кое-где смертная казнь полагалась! Порядочный мужчина христианской веры мог изливать семя исключительно в жену, с которой собирался зачать детей. Но вот в чем проблема – половое созревание мальчиков происходило примерно в пятнадцать лет, плюс-минус год – не зря именно такой возраст церковь установила для мужчин в качестве минимального брачного. А женились горожане в Средние века не так уж рано – только самая верхушка, следуя примеру аристократов, иногда ради семейных связей заключала браки между детьми, остальные могли себе позволить жену, только когда «встанут на ноги», то есть примерно после двадцати пяти лет.

То есть довольно большую часть населения города составляли молодые половозрелые мужчины, не имеющие законных и одобряемых церковью и обществом возможностей удовлетворять свои сексуальные потребности.

Что им оставалось делать? Конечно, кто-то крутил тайные романы с замужними женщинами, кто-то соблазнял девиц (за что нередко даже нес наказание, если соблазненная девица обращалась в суд), кто-то не брезговал насилием – в ночное время женщине без сопровождения на улице действительно было крайне опасно появляться. Но большинство все же выбирали надежный и наименее противозаконный вариант – шли к проституткам.

Роберт Фоссье называет проституцию в Средние века социальным регулятором. Проститутки удовлетворяли ради сохранения порядка «не-удержимые инстинкты молодежи или даже зрелых людей». Изучая документы – судебные, изобразительные, нарративные, он пришел к выводу, что «далекая от того, чтобы добиваться воплощения такой безрассудной утопии, как искоренение проституции, о чем во все века мечтали наивные либо невежественные моралисты, средневековая церковь видела здесь единственно допустимую уступку тирании пола – разумеется, она осуждала проституцию, но плотно ее контролировала».

Действительно, блуд со свободными распутными женщинами оказывался в глазах общества и церкви меньшим из зол – конечно, грехом, но хотя бы не преступлением. Богословы даже пытались подвести идеологический базис под лояльное отношение церкви к проституции – так, автор одного трактата XIII века сравнивал проституток с купцами, потому что они тоже продают товар – свое тело – и так же, как купцы, имеют право получать деньги за этот товар. Поэтому то, что они берут деньги, – вовсе не грех. Порочной и бесстыдной продажная женщина, по мнению автора трактата, становится лишь тогда, когда начинает получать удовольствие от своей работы.

И даже сам Фома Аквинский, великий теолог и Отец Церкви, утверждал, что проститутка не совершает ничего плохого, беря деньги за свою работу. Она плоха тем, что оказывает сексуальные услуги клиентам, но не тем, что берет за это деньги. Фактически он тоже признавал, что это всего лишь работа, потому что заявлял, что церковь может брать с проститутки десятину и принимать ее пожертвования (хотя в идеале – только после того, как она оставит свое занятие и покается).

Хотя в качестве примеров я привожу в основном Англию, современные исследования вопроса средневековой проституции показывают, что по всей Европе ситуация была примерно одинаковая. Практически везде городские власти рассматривали публичные дома как меньшее из зол, способ снизить градус сексуального напряжения у молодых неженатых мужчин и предотвратить куда большие проблемы, такие как изнасилования, соблазнения девиц и замужних женщин и расцвет гомосексуализма. Насчет последнего – да, такая причина называлась совершенно официально. Рут Каррас в своем исследовании по истории проституции пишет, что, в частности, во Флоренции, где исторически, как и в других итальянских городах, уровень гомосексуальности всегда был выше, чем в других странах, бордели считались средством, уменьшающим популярность содомии. Более того, считалось, что, вкусив платной любви у проституток, молодые мужчины поймут, что гетеросексуальные отношения вполне приятны, и с большей охотой станут искать себе жен.

Забавно, что в Венеции, где эта проблема, по-видимому, стояла еще острее, в 1480 году появился указ, что женщины не должны коротко стричь волосы на мужской манер, поскольку они это делают для того, чтобы «скрыть свой пол и угодить мужчинам, притворяясь мужчинами, что является формой содомии».

Немцы, в отличие от итальянцев, всегда были скорее традиционалистами, поэтому в законах германских государств чаще звучит, что публичные дома открываются для предотвращения насилия над женщинами. В Мюнхене так прямо и написали, что это ради того, чтобы не причиняли зла «женам и девицам».

Так что проституция в Средневековье достаточно быстро превратилась в легальное и регулируемое законом занятие. Разумеется, в каждой стране, а то и в городе, были свои правила – в зависимости от того, насколько город нуждался в услугах продажных женщин.

Коммерческая проституция, как правило, являлась в первую очередь городским явлением из-за относительной анонимности городской жизни и потому, что концентрация населения создает спрос на широкий спектр услуг. Крупнейшими центрами проституции являлись большие торговые города, где всегда было много молодых и надолго оторванных от дома мужчин – купцов, моряков, солдат.

Процветала проституция и в университетских городках, тем более что студенты обычно не имели права жениться, пока не доучатся. Примером средневековой двойной морали является расцвет проституции в городах, где располагались святыни и куда стекались пилигримы. Очень удобно приехать на богомолье, там же разок согрешить (дорога была долгая, жена, если и есть, то далеко), а потом поклониться святыне и отмолить все грехи разом.

Но и в остальных городах без проституток обойтись было сложно! Ученики цеховых мастеров, как и студенты, не могли жениться, пока не закончат обу-чение. Неудивительно, что они были завсегдатаями публичных домов, тем более что с XIV века в ученики стали брать мальчиков не моложе тринадцати лет, к XV веку повысили этот возраст до пятнадцати лет, а учиться приходилось – в зависимости от профессии – от двух до двенадцати лет.

Была еще одна категория постоянных клиентов проституток, хотя о ней предпочитали не говорить вслух. Это священники – после того как им запретили жениться, они тоже вынуждены были посещать «веселые дома». Завести в доме постоянную конкубину означало лишиться сана, а поход к проституткам грозил разве что епитимьей.

Неудивительно, что даже города с населением в 500–1000 жителей имели свои, хоть и небольшие, публичные дома. А кроме «профессионалок», в каждом городе существовали еще и женщины, которые занимались проституцией время от времени, нигде не числясь.

Поскольку общественное мнение было против проституции, каждый раз, когда к власти приходил строго настроенный монарх или Церковь усиливала свои позиции, публичные дома запрещали, а проституток начинали наказывать. Но толку от этого было мало: например, в Лондоне и Йорке запреты на занятия проституцией издавались каждые несколько лет – с конца XIII вплоть до XVI века, но продолжали существовать официальные публичные дома, посещаемые даже представителями высшей аристократии. по одному только количеству этих запретов видна их несостоятельность.

Так, в 1277 году Лондон запретил бордели (то есть закон был направлен именно против организованной проституции, а не против общей безнравственности). Вторично их запретили в 1301 году. Но уже в 1310 году Эдуард II вновь приказал мэру Лондона упразднить бордели, в которых, по его словам, укрывались воры и убийцы.

Когда проституцию в очередной раз запрещали, женщин, ею занимающихся, могли ловить, пороть и заставлять совершать публичное покаяние, – таким образом пытаясь через стыд заставить их отказаться от такого позорного занятия. Если ловили повторно – изгоняли из города. А вот клиентов публичных женщин наказывали очень редко, так что это был самый надежный и безопасный способ блуда. Благо о сифилисе до конца XV века никто даже не слышал.

Были города, которые пытались бороться не с самими проститутками, а с явлением в целом. К примеру, в Ковентри в 1495 году незамужним женщинам в возрасте до сорока лет было запрещено жить самостоятельно, без отца, мужа или опекуна. Исключение делалось только для тех, кто официально работал прислугой и за кого могли поручиться хозяева.

Этим, конечно, развлечения молодых мужчин в городах не исчерпываются. Кроме перечисленных видов спорта, были и петушиные бои, и стрельба по петухам, и что-то вроде кеглей, прототипов крокета, гандбола и хоккея, и многие другие игры. Плюс, как уже упоминалось, были широко распространены азартные игры. Мужчины делали ставки на спорт, играли в кости, к концу Средневековья – уже и в карты. Для умных были шашки, шахматы (правила в которых не всегда были похожи на современные) и «мельница».

О последней сейчас знают далеко не все, а когда-то это был настоящий хит – в нее играли еще в Древнем Риме, а в Средние века ее было уже несколько разновидностей. Кстати, не менее популярна «мельница» была и на Руси. Со временем ее вытеснили другие игры, но совсем она не исчезла, просто сменила название. Недавно одна моя хорошая знакомая, занимающаяся реконструкцией солдатского быта первой половины XX века, нашла «мельницу» в советском сборнике настольных игр, изданном в 1930-х годах. А кто хочет сейчас ознакомиться с этой игрой, может просто набрать в поисковике «игра в мельницу онлайн».

Кроме того, среди молодежи было весьма популярно плавание, благо города в большинстве своем стояли на берегах рек. Почему-то нередко встречается мнение, что в Средние века мало кто умел плавать, между тем это было очень важное умение, популярное развлечение и дешевое средство поддержания гигиены летом – так сказать, «в одном флаконе». Причем популярно плавание было не только у простолюдинов, оно входило в число семи обязательных умений рыцаря наряду с верховой ездой, владением холодным оружием, умением биться на копьях, охотиться, складывать стихи и играть в шашки и шахматы.

К слову о стереотипах – шахматы вовсе не всегда считались такой уж приличной интеллектуальной игрой, в них играли весьма азартно, в том числе на деньги, поэтому их периодически тоже запрещали. В правилах некоторых университетов, что очень необычно на современный взгляд, студентам могли быть разрешены кости, но запрещены шахматы. Впрочем, в университетах периодически что только не запрещали – не только азартные игры или грубые боксерские поединки, но могли, например, ввести запрет на танцы, которые всегда были одним из главных развлечений для представителей всех классов и обоих полов. Или запретить даже музыку, без которой трудно представить жизнь хоть города, хоть деревни, хоть рыцарского замка. У всего этого бывали свои причины, иногда вполне логичные, ну а для историков эти запреты стали ценным источником информации о средневековых развлечениях.

Говоря о запретах тех или иных развлечений для студентов, нельзя забывать, что все студенты в Средние века числились клириками, даже если они учились не на богословов и вообще не собирались делать духовную карьеру. Вся профессура тоже состояла из клириков. А наиболее важным факультетом (кроме некоторых исключений) был богословский, поэтому богословы и диктовали правила.

И, естественно, поскольку им было доверено воспитание молодежи, они пытались воспитать их по заветам отцов церкви максимально добродетельными, чему те изо всех сил сопротивлялись.

И вот здесь надо поговорить о добродетели, как ее понимали в Средние века, и о том, что, несмотря на всеобщее господство маскулинности, в средневековом обществе были такие мужчины, которые намеренно отказывались от своей мужской идентичности и даже в какой-то степени выделяли себя в то, что современные исследователи называют «третьим полом». Ну и других пытались такими же сделать, что далеко не всех причастных устраивало.

Речь, естественно, о сословии «тех, кто молится», то есть о духовенстве. Как пишет Роберт Свенсон, заслуженный профессор средневековой истории Бирмингемского университета, все духовные лица находились в постоянном внутреннем конфликте «между желанием, чтобы священники были ангелами, и их стремлением быть мужчинами». Причем, естественно, быть ангелами им очень мешало наличие на свете женщин.

Конрад Лейзер, профессор средневековой истории Манчестерского университета, пишет, что средневековая церковь как институт «поощряла группы людей одновременно изолировать себя от источников своего беспокойства и начать, по-видимому, успешную работу по внушению своих страхов остальному населению». Роберт Свенсон конкретизирует эти страхи: «Ярые женоненавистнические произведения становятся заявлениями о страхе: по сути, все женщины – насильницы. Однако настоящий насильник остается мужчиной: опасность представляют не женщины, а подавленная мужественность священнослужителей. Здесь женщина не Ева, а яблоко. Вдвойне соблазнительную роль Евы и змея играет мужественность. И все же, не отказавшись полностью от мужественности как сексуального, так и гендерного статуса, было бы почти невозможно избавиться от искушения».

То есть по сути медиевисты, занимающиеся средневековой историей церкви, сходятся на том, что богословская женоненавистническая риторика, так же как и все большее стремление церкви изолировать духовных лиц от любого общения с женщинами, проистекали из понимания, что мужская плоть слаба и большинство мужчин просто рано или поздно не устоит перед искушением. Как просто было бы остаться добродетельным, если бы не было женщин, этих адских созданий, порождающих у мужчин греховные мысли. Но они есть и постоянно мешают бедным мужчинам достичь полного просветления.

Так как же они добивались этого просветления? Для тех, кто был достаточно мотивирован, существовали специальные рекомендации, как справиться со своей мужественностью и приблизиться к бесполости.

Так, Иоанн Кассиан Римлянин[79] писал: «Мужчине требуется шесть месяцев, чтобы взять под контроль ночное выделение спермы: он должен съедать по две буханки в день, пить столько воды, сколько ему нужно, спать три-четыре часа. Он должен избегать любых праздных разговоров и обуздывать чувство гнева. На заключительных этапах ему следует сократить потребление воды и начать прикреплять на ночь к своим гениталиям свинцовые пластины…»

Сразу уточню: непроизвольное ночное семяизвержение в принципе считалось опасным для здоровья и ведущим к обезвоживанию, поэтому что-то подобное многим мужчинам советовали и врачи. Так что не надо считать Кассиана таким уж безумцем. Другое дело, что он это рекомендовал не для спасения от обезвоживания, а по духовным соображениям, чтобы избавиться от телесных желаний. по его мнению, прекращение ночного семяизвержения свидетельствовало о том, что человек преуспел в своих усилиях жить в нравственной чистоте.

Конрад Лейзер пишет, что такие идеи насчет обуздания плоти распространились среди монашества не сразу. Скорее наоборот, ранние богословы учили, что христианин не должен чувствовать себя оскверненным из-за ночных поллюций, это фарисейство и мирская мораль. Это делалось в пику иудаизму, где был культ чистоты и очень жесткое отношение к бесцельному «пролитию семени». Но чем большую силу набирало христианство, тем больше появлялось голосов в пользу того, что «ночные поллюции представляют собой подчинение воли под покровом темноты желаниям плоти. Монах, который не смог сохранить целомудрие в этом интимном смысле, действительно должен воздерживаться от принятия причастия». Ну а собственно Иоанн Кассиан отшлифовал эту идею и довел ее до в каком-то смысле совершенства, оформив аргументами, выводами и практическими рекомендациями вроде процитированной выше.

Однако медиевисты, занимающиеся историей церкви, предостерегают от упрощенного взгляда на это продвижение «третьего пола». Нельзя забывать, что Средневековье, при всей его внешней нелогичности и фанатичности, было очень практичным временем. И почти все, что кажется нам странным и нелепым, имело свои совершенно «земные» причины – бытовые, экономические, политические и т. п.

Борьба за телесную и духовную чистоту духовенства была одновременно и борьбой за власть между светским государством и церковью. Богословы продвигали идею о том, что монахи – это самые чистые, правильные и настоящие христиане. Они преодолели физические искушения, максимально приблизились к ангельскому состоянию, следовательно, именно им можно полноценно доверять.

«Некоторые христиане, – пишет Конрад Лейзер, – казалось, осознали, какой мощный политический рычаг задействован в требовании безбрачия. Мужчина, соблюдающий целибат, мог выдвинуть себя в качестве идеального гражданского лидера, того, кто своим отказом от сексуальных отношений демонстрирует свою полную надежность в качестве стража гражданского порядка. Женатый мужчина по определению привязан к дому и семье: даже с самыми благими намерениями он менее свободен соблюдать общественные интересы, а не частные, династические… В этом контексте язык аскетического очищения проявляется как агрессивная претензия на моральное превосходство».

Были, конечно, и более приземленные аргументы в пользу целибата – в частности, предотвращение создания церковных династий с передающимся по наследству духовным званием и епархией. Ну и, конечно, церковь заботило, чтобы церковные земли так или иначе по различным обычаям или путем ловких манипуляций не перешли в собственность управляющих ими духовных лиц и их семей.

Но в любом случае после григорианской реформы XI–XII веков началось массированное наступление на прежнюю вольную жизнь духовенства и, в частности, его «монахизация», то есть навязывание целибата всем клирикам, а не только монахам, как было прежде.

«Требование к женатому светскому духовенству отказаться от современных им представлений о мужественности, для которых мужская сексуальная идентичность была основополагающей, возможно, было подкреплено изменениями в монашестве, – пишет Свенсон. – XII век, возможно, ознаменовался отказом от специфически религиозной “мужественности”, связанной с монашеством как жизнью, полной сражений и атлетизма. Это может быть отражено в изменении отношения к Христу, когда Крест Победы стал Крестом Унижения; на это также указывает подход, который поместил монахов (и, возможно, в конечном итоге священников) в число нищих, бессильных… Новым затворникам теперь приходилось отвергать светскую мужественность, чтобы достичь своего ангельского статуса».

Но теории теориями, идеи идеями, а физически же клирики оставались мужчинами. Даже те, кому удавалось максимально «укротить плоть», все равно постоянно жили в состоянии опасения, что любой неверный шаг может привести к искушению и все старания пойдут прахом. И если в монастырях, максимально изолировавшись от женского общества, в окружении единомышленников и постоянной идеологической обработки, еще можно было чувствовать себя относительно спокойно, то «белое духовенство», жившее в миру, а также клирики на службе у светских властителей очень часто были на грани нарушения обетов. Один вустерский священник в 1448 году даже попросил разрешения на самокастрацию, настолько он был доведен до крайности жизнью в постоянном напряжении, разрываемый между попытками сдержать свои обеты и сексуальными желаниями. Разрешили ему это или нет, неизвестно, но наверняка нет – в том числе, чтобы не создавать сомнительный прецедент.

А некоторые духовные лица и не пытались приблизиться к ангельскому статусу – многих высокопоставленных клириков от светских феодалов даже отличить было трудно.

В свою очередь миряне вроде как знали, что священник и монах – это не мужчина, а некий «третий пол», но глаза слишком часто говорили им совсем другое. Не зря героями скабрезных средневековых историй, как народных, так и авторских, чаще всего были именно монахи и священники. Глупо было бы думать, что на самом деле все женщины, от крестьянок до знатных дам, стремились избирать себе в любовники духовных лиц. Просто каждый такой случай привлекал повышенное внимание. Любовные отношения между дамой и рыцарем были, как я писала выше, чуть ли не их куртуазной обязанностью, на слишком добродетельных могли даже косо посматривать. Банальный адюльтер горожанки с соседом был тоже делом обычным, и чтобы заинтересовать публику, требовалось расцветить историю какими-нибудь интересными подробностями. А вот любое упоминание про роман с клириком сразу добавляло рассказу пикантность. Причем стоит заметить, что написаны большинство из этих историй были тоже мужчинами, некоторые из которых и сами были клириками.

Церковные иерархи об этом двусмысленном положении тоже знали, поэтому наказания для духовных лиц за блуд, так же как за пьянство или другие беспутства, были строже, чем для мирян. Но ничего не помогало – духовное сословие слишком быстро росло, и в нем было все больше людей, пришедших не за просветлением, а за карьерой.

В некоторых случаях церковь даже предпочитала сдавать позиции, чтобы сохранить лицо. В частности, многочисленные скандалы, связанные с членами духовно-рыцарских орденов, привели к тому, что в некоторых таких орденах обет целомудрия отменили.

Идеология, которая работала во времена расцвета Крестовых походов, с их угасанием оказалась не очень жизнеспособной – оказалось, что большинство мужчин могут быть либо воинами, либо монахами, но не тем и другим сразу. Так что новые рыцарские ордена в основном создавались уже сразу не как духовные, а как светские.

Говоря о «третьем поле», нельзя обойти вниманием и другую сторону медали – кроме мужчин, пытающихся справиться со своей мужской сущностью, были ведь еще и женщины, которые пытались избавиться от своей женственности. И они тоже делали это по духовным соображениям.

Призывая к пути осознанно выбранного целомудрия, раннехристианские философы делали упор на отказе от телесности и на доминировании духа над плотью.

Причем именно в этом вопросе различий между мужчинами и женщинами не делалось, путь целомудрия считался одинаково спасительным и для тех, и для других. И тем и другим для достижения ангельского статуса следовало отказаться от своей гендерной самоидентификации, забыть о половых признаках, быть только человеком, а не мужчиной или женщиной, то есть фактически стать бесполым.

Но не надо забывать, что женщина считалась более низшим существом, чем мужчина, его ухудшенной версией, поэтому и риторика при обсуждении путей просветления для женщин была несколько другая – прежде чем достичь святости, им следовало сначала сравняться с мужчинами. А как это сделать? Стать мужчиной! Не зря «человек» и «мужчина» обычно обозначались одним и тем же словом. Эта идея была широко распространена еще в Поздней Античности и поддерживалась не только христианскими мыслителями. Порфирий – философ-неоплатонист второй половины III века, критик христианства – писал своей жене Марселе[80]: «…Не хлопочи о теле, не видь себя женщиной, ибо и я обратил на тебя внимание не как на женщину. В своей душе избегай всего обабившегося, как если бы тебя облегало мужское тело. Ибо блаженнейшие порождения возникают из девственной души и юношеского ума. Ибо нетленное – из нерастленного; но все, что рождает тело, все боги полагают скверным. Великое воспитание [состоит в том, чтобы научиться] править собственным телом. Часто отсекают некоторые части ради спасения [телесного целого], ты же <ради> [спасения] души будь готова отсечь целое тело. То, ради чего ты желаешь жить, достойно того, чтобы умереть без боязни. Итак, пусть всякий [душевный твой] порыв будет ведом логосом, выгоняющим от нас страшных и безбожных господ, ибо тяжелее рабствовать страстям, чем тиранам. Невозможно быть свободным, находясь под властью страстей. Сколько страстей в душе, столько и жестоких господ».

Христианские философы проповедовали очень похожие идеи. Григорий Нисский, рассказывая о своей сестре Макрине, очень им уважаемой, говорил, что не уверен, можно ли называть ее женщиной, ведь она сумела подняться над тем, что предназначила ей природа. Иоанн Златоуст о своей духовной дочери, диаконисе Олимпиаде, тоже писал, что нельзя называть ее женщиной, потому что она мужчина (в значении «человек»), несмотря на внешность. Святой Афанасий Великий, один из признанных отцов церкви, советовал девственницам отказаться от женского мышления, потому что женщины, которые угождают Богу, будут приравнены к мужчинам. А преподобная Сара Египетская, отшельница V века, сама о себе говорила: «Я – мужчина, не по природе, но по разуму».

Святой Иероним[81]писал: «Пока женщина предназначена для рождения детей, она отличается от мужчины, как тело от души. Но когда она захочет служить Христу больше, чем миру, тогда она перестанет быть женщиной и будет называться мужчиной».

И все было вроде бы хорошо и понятно, философам-аскетам крайне нравилась эта идея возвышения духа над плотью и отказа целомудренных дев от своей женской сущности. Но на практике все оказалось несколько не так, как они себе представляли. Эти идеи положили начало традиции женской «мужественности» – женщины, отринувшие привычный путь, ставшие аскетами и отказавшиеся от своей женственности, стали чересчур похожи на мужчин, они стригли волосы, носили мужскую одежду и вообще вели себя как мужчины.

Патриархальный христианский мир оказался к этому совершенно не готов, несмотря на все высокие идеалы. Женщина не могла быть равна мужчине и обязана была все равно оставаться женщиной, а теоретическое равенство подразумевалось где-то в ином, более совершенном мире. Поэтому неудивительно, что в отношении женщин все идеи о возвышении над природой и бесполости быстро уступили место идентификации обета целомудрия как еще одного, более возвышенного, варианта брака. Со всеми вытекающими, включая подчинение мужчине. Девиц, желающих дать обет целомудрия, уже с IV века начали объединять в монастыри. А все эти раннехристианские практики аскетического отрицания женщинами своего пола и трансгендерного поведения были объявлены еретическими.

Однако, как и многие другие раннехристианские идеи и традиции, подобный женский аскетизм и религиозный трансвестизм оказался довольно живучим.

Официальная церковь могла отрицать и запрещать, но в народе такие отшельники-аскеты любого пола, жившие в уединении (естественно, в монастырях все было только по правилам), всегда пользовались уважением.

И та же Жанна д’Арк – не такой уж феномен, а просто самый известный случай возвращения к раннехристианским идеям. Многие из обвинений в ереси, которые против нее выдвигались, точно так же можно было бы выдвинуть против некоторых общепризнанных святых первых веков христианства.

Возвращаясь к мужчинам, хочу заметить, что не только женщины, стремясь избавиться от своей гендерной принадлежности, носили одежду противоположного пола и вели себя соответственно ей, мужчины поступали похожим образом. Роберт Свенсон даже метко называет средневековых клириков квазитрансвеститами. Одежда священнослужителей отличалась от обычной и была похожа по покрою на женскую, и верхом они обычно ездили по-женски, боком, и не на лошадях, а на мулах. Уильям Мелтон, архиепископ Йоркский, писал, что «оружие священников – это молитвы и слезы», что тоже традиционно считалось женской прерогативой.

Правда, женщины так «возвышали» себя до статуса полноценного человека, а мужчины-клирики, наоборот, демонстрировали таким образом свое смирение и отказ от своего мужского статуса. В некоторых случаях дело доходило до каких-то демонстративных шагов. Так, когда английский писатель и мистик первой половины XIV века Ричард Ролл решил стать затворником, он не вступил в религиозный орден, а поселился в одиночестве, как отшельник, и в знак разрыва с мирской жизнью стал носить женскую одежду, позаимствованную у сестры.

Дополнительную проблему, связанную с двойственным статусом духовных лиц, создавало то, что низшие клирики вовсе не обязаны были соблюдать целибат, а могли жениться. Писари, певчие, мелкие церковные чиновники, юристы церковных судов и т. д. – все они служили церкви, формально являлись клириками (и были, кстати, подсудны церковному, а не светскому суду), но не были рукоположены[82], не принимали постриг, следовательно, не приносили обета безбрачия и вполне могли завести семью.

Проблема же была в том, что, женившись, они перекрывали себе возможность дальнейшей карьеры. В Средние века лучший социальный лифт для представителей всех сословий предоставляла именно церковная карьера. Но серьезно продвигаться по духовной линии можно было лишь после рукоположения.

Эта проблема, кстати, сохраняется до сих пор, и не только у католиков. Я недавно была очень шокирована, узнав, как много среди высших иерархов Русской Православной Церкви разведенных. И это при крайне негативном отношении церкви к разводам. Но сама система не дает другого выхода – все эти иерархи начинали как простые священники, а православный священник обязан быть женатым. С другой стороны, у церкви всегда нехватка кадров, все способные люди на вес золота… но, чтобы делать дальнейшую карьеру, уже надо быть неженатым.

В Средние века клирикам не требовалось жениться, но надо помнить, что все они были молодыми людьми, достигшими полового созревания, – рукополагали не раньше восемнадцати лет, а в большинстве случаев гораздо позже[83]. Поэтому складывалась ситуация, когда в миру жило большое количество молодых мужчин, теоретически рассчитывающих на церковную карьеру, поэтому не желающих жениться и ставить на своих амбициях крест, но формально не связанных никакими обетами. Конечно, кто-то из них был идейным, соблюдающим все ограничения и стремящимся сохранить чистоту, но большинство все-такистремилось нагуляться сейчас, пока есть такая возможность. Поэтому неудивительно, что именно клирики составляли большую часть клиентуры публичных домов, а также были склонны заводить романы с замужними женщинами, на которых точно не придется жениться. Так что дурная репутация духовных лиц, нашедшая отражение в литературе, о которой я писала выше, была в какой-то степени заслуженной.

Правда, все-таки не все клирики стремились к карьере, многие предпочитали жениться и довольствоваться спокойной службой церкви в качестве мирского клирика. И таких становилось все больше, о чем свидетельствует, например, то, что в 1441–1442 годах в Лондоне была создана ливрейная компания (английский аналог гильдии) приходских клириков. То есть изначально приходские клирики были помощниками священника, выполнявшими всякую секретарскую и подсобную работу, а также помогавшими во время богослужения, и эта должность рассматривалась как что-то вроде практики для желающих стать священниками. Но чем дальше, тем больше многие из них предпочитали не принимать сан, а так и оставаться на этой должности. Когда явление стало массовым, они организовались в братство, чтобы отстаивать свои права и интересы, как представители других профессий, а потом добились от короля хартии, ставившей их наравне с другими профессиональными корпорациями, а в 1482 году получили свой герб. Единственное их отличие от остальных ливрейных компаний состояло в том, что они отказались от ливрей, заявив, что их религиозный костюм – уже достаточный отличительный признак и появился он гораздо раньше всех ливрей.

Шропширский каноник и писатель рубежа XIV–XV веков Джон Мирк писал:

Собственно, этот список очень показателен – здесь перечислены все основные проступки, типичные для клириков, уступавших требованиям своей подавленной маскулинности.

Причем, по статистике церковных и епископских судов, чаще всего клириков наказывали за блуд и драки (в том числе и с оружием).

Патрисия Каллум, докторант Йоркского университета, приводит несколько интересных и иногда в некотором смысле даже забавных примеров клириков, чьи преступления и проступки можно уверенно охарактеризовать как гендерные срывы, попытку доказать свою мужественность.

В 1287 году на Рождество в Шропшире был убит капеллан Хью де Уэстон. Как показали свидетели, он, будучи сильно пьяным, подошел к группе мужчин, певших возле таверны, и начал с ними ссориться. В частности, он напал на Джона де Керкубуса, якобы за то, что позавидовал его хорошему пению и тому, что Джон нравился женщинам (для которых, по-видимому, компания и распевала свои песни). Свидетели утверждали, что Хью взял меч, напал на Джона, ударил его по голове и ранил в руку. Джон на коленях умолял его о мире, потом пытался убежать, а когда Хью загнал его в угол, Джон, защищаясь, ударил того ножом в грудь и убил.

В этом деле особенно интересны очень точные одинаковые показания свидетелей, сильно смахивающие на сговор, и явная предвзятость присяжных, не пожалевших для убитого капеллана жестких выражений и заметно симпатизирующих его противнику.

Патрисия Каллум видит в этом как очередной гендерный срыв клирика, у которого, видимо, под влиянием алкоголя вылезла наружу подавленная маскулинность и вылилась в агрессию, так и идеологическое противостояние клириков и мирян. по ее мнению, как было на самом деле, уже не определить, ясно только, что в этом происшествии действительно «были задействованы алкоголь, борьба за благосклонность женщин и оружие».

В 1397 году хоровой викарий[84] Томас де Уоттонбыл обвинен в блуде сразу с тремя женщинами, одна из которых от него забеременела. «Само по себе, – пишет Патрисия Каллум, – это говорило бы нам только о второстепенном священнослужителе, неспособном контролировать свои сексуальные аппетиты, что очень характерно для современного антиклерикального дискурса. Однако обвинение продолжало подробно описывать непристойные истории, которые он рассказывал в различных местных тавернах… В одной из них он утверждал, что познал плотски некую женщину (имя не названо) пятнадцать раз за день и следующую ночь. В другом он сообщил, что лишил девственности семь девственниц в городе Рипон (Йоркшир)».

Вряд ли эти истории были правдивы, больше похоже на типичное мужское пьяное хвастовство, но, учитывая чрезмерные масштабы описываемой им сексуальной выносливости, за этим хвастовством заметны глубокие мужские комплексы, по-видимому, вызванные подавляемой в силу профессии маскулинностью.

Второй случай был в 1421 году, когда также два представителя низших клириков, Ричард Киркеби и Уильям Уайвел, были обвинены в том, что в канун праздника святого Иоанна Крестителя бродили по улицам Йорка вооруженные и в шлемах, что непозволительно для лиц духовного звания, которые не должны брать в руки оружие, а также с гирляндами из цветов или зеленых веток на шее. Клирики признали, что ходили посмотреть на костры[85], но отрицали наличие оружия и шлемов и утверждали, что были одеты согласно своему званию, правда, с венками на головах. Они в итоге отделались только замечанием, но Патрисия Каллум считает, что эта выходка клириков имела целью слиться с мирянами и иметь возможность вести себя так же, как другие молодые мужчины. Праздничные процессии с оружием и в доспехах были очень популярны, и, скорее всего, оба клирика как раз в такой и участвовали.

Надо отметить, что на период Столетней войны, которая к тому времени только-только закончилась, запрет духовенству носить оружие и проливать кровь отменялся, им разрешалось обороняться, по-этому наличие в 1421 году у клириков шлемов и оружия, а также умения им владеть совсем не удивительно. Вообще прежнее требование к духовным лицам отказаться от любого насилия и тем более от оружия к Позднему Средневековью стало чем-то вроде рекомендации. Клирики все больше походили на мирян, и единственным обязательным правилом, отличающим их, оставался только целибат, и тот их заметно тяготил – в эпоху господствующей маскулинности и культуры насилия попытка создать «бесполость» потерпела явный провал. Мужчины, как из них ни воспитывали «ангелов», по-прежнему при любой возможности стремились быть «воинами».