© Артеева Ю., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

– Шмелев, будьте добры, занимайте свое место чуть быстрее.

Наш социолог предельно сдержан и вежлив, как обычно. Я же фыркаю и демонстративно громко защелкиваю кольца на блокноте. Придурок Ярослав всегда опаздывает. Ненавижу таких, если честно. Сами не учатся и другим не дают.

Так. Не отвлекаться. Концентрируюсь на своих строчках. Стучу по парте красной ручкой, потом почти бездумно подчеркиваю определение. Черт! Шмелев сбил, сволочь. Он еще и громко усаживается за парту, скидывает рюкзак на пол, «отбивает пять» своему другу.

Заправляю за уши волосы, машинально смотрю на светлые концы. Я покрасилась только позавчера и к новому цвету еще не привыкла. Нет. Не о том думаю. Итак, социология.

– Из этого определения непосредственно вытекает, что каждая дружба – уникальна, поскольку определяется набором связей, их крепостью и значимостью, – тем временем продолжает Вячеслав Анатольевич, и я с готовностью кидаюсь конспектировать.

– А попроще нельзя? – развязно интересуется Ярик.

Я раздраженно выдыхаю, потому что ненавижу, когда перебивают. Но дурацкому Шмелеву закон не писан. Наш же социолог отвечает обманчиво доброжелательной улыбкой. Перекидывает длинный темный хвост с одного плеча на другое, поправляет очки:

– Ярослав, вы на мои пары приходите просто поспорить? Еще раз напомню, я допускаю разговоры с места, только когда они касаются темы занятия.

– А это разве не касается темы?

Социолог игнорирует выпад и продолжает:

– Если мы обратимся к словарю, то увидим, что дружба определяется там как личные устойчивые отношения между людьми на основе симпатии, уважения, общих интересов, духовной близости, взаимной привязанности и понимания.

– А что насчет дружбы между мужчиной и женщиной? – снова подает голос Шмелев.

Выразительно закатываю глаза, глядя на подругу рядом. Алина понимающе улыбается.

– Ты заткнешься, может быть? – шиплю я, оборачиваясь.

– Гольцман, ты за ручками своими разноцветными следи, – хмыкает этот идиот, – вдруг закончатся, и ты конспект подчеркнуть не сможешь.

– Ярик, ты дебил просто высшего уровня.

Вячеслав Анатольевич резко опускает ладонь на стол:

– Гольцман, Шмелев, вы по-хорошему не понимаете?

Я моментально краснею от стыда, а Ярослав нахально сообщает:

– Так мы опять по теме. Вот с Евгенией я бы дружить точно не стал.

Социолог почему-то улыбается себе в усы, снова поправляет длинный хвост и спрашивает:

– Почему же?

– Ну, вы сказали, что дружба основана на симпатии. А тощая Гольцман мне вообще не нравится.

– Идиот! – бросаю я хмуро, но на самом деле испытываю глубокое удовлетворение. Тощая. Мне нравится это слово. Почти как «стройная». И уж гораздо лучше многих других.

– Ярослав, вы очень буквально восприняли определение. Хоть мне и приятно, что вы все-таки меня слушаете. Вот у вас есть друг, верно? Ктитарев.

– Ну есть, – нехотя отвечает Шмелев, будто сдается, а я торжествую и лезу в пенал за зеленой ручкой.

– Значит, у вас к нему симпатия. Как к человеку. С этим вы спорить не будете?

– Ну.

– Соответственно, мы можем говорить о симпатии как о чувстве, которое возникает не только к девушкам с формами, так?

– Допустим. Но к Гольцман у меня симпатии как к человеку, – выделяет он интонацией, – нет.

Я прикладываю ладони к пылающим щекам. Кому я вообще не стремлюсь понравиться, так это ему. Самый раздражающий персонаж во всей группе, и к тому же вечно меня цепляет. Но такое хамство все равно расстраивает.

– А вы достаточно с ней общались? Потому что в отличие от поверхностного приятельства, дружба – отношение глубокое и интимное, предполагающее не только верность и взаимопомощь, но и внутреннюю близость, откровенность, доверие, любовь, если хотите. Думаете, подобные отношения могут родиться просто так?

Не сдерживаюсь и язвительно говорю преподу:

– Шмелев просто не из тех, кто в состоянии общаться с девушкой дольше недели.

– Да потому что это противоестественно! – вскидывается Ярик.

– Что? Разговаривать?

Мы разворачиваемся друг к другу и сцепляемся раздраженными взглядами. Социолог же замолкает и наблюдает за нами, как за неведомыми зверушками. Всегда так делает, когда его занимает беседа между учениками. Он позволяет нам говорить с места и даже спорить, когда это касается темы занятия. Кажется, Вячеслава Анатольевича даже забавляет то, как мы распаляемся.

– Нет. Дружить с тобой. Или, окей, с любой другой девушкой.

– Это еще почему?

– Ты вроде отличница, а слушаешь плохо. Тебе сказали – дружба основана на любви.

Я указываю на него зеленой ручкой:

– Ты не в курсе, что любовь бывает разная? Матери к ребенку, например. Друзья тоже могут любить друга друга, – я подыскиваю слово, – ну, как родственники.

Шмелев складывает руки на груди и кривит губы:

– Мужчина и женщина не могут любить друг друга как родственники.

– А брат с сестрой?

– Да чего ты пристала к семейным отношениям? Рандомные разнополые люди не могут дружить!

– Могут! Вот мы с Долиным дружим.

Тут Ярик смеется:

– Да твой Долин тебя хочет, сто пудов!

– Ты просто узколобый дебил, – выдаю почти злобно, потому что взбешена до предела.

Здесь, наконец, оживает препод:

– Гольцман, Шмелев, вынужден вас остановить. Диалог был интересным, но взаимные оскорбления меня уже не вдохновляют. Но у меня есть предложение.

– Какое? – пытаюсь переключиться с тупого одногруппника обратно на учебу.

– Сделаете проект, – говорит социолог, – вместе. Утвердим тему и основные тезисы. Проведете исследование. Если сдадите достойную работу, получите автомат за экзамен.

Цветная ручка замирает в воздухе:

– Какой еще проект?

– О разнополой дружбе.

– Но вы же никому не ставите автомат.

– А вам поставлю.

– А если не сделаем? – лениво интересуется Ярик.

– Двойка за экзамен, и отправляетесь на пересдачу.

От возмущения я даже дышать перестаю. Алина аккуратно берет меня за кисть, все еще висящую в воздухе, и опускает мою руку на стол. Двойка. Нормально? Мне – двойку! У меня четверки нет ни одной! Пересдача! Да я слова такого не знаю!

Но в том, что Вячеслав Анатольевич именно так и поступит, сомневаться не приходится. Когда преподаешь гуманитарный предмет в IT-колледже, это, видимо, обязывает к излишней принципиальности. Он вечно стремится доказать серьезность своей науки.

Слышу, как сзади тяжело вздыхает Шмелев. Шепчет другу:

– Меня отец на хрен убьет.

Ктитарев хмыкает:

– Да я в курсе. Так соглашайся, чего ты артачишься?

– С ней?

– Да какая тебе разница?

Шмелев снова тяжело вздыхает. Придурок. Как будто я прямо хочу с ним работать. Предел всех моих мечтаний!

– Я могу, – начинаю я, но голос хрипнет, и мне приходится откашляться и начать заново, – я могу сделать проект одна?

– Нет, Гольцман, в этом и смысл, чтобы исследование о разнополой дружбе проводили девушка и молодой человек.

Я не сдаюсь:

– А я могу взять другого напарника?

– Вы слишком много торгуетесь. Теперь нет. К тому же это прекрасно, что у вас разные взгляды на тему исследования. В споре рождается истина.

Возмущение снова перехватывает мне горло.

– Жень, выдыхай, – Алина наклоняется ко мне и успокаивающе поглаживает по плечу.

– Я согласен, – вдруг говорит Шмелев.

Оборачиваюсь к нему и в немом шоке шарю взглядом по его лицу. Он красивый. И знает об этом. Что делает его характер еще более мерзким. Но черты лица у него, безусловно, как на картинке. Чуть заостренный прямой нос, яркие изогнутые губы, серые глаза со смешинкой. Ямочки на щеках, девчонки по ним просто сходят с ума, я много раз слышала. Он мне улыбается и становится похож на сытого кота. Прищуриваюсь и пытаюсь понять, зачем Яр это делает.

– Да ладно тебе, не хочешь получить автомат? – говорит он. – Нам-то самим не обязательно дружить ради проекта о дружбе, разве нет?

– Ну, – неуверенно начинаю я и почти готова уже признать, что он прав.

Но тут Шмелев все портит. Говорит:

– Давай, Жендос, это не больно.

– Я сто раз просила так меня не называть! – закипаю моментально. – Ты знаешь и все равно каждый раз так делаешь!

– Гольцман, остынь. Давай потерпим друг друга, мне реально нужен этот экзамен, – говорит он внезапно устало.

Я замолкаю, а потом нехотя соглашаюсь:

– Мне тоже.

Алина постукивает меня пальцем по руке:

– Жень, препод.

Я перевожу взгляд на Вячеслава Анатольевича.

– Мы сделаем, – говорю через силу.

– Что ж, вот и чудно. Итак, вернемся к теме. Концепция дружбы появляется еще в Древней Греции…

Я склоняю голову и смотрю в свой идеальный конспект. Я только что согласилась работать со Шмелевым над проектом. У меня что, помутнение рассудка случилось? Очевидно же, что он все испортит. С другой стороны, лучше это, чем пересдача. Меня от одной мысли передергивает.

В конце лекции я собираю ручки в пенал и придерживаю Ярика за плечо, когда он проходит мимо. Тут же отдергиваю руку. Но он остается стоять рядом со мной.

Говорю:

– Задержись, побеседуем.

– О чем? – он нетерпеливо переступает с ноги на ногу.

– Шмелев, – я теряю терпение, – мы с тобой теперь завязаны, нравится тебе или нет. Надо обсудить, как будем делать проект.

– Да ясно как. Ты сделаешь, а я просто примажусь.

От такой наглости я снова немею. Раскрываю рот и удивленно распахиваю глаза. Яр прыскает и со вкусом хохочет:

– Релакс, Жендос. Сделаем все вместе.

– Я же просила не называть меня так!

– Ну, видишь, зато к тебе вернулся дар речи. Ладно, есть идея, Гольцман.

Я недоверчиво смотрю на него исподлобья. Складываю руки на груди. Интересуюсь:

– Какая же?

Шмелев садится на ближайшую парту, взъерошивает темные волосы. Он постоянно зарывается пальцами в свои волосы, и они непослушными вихрами торчат в разные стороны, но выглядят неизменно стильно. Сообщает:

– Теория по большей части будет на тебе, уж извини.

– Не извиняю. Будем делать все пополам. Я за тебя пахать не собираюсь. Понял?

– Гольцман, ты идеалистка, я никогда не сделаю что-то настолько хорошо, чтобы ты была довольна. Тогда какой смысл?

Я раздраженно выдыхаю. Черт дернул социолога дать нам это задание, не иначе. Мы же двух фраз сказать друг другу не можем, чтобы не начать кипеть. Но надо признать, что Ярик прав. Что бы он мне ни прислал, я наверняка буду недовольна и все буду править.

Прикрываю глаза. Пытаюсь взять под контроль эмоции. Снова смотрю в его самодовольное лицо.

Говорю с сарказмом:

– Что по поводу практической части? Или твои идеи закончились на том, что я сделаю всю работу за двоих?

– Нет, – он улыбается, но как-то не очень приятно, – сделаем, как хочет препод. Проведем исследование.

– Какое?

– Пойдешь на свидание со своим Долиным. Проверим, какая у вас дружба.

– Ты вообще не в себе?

– А что? Чем не эксперимент? Очень даже подходит к теме.

Мой голос почти звенит от гнева:

– Оставим даже то, что ты просто придурок и пытаешься меня задеть. Скажи мне, ты слишком тупой, чтобы понять, что один случай – это слишком мало для исследования? Нужно опросить, скажем, сто человек, чтобы свести статистику.

Шмелев цокает языком:

– Не будь такой душной. Если мы опросим сто человек, девяносто из них соврут. А тут все чисто. Не подкопаешься.

– Хорошо, – соглашаюсь я, нащупывая в голове смутную идею, – допустим. Я схожу с Долиным на свидание.

– На три, – тут же перебивает Шмелев.

– На три. Чтобы проверить, реально ли у нас дружба или у нее есть другая, – я с трудом подыскиваю слово, – подоплека.

– Умница, рад, что ты согласилась.

– Но, – выдаю с большим удовольствием, – ты сам должен будешь подружиться с девушкой.

– Чего?

– Того. Все поровну. Я рискую своей дружбой, а ты рискуешь своим статусом хладнокровного мачо. Я иду на три свидания с другом, а ты три недели общаешься с девушкой. Пытаешься завязать дружеские отношения.

Очень довольная собой, я улыбаюсь. Сейчас он откажется. Не будет Шмелев пытаться подружиться с девчонкой, слишком мерзкий у него характер.

Подтверждая мои догадки, он морщится:

– Это тупо.

– Тупо, что ты хочешь сделать из меня подопытную крысу, а сам выйти сухим из воды, разве нет?

Он замолкает и впивается в меня злым взглядом. Вдыхает. Выдыхает. Я улыбаюсь. Собираюсь снова предложить безболезненный вариант с опросом. Но тут Ярик прищуривается и выдает:

– А договорились. Торгово-рыночные отношения, да?

– Да, – говорю недоверчиво.

Согласился? Быть того не может. Наверное, просто хочет доказать мне свою мифическую правоту. Кажется, я недооценила его упрямство. Черт. Но отступать как будто уже поздно. Я молча поджимаю губы. Сдавать назад ведь нельзя. Свое упрямство я недооценила тоже.

Шмелев ухмыляется, кажется, понимая, что я на самом деле блефовала:

– Ну, тогда адьез, Гольцман, вроде все порешали.

– Подожди, – я суетливо достаю телефон из рюкзака, – оставь свой номер.

– Зачем? Хочешь меня склеить?

Я устало тру переносицу:

– Просто скажи номер, Яр.

– Найдешь меня в соцсетях.

– Чтобы ты меня там игнорил? А знаешь что? Можешь не говорить. Вали на все четыре стороны, – я распаляюсь и слишком активно машу руками. – Забыл, что я староста? Думаешь, не смогу узнать твой номер?

– Какая же ты дотошная, – почти стонет он, но все же нехотя диктует мне цифры.

Записываю и поднимаю на него взгляд. Ярик смотрит так, как будто я – отвратительное насекомое. Маленькое, неприятное и ничтожное. Но я плевать хотела на его мнение с высокой колокольни. Поэтому улыбаюсь максимально сладко:

– Встретимся завтра после пар в «аквариуме». Набросаем план теории и практики.

– Уже?!

– Шмелев, если ты собираешься сделать все в последний момент, то должен понимать, что я тебе не позволю.

Тогда он молча уходит, и я просто сверлю взглядом его широкую спину в черной футболке. Ничего, я его достану.

Я убираю в сумку пенал и только тут понимаю, на что в действительности согласилась. Три свидания с Долиным! Зачем? Мы хорошо дружим, и, хоть я уверена в нем и наших отношениях, провоцировать его как-то нечестно. Могу ли я сказать ему об этом? Или это испортит эксперимент?

Застываю, задумавшись. Что важнее? Наша дружба или мой проект? Чувствую неприятное и какое-то липкое беспокойство. Честно ли так поступить с другом? И что вообще подразумевают под собой эти три свидания? Мы и так проводим много времени вместе. Ходим в кино или зависаем где-нибудь в кафе.

Принимаю решение ничего не делать до завтра. Может быть, Шмелев вообще передумает, я почти уверена, что он непостоянный. Сам не захочет заводить дружбу с девушкой. Для него это вообще противоестественно, судя по тому, что я слышала. Девочки в колледже обсуждают его на каждом углу. В туалетах, в столовой, в коридорах.

В кабинет заглядывает Алина:

– Жень, идешь?

– Да, – отмираю я.

Как робот следую за подругой, и мы спускаемся в столовую. Там я беру кофе и больше ничего. Склоняюсь над кружкой и дышу. Пахнет очень вкусно. И не только мой напиток. Здесь пахнет едой отовсюду. Аромат висит в воздухе и настойчиво тянется ко мне с соседних столов. Но мне есть нельзя. Пью кофе в надежде, что он обманет мой пустой желудок. Ничего, потерплю. А дома уже сделаю себе салат, без тонны масла, как тут в столовке привыкли.

– Жень, ты снова не голодная? – спрашивает Алина, уплетая пирожок с картошкой.

– Не голодная, – подтверждаю я, с трудом сдерживая слюноотделение.

Ничего, стерпится. Зато сила воли вырастет офигеть какая. Но я все же тоскливо провожаю взглядом очередной кусок пирожка, который исчезает во рту моей подруги, непозволительно стройной для такого аппетита. Отвернуться, не думать, переключиться.

Делаю глоток кофе.

– Так что вы там со Шмелевым? Договорились? – интересуется Алина с набитым ртом.

Я морщусь, но вовсе не от отвращения:

– Харитонова, блин, ты бы хоть прожевала, не разобрать, что ты там говоришь.

– Разобрались со Шмелевым? – повторяет она уже отчетливее.

Я же снова прихожу в нервное возбуждение:

– А как с ним разберешься?! Придумал какое-то идиотское правило, на которое я сдуру согласилась.

– Какое?

– Ну, вроде как я должна сходить на три свидания с Антоном, а Яр должен три недели пытаться подружиться с девушкой, – уныло поясняю я.

Верчу кружку, наблюдая, как ручка описывает ровный круг.

Подруга же приходит в полный восторг:

– Да ладно?! Это же круто! Я давно говорю, что вам с Долиным надо быть вместе!

Я подавленно молчу. В другой ситуации я бы уже принялась горячо доказывать, что мы с Антоном только друзья. Но сейчас на это нет никаких сил. Я просто снова подношу кружку к губам. И наблюдаю, как в столовую заходит Шмелев, вызывая шепот своих поклонниц. Обвожу взглядом помещение и вижу, что подавляющее большинство девчонок склоняют головы ближе друг к другу, чтобы поделиться эмоциями, стреляют глазами в его сторону. Что за идиотский природный магнетизм!

Раздражаюсь еще больше из-за того, что понимаю – я сейчас пялюсь на него точно так же, как и все остальные. Ну уж нет! Сердито отворачиваюсь.

А ведь в нашем колледже хватает парней. Правда, симпатичных не так уж и много, вот Ярику и достается такое внимание.

– Привет, малышка! – Долин чмокает меня в щеку и приземляется на соседний стул. – Алина, мое почтение.

– Ты только приехал? – удивленно выкатываю глаза.

Он лучезарно улыбается и пожимает плечами. Щелкает пальцем по моей кружке:

– Опять двигаешься на своем топливе?

– Мое топливо – это знания, Антон, – назидательно говорю я.

Он фыркает и громко смеется:

– Ну да, ну да. Как дела, девчат? Чего такие хмурые?

– Это ты слишком веселый.

Алина же со свойственной ей простотой выдает правду:

– Женька со Шмелевым поцапалась на социологии.

– А это что, новость? Малышка, не в первый же раз, ты чего загрустила? – он внимательно всматривается в мое лицо, а я неловко прячу глаза.

– Да им дали проект совместный.

Господи, замолчит она или нет?! В панике я перебиваю:

– Не важно! Не важно. Просто он меня взбесил, как обычно, вот и все.

Почему-то мне не хочется признаваться Антону, на что я согласилась. Даже если завтра мы спокойно поговорим со Шмелевым и отменим эту идиотскую затею, все равно будет ощущение, что я поступила как-то неправильно. Но почему? Я же наоборот говорила о том, что с Долиным у нас крепкая дружба.

Ладно, разберусь с этим позже.

Поэтому перевожу тему:

– Доля, а ты чего приехал? Ради одной пары? Уж прогуливал бы до конца.

– Так сегодня репетиция.

– Ой, а я пропустила, скоро КВН? – Алина облизывает масляные пальцы и берется за кусок пиццы.

Сглатываю слюну и пытаюсь вслушаться в ответ Антона. Рассеянно переспрашиваю:

– Когда?

– Жень, что со слухом? – Доля фыркает, разваливается на стуле и улыбается. – Перед праздниками, в пятницу на следующей неделе.

– Значит, ты учиться до пятницы не собираешься? – сварливо интересуюсь я.

– Ой, бабуль, расслабься.

– Ты бы хоть на первые пары приезжал.

– Жень, все, хорош, – Антон привычно осаживает меня.

Он подбирает с тарелки Алины корку от пиццы и с аппетитом вгрызается в нее.

– Фу, Долин! – кричу я.

Подруга смеется:

– Чего фу? Я ж ее не облизывала.

– Ну да, – подтверждает Доля, пережевывая тесто, – да и вообще это кощунство – оставлять самое вкусное.

Смотрю, как он сосредоточенно ест, и думаю, что Антон, конечно, тоже симпатичный. Не так очевидно красив, как Шмелев, но совершенно точно привлекательный. Тут же злюсь на себя, что сравнила его с придурком Яриком, но уже не могу остановиться. Думаю, что Долин более приятный, все время на позитиве, но не с издевательской ухмылкой, а с лучезарной улыбкой. Он кавээнщик – открытый, смешливый, общительный. Светлый ежик волос, зеленые глаза. И почему он мне не нравится?

Тут же внутренне вспыхиваю. Дожили. Из-за идиотского проекта я, кажется, уже свернула не туда. Нельзя так придирчиво разглядывать друга и выискивать причины, по которым он тебе только друг, понимаете? Идиотизм.

К счастью, Долин смотрит на часы и подрывается с места:

– Ладно, девчат, я побежал. Жень, не расстраивайся из-за Ярика, прими как данность, что вы с ним как кошка с собакой, и не обращай внимания.

Проходя сзади, он мягко толкает меня в затылок и задорно улыбается, когда я возмущенно оборачиваюсь.

– Малышка, не грусти! – кричит он мне уже в дверях столовой.

А я ловлю взгляд Ярика, который ухмыляется со вполне ясным посылом. Кривлюсь и еле удерживаюсь от того, чтобы показать ему неприличный жест.

Внутри все кипит от возмущения. Прямо чувствую где-то в недрах своего тела пузырьки гнева, которые поднимаются вверх и заставляют подпрыгивать крышку моего воображаемого чайника. В этот момент я решаю утереть Шмелеву нос. Он слишком самодовольный! Назло ему схожу на три свидания с Долиным! Только дурак может подумать, что между нами может быть что-то, кроме дружбы. Я докажу Яру, что он не прав. А вот когда он будет пытаться завести дружбу с девушкой, я уж от души покуражусь.

Когда захожу домой, там ожидаемо никого нет. Папа в командировке, мама на работе. А она так рано вообще никогда не возвращается. В коридор выходит мой рыжий кот.

– Привет, Рекс, – шепчу я и присаживаюсь, чтобы погладить животное.

Он довольно урчит. Не уверена, что это радость по случаю моего возвращения, Рекс просто знает, что скоро его накормят.

Я раздеваюсь – куртку на вешалку, ботильоны на полку, сумку отношу в комнату. Там я переодеваюсь в домашний костюм. Перед зеркалом задираю мягкую свободную кофту и придирчиво разглядываю фигуру. Хоть Шмелев сказал, что я тощая, я прекрасно вижу, что это не так, я не слепая. Просто он утрирует, как и всегда. Живот плоский, и я даже вижу очертания пресса, но мне бы хотелось быть более сухой. Идеальной, понимаете? У меня все должно быть идеально.

Иду на кухню, мою руки и распахиваю холодильник. Желудок реагирует радостным урчанием. Ничего, дорогой, сейчас. Достаю овощи, режу помидоры, огурцы, листья салата и редис. Заправляю все это бальзамическим уксусом. Он гораздо менее калорийный, чем масло. Наливаю себе воды с лимоном из графина. И наконец сажусь за стол.

Это моя любимая часть дня. Когда учеба заканчивается, у меня есть законный перерыв на отдых и еду и время побыть наедине с собой. В этот момент я по-настоящему расслабляюсь. Смакуя салат, я прикрываю глаза, делаю глубокий вдох и прислушиваюсь. Ничего. И мне это нравится. Обожаю тишину квартиры. Я никогда не ем под фильм или сериал, это не самая полезная привычка. А я стараюсь, чтобы все было правильно.

Открываю глаза и смотрю в окно. Все серо. Вроде бы весна должна пробуждать природу, но пока март только нагоняет тоску. Блекло, безжизненно, тускло – вот как выглядит мир из моего окна. Салат в моей тарелке – и тот гораздо более красочный.

Когда заканчиваю, сразу загружаю посудомойку, так меня приучила мама. Она ненавидит, когда в раковине стоит грязная посуда. Говорит, это сразу создает ощущение бардака.

Иду в комнату и сажусь за стол. Достаю ежедневник и отмечаю галочками дела, которые сегодня сделала. Проверяю записи на завтрашний день, нехотя добавляю туда встречу со Шмелевым, будь он неладен. Открываю часть, разлинованную точками, и заполняю строки, особо не думая. Это привычка, которая очень хорошо разгружает голову. Я просто излагаю все, что приходит на ум. В основном эмоции от прошедшего дня, но фишка в том, чтобы писать не думая. Я делаю это уже на автомате и потом зачастую даже не перечитываю.

Сажусь за уроки. Обстоятельно и не торопясь выполняю задания. Мой отдельный вид медитации. Забываю обо всем, когда погружаюсь в учебу, и очень люблю это ощущение. Потому что для меня это – безопасное пространство. Тут я все знаю. А что не знаю – с тем легко могу справиться.

Даже не замечаю, как на улице темнеет. В замке ворочается ключ. Отодвигаюсь вместе со стулом и растерянно моргаю – разве уже так поздно?

Иду в коридор. Там мама вешает полушубок в шкаф:

– Привет, зайка.

– Привет. Как день?

– Неожиданно легко, – она убирает сапоги в обувницу, – вот получилось пораньше уйти.

Я машинально смотрю на часы. Девять вечера. Мама перед зеркалом поправляет макияж. В этом она вся. Даже дома она должна выглядеть на все сто.

– Приготовить тебе что-нибудь? – интересуюсь я.

– Нет, зайка, я поела на встрече. Как в колледже?

– Все хорошо, – говорю я и потом вдруг добавляю, не успев прикусить язык, – проект дали по социологии, препод обещал автомат.

– Социолог? Он же не ставит автоматы, – морщится мама, припоминая, и идет к себе в спальню. Я бреду за ней.

– А нам решил поставить.

– Кому это вам?

Черт. Надо было вообще молчать. Так всегда – выболтаю ей сначала что-то, а потом жалею.

– Мне и еще одному парню из группы.

– Какому?

– Мам.

– Что? Нормальный вопрос. Отличник? Вниз тебя не потянет?

– Мам!

– Просто хочу, чтобы ты получила автомат, что такого?

Я смотрю, как она меняет брючный костюм на легкий домашний халатик. Моя мама очень красивая. И фигура у нее что надо. Хотя она никогда не придерживается какой-то особенной диеты. Жалко, что я этого прикола не унаследовала.

– Я получу.

– Вот и чудненько, – она целует меня в щеку, проходя мимо, и ее светлые волосы щекочут мне нос.

– Вот и чудненько, – повторяю я, оставшись в комнате одна.

Щелкаю выключателем, и помещение погружается во тьму. Я же остаюсь в смятении. Стандартная эмоция при общении с мамой. Она вроде бы участливая и заботливая, но во всем чувствуется неуловимая железная хватка юриста. Профдеформация. Или характер. Черт ее знает.

– Жень! – кричит мама с кухни. – Я же говорила тебе ставить тарелки в низ посудомойки!

Я вздыхаю и иду к ней:

– Да, мам, извини, но она же полупустая, какая разница?

– Такая разница, что есть правила, и их придумали не просто так.

– Да какие правила, мам? Это же ты сама и придумала.

– Ты видишь вот эти штырьки? – она надавливает мне на плечо, заставляя нагнуться. – Они тут не без причины. А специально для тарелок. И где? Внизу.

Я закатываю глаза и молча переставляю посуду так, как ей нужно. Разгибаясь, смотрю на маму, которая уже безмятежно наполняет свой бокал вином. Оно холодное, и стекло сразу запотевает. Мама снова выглядит, как белокурый ангел, особенно в своем молочном шелковом халате.

– Так что там с проектом?

– Ничего, – бормочу я, растеряв все воодушевление.

– А какая тема?

– Дружба.

– Что, без конкретики?

– Мам, – я уже откровенно нервничаю, – какая разница? Мой же проект. Я сделаю.

– Но ты же в нем не одна, – напирает она.

– Надо будет, сделаю одна! – рявкаю я. – Спокойной ночи!

И сбегаю в свою комнату. Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Не знаю, что со мной. Я всегда так тянусь к маме – и не могу выдержать рядом с ней и двух минут без истерик. Она всегда так давит! Словами, интонацией, энергетикой. Сразу хочется телепортироваться в любую другую точку планеты. Хотя повода ведь не было. Не было же? Она ничего плохого не сказала, просто интересовалась моей жизнью. Кто-то посчитал бы это за счастье. Я сразу чувствую ощутимый укол совести. Зря я так. Беру из шкафа пижаму и иду в ванную. В коридоре медлю и шагаю дальше, на кухню. Неловко замираю на пороге:

– Мам, извини.

– Ничего, зайка. Ты, наверное, просто устала? Проект – это большая ответственность.

Она сидит, положив ноги на соседний стул, пьет вино, смотрит телевизор. Перед ней тарелка с сыром. Вся эта картинка – идеальная. Как запотевший бокал, как стройные ноги моей мамы, как ее нюдовый свежий педикюр. Хотела бы я быть такой же.

– Да, – бормочу неразборчиво, – большая ответственность.

Захожу в ванную и там тоже пытаюсь расслабиться. Насыпаю соль с лавандой, кладу на лицо тканевую маску, потом сосредоточенно мажусь маслом для тела. Когда выхожу, с мамой уже не заговариваю, хочется просто спать. Расстилаю постель, ложусь на свежее шуршащее белье, от восторга зажмуриваюсь. Но перед сном нужно сделать еще кое-что. Беру телефон и нахожу номер Шмелева. Пишу ему сообщение.

Я раздраженно рычу себе под нос, но ничего не отвечаю, он этого и добивается. Так что просто убираю телефон под подушку. Нужно спать, иначе завтра будут синяки под глазами.

Я сижу в «аквариуме» и нервно барабаню по столу ручкой. В нашем колледже все так называют холл второго этажа – за панорамные окна и стеклянные перегородки, через которые видно лестницу. Здесь и зона со столами для любителей поучиться, и зона с пуфиками для тех, кто в колледж приходит просто тусоваться. Автоматы с едой и кофе – для полноты картины. Многие отсюда вообще не вылезают. Я сама часто здесь бываю, но занимаю обычно дальний стол между окном и кадкой с деревом, там не так шумно.

Я нервничаю, потому что Шмелев опаздывает уже на десять минут и трубку не берет. К тому же я в полном раздрае по поводу дурацкой практической части проекта. Уверена, что Яр меня жалеть не будет. Придумает какую-нибудь гадость, которая непременно испортит мою дружбу с Антоном. И что еще хуже – как насолить самому Ярику, я так и не придумала. По всему выходит, что какую бы девушку я ни выбрала для него, дружбы у них не выйдет. Он просто заведет свои обычные отношения-однодневки и скажет, что я была не права. Мол, мужчина и женщина не могут дружить, вуаля, я все доказал. А я никак не смогу это контролировать!

В тот момент, когда ручка в моих пальцах достигает сверхзвуковой скорости, наконец, появляется Шмелев. Собственной персоной, блин. Черные джинсы, которые сидят идеально, толстовка с небрежно поднятым капюшоном, гул поклонниц, заполняющий помещение. Раздражает каждая деталь. Идет он, конечно, нарочито не торопясь. Здоровается со всеми подряд – с парнями за руку, с девчонками в щеку. Каждую приобнимает за талию, Казанова доморощенный.

Сжимаю губы и прослеживаю его замысловатый путь сквозь полуопущенные веки. Ярик на меня не смотрит, но движется, тем не менее, в мою сторону. Специально бесит меня!

– Привет, Жендос! – наконец говорит он, присаживаясь на стул рядом.

– Еще медленнее не мог идти?

– Ну конечно мог, заучка, но решил, что тебя инсульт разобьет в таком случае. В одиночку проект я точно делать не стану, хотя, – он награждает меня выразительным взглядом, – может быть социолог пожалел бы меня.

– За что это?

– За то, что моя напарница отбыла в мир иной, – он принимает скорбный вид.

– Ты такой идиот, мне даже почти надоело это повторять.

– Ладно, Жендос, признайся, что я просто тебе нравлюсь.

Я едва не задыхаюсь:

– Что?! Лучше ты признайся, Шмелев, – до тебя никак не может дойти тот факт, что в мире существует девушка, которой ты не нравишься!

– Релакс, милая, а то реально кони двинешь.

– Перестань это повторять, – шиплю я, нервно заправляя прядь волос за ухо.

– Давай уже, Гольцман, зачем звала? – он демонстративно смотрит на часы.

– Договориться! Я делать все в последний момент не собираюсь, ясно тебе?

– Окей. Договаривайся.

Я выдыхаю, на секунду опускаю веки. Даю себе мизерную передышку, сжимая в пальцах ручку. Нагретая пластмасса меня как будто успокаивает. Я расправляю плечи и говорю:

– Итак. Будем встречаться дважды в неделю и работать над проектом, – Шмелев закатывает глаза, – также каждый из нас будет вести записи по своей практической части.

– Какие записи?

– Типа дневника. Какие-то выдержки можно будет потом приобщить к работе. И в любом случае по ним будет проще отследить ход эксперимента.

Яр подается вперед и упирается локтями в стол:

– Тебе уже говорили, что ты ненормальная?

– Что тебе опять не нравится?

– Да ты явно с ума сошла. Кто будет так серьезно воспринимать работу по социологии?

Я тоже наклоняюсь вперед так, что чувствую запах его парфюма, и наставляю на него указательный палец:

– Можешь издеваться сколько угодно, я все это уже проходила. Учеба для меня важна, и я не позволю тебе все испортить. Я ни разу не попадала на пересдачу.

– Все бывает в первый раз, Гольцман.

– Да, – я притворно улыбаюсь, – вспомни эту философскую мысль, когда подружишься с девчонкой.

Шмелев склоняет голову набок и изучающим взглядом движется по моему лицу. Наверняка хочет меня смутить, но я не поддамся. Какое-то время так и сидим друг напротив друга, смотрим. Пахнет от него, конечно, приятно. Что-то свежее, но с терпкой ноткой. Как будто классический мужской парфюм грамотно обыграли, придав современное звучание. Вкусно. Я растерянно моргаю, и на секунду даже пугаюсь. Нет, не нужно мне об этом думать. Зачем? Обычный парфюм, что в этом такого.

Яр что-то чует и впивается в меня еще более внимательным взглядом. Я же стараюсь спасти остатки самообладания, переключаю внимание на тетрадь, шуршу страницами, стучу по столу ручкой:

– Так вот, нужно будет вести дневник.

– Я тебе что, барышня из девятнадцатого века? – перебивает он неприязненно.

Я снова сбиваюсь:

– Что за тупой стереотип?

– Не собираюсь я вести сопливые записи.

– Значит, соберись, – рявкаю внезапно для себя самой, – так надо для проекта!

Яр качает головой:

– Меня от слова «проект» уже тошнить начинает.

– Носи с собой пакет. Итак. С моей частью мы уже определились.

Он кивает и ухмыляется. Откидывается на стуле и обводит самодовольным взглядом наш «аквариум». Говорит, подражая моим интонациям:

– Итак. С кем же я должен буду подружиться?

И я понимаю, что была права. Именно этого он и хочет. Замутит с любой девушкой, которую я выберу, а потом предъявит мне несостоятельность моей теории. Да и, если честно, каждая из них будет рада. Я следую за его взглядом и вижу каждый кокетливый взмах ресниц, каждую неестественную вызывающую позу, чтоб их всех!

И в ту же секунду меня настигает неожиданное прозрение. Такое очевидное, что я не сразу понимаю, как я до этого раньше не додумалась.

Подпираю ладонью подбородок и навешиваю на лицо самое безмятежное выражение. Выдерживаю небольшую паузу.

Предлагаю:

– Подружись со мной, Яр.

– Что?

Я наслаждаюсь. В эту секунду я почти счастлива от того, насколько он обескуражен. Смотрит на меня круглыми глазами, приоткрывает свои идеальные губы. Нервно скользит по нижней языком, и это снова сбивает меня с толку. Мне удается не показать своих эмоций, но эта его мужская притягательность начинает всерьез меня беспокоить. Если мы будем встречаться дважды в неделю, а теперь еще и пытаться подружиться, мне определенно стоит отрастить еще более стойкий иммунитет к хулиганскому обаянию Шмелева. Не то чтобы меня это сильно трогало. Но не помешает быть чуть более невозмутимой, да. Именно так.

– Подружись со мной, – повторяю, прищурившись.

– Издеваешься?

– Хочу, чтобы все было честно. Только и всего.

– Выбери другую девчонку!

– С чего это? – спрашиваю едко.

– С того! Не собираюсь я с тобой дружить! – он кажется действительно разозленным.

– Для меня это тоже не предел мечтаний! – выхожу я из себя. – Но придется, Яр. Давай по-честному. Ты придумал для меня сложное задание, а сам хотел обойтись малой кровью. Так вот, у тебя не выйдет.

Он шумно дышит, и я вижу, как дергаются крылья его носа. Сама гоняю воздух в учащенном темпе. Меня настигает странное ощущение. Как будто бы нам нужно срочно все отменить. Разойтись в пространстве и времени, больше не заговаривать и никогда не спорить. Жить свои привычные жизни. Будто дальше, после этой секунды, все будет совершенно иначе. Сложнее, больнее. Я хмурюсь.

Но отступать по-прежнему не намерена. И Яр, кажется, это видит и наконец осознает в полной мере.

Улыбается лишь одним уголком губ. Большего я, видимо, не заслуживаю. Кивает, говорит слишком спокойно:

– Как скажешь, заучка. Будем дружить.

Я сжимаю зубы и улыбаюсь ему через силу.

Говорю:

– Будем.

– Что надо от меня, давай быстрее.

Тон Шмелева меня задевает, но я стараюсь не показывать обиды. Только передергиваю плечами:

– Я набросала список, что тебе… то есть нам надо будет сделать.

– И что же?

– То, что обычно делают друзья.

– Пьют пиво и обсуждают девчонок? – иронизирует Яр.

– Нет. Говорят по душам, ходят в кино, бывают друг у друга в гостях.

– Не слишком много?

– Мы о дружбе говорим. А не о твоих интрижках на три секунды. Лекцию не слушал? Дружба должна быть основана на эмоциональных связях, симпатии.

– Гольцман, симпатией между нами и не пахнет, – отрезает он.

Я же внезапно выхожу из себя. Чувствую, как моя верхняя губа изгибается, сигнализируя об отвращении. Слова подбираются с трудом:

– Ты тоже мне не нравишься, ясно? В этом и прикол, не поверишь. Но надо постараться узнать друг друга, идти на уступки, искать компромиссы. Ты дебил, но даже я думаю, что и у тебя есть хорошие черты. Если я их узнаю, то, возможно, захочу с тобой дружить. Понимаешь?

Ловлю себя на том, что почти уговариваю Шмелева. Так быть не должно, я ведь просто пытаюсь объяснить свою точку зрения. Но он упрям настолько, что совсем не хочет слушать, только хмыкает:

– Ага.

– Мы договорились. Ты пообещал. Надеюсь, это для тебя хоть что-нибудь да значит.

– Сейчас что от меня надо?

– Сейчас можешь валить к своим бабочкам-однодневкам. Я скину список мероприятий тебе в сообщения.

– Окей, – он поднимается со стула, а потом замирает, о чем-то думает и тут же расцветает неприятной усмешкой, – а что по поводу твоих свиданий?

– А что? – я слегка краснею. – Будут свидания, как договорились, три штуки. Я буду вести дневник.

– Нет-нет, – Яр снова присаживается на стул, – так не годится. Твоими свиданиями буду руководить я.

– Что значит – руководить?

– Гольцман, ты из себя дуру не строй. Это значит, что я буду решать, где, когда и как конкретно они будут проходить. Ясно?

Я фыркаю:

– Да пожалуйста. Яснее некуда.

– Уверена, что согласна на это? Будешь делать все, что я скажу, – Яр ухмыляется.

– Ты меня не напугаешь, – заявляю я и, конечно же, пугаюсь, поэтому добавляю уже тише, – но без жести, хорошо?

– А что для тебя жесть, милая?

– Во-первых, то, что ты называешь меня «милая», – я кривлюсь, – во-вторых, никаких… ну, никакого интима, понятно?

Шмелев откидывается на стуле и громко смеется. Я снова краснею и хмуро жду, когда он закончит веселиться.

– Не бойся, Гольцман, мне тебя девственности лишать не в прикол.

Фраза звучит очень двусмысленно, поэтому я становлюсь еще более пунцовой, а Яр поднимает руки ладонями вверх и со смешком добавляет:

– Способствовать этому не буду, в смысле. Но кое-что сделать придется. Пофлиртовать, взять за руку, одеться иначе, – он крутит пальцем.

Опускаю взгляд вниз, машинально анализируя, что я сегодня надела. Поймите правильно, учеба для меня важна, но я никогда не была отбитой отличницей с немытой головой. Вот и сегодня на мне ботильоны на небольшом каблуке, серые джинсы с завышенной талией и зеленая рубашка со стразами на воротнике. Мама говорит, что зеленый очень идет к моим глазам, делает их цвет ярче. И что этому тупому Шмелеву не нравится?

– Чем ты недоволен? – интересуюсь я.

– Слишком консервативная ты, Жендос. Готов поспорить, эти шмотки тебе самой не очень нравятся.

Я открываю рот, чтобы снова ему нахамить, но вдруг замираю. Мне и правда не нравится эта рубашка. И ботильоны. Джинсы еще ничего, но на этом далеко не уедешь.

Говорю:

– Неправда.

Но Яр, кажется, сразу чувствует фальшь:

– Не ври мне, милая, мы же теперь дружим. Друзья говорят друг другу правду, верно?

Я неуверенно киваю и подтверждаю:

– Угу.

– Значит, и мы должны. И делиться самым сокровенным тоже, разве нет? – его голос становится вкрадчивым, что называется, елейным.

Я понимаю, что он нащупывает для себя выгоду в этой ситуации. И стараюсь не утратить сомнительное ощущение контроля:

– Да. И никому об этом не рассказывать. Друзья умеют хранить секреты, Яр. Ты, кстати, тоже можешь рассказать мне обо всем. Как дела дома? Папа доволен твоей учебой? – я бью наугад, но, кажется, попадаю.

По крайней мере, усмешка его гаснет. Он замирает на мне взглядом и молчит. Закусывает уголки губ изнутри, отчего последние вытягиваются вперед, и медленно кивает, потом еще и еще раз. Говорит:

– Хорошо, Гольцман, я понял. Разрешите быть свободным?

– Вольно, Шмелев, – улыбаюсь я, чувствуя призрачную победу.

Он покачивает головой, думая о чем-то своем:

– Да, милая, нам с тобой будет весело.

От этой фразы все внутри подергивается неприятным холодком. Я выпрямляюсь и подгребаю к себе тетрадь. Сдавленно говорю ему:

– Сегодня вышлю список. Встретимся здесь же завтра после пар.

– Чего? – Яр уже встает, но замирает в полуприседе, – завтра снова?

– А как ты хотел?

– Гольцман, я вообще никак не хотел!

Вопреки моей неприязни, мне становится так обидно, что слезы почти выступают на глазах. Разве я такая отвратительная, что со мной и общаться нельзя? Это же неправда? Я часто моргаю и черчу в тетради прямоугольники. Наконец линии становятся жирными, а мои эмоции, наоборот, не такими яркими.

Я говорю, едва подбирая остатки сил:

– Иди куда хотел, Ярик. Но завтра здесь же. Ясно?

– Яснее некуда, Жендос, – вкрадчиво произносит он, наклонившись почти к моему лицу. – А зачем?

– Пойдем в кино, друг мой, – я поднимаю на него взгляд и заставляю себя улыбнуться.

Шмелев резко разворачивается и уходит. Ни с кем не заговаривает, не прощается, значит, достаточно взбешен. Я бы радовалась этому, если бы сама не была так опустошена. И зачем я, правда, напялила эту зеленую рубашку? Разве она мне нравится? Я и купила ее только из-за мамы.

Когда Шмелев спускается по лестнице и пропадает наконец из поля моего зрения, я горблюсь и зависаю над тетрадью, пытаясь собрать мысли в кучу. Раздраженно фыркаю, пытаясь прогнать запах его парфюма. Ладно. Делаю пару глубоких вдохов. Ничего ужасного не произошло. Ну да, Яр разговаривает со мной неприятно. Но ведь так всегда было, еще с первого курса, когда мы закусились с ним прямо первого сентября. Просто одно дело – ругаться на парах, и совсем другое – быть с ним в прямом диалоге. Когда он давит и пытается постоянно уколоть. И смотрит так уничижительно. Нет, я, конечно, тоже не котик. Я тоже все время его цепляю. Просто я сегодня не в форме, видимо.

Трясу головой и скидываю с себя оцепенение. Ничего, подумаешь. Как будто меня мало задевали раньше.

Просто бесит, что он во мне человека словно не видит. Но это, может, и хорошо. Тем интереснее будет доказать ему, что со мной можно дружить.

– Малышка, плохой день? – Антон ставит на стол стаканчик кофе и двигает его ко мне, а сам присаживается туда, где недавно еще сидел Шмелев.

Я улыбаюсь. Долин всегда такой чуткий.

– Этот идиот из меня все соки высосал.

– Да я уж видел, – кивает Антон и указывает в противоположный угол, где на пуфиках расположилась его команда КВН.

Я сокрушенно качаю головой:

– Этот проект меня угробит. Мы только начали, а я уже без сил.

– Держись, Женька, – Долин накрывает мою руку своей и ободряюще улыбается. – А отказаться нельзя было?

– Нет, либо делаем, либо пересдача.

Доля присвистывает и закладывает ладони за голову:

– Кто-то посмел сказать в твоем присутствии это мерзкое слово?

– Ой, ну все, перестань.

– Просто пытаюсь тебя развеселить.

– Я знаю. Спасибо.

– Малышка, ты же понимаешь, что есть вещи важнее проекта по социологии? – он обеспокоенно всматривается в мое лицо.

Понимаю, что он хочет сказать, но звучит все равно так, что мне становится нестерпимо стыдно. Наша дружба определенно важнее. Или нет? Я моргаю, осознавая степень своего сумасшествия. Я просто неправильно сформулировала. Конечно, дружба важнее! Но при мысли о пересдаче меня охватывает натуральная паника. Что скажет мама? Так и вижу разочарование в ее больших зеленых глазах, так похожих на мои собственные.

– Все в порядке, – говорю наконец, – я со всем справлюсь.

– Конечно, справишься. Не загони только себя.

– Долин, выключай папочку. Я в порядке. А тебе вон твои уже сигналят, чтоб возвращался.

Антон оглядывается и машет ребятам рукой:

– Да, мы там финальный номер пишем. Я побежал. Не скучай.

Друг звонко чмокает меня в щеку и уходит. Я задумчиво смотрю ему в спину и подношу бумажный стаканчик к губам. Три свидания. Мы справимся. Антон, наверное, даже ничего не поймет. Что бы Яр ни придумал. Ну, подумаешь, оденет он меня иначе. Ну и что. Что он там еще предлагал? За руку Долю взять? Да мы вот только что за руки держались! И ничего.

У меня есть все шансы выйти победителем из спора и получить автомат за экзамен.

Киваю своим мыслям и отставляю в сторону опустевший стакан.

Нужно набросать список, который я отправлю Яру.

Итак, чем обычно занимаются друзья? Я беру ручку и вспоминаю, как обычно проводим время мы с Долиным. Достаточно быстро накидываю план, собираю вещи и уезжаю домой, напоследок махнув Антону. Доля, кажется, полностью поглощен своим КВНом, но все равно прослеживает мой путь до лестницы и широко мне улыбается.

Когда еду в автобусе, прислонив голову к холодному стеклу, мне приходит сообщение от Антона:

Убираю телефон в сумку и смотрю на пробегающие мимо улицы. Ну, конечно, все получится. Я уверена. Почти.

Идет снег. Весной пока и не пахнет. Но вот эта мартовская метель – она какая-то особенно прекрасная. Тихая и пронзительная. Я улыбаюсь. Смотрю, как преломляется свет фонарей. Как танцуют снежинки. Кружатся, выписывая замысловатые па.

А потом снова лезу в сумку. Достаю смартфон, набираю номер и прикладываю его к уху.

– Алло? – раздается из динамика недоверчиво.

– Что делаешь? – спрашиваю почти ласково.

– Э-э-э. Я с Титом.

– С Ктитаревым? – уточняю я зачем-то.

– Ну да, – он вздыхает, – Гольцман, что ты хочешь?

– Знаешь, что еще делают друзья? Болтают по телефону. Видел, какая метель на улице?

Динамик замолкает, и я на всякий случай смотрю на экран, чтобы проверить, что звонок не сорвался.

– Не видел, – наконец отвечает Шмелев.

– А ты где? – спрашиваю бесхитростно.

Он снова молчит, но пауза уже короче.

– Мы у Тита дома, рубимся в приставку.

– Выгляни в окно. Всего на секунду, – и, не сдерживаясь, восторженно добавляю, – знаешь, как там красиво!

Шмелев на том конце глубоко вздыхает, а потом я слышу кряхтение, неразборчивое бормотание, шуршание. Он встает. Правда, встает же? Прерывистое дыхание, раздраженный голос на заднем плане, хлопок двери. А потом тишина.

Я держу телефон около уха. Жадно гляжу на снежинки. Шмелев в трубке наконец снова вздыхает, оповещая о своем присутствии. Тихо произносит:

– Правда, красиво.

– Ты любишь снег? – спрашиваю, прислоняясь лбом к стеклу.

– Больше люблю лето. Море и горячий песок. Или речку с тарзанкой.

Я внутренне замираю от его нормального тона, от внезапной откровенности. Маленькой, но все же.

Говорю:

– А я люблю весну. Когда ручейки, и солнце в них отражается. И пахнет так одуряюще, знаешь?

В трубке что-то шуршит, и мне кажется, что Яр кивает.

И я прощаюсь:

– Ну ладно. Иди играть в приставку. Завтра увидимся.

– Увидимся, заучка, – подтверждает он и скидывает звонок.

Я снова убираю телефон и улыбаюсь. Душевный порыв сыграл в мою пользу. Шмелев растерялся и не смог нахамить. Хорошее начало. Иногда нужно следовать не только четкому плану, но и интуиции.

Кстати, о плане. Я достаю тетрадь и перечитываю то, что накидала в «аквариуме». Потом забиваю все в черновик сообщения Яру.

Зависаю пальцем над кнопкой «отправить», а потом просто блокирую экран. У нас был хороший разговор. А если сейчас отправлю ему список, он точно взбесится. Лучше сделаю это чуть позже. Я на шахматном поле. Об этом нельзя забывать.

Натягиваю капюшон и снова прислоняюсь к окну. Я выиграю. Почти наверняка.

Утром первым делом отправляю Шмелеву список совместных мероприятий. Немного переживаю, что все-таки что-то забыла, и дописываю кое-что.

Оставляю его сообщение без ответа и, посмеиваясь, иду в ванную. Мама уже ушла на работу, так что я собираюсь в блаженной тишине. Умываюсь, стягиваю волосы в высокий хвост. Любуюсь новым цветом. Вообще-то я темно-русая, но недавно покрасилась. Теперь кончики и пряди у лица светлые, как у блондинки. Мне нравится, очень меня освежает. Телефон вибрирует в кармане домашних штанов. Вытираю руки и проверяю сообщения.

Мы препираемся в сети все время, пока я собираюсь и пока еду до колледжа. Но сегодня это скорее забавляет, чем раздражает. К тому же это тоже общение. Лучше так, чем вообще никак. Скоро он привыкнет и жить без нашей переписки не сможет. Хихикаю над этой дурацкой мыслью, поднимаясь по ступеням на крыльцо. Там меня уже ждет Алина. Она прислоняется ко мне щекой и звонко чмокает воздух:

– Приветики!

– Алин, – я беру стаканчик кофе, который она мне протягивает, – знаешь, что меня в тебе восхищает?

– Что? – осторожно спрашивает подруга, замирая.

– То, что ты всегда на позитиве. Мы с тобой как злой полицейский и добрый полицейский.

Харитонова заливисто смеется и тянет на себя тяжелую дверь. Трясет своим блондинистым каре и говорит:

– Жень, а мне нравится, что ты всегда такая мрачная, моя тучка.

– А вовсе не медведь?

– Это точно!

Мы скидываем куртки в гардероб и поднимаемся по лестнице, треща обо всякой ерунде. На самом деле по-настоящему я ценю Харитонову за то, что она очень легкая и всегда заражает этой легкостью меня. Я – закоренелый эмоциональный тяжеловес. А она как фея в блестках, настоящая девочка, рядом с ней и мне хочется быть такой же. Сбросить хоть часть своего эмоционального груза и стать девчонкой, которая вечно хихикает и обсуждает мальчиков.

– Кстати, что там со Шмелевым? – понижая голос и подтверждая мою мысль, спрашивает Алина.

– Ну, я составила список мероприятий, скинула ему, он взбесился, конечно.

– Что за мероприятия?

– Ну, знаешь, ходить в кино, пить кофе по утрам, ходить в гости друг к другу, – перечисляю я.

– Ого! Вот это программа.

– Это всего на три недели.

Алина задорно улыбается и щурится, когда свет из окна на лестнице падает ей на лицо:

– Кажется, это будет очень увлекательное время.

– Да ну тебя. Выжить бы.

– Не прибедняйся, Жень! – она берет меня под руку. – Ты три недели будешь тусить с самым популярным парнем в колледже. Круто же!

Я поддаюсь ее настроению и смеюсь:

– Кому как! А еще и свидания с Долиным.

Алина радостно взвизгивает:

– Точно! Я и забыла! Женька-а-а, – тянет она мечтательно, – ну какой классный проект, еще и автомат получишь за экзамен.

– Забавно, с этой стороны я ситуацию не рассматривала.

– Да потому что ты слишком серьезная, Женечек.

Мы вваливаемся в аудиторию под руку, но моя улыбка меркнет, когда я наталкиваюсь на прямой взгляд Шмелева.

– А вот и подружка моя пришла, – тянет он с непонятным выражением, присматриваясь, кажется, во что я одета.

Честно говоря, сегодня одежду я выбирала иначе. Помнила о том, что Яр мне вчера сказал. Так что я надела узкие черные джинсы с прорехой на одном колене и простой белый свитер свободного кроя. А ботильоны сменила на грубые ботинки.

Под изучающим взглядом Яра я как будто даже съеживаюсь. Не то чтобы я хотела ему угодить. Просто он и правда попал в точку. Мой гардероб составлен в основном стилистом и моей мамой, и не все в нем мне нравится. Просто раньше я как-то об этом не думала.

Чувствую, что слегка краснею. Алина тянет меня за руку вперед, и я наконец отмираю. Садимся на привычные места. Шмелев, как и на большинстве пар, оказывается позади меня.

– Переоделась, заучка?

Чуть поворачиваю голову:

– Я каждый день переодеваюсь, а ты разве нет?

– Ты знаешь, о чем я, – почти пропевает он.

Равнодушно дергаю плечом и достаю из сумки свою тетрадь на кольцах и пенал.

В аудиторию входит преподаватель, сухонькая старушка, и я отключаюсь от нашей беседы, листаю страницы до нужного места и хватаюсь за ручку. Внимательно слушаю и конспектирую. Снова отлетаю в свой упорядоченный мир. Подчеркиваю определения и особо важные места. Сзади Шмелев отвешивает какие-то свои обычные шутки, Ктитарев охотно его поддерживает, но я стараюсь не обращать внимания. Просто отсекаю все ненужное.

– Гольцман, – шепчет Яр.

Я игнорирую и продолжаю слушать лекцию. Проходит секунд десять, и он снова шипит:

– Заучка.

– Да что тебе? – раздраженно отзываюсь я.

– Ничего, – радостно говорит он, – просто я придумал твое первое свидание.

Я скольжу взглядом по его красивому лицу. Разве не мог он стать хорошим человеком? С такой внешностью, наверное, нет.

Заставляю себя не реагировать. Ну а что? Раз придумал, значит, осуществит. Ничего я не могу сделать в любом случае.

С достоинством отворачиваюсь и снова принимаюсь за конспект.

– Не притворяйся, что тебе все равно.

Я снова поворачиваюсь к нему:

– Какой же ты доставучий! Ты хочешь, чтобы я тебя похвалила? Так молодец!

– Хочу, чтобы ты боялась, – неожиданно откровенно выдает он.

– Бойся того, что сегодня мы будем смотреть романтичную мелодраму в кино.

– Чего?

– Приходи в «аквариум» после пар, узнаешь подробности.

– Кажется, я придумал недостаточно жесткое свидание для тебя с дружком.

– Мне все равно, – снисходительно сообщаю я, понимая, что этот раунд остается за мной.

Но его парфюм уже пробирается мне в нос и каким-то образом влияет на рецепторы. Щеки неконтролируемо теплеют.

Может быть, использовать свое желание и запретить Яру пахнуть так притягательно? Идиотская затея, конечно.

Тут же начинаю злиться на себя за такую реакцию, а заодно и на Шмелева. Он что, раньше как-то иначе пах? Почему сейчас меня это так чарует?

В конце дня я жду Ярика на том же месте, что и вчера. Он снова опаздывает, и у меня внутри опять зарождается тянущая тревога. Придет? Не придет? Как бы пережить эти три недели! Долин бросает на меня тревожные взгляды из противоположного угла, а я стоически улыбаюсь. Не хватало еще, чтоб он подошел и начал что-то выяснять. Пусть лучше шутки свои пишет.

Упираюсь невидящим взглядом в свои записи. И наконец кожей чувствую, что Шмелев появляется. Атмосфера вокруг меняется. Гудит улей девчонок, раздаются хлопки ладоней парней. Король пришел. Я раздраженно передергиваю плечами, не глядя на него. Снова открываю расписание кинотеатра на телефоне, сверяюсь с часами. Выбираю два места на четвертом ряду. Там будет идеально. Не нужно задирать голову, и экран достаточно близко для полного погружения. Когда оплачиваю, Ярик как раз подплывает к моему столу. Приземляется на стул и закидывает локоть за спинку.

– Ты опять опоздал, – говорю неодобрительно.

– Это ты слишком рано пришла.

– Нет, Яр. Это ты второй день опаздываешь.

– А тебя это раздражает, да?

Я кривлюсь:

– Не важно. Через час у нас билеты в кино.

– Это свидание?

– Нет! – почти выкрикиваю. – Нет. Дружеская встреча. Не понял еще?

– Это ты еще не поняла, – насмешливо выдает Яр.

Я делаю несколько глубоких вдохов, смотрю на него как будто сквозь занавес своего гнева.

– Я купила билеты.

– Снова слишком похоже на свидание.

– Шмелев!

– Ладно. Мы же друзья? Значит, расходы пополам. Могу купить попкорн.

– Он калорийный, – на автомате сообщаю я и тут же прикусываю язык.

Потому что Яр смотрит на меня со странным выражением. Разглядывает мои руки, возвращается к лицу.

Спрашивает:

– А ты за мою фигуру волнуешься или за свою?

– Да я так… просто. Информация, – мямлю я.

– Ну, тогда я возьму попкорн, вооруженный твоей информацией, – он вскидывает вверх руки, подчеркивая значимость последнего слова.

– А в следующий раз тогда наоборот, – деловито говорю я, – ты выберешь фильм и купишь билеты.

Яр откровенно веселится, глядя на то, как я записываю условия в свою тетрадь. Наклоняется вперед, пытаясь прочитать то, что я пишу. Я ставлю ладонь ребром и смотрю на него неодобрительно.

– Что там, секретики?

– Не твоего ума дело.

– А разве мы не будем вместе разбирать дневники с практической частью?

На какое-то время я зависаю, всерьез раздумывая над его вопросом. С одной стороны, в дневник надо записывать все без утайки. С другой, я бы совсем не хотела делиться личными мыслями со Шмелевым.

– Я думаю, – медленно начинаю я, глядя куда-то в пространство, – что нет. Мы предоставим выдержки, которые сами посчитаем важными и нужными. И я надеюсь на твое благоразумие, Яр.

Едва произношу последнее предложение, сразу жалею о том, что сказала. Не настолько он честный. Шмелев подтверждает мою мысль неприятной ухмылкой.

И я запальчиво говорю:

– Ярик, давай по-нормальному, а? Записывай хотя бы что-то. Ну, хоть соври. Так нужно.

И он кивает, выравнивая свои яркие губы. На самом деле им очень идет улыбка. Если бы только она была доброжелательной, а не обещала неприятности.

Я собираю вещи, и мы направляемся на выход. Весь «аквариум» как будто затихает в ожидании. Только тут понимаю, что за нами пристально наблюдают. Алина была права, Шмелев – самый популярный парень в колледже, и ближайшие три недели мы проведем вместе. К этому стоит привыкнуть не только мне, но и всем его поклонницам. Если бы у меня было меньше достоинства, я бы каждой кинулась объяснять, как на самом деле обстоят дела.

Надеюсь, они и так скоро поймут, что мы только дружим. Хотя и это будет для них сенсацией.

Мы спускаемся по лестнице, берем вещи в гардеробе.

– Не холодно в кожанке? – критически интересуюсь я.

Яр коротко отбривает:

– Нет.

И я с вызовом застегиваю свой короткий пуховик до самого горла. Как угодно, пусть мерзнет. Март – это только календарная весна.

Шмелев снова выразительно ухмыляется, а я игнорирую. В тишине мы идем до остановки автобуса, и нужный нам номер практически сразу появляется из-за поворота. Когда заходим в салон, Яр подбородком указывает мне на свободное место, видимо, предлагая сесть. Я отрицательно мотаю головой и остаюсь стоять рядом с ним. Ехать все равно три остановки. Он безразлично пожимает плечами, достает телефон, с кем-то переписывается, ухмыляется. Я же бездумно пялюсь в окно. Снова снег. Как будто зима берет реванш, совсем не хочет уходить.

На следующей остановке автобус тормозит очень неделикатно, нас резко дергает вперед. Водитель громко матерится, а я влетаю Шмелеву в грудную клетку. Мне царапает нос приоткрытая молния его куртки. А сам он автоматически хватается одной рукой за поручень, а второй ловит меня за плечо, прижимая к себе.

Первое мое ощущение – он теплый и вкусно пахнет. Второе – мне неожиданно нравится быть так близко к нему. А потом мне наконец становится неловко.

Автобус выравнивает ход, и я отталкиваюсь ладонью от груди Яра. На ощупь она кажется почти каменной.

Поднимаю на него глаза и встречаюсь с насмешливым взглядом, в котором читается какое-то самоуверенное, но все же искреннее веселье. Я жутко смущаюсь и смотрю себе под ноги.

Говорю:

– Извини.

– Да ничего.

Достаю телефон и делаю вид, что очень увлечена тем, что вижу в нем. Пишу Алине сообщение:

Отправлять не собираюсь, мне просто нужно создать видимость бурной деятельности. Но автобус снова дергается, палец мажет по экрану, и сообщение улетает подруге, тут же оказываясь прочитанным. Будто она только этого и ждала.

Телефон нескончаемо вибрирует от сообщений Алины. Я смеюсь над тем, как ярко она реагирует, но сама думаю – это был бы далеко не прикол.

– Над чем смеешься? – спрашивает Яр заинтересованно.

– Алинка веселит, – я блокирую экран и убираю телефон подальше от его любопытного носа.

А потом вдруг оглядываюсь, хватаю его за руку, проталкиваюсь через толпу к выходу. Мы едва успеваем выскочить. Автобус захлопывает двери и стартует с места так, как будто он гоночный болид.

А я покачиваюсь, запутавшись в ногах, и Яр снова одной рукой ловит меня за рукав куртки и придает вертикальное положение.

– Спасибо, – бормочу сбивчиво.

Он самодовольно хмыкает:

– Сочтемся.

Я украдкой прижимаю холодные ладони к щекам. Спокойно, Женя! Может, сказывается то, что у меня в принципе мало опыта в общении с парнями. А может, мне не следует так много времени проводить с Яром. Не знаю, какую защиту нужно отрастить, чтобы не попасть под его странное мужское обаяние. Ну, что ж, придется найти подходящие доспехи.

В кино Яр идет к бару, а я сбегаю в туалет. Там останавливаюсь у раковины и смотрю на себя в зеркало. Мне казалось, что все внутреннее смятение и неловкость должны были беззастенчиво выползти на мое лицо, но у меня даже щеки не раскраснелись. Глаза только странно блестят. Но вряд ли Шмелев настолько проницателен, чтобы это заметить. Я успокаиваюсь. Сейчас посмотрим фильм, разговаривать во время сеанса совсем не обязательно, так что все должно пройти неплохо. Немного привыкнем друг к другу, я перестану так смущаться рядом с ним, и дело пойдет на лад. Наверняка мне просто непривычно, что мы стали больше общаться. И я все время думаю, что нам просто необходимо наладить взаимодействие, это подспудно как-то очень гнетет. Напряжение уйдет, я расслаблюсь, и все будет в порядке. Включаю прохладную воду, споласкиваю руки и мокрыми ладонями провожу по волосам и шее. Так лучше.

Выхожу и направляюсь туда, где оставила Яра.

– Ты с ума сошел? – вырывается у меня первым делом, когда я вижу, что он купил.

– А что такое? – он строит невинное лицо, но я почти уверена, что все это сделано специально.

– Не делай вид, что не понимаешь!

– Милая, мы же еще плохо знаем друг друга, так что я не в курсе, что ты любишь, – вкрадчиво сообщает он, протягивая мне стаканчик с газировкой.

Как подумаю о том, сколько там сахара, мне просто дурно становится. Не найдясь с ответом, я молча сжимаю пальцы на стакане. Смотрю на ведро попкорна и пытаюсь отсеять нецензурные слова, которых, конечно, в моей голове большинство.

Говорю:

– Скажи, пожалуйста, а ты вот гуглил, какой попкорн самый калорийный, или сам догадался?

Шмелев ослепительно улыбается:

– И в мыслях не было! Просто люблю сладенькое.

Он подмигивает и задорно хрустит карамелью. Кошмар какой. Это надо как минимум два дня не есть, чтобы вот так перекусить в кино. Что ж, дальше нужно лучше следить за языком. Если бы не сказала в колледже про калорийность, он бы и не догадался, что для меня это определенного рода… ну, пунктик.

Тяжело вздыхаю, открываю на смартфоне билеты, чтобы найти номер зала, и иду в нужную сторону.

Яр молча следует за мной, но я прямо чувствую, насколько он доволен собой. В голову приходит глупый каламбур – чтобы мне насолить, он взял карамельный попкорн. Сжимаю губы в нитку и ускоряю шаг. Ныряю между кресел и сажусь в середине четвертого ряда.

– Серьезно? – едко спрашивает Шмелев, усаживаясь рядом.

– Сейчас-то что не так?

– Ты всегда фильмы так близко смотришь?

– Да, – с достоинством отвечаю я, а потом вдруг говорю откровенно, не успев затормозить, – у меня зрение не очень хорошее.

– Почему очки не носишь?

Я сердито чешу голову около уха и тут же себя одергиваю. Нельзя. Складываю ладони на коленях и сдержанно отвечаю:

– Не хочу давать лишнего повода для буллинга.

– Буллинга?

– Не делай вид, что не знаешь это слово.

Яр хмурится, оборачиваясь ко мне всем корпусом:

– Над тобой же никто не издевается.

– Это здесь. В колледже. В школе было иначе.

– Тебя дразнили?

Я киваю, стекленея взглядом. Потом натужно улыбаюсь:

– Здесь получилось начать все заново. Но ты же понимаешь, я все равно не в фаворитах.

– Тут нет фаворитов.

Не выдержав, я смеюсь. Смутившись, тут же прикрываю улыбку ладонью:

– Ярик, ну ты как упрямый ребенок. Во-первых, есть. И ты это знаешь. Во-вторых, ты сам меня все время цепляешь. А за тобой как за, скажем, лидером мнений следуют остальные.

Он молчит и чуть склоняет голову набок. Удивительно, но я вижу в его серых глазах почти раскаяние.

– Не думал раньше об этом? – мягко интересуюсь я.

– Я тебя не унижал, – упрямо говорит Шмелев, не желая принимать то, что я пытаюсь донести.

И я сдаюсь. Говорю:

– Конечно, Яр.

В этот момент в зале гаснет свет, и мы отворачиваемся к экрану. Почти уверена, что смогла посеять что-то в его закостенелую голову. Хотя, может быть, он не такой уж и деревянный, как мне казалось до этого.

Фильм захватывает меня с самого начала. Это, конечно, совсем не удивительно, я просто фанат романтических мелодрам. Я знаю их все, без шуток. Если бы я вдруг оказалась на какой-то викторине по ромкомам, то вышла бы стопроцентной победительницей. Эта история – о лучших друзьях, которые договариваются ходить вместе на все свадьбы, на которые приглашены. А потом они, конечно, влюбляются друг в друга.

В сцене, где они первый раз целуются, Яр наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Я же говорил, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует.

– Это просто кино! – раздраженно отвечаю я.

Но на самом деле не совсем в это верю. Как фанат жанра, я слишком погружена в историю, чтобы считать, что это просто кино. Для меня это почти живые люди, за которых я начинаю искренне переживать. Ну да, у них дружбы не вышло, но ведь это не значит, что и у остальных тоже так будет.

– А теперь представь, что они продолжили бы просто дружить и потеряли свою любовь, – снова шепчет Шмелев.

Во-первых, он наклоняется слишком близко и почти касается губами моего уха. Неожиданно холодная дрожь прокатывается по спине. А во-вторых… Господи, что во-вторых? А! Он использует запрещенный прием. Я уже переживаю за персонажей и хочу, чтобы они были вместе. Вероятно, Ярик просто видит, как я включилась в сюжет, и давит в эту точку.

– Каждый случай индивидуален, – нервно выдавливаю я и лезу рукой в ведро попкорна.

Уже когда зубы крошат застывшую карамель, я вдруг осознаю, что делаю. Почему-то испуганно смотрю на Шмелева. Он ловит мой взгляд и вопросительно приподнимает брови. Ну не выплевывать же при нем! Я сглатываю и ощущаю безумную смесь эмоций. Мне очень вкусно. Мне невероятно стыдно. Мне уже невозможно остановиться. Я закидываю в рот попкорн, отпиваю сладкую газировку. Все мое тело охватывает какое-то нервное возбуждение. Должно быть, это сахар. Я почти подпрыгиваю в кресле.

Но самый главный нервный импульс возникает в тот момент, когда наши руки сталкиваются над ведром попкорна. Моя ладонь ощущается слишком холодной, его – слишком горячей. Меня прошивает таким током, что даже зрение плывет.

Я пугаюсь. Честно? Я просто в ужасе. Резко отдергиваю руку и затравленно смотрю на Яра. Он медленно поворачивает голову и в темноте кинозала встречается со мной взглядом.

Что-то происходит. Я не могу дать этому названия, но между нами точно что-то искрит. Есть ли хоть малейший шанс, что это ненависть? Надеюсь, что да. Иначе это может быть предвестником больших проблем.

Усилием воли заставляю себя повернуться к экрану. Там герои как раз сталкиваются с первыми сложностями в отношениях. Я почти торжествую, потому что если бы они продолжили дружить, то в такую ситуацию не попали бы. С другой стороны, Шмелев прав. Я уже слишком за них болею и не хочу, чтобы они упустили свою любовь.

Снова сгребаю попкорн в ладонь и заталкиваю в рот. За это мне придется расплачиваться, я уверена. Но, как Скарлетт О’Хара, я подумаю об этом завтра. Точнее, уже сегодня вечером. А пока отодвигаю эту мысль в сторону.

Запиваю газировкой и впиваюсь взглядом в экран. Прижимаю свободную ладонь к груди. Слышу, как Яр тихо смеется, но мне плевать. И так знаю, что слишком близко к сердцу принимаю все выдуманные истории. И разве это так уж плохо?

Герои на экране, конечно, мирятся. И любовь торжествует. Я старательно сдерживаю слезы, потому что всегда в финале таких фильмов рыдаю. Но не при Шмелеве же!

Так что я сосредоточенно шумно дышу и часто моргаю. Яр сидит, развалившись в кресле, будто бы в полном неприятии того, что он видит. Но мне плевать. Я показала ему частичку себя, а дальше пусть делает с этим, что сам захочет.

В зале загорается свет, и я подскакиваю, суматошно собирая вещи. Плыву между кресел за Яром как будто в коконе собственных эмоций от фильма. Но когда он оборачивается ко мне, вижу холод в серых глазах. Конечно, его совсем не зацепило. Ну, я этого и не ждала. Так ведь?

– Понравился фильм? – интересуется он, стоя в дверях зала.

Я оборачиваюсь через плечо и вижу людей, которые двигаются на выход.

Говорю:

– Давай обсудим снаружи?

Шмелев смотрит поверх моей головы и спрашивает:

– А что такое? Почему не здесь?

– Потому что! А ну иди! – я сержусь и толкаю его ладонями в грудь.

Яр по инерции делает шаг назад и снова замирает. Выпячивает нижнюю губу и смотрит на меня с насмешкой:

– Что-то не хочу.

Я же чувствую, что за моей спиной стоят люди, и начинаю сильно нервничать. Наконец не выдерживаю:

– Понравился! Фильм понравился, понятно?

Поднимаю на Шмелева почти умоляющий взгляд, и он наконец сдается. Разворачивается и движется на выход. С облегчением следую за ним.

Мы молча идем на остановку, садимся в автобус. Мое нервное возбуждение никак не хочет униматься. К тому же я бесконечно пытаюсь подсчитать, сколько калорий употребила за этот сеанс.

– Жендос, ты чего такая шальная? – спрашивает Яр, и я в очередной раз думаю, что он более проницательный, чем я привыкла думать.

А я вдруг задаю вопрос:

– А тебе понравилось кино?

Шмелев подтормаживает. Долго смотрит на меня. А потом, будто понимая, как для меня это важно, коротко кивает.

О большем я и просить не могла бы.

Я закусываю обе губы сразу, втягивая их внутрь, и смотрю за окно. Мне скоро выходить. Там все еще метет. Как и в моей голове.

– Ладно. Хорошо, – отрывисто сообщаю я. – Ну, в следующий раз выберешь то, что больше нравится тебе. Все по-честному.

– А ты совсем сдвинута на том, чтобы все было честно, да, Жендос?

– А что в этом плохого?

– Ничего, кроме того, что так с ума съехать недолго, – тихо говорит Яр, глядя на меня с высоты своего роста.

К счастью, мы подъезжаем к нужной остановке, и я вываливаюсь из автобуса. Иду домой, а там, не застав никого, сразу направляюсь в туалет. Настало время расплачиваться за карамельный попкорн. Точнее, избавляться от него.

Смотрю на хрупкую фигурку в розовом пуховике, которая лезет через сугроб. Гольцман пошатывается, оступившись, и хватается за урну, чтобы удержаться. Я хмыкаю, стоя в плавно отъезжающем автобусе. Господи, какая же она неловкая. Ну как можно ее не цеплять?

Бросаю прощальный взгляд на яркое пятно в вечерних сумерках и наконец отворачиваюсь. И что за цвет для куртки – розовый? Одевается как с чужого плеча. Видно же, что ей самой все это не нравится. Снова чувствую сильный прилив раздражения. Эта девчонка меня бесит так, что суставы выкручивает. Понять причину этого я не в состоянии. Но каждый раз, когда она рядом, все нутро подрывает. Прямо не могу молчать, постоянно хочется ее уколоть побольнее.

И одежда вот эта. Взрослая девка, а одевает ее мама? Что это, инфантильность сотого левела?

Почему я решил, что это мать составляла ей гардероб? Да потому что вижу. Как видно по самым матерым ботаникам, что их бабушка воспитала. Тут не промахнешься.

Пытаюсь себя притормозить и вспоминаю, как она сегодня сказала, что ее унижали в школе. Срабатывает моментально. Досада тут же тушит мое недовольство. Я, конечно, иногда веду себя как последняя скотина, но слабых я никогда не опускал. Я и с Гольцман закусываюсь только потому, что она всегда отвечает. Противостоит мне со всей возможной отдачей. И каждый раз это доставляет мне странное удовольствие.

Выхожу через две остановки после нее и иду домой, закуривая на морозе. Электронные сигареты – просто дар современности. Все тот же никотин и никакого запаха табачного дыма. Нет, поймите меня правильно, долбаные вредные привычки – это всегда плохо. Но я курить начал лет с десяти и с тех пор никак не соскочу. А сейчас просто радуюсь, что родные до меня не докапываются из-за запаха. Сам втайне надеюсь, что скоро смогу бросить. Чисто из финансовых соображений. Не выгодно ни разу.

Так еще сформулировал про себя странно – «родные». У меня один родной человек по факту. По крайней мере, в том смысле, которым я это слово для себя наделяю.

– Дед! – уже дома кричу из коридора, скидывая ботинки.

Квартира в ответ молчит. Тревожное предчувствие тут же подкатывает к горлу, и я стараюсь совладать с эмоциями, нарочито медленно двигаясь по коридору. В дверях зала останавливаюсь. Телевизор работает, там идет очередное молодежное шоу на видеохостинге. Дед уютно пристроился в любимом кресле, прикрыв глаза. Фокусируясь взглядом на его грудной клетке, я сам перестаю дышать. А он?

– Рано еще хоронить меня, – скрипучим тоном выдает он, не поднимая век.

– Де, – облегченно выдаю я на выдохе, – я ж зову, ты чего пугаешь.

– Испугался, что я умер?

– Испугался той суммы, которую придется потратить. Знаешь, сколько сейчас место на кладбище стоит?

– Дебил ты, Ярослав, – радостно оповещает дед, потягиваясь. – Я место на кладбище давно уже купил. Мне твои копейки нафиг не сдались.

Я раздраженно качаю головой:

– Де, ну ты шутник от Бога просто. Ты ужинал?

– Конечно, тебя же не дождешься.

– Таблетки пил?

– Коньяк пил, это считается за лекарство?

– Стопудово, – подтверждаю, включаясь в его вайб, вряд ли он и в самом деле пропустил прием лекарств.

Но на всякий случай иду на кухню и проверяю его таблетницу.

– Я без сопляков разберусь, – раздается за моей спиной.

Черт, умеет же он подкрадываться.

– Я пожрать зашел.

– И много жратвы в моей таблетнице?

– Де, ну хорош язвить.

– Это тебе хорош меня контролировать.

Пропускаю мимо ушей его ядовитый тон и открываю холодильник. Наскоро делаю бутерброд с колбасой. Он-то и встает мне поперек горла, когда дед сообщает:

– Отец звонил, в выходные заедет.

Вместо ответа я долго кашляю, пытаясь протолкнуть еду по пищеводу.

– За каким хреном? – наконец спрашиваю с красными глазами, едва справившись с чертовым бутербродом.

Он пожимает плечами, опираясь о столешницу:

– Захотел сына повидать. Ну, и отца, видимо.

Остервенело жую, мечусь яростным взглядом по полу кухни. Каждый визит папы – дополнительный стресс. Никогда мы не могли найти общий язык и вряд ли когда-нибудь сможем. Будь моя воля, я бы его видел почти так же редко, как мать.

Но мы с дедом пока слишком от него зависим.

– Окей, – наконец выдавливаю из себя.

– Попробуешь без скандалов?

– Это не я каждый раз начинаю!

Дед меряет меня взглядом, поджимая и без того тонкие губы. Подтягивает на пояснице серые треники.

– Ну, сами разберетесь, – говорит он и медленно идет по коридору обратно в зал.

Конечно, шоу сами себя не посмотрят. Хотя меня, конечно, бесконечно радует контент, который предпочитает Де. Никаких новостей и тупых сериалов, только молодежные шоу. Он у меня всегда был крутым.

Оставшись один на кухне, я наконец скидываю кожанку на стул и делаю себе еще пару бутербродов. Холодильник у нас всегда забит. Отец регулярно заказывает доставку, а два раза в неделю приходит Роза, наша повар. Готовит как на роту солдат.

У нее все получается вкусно, но иногда мне чисто из принципа хочется игнорировать ее кулинарные шедевры. Пусть лучше домой заберет – сыновьям.

Утолив голод, который только раздразнил идиотский карамельный попкорн, я иду к себе. Если честно, я купил его из тупого принципа. Хотелось насладиться выражением лица этой заучки, когда она увидит эту сахарную бомбу. И, знаете, это определенно того стоило! Такой гнев, чуть пар из ушей не валил! Картинка из комиксов один в один.

Ухмыляюсь, вспоминая ее лицо. Смешной маленький нос, который она наморщила, небольшие губы, сжатые в злой гримасе. А глаза? Как там принято называть такие, оленьи? Короче, такие большие, что и на человеческие не похожи.

Я свожу брови на переносице, когда осознаю, что слишком много думаю о Гольцман. Ну, ближайший месяц придется потерпеть. Напишем эту треклятую работу, получим автомат и разбежимся. А в том, что мы получим по пятерке, я даже не сомневаюсь. Заучка скорее умрет, чем сделает все не на отлично. Черт, вот и снова я о ней.

Раздраженно стягиваю через голову толстовку и отшвыриваю ее в угол комнаты прямо на пол. Ненавижу порядок. Чувствую себя гораздо более комфортно в хаосе. Поэтому все в моей комнате вечно перевернуто буквально вверх дном.

Сажусь за ноут, проверяю заказы на таргет. То, что уже в работе, крутится. Новых нет.

После я как-то даже автоматически захожу на страничку Гольцман. Смотрю немногочисленные фотки. Она явно сама себе не нравится. Везде с одного ракурса, идеально выверенное положение головы, ножка, выставленная в сторону, руки на талии. Она делает все, чтобы казаться более худой и, на ее взгляд, привлекательной. Открываю фото, на которых она отмечена. Судя по всему, она все их отфильтровала. Кроме одной. То ли пропустила, то ли еще не успела удалить. Там круглощекая и румяная Женя смущенно смотрит в кадр с первой парты. Понятно. Теперь понятно. Черт, да даже у меня сердце щемит, когда я вижу эти огромные глаза загнанной лани, как они могли ее травить?

Нащупываю электронку в кармане джинсов. Раздраженно затягиваюсь. Вот как так выходит, что все, что касается Гольцман, неизменно меня раздражает?

Выскочка, загнанная заучка. Как оказалось, тщательно это скрывающая. Что удивительно, она при этом остается привлекательной. Черт. Что? Я реально так думаю? Не, это какой-то сбой программы. Забудем.

Захлопываю крышку ноутбука и закусываю щеки изнутри. Так, чтобы больно было. Это отрезвляет. Раздеваюсь и ложусь в постель. Прислушиваюсь к звукам квартиры. Что-то бормочет телевизор в зале. Де наверняка уже уснул, но уводить его в спальню бесполезно. Только обложит отборным матом.

Уже на грани сна я слышу, что телефон бесконечно бренчит. Раз я могу пропустить, второй, третий, но на четвертый с раздражением подрываюсь. Хватаю смартфон и читаю сообщения от Жени.

Клокоча от ярости, я откладываю телефон. В свой выходной я вообще не планировал заниматься учебой! И уж тем более не хотел встречаться с Гольцман! Самая тупая затея в мире. Но она же как маленький бульдог!

Из-за злости я никак не могу уснуть. Ворочаюсь с одного бока на другой. Агрессивными ударами взбиваю подушку. Бред. Бред!

Это все долбаная заучка! Если бы не она, я бы вообще сегодня дома не ночевал! Придумала тоже, блин, энтертейнмент – в кино любоваться на слюни и сопли. При этом задрав голову! Кто вообще в здравом уме берет билеты на четвертый ряд?

А если хотите знать мое мнение, то героям вообще дружить не следовало. Могли переспать на старте и разбежаться. А то вот это потом выяснение отношений на сорок минут – ну такая скука.

Почти не раздумывая над своими действиями, с телефона снова открываю страницу Жени и смотрю на аватарку, где она выглядит такой тощей, что, кажется, и жизни в ней нет.

Господи, помоги ее не убить.

Через час я наконец засыпаю. А проваливаясь в сон, все равно будто слышу назойливую трескотню Гольцман. В этом пограничном состоянии я смутно пытаюсь уловить то, что меня тревожит, и никак не могу. В нервных метаниях я и провожу всю ночь.

На следующий день едва открываю глаза к двенадцати. Уснул только под утро, хотя я и при лучшем раскладе не встаю раньше десяти. Первым делом беру в руки телефон, и там уже с десяток сообщений от Гольцман. Я их даже не читаю. Сначала надо хотя бы поесть. Голодный я еще более негативный, чем обычно. Проверяю соцсети и вижу, что эта заучка маячит мне и оттуда. Хорошо хоть еще не позвонила. Мертвого достанет.

Поднимаюсь, натягиваю спортивки и футболку, плетусь умываться.

– Встал? – кричит мне из своего кресла дед.

– Нет, еще лежу!

– Засранец, – вяло парирует Де, и я ухмыляюсь.

Делаю себе яичницу и завтракаю под сериал. Настроение сразу улучшается. Наверное, это тупо, что мой эмоциональный фон напрямую зависит от наполненности желудка, но вот такая я примитивная скотина. Но я радуюсь ровно до того момента, как слышу повороты ключа в замке. Подрываюсь в коридор и успеваю к дверям как раз чтобы увидеть, как отец заходит в квартиру.

Сую руки в карманы и небрежно интересуюсь:

– Стучаться не учили?

Он скидывает ботинки, даже не глядя на меня:

– Зачем, если у меня есть ключ?

– Дед, – кричу в комнату, – напомни мне дверь на защелку закрывать!

– Ярослав, давай без ругани. Хотя бы в первые пятнадцать минут. Как у вас дела?

– Все путем.

Дед с кряхтением появляется в дверях комнаты. Уверен, что он каждый раз драматизирует, он у меня бойкий, не так уж и тяжело ему дается передвижение.

– Привет, Дим.

– Привет, пап.

Они замирают, глядя друг на друга. Ну прямо как после десяти лет разлуки в сцене из второсортного сериала.

Молча разворачиваюсь и ухожу на кухню. Мою за собой посуду. Такая у нас с дедом договоренность, и я стараюсь ее не нарушать.

К их диалогу даже не прислушиваюсь. У них свои отношения, которые меня не касаются.

– Чай сделаешь? – отец заходит на кухню уверенным шагом, прямо-таки по-хозяйски, и меня это нестерпимо раздражает.

За ним маячит Де.

– А что, прям по-семейному посидим? – едко бросаю я, но кнопкой чайника все же щелкаю.

– Ярослав.

– А что? Три поколения Шмелевых. Сейчас побеседуем, обсудим насущные дела.

Отец садится за стол, широко расставляет ноги, смотрит на меня исподлобья. Отвечаю ему таким же взглядом. Выглядит он, конечно, как чувак с обложки журнала про сытую, успешную жизнь. В сером спортивном костюме умудряется смотреться дорого. Хотя почему умудряется? Костюм и правда дорогой. Видно невооруженным глазом. У него и кипенно-белые носки кричат о том, что на них потратили неоправданно много денег.

Не выдержав, отворачиваюсь и достаю кружки. Завариваю чай, а дед с неизменным звуковым сопровождением режет ягодный пирог. Едва сдерживаю смех и чуть качаю головой.

– Шо веселимся? – интересуется он тихо, специально коверкая первое слово.

– Де, ну это прям МХАТ. Школа Станиславского.

– Ярик, ну не душни.

У меня буквально отпадает челюсть. Я округляю глаза:

– Давно слово новое выучил?

– Вчера, – довольно улыбается дед, – к месту употребил?

– Да, идеально.

И тут отец спрашивает, повысив голос:

– Над чем хихикаете?

Закусываю изнутри губы и перевожу дыхание. С бряканьем ставлю заварочный чайник на стол:

– О своем. Можно?

– Не запрещаю. Просто интересно.

– Вот уж спасибо, что не запрещаешь.

Дед в этот момент толкает меня плечом и приземляет рядом с отцом пирог.

– Садитесь, воробьи.

– Почему воробьи? – интересуется отец бесстрастно.

– Ершистые такие же, – дед с оханьем опускается на стул и бросает на меня хитрый взгляд. – Ну ладно, Дим, как дела? Какие планы? Чем живешь?

Я фыркаю:

– Де, ты один вопрос выбрать не смог?

– Как хочу, так и спрашиваю.

Отец отпивает чай:

– Все хорошо. На прошлой неделе вернулись с Бали. Варя вот в садик пошла на полный день.

Все внутренности в момент замораживает, хоть чай и горячий. Дыхание становится поверхностным, едва слышным. Хотелось бы, чтобы я перестал так реагировать на каждое упоминание о новой семье отца, но пока не выходит.

– Ну классно, – я отодвигаю кружку и встаю с места, – а мне надо в душ и к однокурснице, мы проект вместе делаем.

– Проект? В субботу? – переспрашивает отец, и в его голосе сквозит такой сарказм, что меня продуло бы до соплей, если б это было возможно.

– Да, проект. И да, в субботу. Можешь у своего дружбана Льва пробить, как ты все узнаешь про мою учебу. Он же там со всеми вась-вась, а? Проект по социологии. Узнай, пап, удостоверься.

Чтобы хлопнуть дверью, мне приходится проскочить арку, ведущую из кухни в коридор, и нервным шагом зайти в ванную. Но тут уж я силы не жалею. Воду включаю почти ледяную. Сжимаю зубы, стараюсь остыть – изнутри и снаружи. Только когда меня уже колотит крупная дрожь, добавляю горячую.

Не могу об этом слышать. Варя пошла в сад. Ну зашибись, че. Варя ходит на фигурное катание, Варя учится кататься на лыжах, Варя посещает английский. В три года. Мой отец с новой женой произвели на свет киборга, не иначе.

Мою голову, а потом остервенело тру ее полотенцем. Пытаюсь втереть себе мысль о том, что никто тут не виноват. Ни я, ни он, ни Варя. Но ни черта не получается.

Ванную покидаю стремительно, не глядя в кухню. У себя в комнате быстро одеваюсь. Свободные синие джинсы, белая футболка и первая попавшаяся толстовка из шкафа. Для Гольцман сойдет. Кстати, о ней. Надо бы предупредить, что приду раньше. Или нет? Ее же это взбесит? Было бы хорошо.

Когда обуваюсь, отец все-таки выходит в коридор.

– В кроссовках будет холодно.

– Ну, значит, замерзну.

– Ярослав, я не ругаться прихожу, – говорит он упавшим тоном, – хочу пообщаться. Вы для меня важные люди.

– Были бы важные, не ушел бы, – выпрямляясь, напряженным голосом отчеканиваю я.

Знаю, что это неправильно. Жизнь разная, не только черная и белая, я это уже уяснил, особенно когда мать ушла. Но я совсем…совсем не могу сладить со своей злостью из-за того, что и он нас бросил.

– Яр, – говорит отец тихо, и я отмечаю, как безжизненно висят его руки вдоль тела.

– Пап, без обид, – я наконец смягчаюсь, – реально надо идти. Ну хочешь, у Льва проверь. Действительно надо делать проект. Не скучайте.

Не дожидаясь ответа, ухожу.

На улице понимаю, что в кроссовках мне холодно. И в кожанке, конечно, тоже. Но что такое мороз против упрямства?

К тому же я сразу же срываюсь к остановке, когда вижу ползущий к ней автобус с нужным номером. Отец, конечно, переводит достаточное количество денег, чтобы можно было забыть про общественный транспорт, но я предпочитаю особо их не тратить.

Уже около дома Гольцман пишу ей.

Проходит пара минут, за которые я успеваю дойти до ее подъезда и продрогнуть, когда она, наконец, выдает свое королевское «поднимайся».

А когда заучка открывает мне дверь, и я шагаю в ее белоснежную квартиру, то дар речи просто покидает меня.

Не потому, что это слишком дорого. Нет, конечно. Я видел дорогие квартиры, ведь и на наш с дедом ремонт отец не поскупился. Это просто обычная хорошая квартира. Дело в другом. Она вся как больничный бокс. Белая и стерильная. Молча смотрю на Гольцман, которая встречает меня в бежевом домашнем костюме. Удивительно, но он тоже ей не идет. Неужели и его она не выбирала?

– А я могу вообще сюда заходить?

– В смысле? – она озадаченно морщит лоб. – Я же тебя сама пригласила.

– Разве я не должен пройти какую-то комнату, которая продует и обеззаразит все мои вещи?

– На что ты намекаешь? – Женя сощуривается, не успевая за моим сарказмом.

– На то, что это долбаная криокамера! – я разуваюсь и указываю на белую плитку под ногами.

– В криокамере холодно, а не стерильно, – автоматически возражает она.

И я вдруг смеюсь. Не могу сдержаться. Захожусь искренним хохотом от этого назидательного тона, запрокидывая голову. И тут девчонка меня удивляет. Вместо грубости выдает мне неуверенную ответную улыбку, которая внезапно расцвечивает весь ее образ. Зажигает. Обостряет. И даже украшает.

Останавливаюсь как громом пораженный. Так ведь говорят о ситуациях, когда ты на хрен в шоке от того, что видишь перед собой? Или нет – когда ты в шоке от того, что чувствуешь от увиденного?

Женя смущается и ведет меня, внезапно притихшего, на кухню. Там тоже все стерильно чисто. Я едва удерживаюсь от того, чтобы сокрушенно покачать головой. Клянусь, за эти минуты я начал понимать эту девочку гораздо лучше, чем за все время, что мы учимся вместе. Конечно, остается вероятность, что я неправильно расценил все, что увидел. Но у меня стойкое ощущение, что я прав.

В гулкой тишине она указывает мне на стул рядом со стеклянным столом. Я качаю головой и иду к окну, изучая по пути белые глянцевые фасады кухни. Вижу кошачьи миски и спрашиваю:

– У тебя есть кот?

– Да, – Гольцман неопределенно взмахивает рукой, – Рекс где-то в комнате, он к чужим не выходит.

Я удивленно хмыкаю:

– Ты назвала кота Рекс?

Она хмурится, кивает и спрашивает:

– Будешь чай?

– А кофе есть? Чай я уже пил.

– Есть, – Гольцман открывает шкаф и тянется к верхней полке.

– А ты всегда в тишине сидишь?

– На кухне? – уточняет она.

Мои губы подрагивают, сражаясь с улыбкой.

Говорю спокойно:

– Ну, начнем с кухни. Тут ты всегда в тишине?

– Да. Я не ем под телевизор.

– Очевидно потому, что это неправильно? – пытаюсь сильно не иронизировать.

Женя серьезно кивает:

– Да.

– А музыка?

– Что?

– Ну, музыка, Гольцман, – терпеливо объясняю я, – знаешь, что это такое?

– Яр, ну не делай из меня совсем уж чудовище! Знаю я музыку.

– Почему не слушаешь?

И она снова теряется. Смотрит на меня настороженно. Видимо, чтобы скрыть эмоции, оборачивается к кофемашине:

– Молоко нужно?

– Не, давай так, не помешает взбодриться.

Женя двигается по кухне легко, но как-то скованно, ставит передо мной сухофрукты и орешки. Я поднимаю на нее выразительный взгляд.

– Что? – она прячет пальцы в рукава домашней кофты.

– Жень, а тебе никогда не было тесно? – вдруг спрашиваю. – В этой правильности и стерильности?

– Ты меня по имени назвал.

– Ну да, тебя же так зовут.

– Раньше не называл, – упорствует она.

И я понимаю, что она, конечно, права. Раньше не называл. С другой стороны, какая разница? Жендос, Женя. Гольцман. Это ведь все про нее.

– А сейчас назвал. Не беси, Гольцман, – начинаю заводиться, но оттормаживаю и перевожу тему, – вон, у тебя даже «умная» колонка есть.

– Ну, я время у нее спрашиваю. Или про погоду. Или свет в коридоре включаю.

– Идеальное применение, – ворчу я. – Давай начнем с одной песни. Не буду шокировать тебя полноценной вечеринкой.

– Ну давай попробуем, – наконец с привычным апломбом задирает она подбородок.

Заглядываю в телефон, чтобы выбрать трек из своего плейлиста, и обращаюсь уже к колонке:

– Включи песню «Ром с колой».

– Ты же, наверное, догадываешься, что я не пью?

– Ты просто меня убиваешь, заучка, – тяну я, – разве песня от этого может стать хуже?

– Не знаю, наверное.

– Просто послушай и не души меня. Сядь, кофе попьем.

Она послушно опускается на стул напротив.

Смотрю на Женю, отпиваю из маленькой кружки, как раз для эспрессо. К прослушиванию песни она подходит, как и ко всему, обстоятельно. Внимательно вслушивается в слова и ловит ритм. То, что трек ей заходит, я вижу через прозрачную столешницу по ее колену, которое танцует в такт. Очень сдержанно. Но мне хватает. И я улыбаюсь Гольцман. Просто потому, что хочется. Потому что она первый раз видится мне человеком, хрупкой девочкой. Это интересно. Как минимум.

На строчках «Ты хочешь романтики? Выходи из дома, так давно знакомы наши галактики, идем гулять» Женя вскидывает на меня какой-то странный взгляд. Будто хочет что-то спросить, но не решается. И никогда не решится. Огромные глаза смотрят на меня так пронзительно, что я резко поднимаюсь на ноги и говорю:

– Пойдем.

– Куда?

– Погуляем.

– Как это? У нас же визит в гости.

Я закатываю глаза:

– Гольцман, я был у тебя дома?

– Был.

– Ну вот и все!

Она привычно уже упрямится:

– Но ты еще не видел мою комнату.

Я ухмыляюсь:

– Точно. Пойдем, выберу тебе наряд.

Не жду, когда она поднимется, и сам иду по коридору. Так, это, наверное, санузел, тут гостиная, где никто и не бывает, а вот две спальни. Одна дверь приоткрыта, и я по наитию иду именно туда. Слышу сзади торопливый топот босых ног по белоснежной плитке. Но она не успевает, и я бесцеремонно вваливаюсь внутрь.

– Шмелев! – звенит Женя за моей спиной.

– Успокойся, Жендос, по нижнему белью шариться не буду, – усмехаюсь, обводя взглядом помещение.

Ничего неожиданного. Светлые тона, порядок, никакой индивидуальности. Только затертый плюшевый медведь на постели и стопка книг на тумбочке.

– Это шкаф? – устремляюсь в нужном, как мне кажется, направлении.

– Я в состоянии сама переодеться!

– Я в этом уже сомневаюсь, – задумчиво двигаю вешалки, отгораживаясь от Жени спиной. Повезло, что я выше и шире нее.

– Яр!

– Все, милая, расслабься, не шебурши.

Она раздраженно выдыхает сзади и замолкает. Но наверняка бесится. Я же вытаскиваю из шкафа черные джинсы, в которых она была вчера, и на верхней полке нахожу простую белую футболку и голубой свитшот с необычным графическим принтом. Это уже больше похоже на вещи, которые Женя могла бы выбрать сама.

Вручаю ей одежду, и мы останавливаемся друг напротив друга. Смотрим в глаза. Она возмущена и растеряна. На нейтральной территории, в колледже, Женя сто процентов чувствует себя более уверенно. А здесь растерялась. Поэтому и шарашит такой странной смесью эмоций. Или не только поэтому? Пытаюсь уловить что-то в ее оленьих глазах.

Сам тоже немного теряюсь. Раньше она меня только раздражала. А сейчас? Блин, да есть ли вообще разница?

– Мне при тебе переодеваться? – спрашивает с вызовом, не отрывая взгляда.

– А что, есть такая опция?

– Шмелев!

Я ухмыляюсь и поднимаю ладони в знак того, что сдаюсь:

– Подожду тебя на кухне.

Выхожу. Должен признаться, очень медленно. А в дверях бросаю взгляд через плечо. Не понимаю, почему она не дождалась, когда я покину комнату, но я вижу ее голую спину. Точнее, даже меньше. Женя через голову стягивает домашнюю кофту, и я успеваю засечь только ее поясницу. Она очень худенькая, но над поясом штанов виднеются две очаровательные ямочки.

В коридор я почти выпадаю. Плетусь в кухню и на ходу достаю из джинсов электронку. Очаровательные? О-ча-ро-ва-тель-ны-е? С другой стороны, это же не обязательно именно про Гольцман. Мне всегда нравились такие ямочки. У любой девчонки.

Задумчиво зарываюсь пальцами в волосы. Опираюсь локтями на подоконник и смотрю на улицу. Снова падает снег. Даже странно, зима в этом году застряла у нас намертво. Слишком увлекаюсь своими мыслями и даже пугаюсь, когда Женя подкрадывается и возмущенно кричит:

– Ты тут куришь?!

Вздрагиваю и оборачиваюсь:

– Это электронная.

– Да мне без разницы! Совсем с ума сошел? Здесь же все провоняет!

– Не выдумывай, никакого запаха не останется.

– Ты просто отвратительно самоуверенный, – она стоит, сдвинув брови и сжав маленькие кулачки.

Прячу электронную сигарету в карман и снова улыбаюсь. Очень уж Женя смешная в своем праведном гневе.

Машинально отмечаю, что в этих вещах она выглядит иначе. Сказывается и ее несколько непривычный образ, и то, что она сбита с толку и не кусает меня, как прежде.

– Идем? – спрашиваю я, но ответа, как обычно, не жду.

Одеваюсь и иду к лифту, краем уха все же прислушиваясь к тому, как Гольцман торопливо натягивает куртку и запирает дверь. В лифте оба упираемся в телефоны. Но я бросаю на нее один вороватый взгляд, потом другой. На третий мы сталкиваемся глазами.

– Ну, привет, – выдаю зачем-то охрипшим голосом.

– Привет, – отвечает Женя, как будто видит меня впервые.

Нервно расхаживаю около магазина, где меня оставил Яр. Сегодня точно происходит что-то странное. Я абсолютно сбита с толку. Начнем с того, что встретила я его в потерянном состоянии. Вчера сильно поругалась с мамой и всю ночь и утро мучилась чувством вины. Хотя виноваты были мы обе. Я разнервничалась из-за того, что она вернулась и чуть не засекла меня в туалете, когда я решала проблему… скажем, переизбытка калорий. А мама с наскока начала спрашивать, почему я так одета. Тот белый свитер – его выбирала не она. Я покупала его сама еще когда училась в школе. А мама так маниакально всю жизнь стремилась решить проблему моей популярности, что, видимо, потеряла всякое представление о границах. Я ведь всегда должна была учиться лучше всех, ходить на все кружки, при этом быть звездой среди одноклассников и посещать все тусовки. С последним, как вы понимаете, в школе я так и не сладила. Поэтому она настояла на том, чтобы я ушла после девятого класса и поступила в колледж. Наняла стилиста и полностью обновила мой гардероб вплоть до трусов и носков. И, пока Яр недавно не указал мне на это, я и не задумывалась, насколько мне в этих вещах некомфортно. Просто делала то, что должна была. Стала старостой, училась на одни пятерки, красиво одевалась и маячила на всех концертах, праздниках и вечеринках.

Растерянно останавливаюсь и пинаю ногой сугроб. Я так и знала, что дружба со Шмелевым до добра не доведет. Всего несколько дней, а весь мой мир уже встал с ног на голову.

Еще эти его странные взгляды. Как их понимать? Все рассыпается. Все к чертям разваливается прямо на глазах, и мне срочно нужно вернуть контроль над ситуацией. Яр, может, вообще делает это все специально. Хочет сбить меня с толку, испортить эксперимент, доказать, что я была неправа.

И когда моя голова уже закипает, Яр наконец выходит из магазина.

Протягивает мне стаканчик мороженого.

– Что это? – тупо интересуюсь я.

– Мороженое.

– В марте, когда снега по колено намело?

– Именно, – он улыбается и со своими ямочками становится совершенно очаровательным.

Сбиваюсь и беру стаканчик у него из рук, неосознанно сводя брови на переносице. Я только что назвала Шмелева очаровательным. Хочется оторвать свою голову и выкинуть в сугроб. Или хотя бы вытряхнуть туда свои идиотские мысли. С ума сойти. Очаровательный? Типа, он меня очаровал? Нет, ерунда какая-то.

– Ты знаешь, сколько там калорий? – вырывается у меня.

Тут же жалею, что снова не сдержалась. Потому что серые глаза Яра впиваются в меня с особым вниманием.

– Гольцман, – неожиданно мягко говорит он, – ты же понимаешь, что совсем не есть – это не самый верный путь? Не все диеты правильные. Точнее, в большинстве своем они просто убийственные. Если ты хочешь достичь какой-то формы, нужно подходить к делу с умом и следить за балансом. И ни в коем случае не убирать из своей жизни удовольствие, ты же так с ума сойдешь.

Я молчу. Смотрю на него, насупившись. Отвечаю:

– Спасибо за лекцию, я сама разберусь.

– Я вижу, как ты разбираешься.

– Это не твое дело, – начинаю выходить из себя.

– Согласен, – Шмелев улыбается. – Поэтому просто попробуй мороженое. Весь кайф в том, чтобы есть его на холоде.

– Ты имеешь в виду ангину? – ворчу я, но все равно облизываю стаканчик.

Вкус потрясающий. Сладость тут же тает на языке. И он прав, есть что-то особенное в том, чтобы поглощать лакомство на морозе. Наверное, для меня это что-то сродни хулиганству.

Я откусываю несколько раз, погружаясь в собственные ощущения. Неосознанно прикрываю глаза. Когда поднимаю веки, вижу насмешливый взгляд Яра.

Он спрашивает:

– Ну как?

– Вкусно, – сдаюсь я.

– Доверяй мне, Гольцман. Я не исчадие ада. Иногда я тоже хочу поделиться с тобой чем-то хорошим.

Я почти не дышу. Неожиданная и, я бы сказала, беспричинная волна слез подкатывает к глазам, и мне приходится спешно проморгаться, чтобы Ярик ничего не понял.

– Спасибо, – почти шепчу я.

Чувствую себя слабой. И беспомощной. Перед ним почему-то теряюсь. В колледже на парах очень легко грубить и строить из себя язву. А тут, с пломбиром в руке, я вообще не знаю, как себя вести.

Доедаю стаканчик и вдруг обращаю внимание, что солнце выглянула из-за туч. Впервые за долгие недели. Я разворачиваюсь и подставляю лицо под теплый свет.

Шмелев встает рядом со мной и раскрывает руки навстречу солнечному свету, подражая моему жесту.

– Очень его не хватало, да? – говорит он с закрытыми глазами.

– Да.

Затихаем, наслаждаясь теплом. Даже удивительно, что в этот момент я ощущаю себя очень комфортно.

– Пойдем.

– Куда?

Я снова теряюсь, потому что была уверена, что мы сейчас разойдемся по домам.

– Купим тебе что-нибудь, – Яр решительно срывается с места и, как всегда, меня даже не ждет.

Приходится нестись за ним почти вприпрыжку:

– Подожди! Шмелев! В смысле «что-нибудь»?

Наконец догоняю и приноравливаюсь к его торопливому шагу.

– Что-нибудь из одежды. То, что тебе самой понравится, – он бросает на меня очередной неоднозначный взгляд.

Неужели так очевидно, что меня не очень впечатляет мой гардероб?

Говорю упрямо:

– Мне ничего не нужно.

– Иногда можно покупать что-то ненужное, прикинь? – фыркает насмешливо.

– Зачем?

– Когда у тебя день рождения?

– Был в феврале.

– Ну тогда, – он придерживает меня за рукав куртки, пропуская машину, – считай, что это подарок.

– Не нужны мне никакие подарки! – снова бегу за ним по пешеходному переходу.

– Гольцман, не мельтеши. У тебя голос такой высокий становится, когда ты нервничаешь.

– И ничего я не нервничаю!

На этот раз Ярик не отвечает, просто идет дальше. А я следую за ним. Молча. Голос ему, видите ли, высокий. Да и не волнуюсь я. Просто не люблю, когда все идет не по плану. Я сегодня вообще никуда не собиралась, тем более покупать какие-то вещи.

Но мы действительно идем в торговый центр. И там Шмелев обходит пару магазинов, особо на меня даже не оборачиваясь. В третьем сам берет несколько джинсов, какие-то топы. Иногда прикладывает вешалки ко мне, сосредоточенно что-то оценивает.

Спрашивает:

– Тебе нравится?

И от этого простого вопроса я вообще теряю дар речи. Честно говоря, не знаю, что ему ответить.

– Наверное.

– Гольцман, ну что за ответ? Ты себя совсем не знаешь?

И я снова замолкаю вместо того, чтобы начать на него кричать, как обычно. Потому что совершенно очевидно, что он почему-то знает меня гораздо лучше мамы, наемного стилиста и меня самой.

Идем в примерочную, и вот тут, когда смотрюсь в зеркало в новой одежде, впервые за долгое время ощущаю себя непривычно привлекательной.

– Ну что там? – Яр бесцеремонно отодвигает шторку и смотрит на меня.

– Спроси еще раз, – прошу я, и он почему-то сразу понимает, что я имею в виду.

– Тебе нравится?

– Очень.

Я улыбаюсь, глядя на него в отражении. А потом делаю вообще что-то странное. Разворачиваюсь и порывисто его обнимаю. Яр смеется, и я щекой ощущаю, как вибрирует его грудная клетка. Хорошо. Мне очень хорошо.

Яр покупает мне вещи. Я, конечно, пытаюсь изловчиться и прислонить к терминалу свою карту, но он хватает меня за запястье и успевает первым. Вручает мне пакет, и я заливаюсь краской.

– Спасибо, – бормочу, упираясь взглядом в свои ботинки.

– С днем рождения, заучка, – не смотрю, но слышу в его голосе улыбку.

Потом мы идем на фудкорт. Ярик усаживает меня за стол у окна и куда-то уходит. Клянусь, если он принесет мне бургер, я его убью. Аккуратно пристраиваю бумажный пакет с покупками на свободный стул и нежно провожу по нему рукой. Честно говоря, не помню, когда новые вещи доставляли мне такое удовольствие. Осталось каким-то образом объяснить их появление маме. Но эту мысль я отодвигаю подальше. Сегодня такой хороший день, я совсем не хочу портить его своими загонами.

– Миледи, – Яр ставит на стол поднос.

– Это что-то новенькое. Так ты меня еще не называл.

– Да я вообще непредсказуемый, – в его голосе сквозят самодовольные нотки, но сейчас меня это скорее смешит, чем бесит.

– Что это?

– Знакомься, Жень, это поке. Знаешь, как правильно питаться? – Шмелев почти вцепляется своими серыми глазами в мое лицо. – Половину тарелки должны занимать овощи, четверть – углеводы и четверть – белок. Тут все идеально сбалансировано.

Я задумчиво смотрю в глубокую тарелку и сглатываю слюну. Кроме мороженого, я сегодня ничего не ела. Но порция кажется огромной.

– Тут… – начинаю сбивчиво, – тут очень много, я не настолько голодная.

– Жень, если ты это съешь, ничего страшного не случится. Обещаю. Это правильная еда, все как ты любишь. Хотя бы начни, ладно?

Я киваю. Беру палочки. Снова сглатываю. Он ведь может быть прав? То есть я, конечно, знаю, что прав. Но все не так просто. Осознаю, что у меня проблемы. Никто в здравом уме не будет вызывать рвоту, чтобы похудеть. Знаю, что в некотором смысле больна. Наверное, до конца не понимаю, насколько. Поэтому перестроиться мне сложно.

Но если поем сейчас, а потом до завтра не буду – ничего плохого же не случится? К тому же там действительно нет ничего вредного, даже риса нет, только киноа. Начинаю есть и понимаю, что это очень вкусно. Не могу себя затормозить, оставляю тарелку абсолютно чистой и тут же об этом жалею. Не знаю, всегда ли еда будет крепко связана для меня с чувством вины?

– Понравилось? – спрашивает Яр.

И мне становится еще хуже. Наверняка он подумал, что я обжора.

Подавленно киваю и пытаюсь улыбнуться:

– Очень вкусно.

Он сразу понимает, что меня расстроило:

– Жендос, не беси меня. Ты слишком худая, ясно? Ты скоро берега потеряешь.

– Это ты меня не беси! – тут же парирую я. – Просила же так меня не называть!

– Да, только это бесполезно. Понимаешь же, что как захочу, так и буду называть.

– Шмелев, ты просто невозможный! Только мне кажется, что ты наконец ведешь себя как нормальный человек – и ты тут же все портишь!

Яр подмигивает:

– Обожаю все портить.

И тут бы мне остановиться. Подумать. И понять, что он не просто шутит, а предостерегает. Но, как выясняется позже, я тоже обожаю все портить.

Когда возвращаюсь домой, квартира встречает меня тишиной. Мама работает и по выходным, так что в этом нет ничего необычного. Рекс выходит в коридор и трется о мои ноги.

– Сейчас, малыш, я только разденусь.

Иду к себе, сразу убираю новые вещи в шкаф. Переодеваюсь в домашнее, но теперь этот костюм меня раздражает. Я его не выбирала, он мне даже не нравится. Почему я раньше об этом не задумывалась?

Иду на кухню, кормлю кота. Выпиваю стакан воды. Облокачиваюсь о столешницу и бессмысленно гляжу в окно. Снова идет снег.

Свет я не включала, и меня окутывает приятный полумрак. На долгие минуты я замираю, чтобы просто насладиться моментом. Ни о чем не думаю, только смотрю. И ощущаю себя счастливой. Плевать, если дальше все будет плохо, и все это зря. Сегодня я счастлива. Я наконец вспомнила это ощущение. И постараюсь его уже не упустить.

Как обычно, поддаюсь порыву и пишу Ярику.

В понедельник я приезжаю в колледж очень рано. Даже Алины еще нет, хотя она тот еще пунктуальный жаворонок. Аудитория пуста, а я уже сижу на своем месте и нервно барабаню по столешнице ручкой.

Мне беспокойно. Анализировать это ощущение не хочется. Знаю только, что оно связано с Яриком. Дальше копаться не хочу.

Аудитория потихоньку заполняется. Приходят ребята из группы, Алина усаживается рядом и вручает мне стаканчик с кофе. Выпиваю его почти залпом, хоть сердце и так работает на пределе. Перед глазами все плывет. Была бы более сознательной, пошла бы в медпункт мерить давление.

– Жень, все в порядке? – аккуратно спрашивает Харитонова.

– Все отлично.

Прислоняю стакан к губам, но оттуда скатывается только одинокая капля. Ладно, кофе на сегодня точно достаточно. Учитывая, что я не ела.

За две минуты до начала пары распахивается дверь, и появляется он. Король собственной персоной. Волну эмоций в грудной клетке я распознать не способна. Надеюсь, что это раздражение.

Яр проходит на свое место, не удостаивая меня и взглядом. Не хотела бы в этом даже себе признаваться, но это безумно обидно.

– Здорово. Как проект? – говорит Ктитарев сзади меня, понизив голос.

Как будто я абсолютно глухая. Но реагировать я не намерена. Увлеченно лезу в сумку, якобы выискивая что-то. А сама вслушиваюсь.

– Все окей, – сдержанно отвечает Яр.

– Гольцман из тебя уже всю душу вытрясла, наверное?

– Она… – Яр подтормаживает, а я внутренне замираю, – она…

– Невыносима? – подсказывает Вадик.

– Можно сказать и так, – смеется Шмелев.

Ну вот и все. Я до последнего ждала, что он меня защитит. Наверное, это было глупо. Просто хотелось верить, что между нами возникли действительно какие-то хорошие и важные отношения. А я, оказывается, невыносима.

А я еще, как дура, нарядилась во все, что мы выбрали тогда вместе. Щеки горят. Чувствую себя идиоткой. И почему я вообразила, будто один день что-то решает?

Ненавижу все, что происходит. И особенно – свои эмоции. Да пошел он. Больше никогда не позволю себе расстраиваться из-за тупого Шмелева.

И как только эта мысль мелькает в голове, я понимаю, что безбожно себе вру.

Всю пару я честно стараюсь слушать препода. Как всегда, тщательно конспектирую. Точнее, пытаюсь. Мысли путаются, слова бросаются от меня врассыпную по всей странице. Красная ручка трижды падает на пол, и на третий раз я зло отшвыриваю ее ногой в сторону. Что я собралась подчеркивать? Разве что написать «Женя – дура» и жирно выделить цветом. В какую авантюру я вписалась? Есть ощущение, что на кону не только оценка по социологии. А что-то еще. Сделка с дьяволом, не иначе.

В конце концов перестаю записывать и устремляю меланхоличный взгляд в окно. Хоть бы весна уже началась, что ли. Уже было бы как-то полегче. И вдруг меня посещает странная мысль. Я бы сказала, почти ошарашивает. Почему Ктитарев спросил Яра, как ему проект? Разве в субботу, когда они играли в приставку, он не мог этим поинтересоваться? Предположение мне в голову приходит только одно – Шмелев мне соврал. Тогда где он был на самом деле? И зачем ответил неправду? Был с одной из своих бабочек-однодневок? Мог так и сказать. Или не говорить вовсе. А самое главное – какая мне разница?!

Разве мне вообще есть дело до того, как он проводит время? Даже если по итогу мы реально подружимся (ведь именно это я стремлюсь доказать), мне должно быть плевать на все его недоотношения.

Нервно чешу за ухом. Тут же себя одергиваю. Мама уверяет, что в такие моменты я похожа на блохастого кота.

Думаю, не стоит спрашивать Яра, где он был на самом деле. Может, я вообще что-то не так поняла. В конце концов, он не обязан передо мной отчитываться.

Все это мысленно проговариваю размеренно и спокойно. Когда препод нас отпускает, я с достоинством собираю вещи. Я взрослый человек. Умная девушка. Мне эти разборки вообще до одного места. Ничего мы друг другу не должны. Только сделать вместе проект – и все.

– Скажи честно, ты мне соврал? – в следующую же секунду выпаливаю Шмелеву прямо в лицо.

– Чего?

– В субботу ты был не с Вадиком? Он спросил тебя про проект. Так, как будто вы не виделись до этого.

Почти все уже вышли из аудитории, а Яр, на свою беду, замешкался. Ну а я, прямо скажем, специально притормозила.

Знаю, что делать этого не нужно. Но меня несет со страшной скоростью. Как будто я на санках лечу с горы, ветер свистит в ушах, и нет ни малейшего шанса взять под контроль управление.

– Совсем сдурела? – хмурится Шмелев, когда отходит от первого шока.

– Яр, нам же надо подружиться. Друзья друг от друга ничего не утаивают. И не врут, понятно? Если был с девушкой, почему не сказал? Я же не твоя поклонница, которая только и ждет, когда можно начать выносить тебе мозги.

– Гольцман, – он почти рычит, – не поверишь, но именно это ты и делаешь. Выносишь мне мозги!

– Я просто не хочу, чтоб ты мне врал!

– Да какая тебе вообще разница?!

– Никакой! – рявкаю я, хватаю сумку с парты и устремляюсь на выход.

– А ну стой! – Яр хватает меня за локоть и разворачивает к себе.

Он в бешенстве. Желваки агрессивно проступают сквозь побелевшую кожу. Я жалею о том, что не сдержалась, в ту же секунду. Замираю, как беспомощное животное в свете фар.

Он подтаскивает меня еще ближе к себе и тихо, но вкрадчиво говорит:

– Даже если я тебе соврал, ты не имеешь никакого права предъявлять мне за это. Мы с тобой пока еще даже не друзья. Но чтоб ты яснее понимала, насколько ты отбитая, я правда был у Тита. Но обсуждать долбаный проект не было никакой возможности. Мы вызывали человечка, который прокапал бы его папашу. Так что да, я сказал тебе неправду. В приставку мы не играли. Не хотел тебя грузить.

Последнее Яр выдает почти с горечью. На меня накатывает стыд за свои претензии и сочувствие к Вадику. Почти весь колледж знает, что его отец, бывший профессиональный футболист, сейчас только и делает, что развлекается. Еще меня пугает, насколько Шмелев разозлился. И страшно, что я все испортила. Вот. Эта эмоция, наверное, сильнее остальных.

– Ярик, извини.

Он наконец отпускает мой локоть, но остается стоять так же близко ко мне, только взгляд отводит в сторону. А я против воли жадно ловлю ощущения. Тепло его тела, аромат парфюма, собственное смятение. Да что за ерунда?

– Слушай, извини, ладно? – повторяю, вроде бы стараясь попросить прощения, но на самом деле с вызовом.

Яр молчит, и я понимаю, что снова делаю что-то не то.

– Жень, – он то ли зовет, то ли спрашивает, то ли укоряет.

– Яр, – пытаюсь скрыть просительные нотки, но они упрямо вылезают наружу, – я не то…я не хотела…

И тогда он просто аккуратно обходит меня и покидает аудиторию.

Остаюсь одна. Ну я и дура. Разве обязательно было устраивать эти разборки?

Срываюсь с места и выбегаю в коридор, заполненный учениками. Не могу же я бежать за ним? Я ведь не настолько виновата? Или могу?

– Яр! – вырывается у меня против воли.

Почти ненавижу себя за то, что зову его на виду у всех.

Слава всем богам, что Шмелев останавливается и не заставляет меня повторять. Быстрым шагом добегаю до него.

Сбивчиво произношу:

– Извини. Вот такая я сумасшедшая. Я не хотела тебя обидеть. Ладно? Просто подумала, что ты меня обманул, это нехорошо. Не люблю, когда вот так, за спиной… Яр?

Он смотрит куда-то поверх моей головы, но наконец переводит взгляд на меня:

– Вот поэтому с вами невозможно дружить. И заводить отношения.

– С кем это «с вами»?

– С женщинами. С девочками. С вами, – раздраженно поясняет он.

Я неуверенно улыбаюсь и припоминаю, что он говорил тогда на социологии:

– А я думала, что с нами невозможно дружить, потому что это противоестественно.

– И это тоже.

Чувствую, что градус напряжения между нами уже ослаб, но Ярик все еще упрямо сжимает зубы и смотрит на меня с прищуром.

Тогда я аккуратно кладу ладонь ему на грудь и вопросительно заглядываю в глаза. Он медленно накрывает мою руку своей и хмурится. Опускает взгляд на наши пальцы. Сжимает их и притискивает еще сильнее к своей груди. А потом отводит в сторону.

– Окей, Жендос. Я понял. Можно дальше без истерик?

Мое облегчение сложно передать словами. Я улыбаюсь и энергично киваю:

– Конечно! Больше никаких истерик.

Шмелев кивает. А потом просто уходит.

Я остаюсь посреди коридора и недоуменно смотрю на свою ладонь.

Честно говоря, я даже затрудняюсь определить, что именно это было. Почему меня так проняло от предположения, что Яр соврал. И почему я толком вдохнуть не могла, пока не додавила до хрупкого перемирия. Все еще разглядываю свою руку. Она почему-то помнит тепло его грудной клетки. По ощущениям, он был почти горячий. Наверное, от злости. Вскипел как чайник.

– Привет, малышка! – Долин наклоняется и целует меня в щеку. – Ты чего зависла?

Я сжимаю пальцы в кулак и наконец опускаю руку. Улыбаюсь другу:

– Задумалась.

– В столовку идешь?

Я киваю и проверяю телефон. Ну да, Алина уже ждет меня именно там.

Беру Антона под руку, и мы направляемся к лестнице.

Он спрашивает:

– Как выходные?

– Ничего особенного, – говорю я, стараясь не краснеть, потому что это не совсем правда.

– А то ты пропала, не писала мне совсем, – он картинно прикладывает ладонь тыльной стороной ко лбу.

Я фыркаю:

– А сам!

– Да я к игре готовился. Мы все выходные писали.

– Как успехи?

Долин оживляется:

– Все кайф! В пятницу тут обкатаем, а потом допишем и на кубке колледжей покажем.

– Как все сложно.

– Ну да. Думала, легко шутки писать? – поддевает меня Доля и очаровательно улыбается.

Навстречу нам по лестнице со смешками и криками несутся трое парней, и, чтобы избежать столкновения, Антон дергает меня на себя. Я в своей неловкой манере почему-то отшатываюсь в противоположную сторону, а потом врезаюсь ухом в его плечо и смеюсь над собой.

– Оп, авария! – весело восклицает Доля и вторит мне своим заразительным хохотом. – Малышка, ну у тебя с навигацией проблемы!

Я отстраняюсь от него, все еще улыбаясь, и кидаю взгляд на компанию за стеклянной перегородкой «аквариума». Все веселье как ветром сдувает. Там на пуфике развалился Яр, и смотрит он прямо на меня. Взгляд у него недобрый. Зубы сжаты, все мышцы лица напряжены, а пальцами он вцепился себе в колени. На какие-то доли секунды замираю, встретившись с ним глазами. Потом с усилием разрываю контакт, разворачиваюсь и иду вниз по лестнице.

– Жень, – окликает меня Антон, удивленно глядя на мое кислое выражение лица, – все в порядке?

– Да, все окей, – отмахиваюсь я и излишне внимательно смотрю себе под ноги.

Как прикажете понимать этот взгляд? Он все еще на меня злится? Я же извинилась. Или ему просто не нравится Долин? Не раз и не два Яр стебал меня из-за дружбы с Антоном, может быть, там вообще что-то личное?

– А вы со Шмелевым общались? – вдруг интересуюсь я у Доли.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Он как-то неуловимо закрывается, а от голоса веет холодком и странной неприязнью. Кошусь на него подозрительно, но, наверное, дальше лучше не развивать тему. Даже если у них был какой-то конфликт, то это меня не касается. Но, видимо, у меня проблемы с самоконтролем, потому что я тут же выпаливаю:

– Что, ни разу даже не пересекались?

– Пересекались. Жень, тебе зачем?

– Да так. Любопытно.

Мы заходим в столовую, и я взглядом нахожу Алину. Садимся к ней за столик, Доля сразу хватает с ее тарелки корку от пиццы.

– Привет! – подруга звонко смеется. – Я могу их собирать и потом тебе приносить, хочешь?

Антон качает головой и усердно работает челюстями. Выглядит все еще хмурым, но больше я уже точно спрашивать ничего не буду. Жестом Доля показывает, что отойдет за едой, и поднимается со стула. Провожаю его задумчивым взглядом.

– Как дела со Шмелевым? – интересуется Харитонова, подперев ладошками подбородок.

Я улыбаюсь:

– Такая ты девочка-девочка прям, я не могу.

– Ну что? Жень, мне же интересно! Вы вот о чем сейчас в аудитории говорили? Заценила, как я тебя оставила?

– Ты специально ушла?

– Конечно, я же секу.

– Алин, а почему у тебя нет парня? – вдруг спрашиваю я.

И тут она густо краснеет:

– Жень, ну что за вопрос?

– Ну правда. Ты такая красивая. И худая. И понимаешь все эти темы про отношения. Почему у тебя никого нет?

– Ну, просто не складывается, – мямлит она и смотрит куда-то в сторону.

Прослеживаю ее взгляд и натыкаюсь на Антона в очереди к кассе. О боже. Серьезно?

– Тебе нравится Долин?! – потрясенно выдаю на выдохе.

– Тихо! – шипит она. – Совсем сбрендила? Чего орешь?

– Прости. Алин, что, правда? – я послушно понижаю голос до шепота. – Тебе нравится Долин?

– Ну, может, и так. Какая разница? Я-то ему – нет.

– Так ты же не спрашивала. Он, наверное, и не в курсе.

Харитонова невесело хмыкает:

– Не нужно быть в курсе. Тебе либо нравится человек, либо нет. Как правило, это понятно сразу.

– Откуда ты знаешь, может, он так же думает?

– Жень, не наседай. Его интересуешь ты, это всем давно ясно.

Волна раздражения поднимается от грудной клетки и оседает горечью на языке:

– И ты туда же? Алин, мы просто дружим.

– Женечка, ты очень наивная.

– Да что за убогие стереотипы?! С каких пор стало невозможно дружить с парнем? Вечно приходится доказывать, что ты не индюк.

– Я давно говорю, что вам нужно быть вместе, – подруга снова задорно улыбается.

Я откидываюсь на спинку стула и резюмирую:

– Вот. Как у типичной женщины, логика отсутствует начисто. Зачем нам быть вместе, если ты к нему неровно дышишь? А может, позовешь его куда-нибудь?

– Ну, я так не хочу. Надо, чтобы он сам.

Качаю головой:

– Ты романов начиталась? Сейчас нормально, если женщина проявляет инициативу.

– Да, Жень, ты реально не сечешь в этом. Сама проявляй, у вас вон еще три свидания впереди.

– Да это ерунда! Мы и так часто тусим вместе, ну, потусим на три раза больше, подумаешь.

Я вроде бы выдаю то, что действительно думаю, но звучит все как-то неестественно. Не могу избавиться от этого ощущения. Все слова как будто пластмассовые. Но я же правда в них верю! Или верила? Господи, ну что такое. Жила же нормально – нет, надо было ввязаться в какую-то мутную историю. Теперь сама себя не понимаю.

Но перед Харитоновой точно сейчас чувствую себя неловко. А так быть не должно. Этот идиотский проект может испортить вообще все те немногочисленные дружеские отношения, которые есть в моей жизни.

Я бросаю быстрый взгляд на Антона, чтобы удостовериться, что он нас не слышит, и бормочу, склонившись к подруге:

– Алин, мы правда просто дружим. И ничего другого не будет. Ты бы хоть как-то показала ему свой интерес. Я, правда, не знаю, как это делается. Если не желаешь его приглашать, может, хотя бы напишешь ему? Или хочешь, я что-нибудь ему скажу?

– Нет! – горячо и резко возражает Харитонова. – Не нужно ни о чем с ним говорить. Это не что-то серьезное. Просто он мне симпатичен, вот и все. Жень, блин, давай забудем, а?

Немного притормозив, я киваю:

– Хорошо. Но скажи, ты не против? Ну, этого проекта.

– А как я могу быть против? Вы ведь уже все решили?

– Алин, ну ты чего?

Хочу сказать, что если бы знала о ее симпатии, то не согласилась бы, но к нам уже возвращается Долин. Не понимаю, в какой момент я успела стать виноватой перед всеми.

Досадливо морщусь и достаю вибрирующий телефон из кармана новых джинсов. Там сообщение от Яра, которое не добавляет мне оптимизма.

К Ярику иду как на заклание. Ладошки намокли, в груди беспокойно трепыхается сердце. И что он для меня придумал?

Еще с лестницы вижу, что он в окружении парней и девчонок. Ну вот зачем? Не мог сесть отдельно? Хочет, чтобы мне было еще более неловко?

Но я сегодня уже звала его посреди людного коридора, хватит с меня. Поэтому прохожу мимо с идеально прямой спиной и сажусь за свой столик между окном и деревом в кадке.

Прищуриваюсь и смотрю на его профиль. Не двигается. Неужели не подойдет? Даже отсюда вижу, что Шмелев злится, и удовлетворенно улыбаюсь. Невозмутимо достаю тетрадь и деловито шуршу страницами. У нас все равно «окно». Конечно, я собиралась провести его в столовой с друзьями, а не тут, изображая из себя непреклонную мадам, но чего только не сделаешь, чтобы подкормить своего демона, отвечающего за упрямство.

– И чего ты здесь сидишь, как прима-балерина? – сначала слышу его голос, а потом вижу кулаки, которыми он упирается в столешницу.

Поднимаю голову от конспектов и встречаю жесткий взгляд серых глаз:

– Ты специально там сидел, ждал, чтобы я подошла. При всех. Я иногда не все понимаю в отношениях, но я не совсем уж дура.

Яр чуть сводит брови и напряженно обдумывает мои слова. Видно, что он уже переступил через себя, когда встал и сам подошел.

Наконец, падает на стул рядом. Цедит:

– Ты иногда бесишь нестерпимо просто.

– Аналогично, – парирую я.

Вижу, что он злится на меня. Не понимаю только, почему. А если даже буду знать, вряд ли мне это поможет. Мы с ним и правда как кошка с собакой.

– Итак, – щелкаю ручкой, – что ты там придумал?

– Кое-что, – он самодовольно ухмыляется.

Понимаю, что специально выводит меня на эмоции, поэтому делаю глубокий вдох и мило ему улыбаюсь.

– Хорошо, Яр, я вся внимание.

– Сходите в кино.

Я облегченно перевожу дух. Какая ерунда!

– Ну, ты меня очень удивил! – не сдерживаю сарказма. – Мы же с ним никогда не ходили в кино.

Шмелев игнорирует мой выпад и протягивает мне ладонь:

– Но я сам приглашу его. С твоего телефона. И дам тебе пару указаний, что нужно будет сделать.

По спине ползет неприятный холодок. Звучит не очень приятно. Не хотела бы делать то, что нашим отношениям с Антоном не свойственно. Особенно теперь, когда я знаю, что он нравится Алине. Черт. Со всех сторон выглядит сомнительно. Чувствую себя глупой мухой в липкой паутине. Как лапками ни дергай, так просто уже не соскочить.

Непослушными пальцами протягиваю Шмелеву телефон. Ставлю на кон все. Понять бы только, зачем.

Когда Яр берет смартфон в руки, я пытаюсь сбросить с себя тупое оцепенение и двигаю свой стул так, чтобы сесть рядом с ним.

На его вопросительный взгляд поясняю:

– Хочу видеть, что ты пишешь.

Он безразлично пожимает плечами:

– Как хочешь. Сними блокировку.

Я сначала набираю код и только потом соображаю, что не стоило делать этого под его взглядом. Мало ли, чего от него можно ожидать в дальнейшем.

Яр открывает мой диалог с Долиным и явно просматривает нашу последнюю переписку. Чувствую себя почти что голой.

– Зачем читаешь? – возмущаюсь вслух.

– Между друзьями нет никаких тайн, милая.

– Ты сам сегодня сказал, что мы еще даже не друзья!

Яр хмыкает, начинает набирать сообщение, потом тормозит. Спрашивает:

– Как ты его называешь обычно?

– По-разному, – почему-то смущаюсь. – Антоша, Долин, Доля.

Шмелев поворачивает голову, и оказывается, что я подсела слишком близко к нему. Чувствую отголоски его дыхания на своей скуле. Намеренно сама не поворачиваюсь. Не хочу встречаться с ним глазами. Не уверена, что готова к тем эмоциям, которые в них увижу.

Он снова утыкается в телефон, набирает сообщение заново.

Яр блокирует экран, и я наконец возвращаюсь в реальность.

Отмечаю, будто со стороны, как беспокойно вздымается моя грудная клетка. Чувствую себя отвратительно. Как будто я снова в школе, где надо мной издевались. Но теперь я по другую сторону. И тут не менее ужасно. Ощущаю себя оплеванной.

Но самое худшее еще впереди. Когда я справляюсь с первыми негативными эмоциями и поворачиваюсь к Шмелеву, то вижу какой-то очередной странный взгляд. Исступленный. Воспаленный. Обвиняющий. Последнее хуже всего.

Чувство вины – это мое перманентное состояние. За то, что много и неправильно ем. За то, что плохая дочь. За то, что недостаточно стараюсь. А теперь – что плохая подруга. Для всех. Для Долина, для Алины и даже, простите меня все боги, для Яра.

– Что мне надо будет делать? – почти шепчу.

– Ничего особенного, – Яр придвигается еще чуть ближе, и этот контакт пробирает меня до костей.

Серые глаза – почти что магические, иначе почему они так затягивают? Хотела бы отвести взгляд, но не могу. Физически нет сил. И самое страшное – я вдруг кое-что понимаю. Осознаю на каком-то глубинном уровне. Я действительно ничего не смыслю в отношениях, и простое бытовое общение с людьми иногда дается мне чуть сложнее, чем остальным. Но сейчас до меня доходит, что к Шмелеву меня тянет. В грудной клетке все переворачивается от того, как он смотрит, как дышит рядом со мной. Все мое нутро стремится к нему. Я думала, что ненавижу его. Но сейчас сильно в этом сомневаюсь. Может, это стокгольмский синдром? Может, это изначально было чем-то другим?

Как бы то ни было, больше всего на свете я хотела бы сейчас коснуться его. И я так и делаю. Двигаю свой локоть по столу, чтобы дотронуться до его руки. Когда это происходит, всем телом вздрагиваю. Получаю подтверждение своих предположений.

При этом взгляда не отрываю и боюсь, что глазами транслирую больше, чем хотела бы. Но и Яр ведет себя странно.

Протягивает руку и касается костяшками моей щеки. Скользит ладонью мне на шею и большим пальцем следует за линией подбородка.

Каждое его движение – моя маленькая смерть. Сердце давно уже взорвалось в грудной клетке и бестолково разметалось изнутри по ребрам.

Я в шоке от всего. От него, от себя, от своих ощущений. Я что, настолько тупая, что все же проиграла в неравной битве с хулиганским природным обаянием?

Яр убирает руку, и только тут я по-настоящему врубаюсь в происходящее. Понимаю, что вокруг куча людей. И хоть мы сидим в углу, его бесчисленные поклонницы наверняка уже все отследили и разнесли по всему колледжу.

– Ничего особенного? – растерянно спрашиваю осипшим голосом, с трудом возвращаясь к теме разговора.

Я делаю вид, что ничего не было, и между нами все по-прежнему, хотя дается мне это непросто. Шмелев, видимо, следует моему примеру.

Говорит:

– Да. Коснешься его коленом, – он откашливается, отводит взгляд, но тут же снова возвращается, – в страшные моменты будешь прятаться у него на груди. Один раз схватишь за руку. Если он твою ладонь не выпустит, то и ты ее не уберешь. Поняла?

Я киваю. А сама думаю – какой же все это цирк. Но не со зверями и воздушными гимнастами. А с уродами.

Касаться ее – очень приятно. И как будто бы необходимо. И непривычно. Не замечал, чтобы мне раньше хотелось вот так кого-то просто погладить. До сих пор помню, какая нежная у нее кожа. И тонкая шея.

Аккуратно откладываю ручку, беру тетрадь за край и швыряю в стену. Чувствую себя полным идиотом, что вообще пишу все это. Но, судя по всему, поделиться мне не с кем. Мы с Титом много прошли вместе. Но у меня язык не повернется сказать ему, что запал на Гольцман. Сам себе не верю. И, честно говоря, надеюсь, что ошибся. Я действительно никогда не дружил с девушкой, вдруг это просто зарождение каких-то теплых человеческих чувств. Поэтому решаю с другом пока не делиться. А вот наврать в дневнике эксперимента, на котором настояла Женя, оказалось сложно. Да и незачем. Все равно я эти сопливые страдания никому не покажу.

Смотрю на часы. Девять вечера. Гольцман встречается со своим идеальным дружком через тридцать минут. Что я чувствую по этому поводу? Определенно злость. Я всегда злюсь. Это моя постоянная эмоция. Хотел бы жить иначе, проще, но уже не помню, как это. А еще меня жестко разматывает какая-то давящая тревога. Ощущение, что сейчас случится что-то страшное.

Поэтому я встаю, надеваю толстовку и выхожу в коридор. Заглядываю к деду, он дремлет перед телеком. Фоном идет очередное шоу, сегодня спортивное. Пару секунд слежу за тем, как движется грудная клетка Де. Тихо прикрываю дверь.

Перед выходом мешкаю. Осознаю, что поступаю тупо. Но иначе не могу. Нет варианта остаться сидеть дома, понимаете? Просто нет. Ощущение чего-то неотвратимого гонит меня вперед.

В автобусе пишу Вадику.

И ни одного лишнего вопроса. Обожаю легкость, с которой Тит подкидывается на любую движуху.

Доезжаю до кинотеатра, тупо глядя в окно. Забываю даже про наушники, только гоняю по кругу одни и те же мысли.

В кинотеатр захожу, засунув руки в карманы и напустив на себя безразличный вид. Розовый пуховик Гольцман вижу сразу. Стоит ко мне спиной, увлеченно машет руками. Долин слушает ее с максимальным вниманием. Смеется, чуть отклонившись назад, а потом видит меня. Поджимает губы. Самодовольно хмыкаю. И решаю, что лучшая защита – это нападение. Поэтому иду прямиком к ним.

– Привет, голубки! – выдаю якобы радостно.

Женя стремительно разворачивается и смотрит на меня. Ловлю ее взгляд с неожиданной жадностью. Пытаюсь распознать ее эмоции. На какие-то короткие мгновения мне даже кажется, что она мне рада. До тех пор, пока она не открывает рот и не огрызается:

– Мы друзья, Шмелев! Тебе ли не знать.

– Привет, – говорит мне Антон сдержанно и поворачивается к Гольцман, – пойдем захватим что-нибудь перекусить.

– Ты иди, я сейчас.

Долин быстро справляется с эмоциями, но я секу момент, когда его брови сдвигаются. Не очень он доволен тем, что Женя откровенно его сливает.

Она дожидается, когда Антон отойдет на достаточное расстояние, и шипит, раздувая ноздри:

– Что ты здесь делаешь?

Улыбаюсь, не сдержавшись. Слишком забавно она злится.

– Мы же в кино, Гольцман, ты в курсе, что тут обычно делают?

– Шмелев, не идиотничай! Ты знаешь, о чем я тебя спрашиваю. Зачем пришел?

– Хочу проверить, играешь ли ты честно.

– Я не собиралась жульничать, – говорит Женя.

А я залипаю на том, как двигаются ее губы. Верхняя изогнута идеально, как будто ее нарисовали. Где-то слышал, что такую форму называют лук Купидона.

– Чего молчишь? – она хмурится, тянется рукой себе за ухо, но тут же спохватывается.

Я делаю то, что привык – прячусь за сарказмом:

– Я просто шокирован тем, что ты решила, будто я тебе верю.

– Ты ведешь себя как придурок.

– А ты ведешь себя как истеричка.

– Хочешь своими глазами понаблюдать, как я провоцирую лучшего друга? Пожалуйста! Надеюсь, тебе от этого будет так же противно, как и мне.

– Ничего ужасного мы не делаем.

– У тебя искаженное представление о человеческих отношениях, Яр.

И от того, как она меня распекает, мне действительно становится стыдно. Непривычное чувство. Тут же злюсь на себя за эту новую эмоцию. Гольцман снимает идиотский розовый пуховик, раздраженно распахивает клетчатую рубашку. Мы покупали ее вместе. Пялюсь на полоску нежной кожи между топом и высоким поясом джинсов. Сглатываю. Не хватало еще залить слюнями пол кинотеатра.

Протягиваю руку и зажимаю в пальцах край рубашки.

– Тебе идет, – говорю тихо.

Женя смотрит на меня своими огромными глазами и молчит. Не двигается и, кажется, даже не дышит.

А я совершаю откровенно странный маневр и провожу указательным пальцем по ее коже под топом. Женя вздрагивает и судорожно вдыхает. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут кто-то бесцеремонно ерошит мои волосы.

– Привет! О, Гольцман, и ты с нами? – бесхитростно выдает Тит, облокачиваясь на мое плечо.

– Нет, – отвечаю за нее, – она с Долиным.

– А, лучшие друзья, все такое?

Женя кивает. Переводит взгляд на меня. А потом молча разворачивается и уходит к бару, куда отправила своего дружка.

– Билеты взял? – спрашивает Тит.

– Не успел.

– Чего такой недовольный? С Женькой опять поспорили?

– Да с ней невозможно спокойно разговаривать.

– Ага. Или с тобой, – откровенно веселится друг.

– Настроение хорошее?

– Предвкушаю классный кинч.

Наконец улыбаюсь и качаю головой. Словарь Ктитарева – это отдельный вид удовольствия.

Мы идем к кассе, девушка в форме показывает на мониторе схему зала. Я вижу, что на предпоследнем ряду занято два места. Наверняка это Долин. Не даю Вадику и рта раскрыть, прошу два билета за ними, но на пару кресел правее. Так лучше видно. Кино, разумеется, я про кино.

– Сосаться будем? – шутит Тит и сам же первый заливается хохотом.

Охотно подыгрываю:

– А ты думал, зачем я тебя позвал?

– Пойдем попкорн купим, – отсмеявшись, говорит он, – я голодный жесть просто.

– Тогда попкорн тебя не спасет.

– А начос?

– А начос – другое дело.

Мы затариваемся снеками и идем в зал, который уже открыт. Поднимаемся к своим местам. Я был прав. Долин и Женя уже сидят на предпоследнем ряду. Когда садимся, Гольцман не выдерживает и оборачивается на меня. Отрывисто качает головой и смотрит с претензией. Ничего, перебесится.

А Вадик в своей простецкой манере стучит Долина по плечу и протягивает ему руку, перегнувшись через сиденья:

– Привет, Антох!

Просто уникальный добряк. Направляю взгляд в серый пока еще экран и отпиваю сладкую газировку. Интересно, что купил Долин? Орешки? Яблочные дольки? Воду без газа?

Наконец свет в зале гаснет. И меня охватывает странное напряжение. Наверное, не стоило приезжать. Но меня сюда притащило на какой-то непреодолимой внутренней тяге. Сопротивляться собственным демонам у меня никогда не получалось.

Когда начинается фильм, я почти сразу теряю интерес к сюжету. Как одержимый отслеживаю каждое движение Жени. Вижу, как она закидывает ногу на ногу и будто случайно касается Долина коленом. Как она закрывает лицо ладошками и отворачивается от экрана, прислонившись лбом к его груди. Как он смеется и обнимает ее.

Все это время варюсь в котле собственных противоречивых эмоций. Хотя почему противоречивых? Они вполне однозначные. Мне хочется вскочить и скинуть его руки с ее хрупкой спины. А больше всего убивает то, что я сам это сделал. Сам срежиссировал это тупое кино, и оно куда страшнее того, что показывают сейчас на большом экране.

А когда на очередном скримере Гольцман сдавленно пищит и хватает друга за руку, я подаюсь вперед и вижу, что он сжимает ее пальцы и не отпускает. В этот момент я почти готов взорваться. Прекратить это сейчас же. Схватить его, ударить, каким-то образом сделать ему больно. Или хотя бы просто разнять их ладони. Просто, мать их, заставить не касаться друг друга.

Тит берет меня за плечо, заставляет откинуться на спинку кресла. Смотрит мне в глаза неожиданно серьезно. Качает головой. И устало моргает.

Сразу кажется намного старше, чем он есть. Указательным пальцем сначала стучит меня по лбу, а потом качает из стороны в сторону, как будто что-то запрещает. И направляет его на экран. Просто призывает следить за сюжетом? Или что-то понял?

До финала еле доживаю. Всеми силами стараюсь смотреть фильм, но взгляд то и дело ползет влево. Хочу знать, они все еще держатся за руки? Как будто мне недостаточно того, что я уже увидел. Когда все маньяки наказаны, главные герои спасены, и в зале загорается свет, я сразу поднимаюсь на ноги. Как раз чтобы успеть заметить, как они расцепляют ладони. Да, действительно страшный ужастик, где можно поставить десять баллов?

Из кинотеатра выходим молча. Я погружен в себя, да и Тит непривычно тих. Пока идем к остановке, напряженно думаю. Женю и Долина я потерял из вида, но вряд ли они сильно задержатся. Я надеюсь. Я, черт, так на это надеюсь! Нам с Гольцман точно нужен один автобус, а вот Антону? Надо как-то притормозить и дождаться ее. Потому что если я уеду и не увижу, что они расходятся, то у меня башка треснет. Просто расколется на две части, отвечаю. Когда начинаю обеспокоенно крутить головой, Тит спрашивает:

– Ничего не хочешь рассказать?

Бурчу:

– Нет. Не знаю. Пока не хочу.

– Ну, я подожду.

Вадик мне улыбается, и я вижу в этом какую-то поддержку. Становится немного спокойнее.

Он легко толкает меня кулаком в плечо и говорит:

– Вышли они. За нами идут.

Подавленно молчу. Чувствую себя дебилом. А еще – как-то очень уязвимо. Эта эмоция для меня тоже непривычна. Я избегаю ситуаций, в которых ощущаю себя слабым. Знал бы, сюда тоже не сунулся бы.

Наверное, все дело в том, что Гольцман – ведьма. Она столько раз называла меня идиотом, что я реально им стал. Но остановиться я уже не в силах, по крайней мере сегодня. Замедляю шаг, и Тит без слов подстраивается. К автобусной остановке мы подходим одновременно, все вчетвером. Поэтому я прекрасно слышу, как Долин говорит:

– Так поздно уже, давай я тебя провожу, малышка.

Стараюсь сдержаться и не среагировать слишком агрессивно на то, как он называет Женю. Поэтому свой голос слышу со стороны, и только на середине фразы понимаю, что это реально я открыл рот и говорю:

– Я сам ее провожу.

Три пары удивленных глаз устремляются на меня синхронно. Но больше всех шокирован я сам. Приехали. Сначала я перестаю владеть руками, которые вечно тянутся к Гольцман, а теперь еще и слова вылетают из моего рта без всякого контроля. У какого врача надо провериться?

– Ты? – переспрашивает Антон недоверчиво.

Киваю и обращаюсь уже к Жене:

– Я тебя провожу. Мы же рядом живем.

– Малышка, – Долин тянет ее за рукав в сторону и, понижая голос, втолковывает что-то неразборчиво.

Тит закусывает губу и иронично приподнимает брови. Веселится, сволочь. А еще друг.

Я неловко повожу плечами и смотрю на Женю. Вдруг откажется? Тогда Антон поедет с нами, и всю дорогу я буду любоваться их милым общением, стараясь не пришибить обоих.

Но Гольцман отчего-то раздражается на друга и повышает голос:

– Доля, я не маленькая, да и он не маньяк. Да, я уверена. Езжай домой, вон твой автобус уже ползет.

Антон качает головой, смотрит на меня с какой-то досадой и совершенно точно – с неприязнью. Но отвечает:

– Как хочешь. Напиши, как будешь дома, ладно?

– Обещаю. Все, беги.

Он наклоняется и целует ее в щеку. Снова кидает на меня однозначно недоброжелательный взгляд и уезжает. Тут я наконец с облегчением выдыхаю.

– А вон моя тачка подъехала, – говорит Тит.

– Ты на такси?

Он криво улыбается:

– Да, папа вину заглаживал, теперь до скончания веков могу на бизнес-классе гонять.

Жмем друг другу руки, Вадик посылает Гольцман воздушный поцелуй и идет к машине. На ходу кричит мне:

– До завтра, Пчелкин!

Вот же скотина. Это детское прозвище он вспоминает, когда хочет меня поддеть. Давно перестало злить на самом деле, скорее веселит, но перед Женей мне почему-то неудобно.

Она фыркает и трет нос, явно стараясь скрыть улыбку.

Прикусываю щеки изнутри и жду, когда она справится с приступом смешливости.

Гольцман убирает руку от лица и кивает в сторону дороги:

– Наш автобус, – а потом сдавленным от смеха голосом добавляет, – Пчелкин.

– Жендос, – стараюсь говорить угрожающе, но на самом деле даже рад, что Тит закинул перед уходом эту шуточку.

Иначе атмосфера между нами была бы еще более неловкой.

Автобус почти пуст, так что мы идем в хвост и садимся рядом. Она у окна, я у прохода.

– Как тебе фильм? – спрашиваю, глядя перед собой.

Повернуться к Гольцман пока не могу. Хватает и того, что меня трясет от близости к ней.

– Я слишком нервничала, – честно отвечает она, – особо за ним не следила. Да и не люблю ужастики, если честно. А тебе? Понравился?

– Я тоже не сильно внимательно смотрел, – своей откровенностью она как будто выманивает и мою. – И тоже не фанат хорроров. Я больше по боевикам. И супергеройское кино обожаю.

– Выходит, не особенно удачный поход в кино у нас с тобой вышел.

К концу фразы мое сердце радостно сжимается. Может быть, хочу видеть в ней больше, чем Женя изначально вкладывает. Но как минимум это значит, что ей не понравилось держаться с Долиным за руки. А это уже не самый плохой результат. И мне очень нравится, как из ее уст звучит вот это «у нас с тобой». Как будто между нами что-то есть. Что-то значимое. А не только дурацкий проект, завязанный на противостоянии.

Наконец поворачиваюсь и смотрю на Гольцман. Красивая. Но вся какая-то слишком тонкая, слишком нервная. В этот момент мне нестерпимо хочется вдохнуть в нее чуть больше жизни. Желательно, посредством дыхания рот в рот.

Ой, ну и деби-и-ил.

– В конце недели сходим с тобой на боевик. Тебе понравится, – улыбаюсь я.

Женя скользит взглядом от моих губ к ямочке на щеке, потом обратно, затем к глазам. Говорит с каким-то вызовом:

– Посмотрим, Шмелев. Удиви меня.

– А это сложно?

– Что?

– Удивить тебя. Сложно?

Пару секунд Женя думает. Глядит в окно. Я же смотрю, как на ее коже отражается свет придорожных фонарей. В груди все как-то сжимается и замирает, как если бы я слишком сильно раскачался на качелях.

– Думаю, нет. Ты меня часто удивляешь. Когда ведешь себя как нормальный человек. А потом снова удивляешь, перевоплощаясь в придурка. Человек-сюрприз, в общем. Так что нет. Тебе будет несложно.

Медленно киваю. Потом еще и еще раз. Даже странно, что она так прямо говорит о некоторых вещах. Раньше мы только кусали друг друга, даже не пытались вести нормальный диалог. Может, в этом все дело? Я никогда по-настоящему на нее не смотрел.

– Ничего, что ты так поздно приедешь домой?

– Ничего. Мама, наверное, сама еще не вернулась.

– Она много работает?

– Катастрофически.

– А папа?

– Все время в командировках. Не помню уже, когда он был дома дольше трех дней, – она усмехается, но вижу, что ей совсем не весело. – А у тебя?

– Что у меня?

– С кем ты живешь?

В этот момент я почти себя ломаю, но все же отвечаю ей:

– С дедом.

Наверное, Гольцман понимает, что ступает на тонкий лед, поэтому замолкает. Больше ни о чем не спрашивает.

Я достаю из кармана кейс с наушниками и протягиваю ей один:

– Кажется, время для второй песни.

Задумчиво листаю плейлист, выбирая трек. Громко хмыкаю, когда вижу то, что мне нужно. Да, это идеально подходит. Включаю. И разворачиваюсь к ней вполоборота, упираясь плечом в спинку сиденья, пока в наушниках играет «Именно я, я должен сейчас с тобой быть, а не вот этот лох, что тебя ведет с собой за руку».

Слежу за тем, как меняется ее лицо, как она поворачивается ко мне и смотрит своими кукольными глазами с немым вопросом. Но я слишком запутался в собственных мыслях и эмоциях, чтобы дать ей что-то, кроме спорных намеков.

И, пока я впитываю ощущения от нашей близости, меня оглушает догадка. Я хочу ее поцеловать.

В пятницу утром сижу в ближайшей к колледжу кофейне. Жду Шмелева. До этого мы пили кофе в «аквариуме», но меня начало серьезно напрягать всеобщее внимание к нам. Поэтому я попросила сменить локацию для утренних встреч. Тут по крайней мере нет девчонок, которые пускают слюни на Яра и недоумевающе разглядывают меня. Как будто искренне не верят, что я чем-то могу его заинтересовать. Хотя бы как человек, не говоря уже о чем-то ином.

Между нами все очень странно. После того, как Ярик проводил меня до дома, все запуталось еще сильнее. Сначала он ожидаемо отстранился. Снова вел себя как полный придурок. Весь следующий день мы бесконечно ругались, стоило только взглядами встретиться. А вечером он мне написал, и мы проговорили полночи. Просто обо всем, и ни разу не поспорили. Как будто мы лучшие друзья.

Так мы и продолжили. То срываясь на необоснованную агрессию, то болтая ночи напролет. А еще – он больше меня не касался. Как будто специально сторонился. Как будто я могу его отравить, если он дотронется до моей кожи. Наверное, это должно было все упростить, но на деле только все усугубляет. Между нами растет какое-то именно физическое напряжение.

Стеклянная дверь открывается, и в кофейню заходит Шмелев. Помещение небольшое, поэтому он сразу видит меня за столиком в углу. Когда встречаемся взглядами, оба ненадолго замираем. Что за эмоции нами овладевают, никто из нас понять не в состоянии.

– Ты всегда опаздываешь, – говорю сварливо, когда он садится, – твой кофе остыл.

– А твой?

Я перевожу взгляд на свою кружку и понимаю, что даже не отпила. Пенка наверху не тронута.

– Выходит, что тоже.

– Ну, значит, мы не обожжемся.

Такими странными фразами сопровождается все наше общение. Никак не могу понять – это я хочу слышать в них нечто большее? Или Яр действительно вкладывает в свои слова особенный смысл?

Задвигаю ненужные мысли подальше. Говорю:

– Взяла тебе флэт уайт.

– Спасибо. Подожди минутку, выберу что-нибудь поесть, не успел позавтракать.

Он отходит и возвращается с круассаном с красной рыбой. Выглядит так аппетитно, что я сглатываю. С утра съела вареное яйцо, и на этом все.

– Вкусно? – спрашиваю, когда Яр откусывает приличный кусок.

С набитым ртом он кивает и протягивает круассан мне. Отрицательно мотаю головой. Яр не сдается:

– Да брось, попробуй.

Не отрывая взгляда от его серых глаз, я чуть подаюсь вперед и аккуратно откусываю кусочек. Есть что-то будоражащее в том, что я ем из его рук. Лицо Яра тоже меняется. Будь я чуть более опытной или, может быть, просто постарше – я бы точно поняла, что он сейчас чувствует. Пока только вижу эмоцию, распознать которую не могу.

– Действительно вкусно, – говорю тихо, прожевав.

А Ярик протягивает ко мне руку, четырьмя пальцами касается щеки, а большим проводит по моим губам. Так приятно, что я готова застонать от этих непривычных ощущений.

– Крошки, – поясняет он чуть севшим голосом.

Медленно опускает ладонь на стол. А мне вдруг нестерпимо хочется разрыдаться. Я совсем не хочу продолжать эту идиотскую игру. Хочу снова понимать мир вокруг себя.

Отвожу взгляд в сторону и несколько раз моргаю. Не нахожу ничего лучше, кроме как сменить тему:

– Идешь сегодня на КВН?

– Ну да. А ты?

– И я.

– Будешь болеть за своего дружка? – Шмелев едва уловимо морщится.

Отвечаю с вызовом:

– Буду.

Еще одна странная деталь – мы ни разу не обсуждали мое свидание с Долиным. И об оставшихся двух Ярик тоже ничего не говорит. Надеюсь, это не из-за того, что он придумывает что-то похуже. Хотя мне и после кино было так отвратительно, что я начала трусливо избегать друга. Ссылалась на учебу, а он, я надеюсь, так был занят подготовкой к игре, что принял это за чистую монету.

Яр хмурится и доедает свой круассан в тишине. Я тоже молчу, хотя это не очень на меня похоже. Просто сегодня какой-то странный день, настроения совсем нет, и эти странные отношения со Шмелевым начинают меня изматывать.

Неосознанно поднимаю руку к губам и касаюсь их там, где только недавно ощущала палец Яра. Несколько раз задумчиво прижимаю подушечки к тем же местам. Как будто проверяю, вдруг дело в том, что моя кожа приобрела необычную чувствительность. Но нет. Проблема явно не в этом.

Спохватываясь, испуганно смотрю на Яра. Он, хоть и наблюдает за моими действиями, надеюсь, все же не догадывается, что именно я творю.

– Как дела у дедушки? – стараюсь сместить фокус внимания.

– Называй его дед. Очень уж непривычно слышать слово «дедушка».

Послушно перестраиваюсь:

– Как дела у деда?

– В понедельник едет в санаторий на четыре дня. Отец оплатил, а я каждый день заново уговариваю. Ему хорошо бы отдохнуть и сменить обстановку, но он спорит со мной бесконечно, каждый раз как в последний, – Яр улыбается, – прямо как ты.

Я киваю и тоже улыбаюсь:

– Могу представить. Упрямство – это, видимо, наша общая черта на троих. Думаю, пожилым людям в целом не очень нравится менять привычный уклад жизни. Ну, в нашей стране. Так он согласился?

– Вечером соглашается, а утром по новой выдает «никуда не поеду, отвали». Так что пока он в тачку не сядет, уверенности нет.

– А почему ты так его называешь? – решаюсь спросить.

– Как? «Дед»?

Чуть розовею, но уточняю:

– Ты иногда глотаешь последнюю букву. Это случайно?

– Да нет. Я в детстве так его называл. Проще было выговаривать, видимо. Оттуда и повелось. То дед, то Де.

– Это очень мило.

– Думаешь? – Ярик серьезно смотрит мне в глаза.

– Конечно. Было бы здорово с ним познакомиться, – говорю я и тут же пугаюсь своих слов. Торопливо продолжаю, – то есть, он кажется смешным и интересным по твоим рассказам, было бы прикольно увидеть его. Я не настаиваю.

Шмелев допивает кофе и бросает на меня очередной странный взгляд:

– Посмотрим. Скоро пара начнется, мы идем?

Помедлив, я киваю. Не очень хочется идти в колледж. Там наши отношения с Яром всегда как-то искажаются. Но мой телефон вибрирует, это Алина интересуется, где я. Подругу я тоже избегала последние пару дней. Да и она относится ко мне с заметным холодком. Это меня не удивляет, учитывая то, что ей, оказывается, нравится Долин, и теперь мы обе это знаем. Но тем не менее, мы все еще стараемся делать вид, что все в порядке. Боюсь, что этот странный проект не принесет мне ничего хорошего. Во всех сферах моей упорядоченной жизни.

Взять хотя бы маму. Пришлось выдержать несколько серьезных разговоров и доказывать, что я сама могу выбирать себе одежду. Больнее всего было от фразы «вспомни, чем это кончилось в прошлый раз». Как будто я ущербная. И больше себе не принадлежу. Как будто только под маминым руководством я могу стать нормальным человеком. Уверена, она именно так и считает.

Но я уже поймала странный кайф от того, что чувствую, когда надеваю вещи, купленные мне Шмелевым. Соскочить с этого ощущения оказалось сложно. Я пыталась надевать старые блузки. Но каждый раз меня так коротило от контакта с этой одеждой, которую я не выбирала, что я тут же скидывала ее с себя и расчесывала кожу до красных полос на теле. Кажется, мне нужен новый гардероб.

Прерывая хаотичный поток моих мыслей, Яр встает и протягивает мне руку. Подаю ему ладонь, опираюсь и тоже встаю. Он отпускает меня не сразу. Держит мои пальцы, а сам смотрит в глаза. Я в этот момент думаю, что у него совершенно невыносимый взгляд. Требовательный и какой-то слишком откровенный.

Телефон снова вибрирует, и я убираю руку, чтобы его достать. Радуюсь короткой передышке.

– Что там такое? – интересуется Яр с каким-то даже нетерпением в голосе.

– Доля попросил помочь им в выступлении. Будешь за меня болеть?

– Разве что только за тебя, заучка.

– Ты невыносим.

– Ты тоже, – он будто гипнотизирует меня своим прямым взглядом, – может, именно поэтому с тобой так интересно?

– А со мной интересно?

– Точно не скучно, – подтверждает Яр задумчиво.

А когда мы выходим из кофейни, случается странное. В дверях я, как обычно, неловко запинаюсь, отшатываюсь к Ярику. А он опускает нос мне в волосы и шумно вдыхает. Все еще держась за ручку двери, я задираю голову. Смотрю на него, спрашиваю, едва шевеля губами:

– Что ты делаешь?

– Ничего. Просто ты вкусно пахнешь.

Я разворачиваюсь, утыкаюсь носом ему в грудь, обтянутую черной футболкой. Глубоко вдыхаю. А потом нахожу шальным взглядом его глаза:

– Ты тоже.

– То есть я играю проститутку? – безрадостно подытоживаю я, глядя на Антона поверх листов сценария.

– Малышка, не разгоняйся.

– Проститутку, – задумчиво тяну я.

– Жень! Это же не кино на федеральном канале. Это просто КВН в колледже.

Саркастически приподнимаю брови:

– Не мог сразу сказать?

– Думал, что ты откажешься, – Долин качает головой. – Ну и по факту она не проститутка. Скажем, просто девушка легкого поведения.

– Какое устаревшее определение.

– Жень, ты будешь роль играть? Или просто постебаться пришла?

– Доля, ты очень нервный.

– Прости, малышка. Реально переживаю. Отыграешь?

– Отыграю.

– Девочка со своим платьем должна была на игру приехать, но Игорь сгонял в ТЦ, купил вот, примеришь?

Антон протягивает мне какой-то розовый воздушный сверток. С сомнением принимаю его и тупо таращусь на легкую ткань.

– Жень?

– А?

– Сходи за кулисы, примерь.

Кажется, мои глаза становятся еще больше:

– Прям тут?

– Подсматривать никто не будет, – закатывает глаза Долин.

– На твоей совести, – отрезаю я и поднимаюсь на сцену.

Иду за кулисы, переодеваюсь, пытаюсь себя осмотреть. Без зеркала это нереально. Платье короткое, с легкими воланами. Наверное, смотрится неплохо, но это только догадки.

Отодвигаю тяжелый занавес и выглядываю, отыскивая взглядом друга:

– Антош?

Он покидает свою команду и оборачивается на меня. Кажется, потрясенно замирает. Окидывает взглядом мою фигуру. Сверху вниз. Особенно внимательно разглядывает ноги.

Я краснею. Зажимаю в кулаки мягкую ткань. Тороплю его с ответом:

– Нормально?

– Идеально, малышка! – наконец выдыхает он. – Снимай, пока тебя никто не украл. Приходи в три на генеральный прогон, хорошо?

– Ладно, – киваю я и переминаюсь с ноги на ногу, – а что мне обуть?

– Черт. Ты умничка, а мы совсем дураки. Какой размер?

– Тридцать шестой.

– Хорошо. Иди пока. А то пропустишь пару и убьешь меня за то, что впитала недостаточно знаний.

– Ну ты и дурачина, – беззлобно бросаю через плечо, удаляясь за кулисы.

Быстро переодеваюсь, оставляю платье на стуле. Сама бегу на пару. Я и правда не хочу ее пропустить.

Когда порывисто распахиваю дверь в аудиторию и суматошно тарабаню извинения, препод отмахивается, листая учебник.

Бегу к своему месту рядом с Алиной, а на ходу ловлю еще один неоднозначный взгляд Шмелева.

Сажусь, достаю тетрадь с кольцами, свои цветные ручки.

– Гольцман, – шипит сзади Ярик.

Я пытаюсь игнорировать его. Вот сейчас повернусь, мы поругаемся, я расстроюсь. Не хочу этого. Вот и делаю вид, что ничего не слышу.

– Жендос, – упорствует он.

– Да что? – наконец оборачиваюсь я.

– Ты же не опаздываешь? Где была? – улыбается он, демонстрируя свои обезоруживающие ямочки на щеках.

– Не твое дело.

– Гольцман!

– Что?

– Ну расскажи!

– Да блин, Яр! – снова рассерженно поворачиваюсь. – Я же говорила про КВН. Ходила за сценарием и платье примерить.

– Удачно?

– Невероятно!

Снова смотрю в свою тетрадь, но не удается следить за ходом мыслей преподавателя. Черт, я так и колледж закончить не смогу, если Шмелев вечно будет меня отвлекать. Что там? Язык кодирования? Нет? Боже, совсем ничего не соображаю.

– Жень! – громким шепотом выдает Яр сзади.

– Что надо?

– Дай ручку. Моя кончилась.

Наугад хватаю что-то из своего пенала и агрессивно оборачиваюсь.

– Держи, немощный!

– А чего злая такая? – интересуется он.

– Не знаю, – бормочу потерянно.

А между тем пытаюсь удержать свои внутренние барьеры. Ненавижу то, что Шмелев во мне пробуждает. И то, что мне неловко теперь даже произносить фамилию друга. И то, что вынуждена огрызаться только потому, что не могу сладить со своими эмоциями.

Слышу, как Ктитарев сзади говорит с откровенной насмешкой:

– У меня ручку не мог попросить?

– Не мог. Отвали.

Вадик выразительно хмыкает и продолжает веселиться:

– Ну да, до Женькиных ручек моим далеко.

– Тит, – Яр давит интонацией и громко сопит.

Вадик тихонько смеется и что-то шепчет ему, а я невольно напрягаюсь и вслушиваюсь в каждое слово.

Раздраженно фыркаю и делаю очередную попытку въехать в тему лекции. Шмелев больше меня не отвлекает, так что выходит уже лучше.

После веб-разработки я сбегаю. Не помню, когда последний раз пропускала пару, но, если обещала помочь, значит, так тому и быть. Возьму потом у Алины конспект, а перед преподавателем извинюсь. Или не нужно? Черт, я слишком мало прогуливаю, чтобы знать, как правильно это делается. Иду в актовый зал и нахожу взглядом Долина.

– Антош! – зову, останавливаясь в дверях.

– Малышка! – тот несется ко мне и порывисто обнимает. – Молодец, что чуть раньше пришла. Подожди секунду, сейчас прогоним выступление. Переоденься пока, лады?

– Лады, – ворчу недовольно, – я из-за вас пару пропускаю вообще-то.

Но Долин уже поглощен диалогом с ребятами из команды и явно не разделяет моего траура.

Смиряюсь со своей участью и тащусь туда, где оставила платье. Там уже стоят туфли на огромном каблуке. По крайней мере, мне так кажется. Я просто такие обычно не ношу. Но балансировать на этих шпильках, оказывается, не так уж сложно. День в них я бы не выдержала, а вот по сцене точно пройду легко.

Быстро переодеваюсь и, отчаянно сражаясь со своей неуверенностью, выхожу на сцену.

– Доля, – зову я друга.

Но оборачиваются сразу все. Под откровенно заинтересованными мальчишескими взглядами я вся сжимаюсь. Что это они на меня так смотрят?

Кто-то присвистывает.

– Кайф!

– Ну, то что нужно.

– Доля, напомни, это девушка твоя?

– Это его подруга.

– Подруга – это хорошо, это мне нравится.

– Игорян, ты потише, вон девочку напугал.

– Можно подумать, я тут один такой.

– Подруга, а можешь волосы распустить? Для завершения образа?

С позорно горящими щеками я стягиваю с волос резинку и пытаюсь побороть смущение. Наконец открываю рот и даже пытаюсь язвить:

– Мы репетировать будем или вы еще посмотреть хотите?

– А что, можно? – улыбается один из них.

– Игорь, блин, – Антон хлопает его по спине, судя по звуку, слишком сильно, – из штанов не выпрыгни. Да, Жень, давай прогонимся.

Несколько раз репетируем выступление в углу зала, потом еще два раза – на сцене. От меня там действительно многого не требуется, больше нужна картинка. Выйти, сказать короткую фразу тоном пустоголовой блондинки, пересечь сцену – вот и все. А вся суть – в репризе, которую говорят уже после моего ухода. Чем больше репетируем, тем более уверенно я себя чувствую. На удивление быстро увлекаюсь процессом, не сразу замечаю, как в зал приходят еще три команды. Когда остается десять минут до игры, двери открывают для зрителей, а мы через кулисы идем в просторную гримерку. У нас их две, по две команды в каждой, места предостаточно. Я чувствую себя настолько раскованно, что смеюсь и перешучиваюсь с парнями из команды Долина. Игорь все время крутится рядом, подкалывает меня, открыто демонстрирует свой интерес. Я же не ошибаюсь? Нет, вряд ли, он делает это так явно, ни с чем не спутаешь. Вот такие эмоции мне нравятся. Не перекрученные, честные, простые. Я даже проникаюсь к парню какой-то благодарностью.

Вот если бы Шмелев мог общаться так же! От этой мысли тут же раздражаюсь. Он-то как снова пролез в мою голову? Я вообще про него думать не хотела! Не хочу и не буду, все!

Мы должны выступать четвертыми. Все говорят, что это хорошо, зал разогреется, а последней обычно ставят команду с сильным материалом. Радуюсь за ребят так, будто реально частью коллектива себя ощущаю. И волнуюсь, конечно, тоже. Перед своим выходом такой лютый мандраж чувствую, что зубы звонко постукивают друг о друга. Но вот что странно – как только делаю шаг на сцену, все нервы уходят. Софиты слепят, и я не вижу, но точно знаю, что зал битком набит. Выдаю свою фразу так, как репетировали, от бедра дефилирую по сцене, скрываюсь за кулисами. Парни закрывают миниатюру шуткой, и зал взрывается хохотом. Счастливо улыбаюсь. Не знала, что это так приятно.

Отступаю чуть назад, чтобы увидеть хоть часть смеющихся зрителей. Я не высовываюсь, потому что парни научили – если ты видишь зал, значит, и он видит тебя, а это плохо. Просто смещаюсь чуть в сторону, и меня тут же пробирает дрожь – еще хуже, чем перед выступлением. Наискосок от меня стоит Яр.

Вижу его только потому, что он не сидит со всеми в ряду, а стоит, привалившись к стене. И смотрит прямо на меня. Свет уже не слепит, так что ошибиться сложно. К тому же я не просто вижу. Я ощущаю всей поверхностью кожи этот странный взгляд. Там такая гамма эмоций, которую я бы и за всю жизнь не распознала. Как загипнотизированная, смотрю на него в ответ. И чувствую, как волоски на всем теле встают дыбом.

Сбежать бы, пока жива, но я уже слишком сильно влипла.

По баллам парни занимают первое место. Объявление результатов я слушаю с ними на сцене, потому что они настаивают на этом. Так что, когда слышим, что выиграли, сразу кидаемся обниматься. Они окружают меня и скачут, обняв друг друга за плечи. Жмурюсь и счастливо смеюсь. Оказывается, КВН изнутри еще более смешной и радостный, чем со стороны. Атмосфера и эмоции от выхода на сцену нереальные! И это совсем не похоже на те концерты, в которых мне приходилось участвовать прежде.

В гримерке, когда переодеваемся, наперебой обсуждаем выступление. С горящими глазами, перемежая фразы взрывами хохота. Фотографируемся вместе. И мне, на удивление, совсем не хочется уходить. И я вовсе не жалею, что пропустила пару.

– Жень, ну ты бомба! – выкрикивает Игорь, обнимая меня за шею. – Отыграла на пять баллов.

– Да ладно тебе, там одна фраза, – смущенно пытаюсь высвободиться из его железной хватки.

– Зато какая! Пойдешь с нами в парк?

– Да, кстати, малышка, – подключается Долин, – мы идем отмечать победу, ты с нами?

Переминаюсь, стоя босыми ногами на полу. Я такие сборища обычно не посещаю. Была пару раз, но уходила через пятнадцать минут. Знаю, что студенты нашего колледжа ходят в небольшой сквер через дорогу, конечно, предварительно затарившись в магазине. Причем их не останавливает никакой холод. Даже в мороз там всегда собирается толпа.

Но парни заразили меня таким куражом, что я всерьез подумываю согласиться. Выигрывая время, натягиваю белые носки, влезаю в грубые ботинки. Ощупываю карманы джинсов и на секунду пугаюсь, что потеряла телефон. Но потом вспоминаю, что мы все отдали смартфоны звукачу перед игрой.

– Мартын, а раздай технику, – будто читая мои мысли, просит Игорь.

Когда получаю свой, то сразу изумляюсь количеству сообщений. И пропущенному звонку. Все – от Шмелева. И все – с некоторыми промежутками во времени. Как будто убирал телефон, а потом снова доставал и писал что-то еще.

Пропущенный вызов от контакта Ярослав Шмелев.

Ошалело смотрю на экран. Его бешеная собака покусала? Других объяснений не вижу. Последнее сообщение отправлено три минуты назад.

– Малышка, ну что, идешь с нами? – Долин закидывает на плечо рюкзак.

Засовываю телефон в карман джинсов и борюсь с ощущением, что мне нужно обезвредить бомбу, пока таймер отсчитывает последние секунды для всего живого на этой планете.

– Не, Доль. Мне…У меня дела, я не могу.

Друг как будто с обидой поджимает губы:

– Жаль, – а потом добавляет со своей привычной широкой улыбкой, – Игорь расстроится.

– Антон, блин! – шиплю, оглядываясь.

– Да ладно, как будто сама не заметила, что понравилась ему.

– Ну нельзя же вот так, при всех!

– Ой, Женька, такая ты зажатая. Тебе бы в КВН поиграть, хоть немного пробили бы твою скорлупу.

– Вы уже пробили, – обнимаю Долина и торопливо хватаю сумку с вещами.

Дверь распахивается, на пороге, ожидаемо, стоит Яр. Зубы сжаты, брови сведены. Весь его вид не предвещает ничего хорошего.

– Я иду! – хочу сказать громко, чтобы он услышал, но горло перехватывает, и получается какой-то сдавленный писк.

Отдаю Антону платье и туфли. Конечно, друг не слепой и не тупой, хотя в этот момент я бы не возражала, поэтому Шмелева видит. И понимает, куда я тороплюсь. Лицо его сразу же меняется.

Но объясняться мне некогда, да и не хочется. Я стремлюсь быстрее увести свой эквивалент часовой бомбы подальше от невинных людей. А еще, к своему стыду, понимаю, что хочу провести время именно с ним. С Яром.

Подлетаю к нему и выталкиваю в коридор. Быстро оборачиваюсь в гримерку, говорю:

– Пацаны, поздравляю еще раз! Вы классные! Спасибо, что позвали.

Мне вдогонку летят какие-то ответные комплименты, но я уже не слушаю, проталкиваю окаменевшего Шмелева дальше по темному коридору. Чувствую себя практически Человеком-пауком, который берет на себя злодея, чтобы спасти автобус с детишками.

– Совсем сдурел? – выговариваю взволнованным шепотом. – Что за истерика, Яр?

– Для разнообразия решил поменяться ролями, – цедит он.

– Тогда, получается, мне нужно взять на себя роль хамоватого придурка!

– А что, сегодня не так?!

– Да что я сделала? – в сердцах толкаю его в плечо, потому что не знаю, как иначе выразить душевное смятение.

– Ничего! – рявкает Яр. – Иди дальше обнимайся со своей новой командой и не забудь вырядиться в короткое платье!

Его голос сочится таким ядом и, как мне кажется, какой-то даже болью, с которыми я справиться не в состоянии. Эти несправедливые упреки обижают меня до слез. Ведь я действительно не сделала ничего плохого. В этот момент понимаю, что готова просто разрыдаться.

Мы останавливаемся друг напротив друга и молча сталкиваемся взглядами. Тяжело дышим.

Мою грудную клетку распирает от невысказанной обиды. Но слов подобрать не могу. Как будто они бестолково мечутся по черепной коробке, а я просто не в состоянии сгруппировать их в нормальные доводы, в адекватные предложения.

Выдаю с какими-то детскими интонациями:

– А вот и пойду!

– Иди!

– Мне твое разрешение не нужно! – говорю с надрывом, и слезы наполняют глаза, готовятся перелиться через край.

Разворачиваюсь и устремляюсь в обратную сторону по коридору. В ту же секунду жалею о том, что сделала. Не хочу я идти к команде! Я хочу в кино с Яром. И чтобы он снова стал нормальным. Но ничего уже не вернуть.

Так я думаю до тех пор, пока он не хватает меня за локоть. Рывком поворачивает к себе. Смотрит на меня диким зверем. Серые глаза в темноте пустого коридора кажутся черными.

Мы стоим очень близко, почти прижавшись друг к другу, потому что от его резкого движения я по инерции влетела в его грудную клетку.

– Жень… – говорит Ярик растерянно, как будто о чем-то просит. – Женя.

Я в силах только произнести в ответ его имя:

– Яр.

Дышим надрывно. Обжигаем друг друга мешаниной из чувств. Но тянемся друг к другу, прижимаемся сильнее. Шмелев отпускает мой локоть и кладет ладонь мне на поясницу. Второй аккуратно убирает распущенные волосы с плеча и скользит на затылок. Я застываю, мне не вдохнуть. Мне так приятно и одновременно очень больно. Медленно поднимаю руки и кладу их ему на плечи. Сжимаю пальцы так сильно, будто пытаюсь через толстовку добраться до кожи. Мне просто необходимо убедиться, что это действительно он и что он стоит сейчас так болезненно близко, стараясь слиться со мной.

– Женя, – снова повторяет Яр шепотом.

На инстинктах подтверждаю:

– Это я.

– Жень… – наклоняется ко мне, не скрывая просительных ноток.

– Падай, – зачем-то говорю я.

Тогда он меня целует. И мы падаем вместе. Летим в пропасть, которая пугает своей чернотой и неизвестностью. Но, кажется, мне уже все равно.

У нее очень красивое имя. Какое-то по-особенному нежное, мягкое. Женя. Же-ня. Хочется дробить его на слоги, произносить со значением.

Но это еще не самое странное мое желание. Больше всего мне хочется ее поцеловать.

Кажется, давно уже сошел с ума от того, сколько раз представлял, как это может быть.

Когда писал эту ерунду в треклятый дневник, по-настоящему не верил в то, что это возможно. Мы с Гольцман? Да вы шутите. Мы то спорим, то совершенно идиотским способом пытаемся подружиться. Какие уж тут поцелуи.

Но вот я, вот она, вот темный коридор нашего колледжа. Я касаюсь ее губ своими и содрогаюсь – настолько это приятно. Клянусь, ни с одной девушкой до этого, ни в одной моей фантазии такого не было. Я переживаю новый и оттого шокирующий опыт. Я горю и хочу спалить ее вместе с собой. Изо всех сил прижимаю к себе хрупкую девочку, которую, как мне казалось, я почти ненавижу.

Каждую секунду боюсь, что она меня оттолкнет. Упрется в грудь, заставит ее отпустить, пренебрежительно назовет по фамилии, спросит, что я делаю. Долгие несколько секунд я паникую, но наконец она мне отвечает. Несмело и робко, как будто даже неумело, но я отлетаю куда-то в стратосферу. Одну руку завожу себе за спину и открываю дверь какой-то аудитории. Тяну Женю за собой, и она следует, не прерывая нашего контакта. Мы оказываемся в полной темноте, помещение, в отличие от коридора, не освещается вообще никак, разве что светом далекого уличного фонаря.

Я прижимаю Женю к стене. Она и так близко, но мне все мало. Наконец, решаюсь и языком раздвигаю ее губы, чтобы скользнуть внутрь. Оттолкнет? Но она снова мне отвечает. С тем же голодным желанием, которое и мной овладевает. Я ведь не могу ошибаться?

Женя ведет ладонями по моим плечам, обнимает за шею. Потом сжимает мои волосы у корней. И мне совсем сносит крышу. Дышу беспорядочно, прикусываю ее за нижнюю губу, наверное, сильнее, чем следовало.

Она тихо взвизгивает и тут же смеется.

– Ярик, – говорит ласково, когда я чуть отстраняюсь.

Обеспокоенно заглядываю Гольцман в глаза и боюсь того, что могу там увидеть. Спрашиваю:

– Больно?

– Нет. Приятно. Очень, – отвечает смущенно.

И мы снова целуемся. То нежно, то нетерпеливо и грубовато. Ловим реакции друг друга с такой точностью, как будто наши организмы изначально так настроены.

Мимо кабинета в очередной раз проходит компания студентов с веселым гомоном, и я различаю голос проклятого Долина. Должно быть, и Женя его слышит, потому что застывает и будто бы трезвеет. Я ее отпускаю. Не хочу, но держать не смею. То есть все еще обнимаю, но ослабляю хватку и отстраняюсь так, чтобы видеть ее лицо.

Она смотрит на меня огромными зелеными глазами. Тут не видно, но я точно помню их цвет.

– Жень, – снова зову тихо.

Как будто все слова забыл, кроме ее имени.

Она улыбается и проводит рукой по моим волосам, которые и так в вечном беспорядке. Следит за своей ладонью, а потом снова фокусируется на мне:

– Ярик. Мы в кино опоздали?

Не убирая руки от ее шеи, выворачиваю запястье и смотрю на часы:

– Нет, еще успеваем. Ты хочешь?

– Хочу.

– Тогда идем, – говорю я и не двигаюсь с места.

Попросту боюсь того, что будет, когда отпущу ее. Когда выйдем из темной аудитории. Когда выйдем на свет.

Кажется, и Гольцман боится того же. Потому что когда я делаю шаг назад, она, наоборот, подается вперед и обхватывает меня руками, прижимается щекой.

Говорит:

– Ты очень-очень вкусно пахнешь. Я давно заметила.

Не нахожусь с ответом и просто молчу, глажу ее по светлым волосам.

Наконец разлепляемся и выходим в коридор. Испытывая острую нехватку контакта с ней, беру Гольцман за руку. Она бросает на меня испуганный взгляд, но все же сжимает мою ладонь в ответ.

Идем в пустой холл, забираем куртки. Наши пальцы снова находят друг друга. Готов ненавидеть себя за это, но чувствую, что почти отрываюсь от земли в своем окрыляющем восторге. А когда я толкаю последнюю входную дверь и тяну Женю за собой на крыльцо, она видит компанию парней, которая курит у ворот, и резко подается в сторону, отнимая свою руку.

– Малышка, ты еще не ушла?

Сжимаю зубы, стараясь не раскрошить их в ноль. Ублюдский Долин. Это из-за него? Не хотела, чтобы он увидел?

– Я, – начинает Гольцман, заикаясь, – я чуть задержалась. Вот ухожу.

– О, Женька! – голосит какой-то осел. – Передумала? Идешь с нами в парк?

Я на это смотреть не собираюсь. Достаю из кармана электронную сигарету и слетаю со ступеней. Иду за территорию колледжа, беру курс на автобусную остановку. Думаю – да пусть хоть останется там с ними насовсем, мне плевать! Но, конечно, понимаю, что вру себе. Мне нужно, чтобы она пошла за мной. Очень, блин, нужно! Глубоко вдыхаю никотин с химозным яблочным вкусом. Какая же дрянь. Надо все-таки бросить. Глупо загадываю, как в детстве – если мы будем вместе с Женей, то я брошу курить.

– Ярик! – звонким дрожащим голосом зовет она.

Стальные прутья, сковавшие мое тело, трещат и расходятся. Но я не оборачиваюсь. Злюсь. Я так злюсь! Она меня стыдится? Серьезно? Или не хочет, чтобы ее драгоценный друг что-то понял? Да не поймет он…Если даже мы не можем.

Жду, когда Женя догонит, и цежу сквозь зубы:

– Наобщалась?

– Ярик, – она берет меня за рукав куртки, – не надо так.

– А как надо, Жень?

– Я не хотела плохого, правда. Ты обиделся? Это как-то случайно вышло, на автомате, понимаешь? – тараторит она. – Мы же сами ничего еще не знаем. Мы же только… Боже, Ярик, мне сложно, ну помоги мне!

Останавливаюсь и глубоко вздыхаю. Пытаюсь усмирить беснующихся чертей своей души. Лезут, сволочи, глумятся, напоминают о страшном. Тебя мама бросила, Ярослав. Слышишь? Почему бы и Жене тебя не оставить. Они всегда находят других. Более важных. Более нужных.

Встряхиваю головой, чтобы прогнать наваждение.

Гольцман смотрит на меня выжидающе, но не касается. Уж не потому ли, что нас отсюда видно?

– Ярик, пожалуйста, пойдем в кино.

Я молчу. И она наконец подается вперед и несмело проводит кончиками пальцев по моей щеке:

– Идем?

Я киваю. Говорю:

– Идем.

Но мутный осадок внутри меня все равно беспорядочно пляшет. Я был прав. Свет все испортил.

В автобусе садимся рядом, и я отворачиваюсь к окну. Как теперь себя вести, понятия не имею. К тому же эта тупая обида просто жрет меня изнутри. Почему Женя отпустила мою руку? То есть вообще-то я понимаю, почему. Когда я обнимал ее, я следовал желаниям, с которыми невозможно было на тот момент бороться. Я и сам не уверен, что готов как-то афишировать наши отношения. Но что меня действительно интересует – она испугалась, что нас увидят люди или что нас увидит Долин?

Да и какие, мать их, отношения? Гольцман ведь была права, когда издевательски называла всех моих прежних девчонок бабочками-однодневками. Не уверен, что это вообще моя история. Вдруг я и сейчас потеряю интерес через пару дней?

Господи, даже самому себе врать не выходит. Слишком хорошо понимаю, что это что-то необычное для меня. Я таких эмоций от поцелуя никогда не испытывал. Черт, да меня почти трясло.

Так глубоко проваливаюсь в собственные мысли, что вздрагиваю, когда Женя трогает меня за плечо. Заглядывает в глаза.

– Покажешь новую песню?

Кажется, она хочет загладить вину, как-то смягчить ситуацию, отвлечь меня от мрачных раздумий. Но я ведусь.

Достаю наушники, отдаю ей один. Бегло прохожусь по плейлисту. Включаю. «Рядом на танцполе серьезный замес, к одной малой поднялся всеобщий интерес».

Женя слушает, как всегда, обстоятельно. А я наблюдаю, как она улыбается и смущается, робко принимая текст «с утра я был разумен, сейчас я лишь инстинкт» на свой счет. И в этом она, конечно, права. Хоть я пока и не готов сказать об этом прямо.

В кинотеатре подходим к бару, и я говорю:

– Что ты будешь?

– Теперь ты спрашиваешь? – говорит без претензии, скорее, веселится.

Смотрю на нее хмуро, вспоминая, как в прошлый раз сделал откровенную гадость.

Нехотя подтверждаю:

– Теперь спрашиваю.

– Вообще-то мы договорились, что в этот раз билеты с тебя, а все остальное с меня.

– Это мы давно договаривались. Считай, что я изменил условия.

– Почему?

– Нипочему.

– Яр, – она снова трогает меня за плечо, – ну хватит злиться.

Я поворачиваюсь к ней и с усилием выдавливаю:

– Хочу тебя угостить. Так понятно?

Она моментально краснеет. Становится совершенно очаровательной с этим румянцем на щеках. Неопределенно пожимает плечами и отступает:

– Тогда выбери сам. Я пока отойду.

Провожаю взглядом узкую спину и стараюсь снова сосредоточиться на мониторе, где висит меню. Мучительно соображаю. Зачем оставила выбор за мной? Хочет проверить, готов ли я снова поступить как сволочь?

Наконец выбираю, расплачиваюсь и присаживаюсь за столик. Жени нет еще несколько минут. Гипнотизирую взглядом женскую уборную, стараясь не представлять киношных сцен, где она открывает окно и сбегает от меня.

Когда я в своих фантазиях дохожу до того, что преследую ее, изучая следы на мартовском снегу, она выходит. Сосредоточена, как будто там медитировала или с психоаналитиком советовалась. Волосы теперь собраны в высокий хвост и выглядят слегка влажными, как если бы она делала прическу мокрыми руками.

Подходит ко мне и окидывает взглядом все, что стоит на столе. Я предупреждающе взмахиваю рукой и поясняю:

– Вода, потому что это капец как полезно. И ноль калорий. Яблочные дольки, потому что я хочу показать, что раскаиваюсь за перформанс, который устроил в прошлый раз. И соленый попкорн. Потому что он не такой калорийный, как карамельный. И потому что ты сегодня точно не обедала. И я удивлюсь, если завтракала. Поэтому не будет абсолютно ничего страшного, если мы немного поддержим в тебе жизнь. Согласна?

Женя выслушивает меня очень внимательно. Склоняет голову набок, изучая мое лицо, как будто что-то подсчитывает в уме, и наконец улыбается:

– Согласна.

По телу разливается приятное тепло. Уголки губ сами ползут вверх. Как мне нравится, когда мы не ругаемся! Оказывается, не так много для этого нужно. Всего лишь быть вдвоем.

Мы идем в зал, садимся на свои места.

– Седьмой ряд? – спрашивает она с каким-то ехидством.

– Сидеть на четвертом выше моих сил. Но и тащить тебя в конец зала я не стал, ты же не увидишь ни черта. Похоже на компромисс?

– Очень похоже.

Гольцман улыбается каким-то своим мыслям, склоняет голову и трет переносицу, явно стараясь скрыть от меня свою реакцию.

– О чем ты подумала?

– Что?

– Вот сейчас. О чем подумала?

Она качает головой, и мне нестерпимо хочется добиться от нее ответа, потому что я просто чую, что это что-то важное.

Настаиваю:

– Женя, ну скажи. Почему улыбаешься?

И она сдается, в очередной раз краснея. Говорит едва слышно и смотрит при этом в сторону:

– С тобой я бы хотела сидеть на последнем ряду.

Гребаные фейерверки взрываются в моей голове, и искры летят по всему телу. Шальная улыбка на моем лице наверняка делает меня похожим на идиота. И когда Гольцман наконец смотрит на меня, свет в зале гаснет.

Снова чувствую это притяжение, которое выбивает из головы все разумные мысли. Дурак, надо было брать билеты на последний ряд. Выпендрился, показал себя джентльменом. А намерения у меня теперь отнюдь не джентльменские. Но я заставляю себя притормозить.

Разворачиваюсь к экрану и набиваю рот попкорном. Может, это меня хоть как-то сдержит. Потому что, кроме прочего, я все же понимаю – Женю нельзя просто целовать, ничего не решая. Она же жилы рвет за то, чтобы все было правильно.

Но не бросать на нее взгляды примерно каждые десять секунд я не могу.

– Смотри фильм, – шепчет она, в очередной раз поймав меня с поличным.

Я киваю и протягиваю ей ведро с попкорном. Она медлит. Тогда я беру несколько штук и подношу к ее губам. Не отрывая от меня взгляда, она открывает рот и берет еду, еле касаясь моих пальцев. Но меня передергивает от волны мурашек, которые летят с затылка вниз по спине. Как и в прошлый раз, когда кормил ее круассаном. Слишком интимный жест. А для Жени, с ее сложными отношениями с едой, особенно. Вижу в этом какое-то безграничное доверие.

Снова заставляю себя отвернуться к экрану. Не буду ее целовать. Нельзя. Надо сначала подумать. Черт, Ярик, сосредоточься!

Рассерженно тру лицо, запускаю ладони в волосы, в очередной раз навожу там беспорядок.

Втыкаю в боевик. Одна минута, вторая, третья. Напряжение наконец отпускает, а сцена драки увлекает. Герои на экране месятся красиво и максимально жестоко. И на очередном лютом кадре, когда актер картинно отлетает назад от выстрела гранатомета, издаю громкий смешок.

Женя удивленно поворачивается:

– Ты смеешься?

– Ну да. Смешно же.

– Что человека убили?

– Нет. То, как его убили. Это же кино, Жень.

Она фыркает и качает головой.

Кто-то шикает на нас с ряда сзади. Гольцман жутко смущается, а меня это смешит еще больше.

Наклоняюсь к ней и шепчу:

– Это же сильно утрировано.

– Тихо ты.

– А то что?

Женя поворачивается ко мне и возмущенно вздыхает. Ловлю ее дыхание и натуральным образом дурею. Подаюсь вперед и целую. Ее губы чуть подрагивают, и вся она едва ощутимо дрожит, заражая этим и меня. Но отвечает. Черт, как же она отвечает.

Отстранившись, я упираюсь своим лбом в ее и шепчу:

– Соленая.

– Ярик…

Этот момент мог бы быть идеальным. Наверное, он таким и был. До той секунды, когда телефон на ее коленях завибрировал, и я машинально опустил взгляд на загоревшийся экран и сообщение от Антона.

Сказать, что ревность разрывает меня на клочки – это ничего не сказать. В груди такой ураган, от которого становится попросту страшно. Дыхание сбивается, кислород в организм не поступает. Какое-то уродливое чудище процарапывает меня от горла до паха, вскрывая все самые темные тайны. Показать это я не смею. Слишком глубоко погряз в комплексах и мнимой гордости. Чувствую, что если открою рот, то остановиться уже не смогу. Столько яда и обиды поднялось со дна души, что в молчании я вижу свое единственное спасение.

Так что я очень аккуратно возвращаюсь на свое кресло, прижимаюсь к нему спиной и смотрю на экран. Вот так. Отлично. Просто смотрю кино.

И не думаю о том, что ублюдский Долин теперь решил, будто они – пара. И все это с моей подачи! Не заставлял бы ее флиртовать с ним, этого бы не было, я уверен. Я парень, я знаю. Черт, да я всегда был уверен, что он ее хочет. Даже когда своих эмоций не понимал.

– Ярик? – шепчет Женя.

Я шикаю на нее, призывая к молчанию. Маленькая, лучше бы ты держалась сейчас от меня подальше, я же зубами тебя разорву. Тебя и твоего дружка. Сжимаю челюсти до боли в висках. Спокойно. Спокойно. Мы друг другу ничего не обещали, верно?

Гольцман обиженно отворачивается. Я фыркаю. Да, конечно. Покажи мне характер. Это ведь мне пишет какой-то идиот. Якобы лучший друг.

Кстати, что интересно, мне при Жене никто не слал сообщений. Сейчас я об этом жалею. Мы ведь в равных условиях. Так почему я поставил на паузу все свои отношения-однодневки?

До конца фильма я остаюсь парализованным. Все эмоции скрупулезно складываю внутри. Ни одной не позволяю вырваться.

В автобусе, уже после, Женя все-таки решается ко мне обратиться. Каким-то шестым чувством понимаю, что ей тоже сложно.

Она наклоняется и пытается поймать мой взгляд:

– Ярик. Яр. Мы так и не поговорим?

– О чем? – выдаю якобы лениво.

– Не знаю. О нас. О том, что произошло, – вижу, что ей тяжело это дается, но по факту наслаждаюсь, – о том, что написал Долин.

– А что, он тебе что-то писал?

В этот момент почти проклинаю себя, но меня уже несет. Я не хочу конструктивного диалога. Я хочу дать волю агрессии. Хочу, чтобы Гольцман чувствовала себя виноватой. Потому что так и есть!

– Ты видел, – заявляет она хмуро, – и я знаю, что ты видел. Глупо об этом не говорить.

– Глупо думать, что меня это задевает, – не сдержавшись, выпаливаю я.

– То есть все-таки видел?

– Ну а если видел? Какая разница? Тебе разве есть до этого дело? – болезненно разгоняю конфликт с одной лишь целью – услышать от нее признание, которое меня успокоит.

И понимаю, что этого не будет. Я сам не даю ей ничего взамен, с чего ей обещать мне что-то? Но тормоза давно сорваны.

– Ярик.

– Жень, не утруждайся. Идите завтра куда хотите. Хоть в ресторан, хоть к черту на рога. Засчитаем это за второе ваше свидание.

О сказанном жалею сразу. Гольцман каменеет лицом и через паузу произносит:

– То есть ты не против?

– А с какой стати? Это же твой друг, – последнее слово выдаю особенно глумливым тоном.

– А ты?

– Что я?

– А ты мне кто? – с каким-то отчаянием в голосе спрашивает она.

– Откуда я знаю. Мы же подружиться пытаемся. Вот и дружи.

– Да пошел ты, – ее верхняя губа презрительно кривится. – Моя остановка. Не болей, Шмелев.

Я смотрю, как Женя выходит из автобуса, как двери закрываются, как мы медленно отъезжаем.

Сердце рвется. Не знаю, правильно ли сказать «на части»? Может, на куски? А вернее, сердце совершает самоубийство, жалкими остатками устремляясь ей вслед? Как она дойдет? Поздно же.

Вскакиваю с места, хлопаю водителя по плечу, перевоплощаясь в какого-то гопника:

– Останови по-братски, девушку хочу проводить.

– Раньше думать надо было, Казанова, – ворчит он. Но все же притормаживает. Ровно настолько, чтобы я успел выскочить в открытые двери.

– Спасибо! – кричу ему вслед, особенно не надеясь, что он услышит.

Сам быстрым шагом иду за Гольцман. Ее пока не вижу, но помню, кажется, где она живет. Думаю, что просто прослежу за тем, чтобы она благополучно добралась до дома. Подходить я не собираюсь. Но когда замечаю, что она поскальзывается на обледенелом асфальте, тороплюсь, чтобы ей помочь.

– Какого черта ты тут делаешь? – пыхтит Женя, пытаясь совладать с ногами, которые разъезжаются в разные стороны.

– Почувствовал, что тебе нужна моя помощь.

Хватаю ее за шкирку и ставлю на ноги. Женя смотрит на меня обиженно и зло. Что ж, вполне логично.

– Ты не здесь живешь.

– Я тебя провожу.

– Я сама могу дойти, понятно?!

– Предельно, – я хмыкаю.

– Тогда отстань! Ты уже все сегодня сказал.

– Жень, – вырывается у меня растерянно.

– Нет! – Гольцман отскакивает в сторону и снова поскальзывается на льду.

Отпихивает мои руки, одергивает розовую куртку, повторяет уже спокойнее:

– Нет. Не надо произносить мое имя таким тоном. Как будто тебе не все равно. Как будто я что-то для тебя значу. Вообще никогда не смей меня по имени называть, понял?!

– Жень, – выдаю снова с той же интонацией.

– Нет!

Разворачивается и торопливыми мелкими шагами удаляется от меня. Наверное, она просто не в курсе моего долбанутого характера. Догоняю ее в несколько шагов:

– Женя.

– Я сказала – не надо!

В этот момент чувствую, что почти ее теряю. И это вызывает такой приступ паники, что я дышать не могу. Глупо, как же это глупо. Я ведь не такой человек. Не такой!

Не могу я настолько зависеть от женщины, я знаю, что они все уходят. Вот и эта сейчас повернулась спиной и гордо удаляется от меня. Не обернется ведь. Как мама уходила. Пытаюсь вдохнуть – и не могу. Выдохнуть – тоже. Из груди вырывается только сдавленный стон. Вдох – мимо. Грудная клетка замерла, легкие склеились. Сейчас умру здесь, завалившись в обледенелый грязный сугроб. Боже, дыши, Ярослав, ну постарайся! Снова протяжный стон. Следом издаю какой-то хрип, вдохнуть опять не в состоянии.

Гольцман оборачивается, в доли секунды оценивает ситуацию. Бежит ко мне, хватает за плечи.

– Ярик, дыши, – расстегивает мою куртку, – все хорошо, ты в безопасности. Сейчас слушай только меня, хорошо? Вдыхай, давай же! Раз-два-три-четыре.

Делаю как она говорит, загипнотизированный взглядом ее огромных глаз. Женя выставляет передо мной указательный пальчик:

– Пауза. Раз-два-три-четыре. Теперь выдох. Раз-два-три-четыре.

Дышим вместе, и я полностью доверяю ей свою жизнь. Она берет мою ладонь и прикладывает к своей щеке, спрашивает требовательно:

– Что чувствуешь? Тепло? Думай, Ярик, давай. Что слышишь? Машины едут? Что еще?

Разлепляю губы:

– Музыка. Из магазина.

Гольцман наконец улыбается.

– Запах?

– Твои духи. Цветы и цитрус.

Тогда она отпускает мою ладонь.

Я роюсь онемевшими пальцами в карманах в поисках электронной сигареты. Когда нахожу и затягиваюсь, спрашиваю:

– Что это было?

– Паническая атака, Яр.

Давлюсь яблочным дымом. Да черт бы побрал эту идиотскую привычку. Когда в детстве начинал курить, хотел насолить родителям. А теперь? Зачем мне это надо?

– Паническая что? – ко мне возвращается язвительный тон.

Тогда Женя тяжело вздыхает и берет меня за руку:

– Пойдем ко мне, чаю выпьешь. А потом такси тебе вызовем.

– Я сам могу дойти.

– Сделай одолжение, просто замолчи. Я знаю, что ты альфа. И никому не расскажу о твоих слабостях. Просто позволь мне тебе помочь.

Я тупо пялюсь на наши переплетенные пальцы:

– Мне не нужна помощь.

– Конечно, не нужна, Яр, – говорит она, продолжая тянуть меня за собой, и глухо повторяет, – конечно, не нужна.

– Бывало такое раньше? – спрашивает Женя, деловито гремя кружками на своей стерильной кухне.

Я подавленно молчу. Пока дошли до дома, я в полной мере насладился своим унижением. Хорош мужик. Зашелся в каком-то непонятном приступе. И хрупкая девочка спасла меня от смерти от асфиксии. Ладно, конечно, я бы не умер. Но в тот момент ощущения были именно такие. Черт, как же мне стыдно.

– Яр? – напоминает о своем вопросе Гольцман.

– Никогда не было.

Она достает заварочный чайник, делает какой-то странный чай с разноцветными лепестками, соцветиями, добавляет туда мед. Наблюдаю так внимательно, будто мой взгляд пришили к ее рукам.

– Откуда ты знала, что надо делать? – спрашиваю спустя вечность.

Женя ставит передо мной кружку с напитком, который пахнет, как самый счастливый летний день в поле.

Пожимает плечами:

– Я много чего знаю. Это стандартные техники. Правильное дыхание, заземление.

Она замолкает, чертит на столешнице причудливые фигуры, а потом снова заговаривает, но уже значительно тише:

– Самой приходилось пользоваться.

– Я вообще про такое не слышал. Что за панические атаки? Что-то из разряда «быть в потоке и ресурсе»?

– Нет, это не какое-то модное новшество, – она хмурится, – просто раньше само определение было не в ходу. Наверное, называли как-то иначе. Истерикой, например. Или как-то еще. Дело не в названии.

– А в чем? – я делаю маленький глоток чая и от наслаждения даже прикрываю глаза.

– В том, что у этого есть причины. Стресс, тревожность, излишнее напряжение, истощение организма или нервной системы.

– Это лекция?

– Ты задирать меня вздумал?

Я смущенно утыкаюсь в кружку. Делаю вид, что чай – это все, что меня сейчас интересует. Тону в очередном приступе стыда. Женя мне помогла, а я не в состоянии сдержать свой сарказм.

Говорю:

– Извини.

Она вздыхает:

– Ярик, это не страшно и не стыдно. Просто это звоночек, который нельзя игнорировать.

– А ты проигнорировала?

– Что? – Гольцман сбивается со своего назидательного тона.

– Ну, ты сказала, что у тебя тоже такое было. Как ты справилась?

Она молчит, только смотрит тяжело исподлобья.

– Не справилась, ясно? Всем понятно, что умным быть проще со стороны. Но со мной рядом не было человека, который сказал бы мне, что это серьезно.

– Хорошо, – я сдаюсь, потому что чувствую, что сейчас нужно отступить.

И еще ощущаю, как щемит что-то внутри, стоит только представить маленькую Женю, которой никто не может помочь. Если она задыхалась так же, как я, не хочу даже думать, как можно с таким справиться в одиночку.

Снова отпиваю чай. Божественно вкусно. Он как будто попадает сразу в кровь и несется по телу, разливая спокойствие.

– Мы можем больше об этом не говорить? – спрашиваю тихо, потому что мне действительно нестерпимо стыдно за эту слабость.

– Конечно.

Радуясь тому, как легко она согласилась, меняю тему:

– А где твои родители?

– Мама в командировке. Папа тоже, – отвечает Гольцман и почему-то снова краснеет.

Смотрю, как нежный розовый цвет проступает на ее щеках, поднимаясь к скулам, и размышляю, о чем она думает.

– Не переживай, я сейчас уйду.

Опять склоняюсь над кружкой так, что чай парит мне в лоб. Какой же я слабый. Она меня, наверное, после этого и видеть не захочет. Вероятно, у Долина нет никаких панических атак. Смешливый кавээнщик, душа компании, улыбка на миллион. Никаких мимолетных связей, которые могли бы омрачить его репутацию. Друг. Соулмейт, так сказать. Она точно выберет его. И мешать этому было бы глупо.

Крепко зажмуриваюсь, разглядывая на закрытых веках причудливые красные и белые пятна. Смиренно осознаю, что сам во всем виноват. Может, помочь ей начать отношения с Долиным? Хорошая была бы пара. Здоровая. Детям потом бы рассказывали, что сначала дружили, а после не смогли совладать с притяжением и любовью.

Очередной удар под дых от моего организма – это слезы, которые я ощущаю даже сквозь плотно сомкнутые веки. От этого чувствую себя еще более слабым и униженным. Когда все успело встать с ног на голову?

– Ярик, – зовет меня мягко, но я не открываю глаз.

Она касается моих ладоней, которыми, оказывается, я закрыл лицо. Значит, встала со своего места и подошла.

– Посмотри на меня, пожалуйста, – снова этот ласковый тон.

Нехотя убираю руки, несколько раз моргаю и поворачиваюсь к Жене. Чувствую, что взгляд у меня воспаленный и больной, но скрыть это уже не могу, нет сил. Да и незачем. Я сегодня уже показал себя как тряпка.

Гольцман сидит передо мной на коленях на белой плитке. Поджав под себя ноги, она настойчиво заглядывает мне в глаза. Вероятно, с той же напористостью, с которой она вгрызается в каждую учебную задачку.

– Пожалуйста, не думай, что это слабость. Я… знаешь, наоборот, иначе тебя сейчас увидела. Более живым. Ты ведь был рисованным персонажем, плоским, прости за это определение. Как тупой красавчик из моих любимых фильмов.

– Считаешь, что я красавчик? – силюсь перевести все в шутку.

Она вдумчиво кивает:

– Считаю. Все считают.

– А толку?

– Никакого, – серьезно подтверждает Женя. – Другое же важно. Ну как тебе объяснить?! Вот представь, что есть новая кружка из магазина, блестящая и красивая. И таких еще сто штук на полке рядом. А есть аутентичная кружка, у нее, может, даже край отбитый, но она в тысячу раз лучше, потому что самобытная и настоящая.

Я киваю и все еще пытаюсь шутить:

– Отбитый – это про меня.

– Да пусть, – она трясет головой и прикладывает ладонь мне к груди, – у тебя там болит что-то внутри, я вижу. Но это не должно быть твоей слабостью, это твоя сила.

И тут меня ломает. Не могу я больше иронизировать. Сползаю со стула и опускаюсь на пол рядом с ней. Обнимаю ее, зарываюсь носом в светлые волосы, глубоко вдыхаю. Выдыхаю и снова дышу только ее ароматом. Цветы, цитрус и Женя Гольцман. Самый неоднозначный персонаж в моей жизни. Куда мы пришли, что это за точка? Куда отсюда можно двинуться и можно ли? Что это за эмоции, в конце концов? Почему все мысли теперь о ней? И что дальше?

– Если твой дед не будет волноваться, ты можешь остаться тут.

Меня почти разбивает паралич. Не успеваю забежать в своих шальных мыслях достаточно далеко, как Женя начинает смущенно тараторить мне в плечо:

– В гостиной, конечно! Ну, если ты не хочешь куда-то идти, хоть ты и живешь недалеко, или… ну, может, тебе так будет спокойнее. Или нет, тебе, наверное, будет лучше с дедом.

Здесь я, наконец, смеюсь. Подаюсь назад и беру ее лицо в ладони:

– Гольцман, я останусь, спасибо. Мне правда не хочется сейчас куда-то ехать.

Она мечется по моему лицу испуганным взглядом, как будто жалеет о своем предложении. Но сказанного не воротишь, а я не собираюсь упускать свою удачу. Кажется, критический момент слабости прошел, и ко мне потихоньку возвращается моя отбитая уверенность в себе. Пусть иногда напускная.

– Я сейчас постелю тебе.

– Рано еще, – я убираю ладони, и она отшатывается, а я делаю вид, что не заметил, – может, посмотрим кино?

Женя задумчиво трет нос, глядя на меня из-под ресниц.

А я закидываю локти на стул позади себя и говорю с фирменной усмешкой:

– Обещаю, приставать не буду.

– Еще бы ты попробовал, – ворчит она, поднимаясь.

Тут я чувствую, что момент откровенности между нами пока закрыт. Я снова придурок, она снова высокомерная заучка. Как будто бы нам так проще, особенно после того, как показали друг другу больше, чем хотели.

– А если бы попробовал? – я поднимаюсь вслед за ней.

– Мечтай, Шмелев!

– Попкорн у тебя в доме есть, Гольцман?

Привычно отгораживаясь друг от друга фамилиями и насмешками, мы можем быстро подлечиться, подумать о том, что сказали, в этом поле нам безопаснее. Я это понимаю как-то смутно, на уровне ощущений. И даже так меня потряхивает от восторга. Я остаюсь тут. У Жени. И впереди еще несколько часов, только наших. И, может быть, я смогу снова ее поцеловать. Хотя, конечно, этого делать не стоит. Мы и так уже достаточно запутались.

– Попкорн? – фыркает она. – Еще бы про пончики спросил.

– А что плохого в пончиках?

– Ну, начинается!

– А может, пиццу закажем?

– Ярик, ты совсем сдурел?! – Женя оборачивается ко мне в коридоре. – Ты меня что, плохо знаешь?

– Жень, – я аккуратно беру ее за кисть.

Она смотрит хмуро, готовая к очередному выпаду.

А я вдруг спрашиваю:

– Сколько ты весишь?

– Сорок пять, – выдает она то ли с гордостью, то ли с вызовом.

Я со свистом втягиваю в себя воздух и выпаливаю агрессивно:

– Ты ненормальная?! Совсем с ума съехала?!

– Да что не так опять?

– Ты себя убить хочешь?

– Шмелев, я маленького роста, ты по себе не меряй. Зачем вообще спросил?! Мой вес – не твоя забота!

Я порывисто ее обнимаю, потому что понимаю, что если мы продолжим ругаться, то взрыв неминуем. Глажу ее по волосам и бормочу:

– Извини. Конечно, не моя. Извини, Жень.

А сам понимаю, что теперь не только ее вес – моя забота. Теперь Женя Гольцман маниакально заботит меня – от макушки и до кончиков пальцев.

Я направляюсь в гостиную, чтобы включить телевизор, но за моей спиной Ярик, не задерживаясь, прямиком идет в мою спальню.

– Эй! – от возмущения мой голос звучит как-то приглушенно. – Ты куда?

– К тебе в комнату, – обезоруживающе откровенно.

– Я не разрешала! Шмелев!

Но он уже заходит, включает свет, уверенно направляется к постели.

– Тут даже телевизора нет.

– Но ноутбук ведь есть? – разворачивается и смотрит насмешливо.

– Я что, тебе какой-то странный чай заварила? Откуда столько наглости?

– Я просто быстро восстанавливаюсь. Как Россомаха. О, посмотрим Россомаху?

– Чем тебя гостиная не устраивает?

– Жень, без обид, ваша квартира стерильно чистая. Мне в ней находиться страшно. А в этой комнате хотя бы ощущается присутствие человека.

Он хватается за толстовку и стягивает ее через голову. Футболка задирается, и я отвожу глаза. Не хочу смотреть. Что мне до его идеального тела.

Шмелев заваливается на мое бежевое покрывало и закидывает руки за голову. Смотрит на меня, улыбаясь. Задерживаюсь взглядом на его ямочках. Потом, против воли – на выступающих тазовых косточках. Некстати начинаю соображать – как же они называются? Пока пытаюсь вспомнить, понимаю, что до сих пор пялюсь именно туда. Смаргиваю и отвожу взгляд.

Бормочу:

– Я сейчас. что-нибудь принесу. Ты голодный?

На Ярика даже не смотрю, боюсь, что он просто уничтожит меня своими смешливыми серыми глазами.

– Я голодный, Жень. А ты? – говорит он тихо.

Тон такой двусмысленный и чувственный, что я готова прямо сейчас сгореть на месте. Сам пусть убирает пепел с белоснежного ковра и объясняет маме, куда делась ее дочь.

Я была бы не против такого исхода, тогда не пришлось бы шумно сглатывать и неуклюже пятиться в коридор. Ну что за каракатица? Хотя что за сравнение? Может, надо было сказать «что за рак»? Они ведь ходят задом? Боже мой, Женя, боже.

Только что здесь была сознательная девушка, а вот вместо нее девчонка с горошиной вместо мозга. И что изменилось? Ярик снял кофту и улегся на твою постель. Потрясающе.

Рассерженно хлопаю кухонными шкафчиками, мысленно себя распекая. Так нельзя. Завтра он снова закроется, а я что буду делать? Страдать от неразделенной любви? Подсчитывать его новых девушек? Спорить с ним до потери пульса на каждой паре?

Упираюсь ладонями в столешницу и склоняю голову. Очевидно, что мы сильно запутались. Я понятия не имею, что делать дальше. А без четкого плана мне всегда было сложно. Да ладно план, мне бы хоть в пространстве сориентироваться!

Прикладываю пальцы правой руки ко лбу, зажмуриваюсь. Заставляю мозг работать. Яр меня поцеловал. Так? Так. Он этого точно хотел. Так? Так. Значит, я ему нравлюсь? Так? Нет, тут уже никаких гарантий. Он ревнует меня к Долину? Так? Снова тонкий лед, это может быть что угодно, собственнические чувства или личная неприязнь.

Господи, я же Антону так и не ответила. Хлопаю себя по карманам. Кажется, оставила телефон в спальне.

Ладно, для начала нужно сосредоточиться на простейшей задаче. Я делаю несколько бутербродов, достаю из холодильника пачку сока И, как ни странно, отыскиваю в шкафу попкорн. Наверное, его покупала мама. Или я в приступе какого-то помешательства. Интересно, у попкорна есть срок годности? Засовываю бумажный пакетик в микроволновку. Надеюсь, им по крайней мере невозможно отравиться. Расставляю все на сером подносе и медленно иду в комнату.

На пороге ненадолго останавливаюсь. Застываю взглядом на Ярике, который задремал. Видимо, я долго возилась на кухне. Сон поверхностный, ресницы подрагивают, и грудная клетка движется как-то беспокойно. Он очень красивый. Отрицать это просто глупо. Чуть заостренный нос, этот яркий изгиб губ, родинка на левой щеке. Каков был шанс не влюбиться?

От внезапности и простоты этой мысли меня даже ведет в сторону. Поднос в моих руках опасно накреняется.

– Черт! – шиплю сквозь зубы, пытаясь удержать равновесие.

Ярик распахивает глаза, по-кошачьи грациозно соскакивает с постели и оказывается рядом со мной. Одной рукой поддерживает поднос, второй берет меня за локоть:

– Порядок?

– Да, – стараюсь вернуть себе независимый вид.

Он забирает из моих рук еду и несет на кровать. Аккуратно пристраивает поднос на покрывало и оборачивается:

– Это даже мило, насколько ты иногда неловкая.

– Долин утверждает, что я травмоопасная, – бесхитростно сообщаю я и тут же жалею.

Ну что за дура! А еще отличница. Совсем мозги ссохлись.

Яр, конечно, застывает. Лицо как будто коркой льда покрыто. А в глазах, наоборот, что-то горячее. Как будто раскаленный металл, а не радужка.

Он же злится! Я правильно понимаю?

– Я, – говорю, откашливаясь, – нашла попкорн.

– Супер, – отвечает он сухо.

– Что будем смотреть? Хочешь выбрать?

– Нет. Твой же дом.

Заставляю себя двинуться вперед. Подхватываю с полки ноутбук, сажусь на постель, поджав под себя ноги.

– Давай, как ты там говорил, про Россомаху? – нерешительно склоняюсь над клавиатурой. – Как называется?

– Логан, – подсказывает Яр и опускается рядом.

Слава богу. А то я думала, он так и останется стоять, кипя от плохо сдерживаемой злости.

Я двигаю к нему ноутбук:

– Найди, пожалуйста.

Шмелев включает фильм, устраивается поудобнее, подложив под спину подушку. Кажется, оттаивает. С аппетитом ест бутерброды. Заставляет и меня перекусить. Снова кормит с рук. И опять я едва сдерживаю дрожь, когда, подавшись вперед, откусываю бутерброд, задевая губами его пальцы.

Попкорн я тоже ем. Второй раз за день. Кажется, позже мне придется за это расплачиваться. Но, конечно, не при Ярике. Да и вообще сейчас об этом совсем не хочется думать.

Он берет сок и вопросительно смотрит на меня.

Говорю:

– Стаканы не поместились на поднос. Принести?

– Не нужно, – он пьет, и я вижу, как двигается его кадык. Странно, что такие обычные физиологические процессы могут казаться такими волнующими. Так и хочется протянуть руку к его шее. Он темненький, и кожа у него смуглая, я помню, что на ощупь удивительно теплая, почти горячая.

– Жень, – он улыбается и указывает подбородком на монитор.

Точно. Фильм. Смутившись оттого, что он меня поймал, в сотый раз за день краснею.

Яр протягивает мне пачку сока. Почти бездумно я прикладываю ее к губам.

– Да, без стаканов даже лучше, – задумчиво тянет он.

Когда доедаем, Ярик опускает поднос на пол рядом с кроватью. Какое-то время искоса на меня поглядывает. А я на него. В комнате темно, нас подсвечивает только ноутбук.

И в какой-то момент Шмелев откидывает руку и тихо говорит:

– Иди сюда.

Такая простая фраза кажется сейчас слишком интимной. К тому же произносит он ее чуть севшим голосом. Я медлю, но все же заползаю ему под бок. Боже мой. Он такой горячий, я сейчас умру. Может быть, у него температура? Я прикладываю пальцы к его лбу.

– Что ты делаешь?

– Ничего. Показалось, что ты горишь.

– Я горю, Жень, – шепчет он мне в волосы.

– Перестань.

– Гореть?

– Смущать меня, – я возмущенно ерзаю, пытаясь отодвинуться, хотя совсем этого не хочу.

Яр без усилий подтягивает меня обратно.

– Извини. Больше не буду. Следишь за сюжетом?

– Слежу, – ворчливо отзываюсь я и молюсь, чтобы он ни о чем больше не спросил, потому что я понятия не имею, что там происходит последние минут десять.

Ярик двигает ноутбук ближе к нам и чуть в сторону. Теперь я лежу на боку, он обнимает меня сзади и смотрит поверх моей головы, подперев голову ладонью. Хорошо, что он меня не видит, потому что над финалом я начинаю откровенно рыдать. Сдерживаюсь, глотаю слезы и стараюсь сильно не вздрагивать. Понятия не имела, что кино про супергероев может быть таким эмоциональным. Сколько еще открытий он мне подарит?

– Ну вот и все, – подытоживает Шмелев, перегибается через меня и захлопывает крышку ноутбука. Мы погружаемся во тьму, лишившись единственного источника света.

– Тебе понравилось? – спрашивает он, все еще нависая надо мной.

– Да, очень.

Ярик наклоняется и легко касается губами моего виска. Потом целует в скулу. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Очень горячее. Наверное, у него все же температура.

Все внутри меня как будто приходит в движение. Какими-то волнами расходится и воронками скручивается. Да, я влюбилась. Шах и мат, Женя Гольцман. Очнись и заставляй свою королеву биться.

А Яр вдруг резко подается назад и перекатывается на свою половину. Снова обнимает меня и зарывается носом мне в волосы. Шумно вдыхает, от чего полчища мурашек несутся по моей коже.

Скованная его руками, все же уточняю:

– Ты собираешься спать здесь?

Не знаю, что ответил бы мне Ярик, потому что на кровать вдруг вспрыгивает Рекс. Он подкрался бесшумно, как это умеют кошки, а приземлился тяжело и ощутимо, потому что конкретно этот экземпляр весит немало.

Шмелев подскакивает на кровати и кричит:

– Блин, что это?!

В его голосе такая натуральная паника, что меня в буквальном смысле скручивает приступ хохота. Хватаюсь за живот и сотрясаюсь от искреннего сумасшедшего смеха.

– Это кот, – умудряюсь выдавить между волнами веселья, хотя мне едва хватает воздуха.

– Дьявольское животное, – бормочет Яр, ловит Рекса и устраивает рядом с собой.

Тот отзывается утробным мурчанием. Рыжий предатель. Ему, видимо, совсем безразлично, от кого принимать ласку.

Я вытираю слезы, выступившие от смеха, и поворачиваюсь на бок. Ярик чешет Рекса за ухом.

– Испугался?

– А ты насмеялась? У меня чуть сердце не разорвалось.

– Да ладно тебе, – у меня снова вырывается смешок, – ты плохого мнения о своем сердце.

– Как его зовут? Помню, имя какое-то собачье.

– Рекс. Это универсальное имя.

– Только не после сериала про овчарку.

– Оно всем подходит, – упрямлюсь я.

Глаза привыкли к темноте, и я слежу за длинным пальцами Ярика, которые зарываются в рыжую шерсть.

– И хомячкам?

– И попугайчикам. И динозаврам.

– Каким еще динозаврам?

– Ну, знаешь, – я произношу по слогам, – ти-рекс.

Ярик смеется и отпускает кота. Когда тот понимает, что чесать его никто не собирается, то уходит, так же внушительно соскакивая на пол. И мы снова остаемся одни.

– Ты смешная, – тянет Шмелев.

– По-хорошему? – уточняю с надеждой.

Потому что это слово для меня – неоднозначное. Не хочу даже вспоминать, сколько и как именно надо мной смеялись в прошлом.

Он двигается ближе ко мне и произносит:

– Конечно. Я имею в виду, что ты милая и забавная. Шутишь смешно. А иногда говоришь что-то серьезно, но тон такой назидательный, что тоже тянет рассмеяться. По-хорошему.

Я киваю. Подушка под головой шуршит. Смотрю на Ярика и гадаю, надо ли снова спросить, где он собирается спать? Или просто встать и достать комплект белья, постелить ему в гостиной?

Пока я мучительно соображаю, Яр снова начинает:

– Еще ты очень красивая, знаешь?

– Нет, – отзываюсь неуверенно и как-то торопливо.

Он удивляется как будто бы очень искренне:

– Как это «нет»?

Протягивает руку и перебирает мои волосы. Цепенею, пережидая волнение, которое беснуется в моей грудной клетке от близости его тела. От того, что касается так легко и нежно. Как будто я правда что-то для него значу.

– Ты уверял, что я тощая, – не могу не припомнить, когда возвращается возможность говорить.

– Я болтаю много лишнего, извини. Но ты правда очень худенькая. И это совсем не комплимент.

Неприятное чувство досады царапает горло. Не хочу никаких лекций про вес или питание.

Но Шмелев придвигается еще ближе, касается своим лбом моего, говорит совсем тихо:

– Ты удивительная. И тебе не нужно худеть еще сильнее. Тебе вообще не нужно худеть, понимаешь?

Он проводит рукой по моей спине, и меня перетряхивает от очередной волны мурашек. Умираю, как хочется, чтобы он меня поцеловал. Но Ярик как будто специально этого не делает. Почему?

– Спасибо, – шепчу я в ответ.

– Пожалуйста, – он улыбается и продолжает гладить меня по спине.

Смертельно приятно. Я жмурюсь от удовольствия и думаю, что так тоже хорошо. Это ведь какой-то важный момент между нами? Он бы не остался, если бы не хотел. Так? Так. Пусть не целует. И так достаточно. И в ту же секунду выпаливаю, распахнув глаза:

– Ты меня не поцелуешь?

Его рука замирает, и сам он чуть подается назад – наверное, чтобы лучше видеть эмоции на моем лице. Я же проклинаю себя за несдержанность и жажду провалиться хотя бы на несколько этажей ниже.

– А ты этого хочешь?

– А ты?

– Кто-то должен сказать первым, иначе до утра будем ходить по кругу.

Хмурюсь и нервно закусываю нижнюю губу. Это точно буду не я. И так выставила себя идиоткой. Еще бы выпрашивала! Какой позор.

Ярик убирает руку с моей спины. Все, я его напугала. Оттолкнула. Прикусываю губу еще сильнее, чтобы перебить первые позывы расплакаться.

Но он упирается большим пальцем мне в подбородок и заставляет разжать зубы. Надавливает чуть сильнее и оттягивает губу.

Говорит:

– Я очень хочу. Но боюсь, что все еще сильнее запутается.

А я повторяю то, что уже говорила ему совсем недавно:

– Падай, Яр.

И он тут же откликается на мой неловкий призыв. Подается вперед и нежно касается моих губ. Взрыв. Фейерверк. Перерождение.

Знала ли я, что все это можно испытать от такого незатейливого физического контакта? И помыслить не могла.

Мы целуемся, кажется, несколько часов. А потом незаметно засыпаем, прижавшись лбами друг к другу.

Утром я открываю глаза и вижу, что Ярик уже не спит. Наблюдает за мной.

– Привет, – говорю скрипучим ото сна голосом и тут же заливаюсь краской.

Черт, как на государственном уровне запретить коже краснеть, это же просто невыносимо!

– Привет, – отвечает он серьезно.

Я откашливаюсь:

– Давно не спишь?

– Не очень.

– Все в порядке? – спрашиваю с подозрением.

Он молчит. Изучает меня с таким вниманием, что становится не по себе. Тревога подкрадывается ко мне гораздо тише, чем Рекс ночью, и сворачивается за ребрами клубочком.

– Пойду умоюсь, – говорит Ярик нейтральным тоном, от которого меня просто оторопь берет.

Потом он перекатывается и ловко спрыгивает на пол. Уходит из комнаты. А я остаюсь лежать в своей постели, чувствуя острое одиночество. Все должно было быть не так. Мы целовались несколько часов, были так близко, говорили о важных вещах, Ярик даже рассказал мне о маме! После такого не отвечают деревянным тоном и не сбегают из комнаты! Бред.

Что теперь мне думать? Что это значит? Как себя вести? Что делать с проектом? Какое мне теперь вообще дело до этого идиотского проекта? Боже мой! Что делать?! Что мне, мать вашу, делать?!

Чувствую, как внутри нарастает паника. Вытягиваюсь на постели солдатиком и прикрываю глаза. Дышу, беспорядочно подсчитывая дыхание. Никакую технику не использую, просто считаю и дышу, пытаясь выровняться интуитивно. Странным образом это успокаивает.

Когда эмоциональная буря отступает, беру в руки телефон. Странно, что он лежит там, откуда только что встал Яр. Не спал же он на нем всю ночь?

Необычное предчувствие покалывает затылок. Я открываю мессенджер и захожу в диалог с Долиным. Последние несколько сообщений, которых я не видела, тем не менее значатся прочитанными.

Черт. Господи. Не знаю, кого поминать, чтобы помогли мне. Неловко барахтаюсь в сбитой простыне и наконец встаю с кровати. Выбегаю в коридор и замираю взглядом на входной двери. В квартире тишина. Ну вот и все.

И вдруг слышу, как в кухне открывается кран.

Торопливо стучу пятками на источник звука. Поворачиваю из-за угла и вижу Ярика, который разбирается с кофемашиной.

– Ты не ушел? – на эмоциях выдаю неожиданно искренне.

– Я хотел, – говорит он, выискивая по шкафам кружку, – но подумал, что это будет слишком трагично.

– Ты читал мои сообщения?

– Читал, – отвечает он откровенно, но все еще не смотрит мне в глаза.

– Зачем?

Ярик хлопает дверцей шкафчика и склоняется над столешницей. Замирает. И я молчу. Все еще пытаюсь справиться с радостью от того, что он остался.

– Извини. Просто не сдержался, – он поворачивается ко мне, – ты пойдешь?

– Ярик.

– Ты пойдешь? С ним.

Я подхожу ближе и упираюсь ладонью в столешницу рядом с кофемашиной.

– Яр, послушай, пожалуйста. Мы с Долиным дружим.

– Ты уверена, что он с тобой тоже дружит?

– Конечно! – горячо отзываюсь я, все еще пытаясь поймать его взгляд.

– Ты сообщения внимательно прочитала?

– Яр, ты это вообще к чему?

– Жень! – он отшвыривает в сторону капсулу с кофе.

– Что?

– Ничего. Не хочу сейчас ругаться.

Шмелев достает новую капсулу и кладет в кофемашину. Она тут же начинает сосредоточенно гудеть.

– Я тоже не хочу. Но ты же видел, что я ему еще не ответила?

Ярик берет кружку с готовым напитком и садится за стол:

– Видел. Потому что ты и сообщений не читала.

– Ярик…

Он тем временем невозмутимо отпивает кофе. Лицо – маска. Ничего не прочесть.

– Яр, – я сажусь напротив и машинально приглаживаю волосы, – мы с Антоном дружим. Если мы с тобой… Если… Не важно, суть в том, что я не могу перестать с ним дружить просто потому, что это кому-то не нравится.

В коридоре звонит домофон, и я бегу, чтобы открыть дверь. Спрашивать, кто это, бесполезно. Вместо ответа услышу только шипение. Так что автоматически жму на кнопку. А сама паникую. Мама? Она бы не стала звонить. Папа? Да и он тоже. А вдруг кто-то из них забыл ключи? Как я объясню, что у меня дома делает парень? Дрожащими руками открываю дверь квартиры и сразу иду в общий коридор, отпирая дверь и там.

Из лифта ко мне шагает молоденькая девушка. В одной руке букет хризантем, в другой она комкает упаковочную бумагу.

– Евгения?

Я киваю, заторможенно разглядывая цветы. Девушка не церемонится, втискивает мне в руки букет и заскакивает обратно в лифт.

Долгие мгновения я стою на месте и смотрю на цветы. Это мои любимые. Потому что похожи на ромашки и всегда напоминают мне о весне. Кто мог об этом знать? Долин?

Я возвращаюсь домой, держа букет на вытянутых руках.

– С праздником, Жень, – вдруг выдает Шмелев.

– Чего?

– Международный женский день. Ты забыла?

– Я забыла, – тихо отвечаю я. – Это ты?

– Это я.

Не хочу выглядеть слишком кинематографично, но на эмоциях роняю букет на пол и влетаю в грудную клетку Ярику, крепко обхватывая его руками.

– Спасибо, – бормочу ему в шею.

– Жень, это просто цветы. Тебе разве до этого не дарили?

– Нет.

– А Долин?

– Заткнись, – выдыхаю я и сильнее сжимаю руки вокруг его грудной клетки.

– Но это еще не все подарки.

Я отстраняюсь и смотрю на загадочную улыбку Ярика. Хмурюсь, не понимая, о чем он.

Шмелев отстраняется, но все еще держит меня за руку. Идет спиной назад по моему коридору. Потом отпускает меня и бежит.

– Ярик! – кричу, смеясь, – ты куда?!

– Угадай! – раздается из моей комнаты.

И когда я забегаю внутрь, то вижу, что он хватает мои «умные» весы и сует их под свою толстовку.

– Вот мой подарок, Гольцман. Это я забираю с собой.

– Ты не в себе?

– О, поверь мне, я очень сильно в себе. Так же сильно, как и ты, пока собираешься на свидание с Долиным.

В ту же секунду вспыхиваю праведным гневом. Почему он решил, что может управлять моей жизнью? Мне что, мамы мало? Как будто я сама по себе недостаточно хорошая.

Пытаюсь отнять весы, но Яр без усилий отбрасывает мои руки от себя.

После недолгой борьбы выкрикиваю:

– Ты сумасшедший, понятно?!

Он все еще смеется и не понимает перемены моего настроения:

– А ты?

– И я тоже, – выдаю максимально зло. – Пошел вон. Забирай весы и все свое самодовольство! Мне это не нужно! Мне руководителей хватает, ясно?!

В секунду Яр бледнеет. Вижу его желваки, которые сначала застывают, а потом отправляются в пляс. Плевать. Кто дал ему право?

Он разворачивается и направляется к выходу. Быстро обувается, не выпуская из рук весы, и уходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь стоять в своем белоснежном коридоре, бессильно сжимая кулаки.

Боже. Боже мой. Ну зачем? Я оседаю на пол и давлюсь слезами. Закрываю лицо ладонями и искренне не понимаю – ну зачем я все это натворила?!

Когда мама возвращается домой, лицо у меня все еще припухшее от рыданий, но уже удалось взять себя в руки. Букет хризантем я аккуратно подняла с пола, подрезала стебли и любовно пристроила в вазу из прозрачного стекла. Они пахнут весной и моим сумасшествием.

– Привет, зайка! – говорит она с неизменной улыбкой, когда я выползаю в коридор, чтобы поздороваться.

– Привет, мам. Как командировка?

– Отлично! Даже лучше, чем рассчитывала.

– Поздравляю, – говорю безо всякого энтузиазма.

– Как ты? Не заболела? Выглядишь как-то странно, – она прикладывает ладонь к моему лбу.

Морщусь и убираю ее руку, вспоминая, как сама пыталась измерить температуру Ярику таким же жестом.

– Все в порядке, голова просто болит. Выпила таблетку, сейчас пройдет.

– А что это на тебе? Мы разве не выкинули старые вещи? – цепко оглядывает меня мама.

– Не все.

– Надо выбросить.

Она идет в спальню, чтобы переодеться. Тащусь за ней как привязанная.

– Как твой проект?

– Супер, – говорю мрачно, – просто замечательно.

Мама сарказм не считывает, скидывает строгие брюки и удовлетворенно вздыхает:

– Умничка. Будет автомат?

– Да. Калашникова, – невольно повторяю шутку Шмелева и убиваю те ничтожные крохи хорошего настроения, которые смогла взрастить за последние несколько часов.

Она смеется:

– Если это поможет тебе получить пятерку, мне все равно.

Идет на кухню, я следую за ней и туда. Разглядываю ее идеально гладкие ноги, халат, волосы, которые всегда лежат ровно так, как надо, опровергая все законы физики и наплевав на погодные условия. В груди ворочается что-то неприятное.

Спрашиваю:

– Ты сегодня дома будешь?

– Нет, вечером встречаемся с тетей Аленой, ее Славка тоже в командировке, так что будем друг друга развлекать. А ты?

– Я с Долиным схожу погулять.

– С Антоном? Он мне нравится, – довольно кивает и наливает в графин воду. – Это свидание?

Я прихожу в бешенство меньше чем за секунду:

– Мам! Сто раз говорила, что мы просто дружим!

– И поэтому вместе идете куда-то восьмого марта.

– А что, друзьям так нельзя?

Мама снисходительно улыбается и нарезает лимон кружочками. Скидывает их в графин и споласкивает руки. Я наблюдаю за этим чуть ли не с откровенной неприязнью. Она будто не замечает. Подходит ближе, берет мокрыми ладонями меня за лицо:

– Зайка, не упирайся так, дай ему шанс. Мальчик из замечательной семьи, хорошо учится, прекрасно к тебе относится. Таких упускать нельзя.

Я подсчитываю комплиментарные прилагательные, которыми мама щедро награждает моего друга, и понимаю, что работают они ровно в противоположную сторону. Мягко освобождаюсь из ее обманчиво ласковой хватки.

Говорю:

– Голова болит. Я полежу пока. В пять уйду.

– Хорошо, зайка.

В дверях я разворачиваюсь:

– Мам, а папа тебя поздравил?

– Ну как будто ты нашего папу не знаешь, – фыркает она, наливая себе воду в высокий стакан, – у него нет выходных и праздников. Вечером пришлет два букета после пятого напоминания от помощника.

Я киваю и ухожу в комнату.

Ложусь на кровать и поворачиваюсь лицом к окну, подтягивая колени к подбородку. Смотрю на серое небо. Вспоминаю, как Ярик обнимал меня со спины. Как испугался кота. Как гладил по спине и как целовал. Горячая слеза выскальзывает из глаза и пересекает переносицу. Сердито тру лицо рукавом старой толстовки. Не буду больше плакать! Не о чем. Ничего ужасного не произошло. Поцеловались, поругались, подумаешь. Мои ожидания – это мои проблемы, верно? Нафантазировала себе какие-то воздушные замки. Как будто не видела армию поклонниц Шмелева и то, что ему глубоко плевать на всех вместе и на каждую в отдельности.

Ненадолго засыпаю, потому что голова и правда болит. Открываю глаза без двадцати минут пять. Проверяю телефон и там, разумеется, ничего. Глупо ждать, что он что-то напишет. Мне же не стоит делать это первой? Я ведь не виновата? Или, наоборот, только я и виновата?

Натягиваю на голову капюшон и опускаю его до самого подбородка. Приглушенно рычу в мягкую ткань. Потом резко срываю ее с себя и швыряю в угол комнаты. Не собираюсь поднимать! Пусть валяется! Пусть вокруг будет такой же бардак, как в моей голове!

Соскакиваю с высокой постели и иду к шкафу, не включая свет. Небо подернуто зарождающимися сумерками, и от этого все вокруг становится загадочным.

Что делать, если вся моя одежда меня бесит? А те несколько вещей, которые мне действительно нравятся, мы покупали вместе с Яриком, и я не хочу их надевать просто из принципа?

Ладно. В итоге натягиваю новые джинсы, топ и клетчатую рубашку, плевать, что это все плотно ассоциируется со Шмелевым. Это теперь мое.

Успеваю быстро подкраситься, и тут звонит домофон. Иду в коридор и сразу открываю.

– Не спросишь, кто это? – мама выглядывает из кухни. Один глаз накрашен, в руках тонкая кисть и круглое зеркало.

– Там шипит все, не разберу ответ в любом случае. Это Долин.

– Надо вызвать мастера починить наш видеодомофон, – вздыхает она.

– Десятый раз уже об этом говоришь, – меланхолично выдаю я и начинаю обуваться.

Мама неодобрительно окидывает меня взглядом. Игнорирую, хоть по привычке внутренне сжимаюсь. Так всегда происходит, когда меня вышибает из роли примерной дочери. Честно говоря, не знаю, что именно случилось, но внутри меня будто сдвинулись какие-то тектонические плиты. Что-то меняется. Не знаю, что конкретно, но отчетливо понимаю, что процесс мне уже не остановить.

Хватаю с вешалки куртку и тороплюсь выйти. Не хочу смотреть, как мама любезничает с Антоном и выразительно смотрит на меня после каждой его фразы. Мол, погляди, какой замечательный (прекрасный, славный, удивительный, по всем фронтам положительный) мальчик. Признаться, я уже порядком устала от того, что все пытаются нас свести.

Успеваю открыть вторую дверь в коридоре до того, как Долин нажимает на звонок.

– Привет, – говорю хмуро.

– Привет! – он чмокает меня в щеку. – Как дела?

– Прекрасно! А у тебя?

– Легкое похмелье. Но в целом я еще в эйфории после победы. Ты не в настроении?

Мы заходим в лифт, и я встаю в угол, прислоняясь спиной к стенам, как будто хочу держаться от друга подальше.

– Сегодня весь день голова болит.

– Почему не сказала? Могли остаться дома.

– С моей мамой? – не могу скрыть сарказма. – Кайф!

– Хочешь, никуда не пойдем?

Его участие сейчас даже раздражает. Ну что за день! Пытаюсь выдохнуть и вместе с воздухом вытолкнуть из себя этот странный негатив:

– Нет. Извини. Реально просто нет настроения. Скоро пройдет. Куда мы?

На выходе из подъезда пересиливаю себя и беру Антона под руку. Мы часто так ходили раньше. Но сейчас это кажется противоестественным и неуместным.

Мы приходим в ресторан с морепродуктами. Когда нас провожают за столик у окна, я оглядываюсь и вижу, что вокруг сидят одни парочки. Мне становится неуютно. Обхватываю себя за плечи и продолжаю озираться, подмечая, как люди вокруг держатся за руки и обнимаются, как смотрят друг на друга. Вдруг понимаю, что совсем не хочу тут быть. Смотрю на Долина и, кажется, транслирую взглядом какую-то неуместную муку. Привычная широкая улыбка тут же сползает с его лица. Он хмурится:

– Жень, все в порядке?

– Не знаю, – отвечаю честно, – сегодня очень странный день.

– У тебя что-то случилось?

Я утыкаюсь в меню. Скольжу взглядом по фотографиям блюд, аппетита не чувствую совсем, хоть сегодня и не ела.

– Антош, – резко вскидываю голову, – можно спросить?

Он хмурится и сцепляет руки в замок:

– Конечно.

– Мы с тобой дружим?

Выпаливаю этот вопрос, снова не особенно контролируя поток сознания. Но понимаю, что услышать от него какоето подтверждение мне необходимо.

– В смысле?

– За себя я знаю, что дружу с тобой. А ты?

– Жень, что за вопрос?

– Доля, зачем ты меня сегодня пригласил?

Я внимательно слежу за эмоциями на его лице. И мне кажется, что он смущается. Перебирает страницы меню, смотрит в сторону. Потом возвращается взглядом ко мне, произносит неуверенно:

– Я же говорил, хотел поблагодарить за помощь. Мы часто ходим в кафе, что тут необычного?

– В таких раньше не были. Скажи, что-то изменилось?

Сжимаю руками столешницу в ожидании ответа. Мечусь взглядом по его лицу.

– А ты бы не хотела? – Антон прямо смотрит мне в глаза, – чтобы что-то изменилось?

– Я бы не хотела, – отвечаю твердо. – Но я спрашивала не об этом.

– А как я теперь могу тебе ответить, когда знаю твое отношение?

Долин сохраняет непроницаемое выражение лица, но я вижу, как в его глазах на мгновение появляется что-то, похожее на страдание. Понимаю, что сейчас могу додавить его до откровенного признания. Но ужасно этого боюсь. Между нами воцаряется отвратительно неловкая тишина.

Я поднимаюсь со своего места и говорю тихо:

– Кажется, нам обоим стоит подумать. Или сделать вид, что ничего не было. Не знаю.

В конце фразы сбиваюсь. Преодолевая внутреннее сопротивление, наклоняюсь и целую его в висок:

– Доля, извини, ладно? Мне сегодня нехорошо. Я лучше пойду. Можно? Не обидишься?

Антон кивает. Молчит. И я ухожу, чувствуя большое облегчение. И вместе с тем – еще большую смуту в душе.

Пока иду, лавируя между столиками с парочками разной степени влюбленности, телефон в кармане джинсов вибрирует. Достаю его и не могу сдержать шальную улыбку. Не задумываясь, печатаю ответ.

Перебежав дорогу, я сажусь в ближайшей кофейне. Беру чай, потому что меня и так порядочно трясет. Знаю, что сегодня именно я выступаю в роли злодея по отношению к Антону, но меня все еще не покидает ощущение, что меня обманули. Может быть, я таким образом пытаюсь себя оправдать. Но все же. Мы дружим не один год. Я дружу. А он? Очевидно, что нет. Наверное, в этом никто не виноват. Или как? Господи, как бы мысли свои в кучу собрать.

Опускаю указательный палец в уже порядком остывший чай. Я и пить не намерена была, купила его как пропуск за этот стол.

Итак. Все это время Долин хотел большего. И когда ходили в кафе, и когда у него дома смотрели фильмы, и когда подкалывали друг друга и делились переживаниями. Не знаю, почему меня это так шокирует. Он ведь неплохо ко мне относился, был мне хорошим другом. Но почему молчал? Выжидал какого-то момента или просто смирился? Боже, получается, каждый раз, когда нас пытались свести люди вокруг, а я с пеной у рта доказывала, что у нас не такие отношения, все это было враньем?

Не знаю, что конкретно мне не нравится. Может быть, то, как Антон моментально отозвался на мою провокацию? Нет, глупости, я не имею никакого права злиться! Это я поступила ужасно. Я ничего не поняла, я его мучила, а сегодня еще и грубо отвергла. Ничего не объяснила, просто сбежала. Родное уже чувство вины затапливает внутренности, набивается в нос, заливает глаза. Принимай, Женя. Это все твое. В этот раз ты действительно виновата.

Звякает колокольчик на двери. Поднимаю голову от кружки с чаем и встречаюсь взглядом с Яриком. Мои глаза почему-то тут же наливаются слезами, и я громко шмыгаю носом.

Он почти бежит ко мне:

– Женя! – упирается кулаками в столешницу. – Что случилось? Он тебя обидел?

– Что? – я вытираю глаза рукавом. – Нет! Нет, конечно. Просто все вышло так неправильно.

И я начинаю плакать. Шмелев садится рядом, бережно обнимает, гладит по голове. Бормочет:

– Маленькая, ну ты чего?

– Я ужасная, Яр! Понимаешь? Кошмарный я человек, я так виновата! – утыкаюсь лицом в его грудь и щедро поливаю слезами футболку под распахнутой курткой.

– Жень, ну что ты такое говоришь? Глупости. Расскажи, что не так?

Шмелев обхватывает ладонями мое зареванное лицо и отстраняется. Смотрит требовательно, как и всегда.

Я крепко зажмуриваюсь. Озвучиваю самое пугающее свое открытие:

– Долин со мной не просто дружит.

– Он что-то сделал?

Распахиваю глаза:

– Нет! Нет, он никогда бы не стал. И напрямую ничего не сказал, но я спросила… И стало ясно, что у него ко мне, – тут я сбиваюсь и продолжаю уже сдавленным голосом, – у него ко мне чувства.

В глазах Ярика целый калейдоскоп эмоций. Они меняются, складываются в разные узоры, переплетаются, разбиваются и соединяются вновь. Ревность? Злость? Облегчение?

– Не буду упоминать, что я говорил.

– Не надо.

– Женя, в этом нет ничего ужасного.

Я перебиваю:

– Ты не понимаешь! Я его обидела, – на глазах снова выступают слезы.

Шмелев легонько встряхивает меня за плечи:

– Перестань. Антон взрослый человек и несет ответственность за свои чувства и действия. Если был рядом все это время, значит, сам так решил. Он тебя о чем-то спрашивал? Признавался?

– Нет, – растерянно качаю головой.

– Тогда как ты могла об этом узнать? Ты не обязана догадываться о том, что испытывают другие.

– Это было так ужасно, – подаюсь вперед и утыкаюсь лицом в его шею.

Вздрагиваю уже не от рыданий, а от своих ощущений. Его кожа снова кажется горячей, почти обжигающей. Аккуратно втягиваю носом воздух. Мне нравится чувствовать запах Яра.

– Верю, – слышу его голос откуда-то сверху.

Качаю головой из стороны в сторону, смахивая слезы о его шею.

– Эй! – говорит парень с притворным возмущением. – Ты об меня вытираешься?

– Ну да, – смеюсь и наконец отстраняюсь.

– Порядок?

– Да. Не хочу больше плакать.

Он прищуривается:

– Совсем или только пока?

– Начнем с небольшого промежутка времени, а там посмотрим.

– Развеемся?

– Еще спрашиваешь!

Яр встает и протягивает мне руку. Снова вытираю лицо рукавом и доверчиво вкладываю свою ладонь в его. Он ведет меня на улицу и просит подождать, пока вызывает такси. Я неловко замираю, затравленно глядя на ресторан через дорогу. Надеюсь, Долин уже ушел. Нам еще предстоит какой-то серьезный разговор, и мне точно нужно будет извиниться, но пока я даже думать об этом не хочу.

Машина подъезжает достаточно быстро, и Яр снова берет меня за руку, увлекая за собой. Наверное, нам бы тоже следовало поговорить о том, что происходит между нами. И я обещаю себе сделать это позже. Не сегодня, пожалуйста, только не сегодня.

Ярик везет меня в торговый центр, где мы идем в VR-клуб. Там от души мочим зомби в виртуальной игре, а я визжу каждый раз, когда вижу зеленоватых монстров. Когда снимаю очки, замечаю, что Яр хохочет до слез.

– Боже, Женя, если настанет зомби-апокалипсис, я бы ни за что не хотел остаться с тобой вдвоем!

– Дурак! – смеюсь и в шутку толкаю его в плечо. – Вообще-то я всех убила!

– Но при этом орала так, что у меня уши заложило.

– Ну вот и выбирай. Останешься глухим и живым, либо помрешь с идеальным слухом, Шмелев!

– Выбираю остаться целым и невредимым, – говорит он и ловит меня за запястье.

Подтягивает меня к себе и целует в лоб. Потом отпускает и снова со смехом выдает:

– Если в реальной жизни увидишь зомби-собаку, будь добра, сразу стреляй, а не сюсюкайся.

– Это же собака, Яр.

– Зомби!

– Ну ничего святого, – притворно цокаю языком.

Потом мы идем есть, и Шмелев уговорами снова скармливает мне целую порцию. Не знаю, как у него это выходит, но я подчиняюсь. И почти не чувствую вины за то, что нормально поела. Когда откидываюсь на спинку стула и со вздохом удовлетворенно поглаживаю полный живот, у меня звонит телефон. Боюсь, что это Долин, но на деле выходит еще хуже. Это мама.

– Да? – отвечаю с опаской.

– Зайка, у тебя все хорошо? Ты с Антоном? – она еле перекрикивает музыку.

Кошусь на Ярика и надеюсь, что он не слышал вопроса. Отвечаю:

– Да. А что такое?

– Мы с тетей Аленой поедем к ней на дачу, хорошо?

– Хорошо.

– Антону привет! Не теряй меня!

Я скидываю звонок и смотрю на застывший экран телефона. По правде говоря, я давно уже ее потеряла. Жалко, что мама этого не понимает.

– Жень, все в порядке? – Яр обеспокоенно хмурится и касается моей руки, которую я сжала в кулак, сама того не заметив.

– Да, – пытаюсь улыбнуться.

– Точно?

– Точно, Яр. Хочешь ко мне? Только фильм в этот раз выбираю я.

Я стараюсь говорить весело, но выходит взволнованно. Как будто сейчас это приглашение обрастает дополнительными смыслами. Еще немного, и потонет под весом собственной многозначительности.

Яр замирает, останавливая на мне прямой взгляд серых глаз. Вижу, что понимает если не все, то большую часть моих эмоций.

Кивает.

Говорит тихо:

– Падаем, Жень?

– Падаем.

Мы выходим из такси, но Яр тянет меня за руку в сторону от подъезда.

– Ты куда?

– Зайдем в магазин?

– За попкорном?! – кричу возмущенно, чем очень его веселю.

– Возьмем, что захочешь, – он смеется, – но и попкорн тоже!

В супермаркете метем с полок все подряд. Я беру сухофрукты, печенье без сахара, а Яр каждый раз доказывает мне, что это тоже далеко от правильного питания, но все равно закидывает в корзину. Туда же отправляются попкорн, яблоки, крекеры, зефир, горький шоколад, арахис, минералка и крафтовый лимонад.

На кассе я приподнимаюсь на цыпочки и шепчу:

– Как будто мы собираемся кормить одну огромную беременную женщину.

Яр давится смешком и закрывает лицо ладонью. Берет с полки у кассы киндер-сюрприз и тихо поясняет:

– Тогда это для ее будущего ребенка.

Хихикаем как два дурака и хитро переглядываемся, пока кассир пробивает наши покупки. Ярик снова проворно успевает оттолкнуть мою руку с банковской картой и прислоняет свою. Недовольно ворчу себе под нос, потому что он весь вечер не позволял мне платить, и я чувствую себя немного неловко. Он игнорирует, складывает все по пакетам и невозмутимо выходит на улицу. Тороплюсь за Шмелевым и на крыльце поскальзываюсь.

– Гольцман!

– Все в порядке! – смеюсь, схватившись за поручень и собирая вместе ноги. – Живая!

– Господи, тебя из рук выпускать нельзя, покалечишься.

– Так не выпускай, – выдаю с какими-то несвойственными для меня игривыми нотками.

Тут же смутившись, припускаю вперед, к своему подъезду.

– Женя, не убейся!

Подтверждая его слова, тут же снова скольжу по обледеневшему асфальту. Взрываемся хохотом уже вместе.

Дома Ярик разувается и спрашивает:

– Родители еще в командировке?

– Папа да, а мама сегодня вернулась.

Смотрю, как он напряженно озирается, и смеюсь:

– Она не приедет. Мама очень редко отдыхает, но метко. Особенно если с тетей Аленой. Вечно уезжают то в караоке, то к ней на дачу. Ну, это не совсем дача, конечно, если ты представил деревянный домик и кривой мангал. Загородный дом тут недалеко. Бассейн, сауна, все такое.

Ловлю себя на том, что начинаю много болтать. То ли нервничаю, то ли, наоборот, чувствую себя с Яриком комфортно.

Тихонько выдыхаю. Нашариваю на стене выключатель, чтобы зажечь верхний свет, потому что пока коридор освещен только небольшим светильником.

Шмелев ловит меня за руку и сжимает пальцы. Говорит:

– Не включай.

– Почему? – в полумраке смотрю ему в глаза и словно вязну в них.

– Как будто в нашем случае свет все портит.

– Ярик, – произношу максимально ласково и свободной рукой касаюсь его подбородка, – в нашем случае мы сами все портим.

Потом все-таки включаю свет и ободряюще ему улыбаюсь. Потому что в этот момент он выглядит даже более беззащитным, чем я. Забираю пакеты и иду на кухню.

Кричу оттуда:

– Готов смотреть романтическую комедию?

– Всегда готов, Гольцман. Если уж ты рыдала над финалом «Логана», то и я смогу найти для себя что-то в твоих сопливых киношках.

– Эй! Не обижай мои фильмы, – и добавляю уже тише, – ты видел, что я рыдала?

Яр становится рядом и тоже начинает раскладывать наши запасы по мискам:

– Я же не слепой.

– Я старалась сдерживаться.

– Это я тоже видел.

Я открываю микроволновку и выставляю вперед ладони:

– Яр!

Он кидает мне упаковку попкорна, я ловлю ее, закидываю в печку, выставляю таймер.

– Ничего себе, поймала! А я думал, с твоей координацией сейчас будет какой-то почти комедийный этюд, – он смешно изображает, как я сегодня поскользнулась.

Смеюсь, но качаю головой:

– Браво, Ярик! Чего в актерское не пошел?

– Мой талант раскрывается, только когда тебя передразниваю, – он подходит и щелкает меня по носу, наклоняясь за подносом.

На секунду перестаю дышать, когда он касается плечом моей груди. Боже. Почему так каждый раз, когда он близко?

Яр отходит, и наваждение отпускает. Выдыхаю, стараясь делать это не шумно. Надо взять себя в руки. Кому только это надо?

Раскладываем все на подносе, а то, что не поместилось, я беру в руки. Идем ко мне в комнату.

– О, Рекс! – радостно восклицает Яр, когда я включаю свет, и мы видим кота, который с комфортом развалился посреди кровати.

Рекс щурится от яркого света и окидывает нас таким недовольным взглядом, каким умеют смотреть только коты.

– Скучал, засранец? – сюсюкает Шмелев, прихватывая кота за холку.

– Он не успел, вы только утром виделись, – замечаю я.

– А ты?

Достаю ноутбук и пытаюсь сделать вид, что ничего не поняла:

– Что?

– Ты скучала по мне, Жень?

Усаживаюсь на кровать и излишне увлеченно склоняюсь над клавиатурой. Бормочу:

– Мы тоже виделись утром.

– Это не отменяет вопрос.

Яр садится рядом и пытается поймать мой взгляд. Сдаюсь и поворачиваюсь к нему.

Говорю с ноткой агрессии:

– Да.

Яр улыбается, снова обескураживая меня своими ямочками:

– Я тоже.

А потом тут же темнеет лицом и отворачивается. Я ловлю пальцами его подбородок и разворачиваю обратно:

– Яр?

В груди снова закручиваются вибрирующие трепетные воронки. Его серые глаза, которые он наконец перестает прятать, заставляют меня дрожать. Почему сейчас? Что раньше было не так?

– Еще я очень ревновал.

Воронки рассыпаются маленькими беспокойными птичками.

– Незачем. Я с ним дружила.

– Ты же понимаешь, что это не так работает?

Неуверенно киваю. Честно говоря, я понятия не имею, как это все работает. Каждый шаг – прыжок в неизвестность. Лечу, барахтаюсь, куда-то тыкаюсь, уже весь лоб сбила.

Перевожу взгляд на ноутбук и с большим вниманием выбираю фильм.

Шмелев чем-то шуршит, а потом подносит попкорн к моим губам. Отстраняюсь и мотаю головой:

– Не хочу.

– Женя, – тянет он предостерегающе.

– Ты меня на убой откармливаешь?

– А ну ешь.

Хмурюсь, но слушаюсь и открываю рот.

– Умница, – резюмирует он беспечно. – Выбрала фильм?

Киваю, ставлю ноутбук подальше, тянусь за подносом с едой. Яр перехватывает мою руку и дергает на себя. Не удержав равновесия, я заваливаюсь на него сверху.

– Ярик! – пищу сдавленно.

Он ухмыляется и кладет руки мне на поясницу:

– Ты такая неловкая, Жень. Все время падаешь.

– Отпусти, ты ненормальный!

– Так я не держу, – сообщает он приглушенно и целует меня в нос. Перекатывает меня и устраивает у себя под боком.

Не сдержавшись, я смеюсь и прячу лицо у него на груди. Слышу, что и он смеется тоже.

– Все, смотри фильм! – я сажусь и беру с подноса финик.

– Я смотрю, Гольцман, – тянет Шмелев со смешком, – хотя на тебя смотреть куда интереснее.

Я корчу рожицу, высовывая язык, и он фыркает. А потом мой телефон вибрирует. Мы смотрим на него одновременно и так же синхронно каменеем. Звонит Долин.

Наверное, Ярику удалось поднатаскать меня в распознавании эмоций, потому что каким-то шестым чувством я понимаю, что он сейчас сделает. И успеваю всего на полсекунды раньше него. Хватаю телефон и поднимаю высоко над головой, вскакивая на ноги прямо на постели.

– Женя, отдай! – он подрывается с места и встает рядом со мной.

Отклоняюсь и завожу руку за спину:

– Нет, это вообще-то мое.

– Дай я с ним поговорю.

– Как кто?

Шмелев все еще пытается выхватить смартфон, и я изворачиваюсь в его руках, прижимаю вибрирующий гаджет к животу.

– В смысле?

– Как кто ты собрался с ним разговаривать? Как мой одногруппник? Старший брат? Лучший друг?

– Женя! – рычит он и пытается разнять мои руки.

Мне щекотно, так что я тихонько взвизгиваю и хихикаю как дурочка. Боже, ну зачем? Серьезный же вопрос задала!

– Ярик, все, перестань, просто не будем отвечать!

– Зачем он тебе звонит? Я хочу с ним поговорить!

Чувствую, что Яр вот-вот разожмет мои пальцы. Падаю на постель и прижимаю телефон уже коленями к груди. Он наваливается сверху.

– Прекрати! Я сама потом разберусь, сейчас не возьмем трубку!

– Ни с чем ты не разберешься, – пыхтит Шмелев.

Поразительно, что он никак не хочет сдаваться. И тогда у меня остается только один способ его отвлечь. И не то чтобы мне это не нравилось.

Я отшвыриваю телефон на пол, где он продолжает звонить. Изворачиваюсь и крепко обнимаю Ярика за шею. Говорю настойчиво, пытаясь перехватить его внимание:

– Яр! Ярик! Ну посмотри на меня!

Он наконец замирает и смотрит мне в глаза каким-то совершенно мутным взглядом.

– Женя, – интонацией как будто предостерегает, растягивая последнюю букву.

Тяну Ярика на себя, но он не поддается, упирается руками в кровать. И смотрит, смотрит. Что-то настойчиво мне глазами рассказывает, раздувает ноздри, все еще злится. Тогда я сцепляю пальцы в замок за его шеей и подтягиваюсь сама. Целую его. Сначала очень решительно. Но когда он не отвечает, тут же теряюсь. На мгновение торможу и все же думаю, что отступать уже поздно. Поэтому решаюсь на провокацию. Чуть отстраняюсь и быстро провожу языком по его губам.

– Женька, – выдыхает Яр совсем другим тоном, и я понимаю, что выиграла.

Его перестает интересовать и мой телефон, и Долин, и вообще что-либо, кроме меня. Это я чувствую весьма отчетливо. Пытаюсь напитаться этой уверенностью на будущее, потому что знаю, точно знаю, что мне это понадобится.

– Ну падай же, – шепчу я и снова тяну его на себя.

Ярик тихо и коротко смеется, и у него это выходит как-то счастливо. Не успеваю запомнить этот звук, как он, наконец, меня целует.

– Фильм закончился, – говорит Яр, кажется, секунд через пять, но я бросаю взгляд на ноутбук и действительно вижу финальные титры.

– Да, – подтверждаю, касаясь своих губ пальцами.

Он прослеживает мой жест и спрашивает, пытаясь сдержать улыбку:

– Печет?

– Печет.

– Понравился фильм? – на его лице появляется самая хитрая усмешка, какую я только видела в жизни.

Я киваю, и уголки моих губ тоже неотвратимо ползут вверх.

– Понравился. А тебе?

– Лучший фильм, который я смотрел.

– Или не смотрел.

– Или так.

Моя улыбка очень быстро меркнет. Мы лежим друг напротив друга, повернувшись на бок. И я внимательным взглядом скольжу по его лицу.

– Что не так? – тут же реагирует он.

– Ничего.

– Классика, – он хмыкает. – Ничего не случилось, а смотришь так, как будто мучительно меня убиваешь.

– Ты за Долина меня при каждой возможности треплешь, а сам?

– Мне никто не названивает, не заметила?

– А раньше? Сколько раз ты вот так фильм пропускал?

– Жень, – он убирает волосы мне за ухо и гладит по щеке, – «вот так» вообще ни разу.

Осознаю, что голосом выдаю, насколько важно мне это слышать, но все же спрашиваю:

– Честно?

– Честно.

Яр крепко меня обнимает, упирается подбородком мне в макушку и закидывает сверху ногу.

– Такого у меня никогда раньше не было. Хочу тебя обнимать бесконечно и так крепко, как ты и не выдержишь. И целовать хочу постоянно. Никогда так долго не целовался, а мне все мало. И Долина твоего убить хочу.

– Он не мой, – бормочу ему в шею.

– Еще бы.

Вытягиваю губы трубочкой и касаюсь его горячей кожи. Чувствую, как меняется его дыхание. Все еще сложно поверить, что это из-за меня.

– Же-ня, – произносит Ярик глухо и по слогам.

– Что?

– Я не знаю. Ты зачем такая?

Смеюсь и трусь носом о его шею. Выдаю упрямо:

– Ты говорил, что я заучка. Что я тощая и душная.

Рукой он закрывает мне рот и кричит:

– Все! Все! Прости. Я дурак, Жень. Но и ты меня как только не называла.

– Беру свои слова обратно, – отвечаю, как только он убирает ладонь.

– Да, только новых мне не отсыпь.

– Этого я обещать не могу.

Ярик садится и снимает свитшот, кидает его на пол. Видит мой настороженный взгляд и поспешно поясняет:

– Жарко же.

– Ну да.

– Жень, ты боишься?

Я протягиваю руку и хватаюсь за край его белой футболки:

– Да. Обними меня, страшное чудовище.

Шмелев ложится и послушно прижимает меня к себе. Становится тепло и спокойно. По крайней мере, пока я настойчиво выталкиваю из головы ненужные мысли. Но через какое-то время я все-таки спрашиваю:

– А что мы будем делать с проектом?

– Жень, сейчас это вообще не важно.

– А когда будет важно? Завтра?

– Нет, завтра тоже.

Я начинаю беспокойно возиться, пытаюсь посмотреть ему в глаза. Ярик дурачится и отворачивается от меня.

– Яр! Шмелев, блин! Это мне важно, понимаешь?

– Ну что ты хочешь, Жень? Давай докажем в практической части, что дружба между мужчиной и женщиной невозможна.

– Я теорию уже другую подобрала.

– Ага. А практику другую подобрать не смогла, – он чмокает меня в губы, а потом в нос.

– Ярик, – упираюсь ладонями ему в грудь и серьезно смотрю в глаза, – пока ты… пока мы… ну…

Он насмешливо торопит:

– Женька.

– Пока мы с тобой вот так… смотрим фильмы, обещай, что не будет никаких однодневок.

– Обещаю, – серьезно говорит он. – А ты обещай, что не будешь общаться с Долиным.

Я молчу. Настолько долго, что Яр берет меня за подбородок и настойчиво заглядывает в глаза.

– Ярик, нет. Этого обещать я не могу, – отвечаю я и вижу, как каждая мышца на его лице напрягается.

Первый порыв – вспылить, начать кричать, уйти. Как это «нет»?! В смысле «нет»?! То есть она собирается продолжать с ним дружить, когда всем уже наконец очевидно, что он ее хочет? Класс. Мне что предлагается делать? Заткнуться и терпеть?

Но огромным усилием воли я притормаживаю. Смотрю в Женины испуганные глаза и пытаюсь подумать перед тем, как что-то делать.

Переспрашиваю:

– Нет?

– Нет, – подтверждает она тихо, оставляя у меня на щеке свое сладкое дыхание.

– Почему? – интересуюсь будто бы спокойно.

Хотя внутри у меня бульдозером все разрыто из-за ее отказа в моей просьбе. Или это была не совсем просьба?

Пытаюсь накинуть на своих демонов намордники или хотя бы поводки. Выравниваю дыхание и смотрю на Женю, которая так невероятно, так головокружительно близко ко мне. Веду кончиками пальцев ото лба к скуле и ниже, замирая около губ. Взглядом тороплю с ответом.

– Потому что мы не можем решать все спорные вопросы только запретами.

– Ты же меня попросила о подобном? – убираю руку от лица Гольцман и честно пытаюсь уловить суть того, о чем она говорит.

– Это другое.

– Разве?

– Я попросила тебя не встречаться с другими девушками. А ты попросил меня игнорировать друга, которому я должна как минимум один серьезный разговор и извинения. Не говоря уже о том, что мы не один год с ним близко общаемся.

– Жень, какие, на хрен, извинения?! – вырывается у меня агрессивно.

Пытаюсь поймать слова за хвост, но глаза слепит от ярости, становится сложно себя контролировать. Грудная клетка ходуном ходит.

– Ты же не знаешь, чем закончился наш разговор.

– Так ты же не рассказала!

Она улыбается. Мягко и ласково. Двигается чуть ближе, и мне приходится бороться уже совсем с другими эмоциями.

– Извини. Вышло так, что я его отшила, сбежала и ничего не объяснила. Я бы хотела с ним этот момент как-то обсудить. Ну, и дальше решать, исходя уже из разговора. Как общаться и общаться ли вообще. Но это только мое дело, понимаешь?

– Пока не очень, – сознаюсь честно.

Гольцман вздыхает и тянется к моим губам. Оставляет на них почти невесомый поцелуй, который призван меня успокоить, но по факту только сбивает с толку.

– Я, может, сейчас что-то неприятное скажу, но ты как будто чего-то боишься. И самое простое – это обезопасить себя запретами. Короткое платье не надевай, с этим не дружи, с тем не общайся. Но это так не работает.

Кладу ладонь на ее поясницу, где, я знаю, есть две чудесные ямочки. Осознаю, что разговор серьезный, и искренне хочу понять ее, но и игнорировать нашу близость тоже не могу.

– А как это работает? – спрашиваю почти шепотом.

– Я не знаю, Ярик. Я часто неловкая в социальных взаимоотношениях, наверное, поэтому и попала в такую ситуацию. Но думаю, что все должно строиться на доверии. И искренности.

– Ты это в книжках прочитала?

– В фильмах подсмотрела. Если герои недоговаривают, обычно все катится в пропасть.

У меня вырывается смешок:

– Женя, ты такая нежная. Почему не сказала «катится в жопу»? Я же видел, ты хотела.

– Ну, я же девочка, – смущенно поясняет она.

– Девочка-отличница?

И, пока Гольцман медлит с ответом, уже чувствую, что мои демоны урчат и ластятся. Тоже хотят немного нежности. Оказалось, их так легко приручить.

Женя игриво приподнимает брови:

– Отличница. Тебе это нравится?

Откидываюсь на спину и громко смеюсь. Как будто даже с облегчением.

Говорю:

– Мне ты нравишься, задира.

Вижу, как она вся напрягается, как глаза ее сначала стекленеют, а потом таким жаром отзываются, что и меня топит.

Да и ладно, не буду корчить из себя дурака. Понимаю, что ей нужна определенность, которую я пока не могу дать. Не могу или попросту боюсь.

Но то, что я сейчас обозначил вслух, видимо, очень важно для Жени. В груди все как-то неприятно стягивает. Я бы хотел дать ей больше! Серьезно, хотел бы. Но я едва могу совладать со своими эмоциями, мыслями и действиями, чтобы в моменте не выглядеть как биполярный псих. Внутри меня такие страшные перемены происходят, и такие закостенелые установки ломаются, что меня страшит сама мысль просто заглянуть туда. Даже одним глазком.

– Может, все-таки поедим и посмотрим твой фильм? – специально меняю тему и ухмыляюсь, нарочито нагло добавляя, – заново.

– Яр! – она ожидаемо вспыхивает.

– Ну что? Ночь длинная, мы его знаешь сколько раз успеем увидеть?

– Ну ты и придурок!

Я смеюсь и ловлю Гольцман руками, когда она начинает возмущенно подниматься с постели. Притягиваю к себе, коротко, но крепко целую в губы. Говорю:

– Я шучу, Жень. Прости. Но я правда предлагаю перекусить и посмотреть кино.

Она смотрит на меня с каким-то недоверием, но через несколько секунд оттаивает. Мы садимся, облокотившись на спинку кровати, ставим поудобнее ноутбук и поднос с едой. Гольцман включает свое сопливое романтическое кино. Я покорно вздыхаю, уставившись на экран, потому что для нее это вроде как важно.

Успеваем посмотреть почти две мелодрамы перед тем, как отрубаемся. Я – положив голову ей на живот и крепко обхватив за талию. Как будто боюсь, что Женя сбежит. Из собственной квартиры, да. Моим страхам все равно, они беспрестанно закидывают иррациональные мысли в топку моего искаженного сознания. И мучают мою душу. Но когда я засыпаю, они тоже укладываются и затихают, вероятно, наслаждаясь близостью это волшебной девочки.

Просыпаюсь как от удара. Резко распахиваю глаза, выныривая из неприятного липкого сна. Жени рядом нет, и паника только усиливается. Сажусь на постели, тру заспанное лицо ладонями. Успокаиваюсь. Она где-то тут. Конечно, она рядом. А мне стоит включить мозг.

Поднимаюсь, нарочно не торопясь, и иду на кухню. Сначала ничего не слышу, но потом понимаю наконец, что Гольцман шуршит там специально тихо, чтобы меня не разбудить.

– Доброе утро, – улыбаюсь, когда вижу ее.

– Доброе! – она стоит у плиты с лопаткой в руке. – Я не знала, чем ты завтракаешь, поэтому жарю яичницу и блины. Подойдет?

– С ума сошла? Мы с Де едим на завтрак в лучшем случае бутерброды.

– Как? А ваш повар?

Я морщусь:

– Роза много и классно готовит, но странно есть утром суп или рагу. Так что обходимся сами.

Женя оборачивается к плите и спрашивает:

– Тебе не нравится ее еда?

– Нет. Все супер. Мне не нравится сама идея. Поэтому я саботирую домашние приемы пищи. К тому же остатки Роза забирает в конце недели домой. У нее четыре сына. Пусть лучше они едят.

– Ты против того, чтобы отец это оплачивал?

Я останавливаю стакан с водой около губ. Что я уже успел ей рассказать? Сам в этом сознался, или Женя слишком проницательная?

– Да, против, – выдавливаю наконец.

Гольцман выглядит беспечной. Улыбается, кивает и склоняется над сковородой.

Мы завтракаем, и я чувствую себя одновременно счастливым и неловким. Хотел бы я начинать так каждый свой день. Едим, перешучиваемся, кидаем друг на друга осторожные взгляды. При свете дня все, как обычно, подчиняется каким-то другим законам.

Я поднимаюсь и с тарелкой в руках выхожу из-за стола. Женя говорит:

– Да не надо, я сама!

Наши руки встречаются над раковиной. Замираем, глядя друг другу в глаза. И уже через секунду торопливо сталкиваемся телами, касаемся губами, нетерпеливо шарим руками по плечам. Я скидываю тарелку куда-то в сторону, опускаю ладонь ей на поясницу, нащупывая пальцами ямочки. Черт, они же просто с ума меня сводят!

Занятые поцелуем, мы не сразу слышим, как открывается дверь. Но когда из коридора раздается бодрый женский голос, мы оба приходим в ужас.

– Жень, не спишь?

Гольцман отскакивает от меня и выглядывает из кухни:

– Мама?

По голосу слышу, что Женя паникует.

– Что за удивление в голосе, зайка?

Я шагаю в коридор.

– Здравствуйте, – произношу отвратительно вежливым тоном.

Но, если честно, эта женщина мне сразу не нравится. Как и я ей. И если я удерживаю маску благовоспитанного мальчика, то она особо об этом не заботится.

Резко меняется в лице, окидывает быстрым цепким взглядом с головы до ног. Затем складывает руки на груди, тихо цедит:

– Та-а-ак. Это кто?

Обращает взгляд к застывшей Жене. Я тут же начинаю беситься от этого неприкрытого негатива и пренебрежения. Почему она ведет себя так, как будто все обо мне знает?

– Это Ярик, мам. Ярослав. Мы вместе проект делаем.

– По социологии?

– Да.

– Ясно, – женщина расцепляет руки и нервно взбивает волосы, – фамилия у Ярослава есть?

Не сдерживаю сарказма:

– Как у всех людей, имеется. Шмелев.

Она прищуривается, снова сканирует меня с ног до головы. Спрашивает:

– Шмелев Дмитрий – твой отец?

Киваю, не сводя с нее глаз. Боковым зрением вижу, что Гольцман волнуется, обхватывает себя за плечи. По лицу ее матери неясно, радует ее или, наоборот, огорчает информация о моих родителях. В любом случае она недовольна самим фактом обнаружения меня в своей квартире.

– Женя, – наконец выдает она стальным тоном, – можно тебя на секунду?

– Мам!

Я протягиваю руку, касаюсь Жениного плеча, отчего она вздрагивает. Едва ощутимо, но я вижу, учусь читать ее. Чуть сжимаю пальцы и говорю:

– Не беспокойтесь, я уже ухожу.

– Неудивительно, – фыркает ее мать.

В который раз за последнее время торможу свою агрессию, лишь медленно опускаю веки, чтобы сморгнуть злую пелену. Обращаюсь уже к Жене, понизив голос:

– Я буду ждать внизу.

Обуваюсь под неусыпным контролем ее матери и беру с вешалки куртку:

– Приятно было познакомиться.

На самом деле даже не собираюсь притворяться, что в этих словах есть хоть крошечная доля правды.

– Ничего не забыл, Ярослав Шмелев? – ядовито интересуется она. – Чтобы не возвращаться.

– До свидания.

Прикрываю за собой дверь и отчетливо слышу, как она кричит:

– Ты в своем уме вообще?!

Заставляю ноги двигаться, а легкие – раздуваться и опадать. Пытаюсь понять. Я ее оставил сейчас зачем? Чтобы сделать еще более уязвимой? Я не гений, но и не дебил, что бы Гольцман ни говорила, вижу, что ее мать – это лютый тиран и абьюзер. К сожалению, в полиции доказательства морального насилия никак не предъявить. Синяков оно не оставляет. А вот шрамы на нежной душе – очень даже. Даже удивительно, что Женя только голодом себя морит, а не таблетки глотает. Я бы с такой мамочкой давно откинулся.

Нервно расхаживаю перед подъездом. Я, конечно, сказал, что буду внизу, но вдруг она не выйдет? Что, если ей сейчас там плохо, а я ушел? Может, вернуться? Просто проверить, в порядке ли Женя. Останавливаюсь около двери. От души пинаю ее. Черт, не знаю, что делать. Может, позвонить?

Достаю телефон из кармана. Отвлекаюсь на непрочитанные сообщения от Тита:

Быстро набираю ему сообщение и ухмыляюсь, получив незамедлительный ответ.

Только собираюсь поинтересоваться, при чем тут отец, как слышу писк домофона. Из подъезда вылетает Женя. Куртка распахнута, лицо заплаканное. Несчастна и все же прекрасна. Ее бы схватить, защитить, любить всей душой до скончания веков, надеясь хоть на легкий взмах ресниц в ответ. Черт, от этой романтической чуши аж голова тяжелеет.

– Женя! – окликаю, потому что она меня не видит.

Она вскидывает на меня воспаленный взгляд. Глаза красные, полные слез. Демоны рвутся наружу, беснуются, лязгают зубами. Ее обидели! Ее до слез расстроила, блин, собственная мать!

Делаю несколько быстрых шагов и заключаю ее в объятия. Гольцман всхлипывает мне в грудь. Изо всех сил прижимается лицом к толстовке и дрожит.

– Маленькая, ну ты чего? Все в порядке.

Я глажу ее по волосам, по спине, стараюсь окутать своей заботой. Всей, которая только есть у меня. Жаль, что ее не так уж много.

– Женя, – почти баюкаю голосом, – Женька, не плачь, ты замечательная, ты умничка, тебя только хвалить и обнимать надо, заботиться, тебя ругать нельзя, не за что.

– Ярик, – она снова всхлипывает, – это было так ужасно.

Могу только крепче стиснуть ее руками:

– Я знаю, маленькая. Знаю. Скоро пройдет, чуть потерпеть надо.

– Она такие вещи говорила, просто кошмар! – Гольцман качает головой и бодает меня лбом в грудь.

Я ладонями обхватываю ее лицо, с усилием отрываю от себя. Смотрю в страдальческие глаза.

– Женя, эти слова – они не про тебя вовсе. Они про нее все, понимаешь?

Она только жмурится, нежная моя девочка, отчего несколько слезинок скатываются по ее щекам. Все внутри горит. Убил бы. Прямо сейчас, ни на что бы не посмотрел, просто уничтожил бы тварь. Как глубоко она ей в голову залезла, просто удивительно. И я предельно ясно понимаю, что это не просто подростковая истерика. Это – результат морального насилия. Как защитить? Как сберечь?

Целую Гольцман в губы, в нос, в заплаканные глаза.

Шепчу беспорядочно, постепенно слетая с катушек:

– Женя, маленькая, не плачь, пожалуйста. Ты самая лучшая, таких нигде больше нет. Я с тобой, моя хорошая.

Она поднимает голову, тянется ко мне за лаской, и я целую ее идеальные губы, глажу по щекам, жадно втягиваю ее запах. Когда чуть успокаивается, я говорю:

– Пойдем?

– Куда?

– Куда хочешь. В кино или гулять. Или ко мне, я тебя с дедом познакомлю. Или к Титу, в приставку играть будем.

– Можно все сразу? – неуверенно улыбается Женя.

Я радостно киваю. Что хочешь, только не плачь, кто бы знал, что меня на осколки разбивают плачущие женщины. Или не все? Только Женя? Господи, да когда же я перестану задавать себе тупые вопросы, ответы на которые и так уже знаю. Я увяз, я влип, я пойман. Эта маленькая девочка сковала и обездвижила меня. Когда-нибудь должно стать проще. Ощущая, как в районе грудной клетки заворачивается тугой круговорот, я поднимаю голову вверх. И зря. На седьмом этаже в окно кухни смотрит на нас ее мать. И вряд ли любуется.

Решительно беру Гольцман за руку, и на этот раз она свою не отдергивает. Понимаю, что нуждается в поддержке. Надеюсь, что именно в моей. Будь рядом Долин, она бы тоже так сделала? Бросаю на нее ревнивый взгляд. Сам придумал, сам себя раздраконил, класс. В чужой помощи вообще не нуждаюсь. Несмотря на свои эмоции, понимаю, что это глупо. Не была бы она с Антоном. Кажется, Женя хочет быть именно со мной. По крайней мере, сейчас.

Бледная, заплаканная, сосредоточенно шмыгает носом, о чем-то думает. Я притормаживаю и разворачиваю ее к себе. Не забочусь о том, что мы застыли посреди дороги. Застегиваю куртку, натягиваю ей на голову капюшон. Спрашиваю насмешливо:

– Где шапка, Гольцман?

– Торопилась, – пожимает она плечами.

Я наклоняюсь и целую ее. Она сначала подается вперед, а потом резко назад. Вертит головой, заливается краской:

– Ярик! Ну люди же.

Снова подтягиваю ее ближе к себе, положив руки на плечи.

– А что такое? Ты стесняешься?

– Да мы же… прямо на дороге, – бормочет Женя и как будто в процессе сама теряет веру в свои слова, улыбается мне несмело, – нет. Не стесняюсь. Не стесняюсь тебя. Мне просто в целом неловко. И я не люблю вот так мешать кому-то.

Ничего не могу с собой поделать, ухмыляюсь самодовольно, снова наклоняюсь и целую. На этот раз она не отталкивает, отвечает мне. С ума сойти, как мне нравятся ее нежные губы.

Проходящая мимо толпа школьников гудит одобрительно. Выкрикивают какие-то дурацкие шутки, поощряют, дураки малолетние.

Женя прерывает наш поцелуй и снова вспыхивает:

– Вот, я же говорила!

Упирается лбом мне в грудь. Я обнимаю ее обеими руками и смеюсь:

– Женя, ты такая милая!

– Раньше ты бы сказал, что я душная, – бормочет неразборчиво.

– Я думал, мы с этим разобрались. Я же извинился.

– Да, просто никак не привыкну.

Она поднимает голову и смотрит на меня своими огромными глазами. Почему мы раньше столько ругались? Никак не могу вспомнить.

Неожиданно спрашиваю вслух:

– Почему мы все время ругались?

Гольцман смеется, прикрывая глаза. Потом снова бросает на меня какой-то пронизывающий взгляд:

– А ты не помнишь?

– В смысле?

– Не помнишь, из-за чего первый раз сцепились?

Я озадаченно хмурюсь, а она улыбается почти торжествующе. Сама берет меня за руку и тянет вперед. Говорит:

– Подумай, Шмелев. Может, что придет на ум.

– Ты меня заинтриговала.

– Ага. Прикинь, заучка и такое умеет! – явно троллит меня, смотрит весело.

Качаю головой и тоже не сдерживаю улыбки. Не знал я раньше, что она может быть такой. Смешной, иногда дерзкой, проницательной, очень нежной, такой манящей и до одури красивой. Желанной. Я, наверное, умом тронулся. И понять не могу, когда это произошло.

– Куда мы идем? – прерывает мои размышления Женя.

– Давай сначала к деду зайдем, Тит писал, что он волнуется.

– Давно не был дома?

– Давненько, – уклончиво отвечаю я.

До моего дома доходим пешком. Живем мы не так уж далеко, да и проветриться нам обоим не мешает. По большей части молчим. Оба перевариваем какие-то свои мысли. Я думаю в основном о том, что хочу выдернуть Гольцман из того стерильного ада, в котором она живет. Как это сделать – я даже примерно не представляю. Но точно знаю, что дома с матерью ей плохо.

– Что она тебе сказала? – вырывается у меня как будто против воли, когда мы уже почти подходим к моему дому. Немного не дотерпел.

– Яр, я бы не хотела говорить.

– Что-то обо мне?

Вопрос эгоистичный, но мне необходимо знать. Боюсь, что Женя заупрямится, но она все же отвечает:

– О тебе в том числе. Но преимущественно обо мне.

Черты ее лица делаются жесткими, зубы сжимаются, взгляд становится злым и болезненным. Тут, наверное, мне бы заткнуться, но я зачем-то снова открываю рот:

– Было что-то о том, что мы ночевали вместе?

– Было и такое. Яр, честное слово, – Гольцман поджимает губы, – не хочу об этом вспоминать. Потом, ладно?

– Ладно, – на этот раз соглашаюсь легко, испытывая угрызения совести за то, что надавил.

И снова чувствую оголтелую, безумную злость на эту женщину. В голове тысяча предположений, что она могла сказать моей Жене, одно хуже другого.

От удивления громко хмыкаю и качаю головой. Моей Жене. Присвоил, значит, уже. И сам от себя скрыл.

– Ты чего? – с подозрением интересуется она, когда заходим в лифт. – Какой этаж?

– Десятый.

Гольцман жмет кнопку и смотрит на меня. Воздух вокруг нас густеет. Кажется, напряжение между нами можно руками брать и по карманам распихивать.

Двери закрываются и как будто тем самым обрезают поводки у моих демонов. Двигаюсь вперед, не отрывая взгляда от Жени. Она сглатывает, пятится, пока не упирается спиной в стенку лифта.

– Ярик, – выдает сдавленным шепотом.

Конец фразы я уже хватаю губами и нетерпеливо втягиваю в себя. Мое имя, произнесенное ее голосом, юркает мне в рот и тут же всасывается в кровь. Забываю, кто я такой и что тут делаю. Целую Женю. И понимаю, что в эту секунду это мой единственный смысл жизни.

Когда она резко отстраняется и подныривает под моей рукой, я теряюсь. Она стоит в коридоре, я все еще в лифте. Смотрю на нее мутным взглядом. Растерянно сую руки в карманы куртки и нащупываю электронную сигарету. Ого. Когда последний раз я курил? Вчера? За то время, что мы были вместе, о никотине я даже не вспомнил. Более того, и мой организм тоже не подал ни единого знака.

Ошарашенный, я наконец тоже выхожу в коридор. Работает дурацкое обещание, которое я дал себе, кажется, вечность назад? Или я просто так сильно сфокусировался на Жене, что забыл обо всем? Хорошо ли это?

Непослушной рукой достаю из кармана ключи и открываю общую дверь, а потом, как в тумане, и свою квартиру.

– Приперся, блудный попугай?! – в ту же секунду кричит из комнаты дед.

– Де, я не один!

Слышу, как слишком бодро и поспешно он собирает себя с кресла и выплывает в коридор.

Тяну за собой Женю, и она наконец переступает порог. Смотрит на деда испуганно. Закидываю руку ей на плечо, потом нахожу ладонью шею и коротко сжимаю. Даю понять, что я рядом.

– Епрст, – выдает Де скороговоркой, когда видит Гольцман, – какая красивая!

Женя издает тихий смешок и говорит:

– Здравствуйте! Вы тоже очень привлекательны.

– Все, Ярик, уходи, – скрипит дед, облокачиваясь на трость, – ты тут лишний.

Я фыркаю и скидываю ботинки:

– Мечтай! Она моя, Де.

Он смеется, а я поворачиваюсь к Жене. Как раз чтобы поймать ее удивленный взгляд. Приподнимает брови и одними губами переспрашивает «моя?». Пожимаю плечами и самодовольно усмехаюсь. А разве нет?

Втроем идем на кухню. Дед почти не опирается на трость, передвигается ловко. Я посмеиваюсь. Этот старик умеет притворяться, когда нужно. Как только в квартире появляется хорошенькая девушка – вот, пожалуйста, самый бодрый в мире человек.

– Как вас зовут, барышня? – спрашивает медовым голоском, отставляя в сторону свою палку и порхая по кухне как мальчишка.

Я, не сдерживаясь, смеюсь в голос. Очень радостно видеть его таким. Гольцман стреляет в мою сторону глазами и охотно включается в игру:

– Женя. А вас?

– Иннокентий Петрович, – он берет ее за руку и касается кисти сухими губами.

– Де, – с притворным возмущением забираю Женькину руку, – ты прям при мне постыдился бы!

– Видите, Женя, как он вас ревнует! А притворялся, что грозный и все ему нипочем.

Она смеется. Очень искренне. Невольно любуюсь, как она щурится и чуть откидывает голову назад. Русый хвост качается из стороны в сторону, поддаюсь порыву и ловлю его кончиками пальцев, перебираю легко. Улыбаюсь Жене. Наконец вижу, что она расслабилась и забыла про свою мать. Пусть и ненадолго. Мы садимся пить чай, и Де травит свои любимые байки, рассказывает про свое детство, а потом про мое. Понизив голос, в красках описывает, как мне на катке руку порезали лезвием конька. Женя послушно ахает, удивленно округляет глаза. Хватает меня за ладонь и изучает тонкие белые шрамы на пальцах.

– Еще немного, и пришивать пришлось бы.

– Де, не пугай, не так уж страшно было.

– Тебе, может, и нет, – он отпивает чай и довольно причмокивает, – а я чуть богу душу не отдал, когда ты весь в крови домой явился.

– Ярик, какой кошмар!

– Да прекратите вы.

Она поглаживает мои отметины и обеспокоенно заглядывает в глаза. Как будто это прямо сейчас случилось.

– Хорошая девочка, – доверительно сообщает дед, когда Женя, отстояв свое право на уборку, моет кружки.

Улыбаюсь, но отмахиваюсь со стандартным приколом:

– Скажи мне что-нибудь, что я не знаю.

– Любит тебя, – дед смотрит на мое вытянутое от удивления лицо и удовлетворенно добавляет, – вот, этого ты не знал.

Я хмурюсь, перевожу взгляд на Женю. Она беспечно споласкивает любимую кружку деда. Он говорит:

– Милая барышня, приходите к нам еще. В любое время. А сейчас я вынужден откланяться, немного устал, сами понимаете, старый человек.

– Де, – ворчу я, – ты чего врубил литературный стиль девятнадцатого века? Как будто не ты недавно выучил из интернета слово «душный».

Он пожимает плечами:

– Не хотел пугать твою девочку. Ярик, не душни.

И с достоинством покидает кухню, снова опираясь на трость и изредка натужно кряхтя. Я задумчиво смотрю ему вслед. Смеюсь над его актерской игрой, а тем временем снова и снова прокручиваю в голове то, что он сказал. Звучит как бред. Наверное, он просто утрировал то, что увидел. Конечно, мы с ней нравимся друг другу. Но так, чтобы… Запускаю руку в волосы и отрешенно навожу там очередной беспорядок. Не замечаю, что Де уже скрылся за поворотом коридора, а Женя выключила воду, облокотилась на столешницу и пристально меня изучает.

– Что? – спрашиваю ее серьезно, когда возвращаюсь в реальность.

– О чем задумался?

– О том, как сделаю тебя в «Мортал комбат».

Подхожу и кладу ладони ей на талию. Гольцман медлит, потом поднимает голову и смотрит мне в глаза:

– Дед у тебя замечательный.

– А то!

– А как он нас вдвоем оставил, – она радостно хихикает.

– Когда с ним живешь, он не всегда такой классный.

– Ты просто предвзято к нему относишься, – говорит строго, но вижу, что дразнит меня.

Ведет руками по моим плечам, обнимает за шею.

Я больше не улыбаюсь, смотрю почти хмуро. Спрашиваю:

– Все хорошо?

Смертельно хочется ее поцеловать, но я не двигаюсь, как будто в этом есть особый кайф. К тому же я сначала действительно хочу услышать ответ на свой вопрос.

Женя кивает:

– Да. Спасибо.

– За что?

– За то, что ты рядом.

– Дурочка ты, Жень, – чуть смещаю руки, подныривая под ее футболку, и нащупываю свои любимые ямочки.

Наклоняюсь ниже и нежно целую. Стараюсь передать то, что сказать словами пока не могу. Хочу, чтобы она почувствовала, как стала мне дорога по какой-то неведомой причине. Может, на самом деле это началось немного раньше. Раньше, чем я успел заметить.

Целоваться прекращаем только тогда, когда у Гольцман в кармане джинсов вибрирует телефон. Честно говоря, я уже ненавижу этот звук. Это тупое жужжание плотно ассоциируется с неприятностями.

Она двумя пальцами вытаскивает смартфон и демонстрирует мне экран с надписью «мама». Устало пожимает плечами.

– Не отвечай.

– Как-то это неправильно, Яр. Она, наверное, волнуется.

Подавляю волну агрессии, стараюсь быть спокойным:

– Да, волнуется, Жень. Сильно переживает, что ты вырвалась из-под ее контроля.

– Ярик…

– Ну что? Жень, ты не видишь, как она тебя прогибает? Ни миллиметра твоей жизни не хочет оставить без своего участия. Оценки, одежда, друзья. Я глубже даже лезть не хочу. Про вес она тебе тоже внушила?

– Ярик, – произносит она уже строже, – это все-таки моя мама.

Запрокидываю голову и шумно выдыхаю сквозь сцепленные намертво зубы. Это будет сложнее, чем я думал.

– Вспомни, что она тебе говорила.

– Что?

– Вот сейчас, когда вы ругались? Не прошу мне пересказывать, повтори в своей голове. Похоже на любовь и искреннее беспокойство?

Гольцман сводит брови, между ними залегает горестная морщинка. Я брякнул наугад, но, похоже, она действительно воспроизводит в голове их последний диалог. Смешная моя Женька, к каждому шагу относится так серьезно, как будто это самый важный экзамен. То, что она вспоминает, ей не нравится. И я рискую снова чуть надавить:

– Не бери трубку. Пойдем к Титу, он добряк, он точно тебя развеселит. Развеешься, а вечером все равно придешь домой. Ничего криминального.

Женя смотрит на меня. Сбрасывает звонок. Показывает телефон.

И просит:

– Ты теперь не уходи, Ярик. Я тебе верю.

Обхватывает меня руками и крепко прижимается к груди, в которой такие американские горки, каких я в жизни не видел.

– Покажешь мне свою комнату? – спрашивает Гольцман.

Я отстраняюсь и удивленно приподнимаю брови. Двусмысленная улыбка растягивает губы. Она непонимающе хмурится. Скользит взглядом к моим щекам – знаю, что смотрит на ямочки. А потом вдруг прыскает.

– Извини! Прозвучало двусмысленно.

Продолжая улыбаться, сжимаю ее талию:

– Я бы даже сказал, что прозвучало вполне определенно.

– Ярик! – протягивает руку и щиплет меня за нос.

– Ай!

– Просто хочу посмотреть, где ты живешь.

Целую ее в щеку и тяну за собой, взяв за руку. Сам улыбаюсь. Мне приятно, что ей хочется знать все про меня. И истории деда она, кажется, слушала с неподдельным интересом. В коридоре притормаживаю, предупреждаю:

– У меня бардак.

– Ничего, я переживу.

– Нет, Жень, – ловлю ее взгляд, – там правда прям бардак. Как в моей голове. Мне так комфортно. На контрасте с твоей стерильной квартирой это будет выглядеть еще хуже, чем есть на самом деле.

– Перестань называть мою квартиру стерильной.

– Да, кстати, я кое-что заметил, – улыбаюсь и прикусываю щеку изнутри, намеренно растягивая паузу.

Гольцман смотрит на меня с подозрением. Прищуривается. Хочет улыбнуться, но из последних сил держится. В полумраке коридора выглядит загадочной и очень красивой. Но какой-то надломленной, и это, если честно, меня очень беспокоит. Отодвигаю эту мысль и говорю:

– У тебя в углу валялась толстовка, – прикладываю свободную ладонь к щеке в притворном ужасе, – причем очень долго. И ты так ее и не подняла. Не свернула аккуратно и не положила на четко обозначенное место в шкафу.

Женя наконец смеется. Кладет руку мне на грудь и отталкивает, но одновременно поясняет неожиданно честно:

– Мне тоже вдруг захотелось бардака. Швырнула ее в угол и почувствовала, как мне стало легче.

Больше я ничего не говорю, толкаю дверь в свою комнату и зажигаю свет. Чувствую себя при этом достаточно уязвимо. Неловко переступаю на месте, смотрю за ее реакцией. Женя внимательно всматривается в окружающую обстановку. Изучает вещи, которые валяются на полу и на стуле. Медленно двигается вперед, скользит взглядом по постели, которую я, слава богу, умудрился застелить, кончиками пальцев касается моего стола, рассматривает фотки на стене. На них преимущественно мы с Титом. В разных возрастах, от десяти до семнадцати. Пара фоток с дедом, листок с графиком таргета, приклеенный к стене скотчем.

– Что это?

– Я подрабатываю. Таргет. Просто заметки для себя.

Смотрит удивленно, но молчит, продолжает изучать. Подходит к ноутбуку, касается тачпада, поворачивается ко мне.

Спрашиваю:

– Что? Тебе пароль сдать?

Женя смущается:

– Нет, конечно.

Я тоже чувствую себя неловко. Кажется, вопрос вышел резковатым. Поэтому подхожу и быстро набираю пароль. Тут же думаю, что зря. Когда экран загорается, там открыта страница Гольцман в соцсети. Я резко захлопываю крышку ноутбука, но уже, конечно, поздно.

– Ну да, смотрел, – признаю я свое поражение.

– Мне приятно, – отвечает она тихо.

Что удивительно, осмотр не прекращает. Ну да, ей же надо все делать на сто процентов и до конца. Поэтому Гольцман огибает стол, идет вдоль подоконника, бросая взгляд на улицу, переступает через какую-то мою футболку на полу. Черт, как же стыдно. Ну что ж, это я. Пусть принимает или… или что?

И тут она наклоняется, подбирает с пола тетрадь, куда я записывал свои эмоции по поводу нашего с ней проекта. Это ей точно читать не стоит. Подлетаю к Жене и выдергиваю компромат из ее рук. Прячу за спину.

– Это личное.

– Дневник? – выразительно изгибает она бровь.

Кажется, помнит мой ядовитый сарказм, когда доказывал ей, что это не мой стиль. Выходит, не обо всем можно судить вот так резко и сразу. Я сжимаю тонкую бумагу в пальцах. Умру, если она прочитает хоть слово.

Понимаю, что пауза затянулась, и выпаливаю поспешно:

– Нет!

– Как скажешь.

Женя пожимает плечами, еще раз обводит комнату взглядом. Как следователь, который только что провел обыск и хочет убедиться, что ничего не упустил. Не могу понять, о чем она думает. Мы с ней и правда очень разные. Вдруг ее это отпугнуло?

Женя возвращается к ноутбуку и спрашивает:

– Расскажешь мне? Про таргет. В общих чертах я и сама знаю, но интересно, чем именно ты занимаешься.

Она поддевает пальцем крышку. Ноут еще не «уснул», так что как раз успеваю прочитать всплывающее сообщение.

Виктория Язова: Яричек, мы в караоке собираемся с девочками! Подъедешь? Ты мне должен!

Ох. Как же не вовремя. Только недавно я бравировал тем, что мне никто не названивает, в отличие от Долина. Только я забыл, что мне обычно не звонят, а пишут. Девчонкам почему-то так проще.

– Ну что, Яричек, – голос Гольцман звенит, – поедешь?

– Жень.

– Ну, ты ведь задолжал! – она протягивает руку и открывает наш с Викой диалог.

А там все еще хуже. Жесткий флирт, обсуждение встреч, фотки.

– Женька, – зову тихо.

– Отстань.

Она дуется, а мне одновременно неловко, страшно и смешно. Гольцман ревнует! Значит, я точно ей нравлюсь. Как будто мне мало других подтверждений от нее.

Беру ее за руку и удерживаю, хотя она и пытается вырваться.

Говорю примирительно:

– Жень, это все глупости.

– Да, как же.

– Гольцман, ну же! Ну хочешь, посмотри на даты. С тех пор, как мы с тобой общаемся, никаких бабочек-однодневок не было.

– Общаемся? – ее глаза агрессивно сужаются. – И что это за общение такое, Яр?

Набегался, зверек? Добро пожаловать в капкан. Отвечай честно или будь добр умереть с честью.

– А как, по-твоему, это называется? Я тебя с дедом познакомил.

Кажется, он пытается юлить из последних сил. Но я не позволяю. Складываю руки на груди и говорю жестко:

– Не знаю. Яр, скажи мне сам.

– Да блин, мне что, на одно колено встать, чтобы ты поняла? – от безысходности он снова злится.

– Господи, да что ты говоришь такое?

Машинально подаюсь назад, увеличивая дистанцию между нами. В глазах Ярика мелькает какая-то эмоция, похожая на страх. Он запускает руку в волосы и отворачивается. Делает пару нервных шагов. В этот момент я думаю, что он похож на зверя, которого что-то беспокоит, но он никак не может этого объяснить. Только расхаживает по вольеру и огрызается. Внутренне я почти сдаюсь, мне хочется его успокоить, погладить по вздыбившейся шерсти, приласкать. Но я держусь. Так ничего не получится. Шмелев должен хотя бы сам себе признаться, что что-то ко мне чувствует. А не начисто это игнорировать. Можно, конечно, целоваться до скончания веков, называя это общением. А мне что делать? По крупицам собирать его слова, которые он не успел отследить? Когда говорил, что я ему нравлюсь, или когда сказал деду «моя». И гадать, шутка это, не шутка?

Делаю шаг навстречу и мягко произношу:

– Не надо вставать на одно колено, Яр. Достаточно пары слов.

Он поворачивается и устремляет на меня какой-то мученический взгляд. И молчит. Молчит. Молчит.

Господи, как же ему сложно. Черт, да мне ведь тоже нелегко! Мне нужно хоть на что-то опереться!

От обиды у меня начинает подрагивать нижняя губа. С досадой ее прикусываю, делаю пару глубоких вдохов. Как-то враз ослабев, устало развожу руками.

– Я домой пойду. Ты мне, пожалуйста, не пиши, пока не поймешь, что у нас с тобой за «общение».

В ответ вновь красноречивое молчание. Выхожу в коридор, быстро одеваюсь, а у порога не выдерживаю и ядовито говорю:

– Удачно съездить в караоке, Яричек.

Хлопаю дверью и тут же ругаю себя за этот жест. Что за театральность? Там же дед его, он наверняка услышал. Обязательно надо было закончить на истерической ноте? Да и не хотела я совсем уходить! Надеюсь, что Шмелев пойдет за мной, как в прошлый раз, но этого не происходит. Приезжает лифт, я нажимаю кнопку первого этажа и прислоняюсь к стене. Опускаю голову, касаясь подбородком своего свитшота. Не надо было мне уходить. Видела же, как ему сложно. Надо было попробовать поговорить еще. Взбесилась просто из-за этих сообщений идиотских. В караоке. Сколько им лет вообще, что за предложение тупое! Моя мама ходит в караоке с тетей Аленой, это логично. А что там делают девочкибабочки, поют Аллегрову? Это просто смешно.

Выхожу из подъезда и неловко замираю. Ну и что теперь, идти домой? До чего тупая ситуация! Вытаскиваю из кармана телефон, верчу его в пальцах. Позвонить маме? Позвонить Ярику? Почему я вечно должна делать то, чего ждут от меня другие?

Просто голова взрывается. Ладно, если уж вышла, нужно двигаться. Хотя бы по инерции. Делаю несколько шагов и снова останавливаюсь. Боже, как тяжело быть подростком, хоть кто-нибудь об этом знает?!

Снова начинаю идти. За спиной открывается дверь подъезда. Слышу, но решаю не оборачиваться. Если не буду смотреть, то и не расстроюсь. Но тут кто-то налетает сзади и порывисто обнимает меня со спины. Ярик! Выдыхаю с тихим всхлипом – какое же облегчение! Зажмуриваюсь и чувствую, как сердце тарахтит, будто слетевший с катушек мотор. Шмелев опускает лицо и касается носом моей шеи. Втягивает воздух. Тихонько, как будто старается, чтобы я не заметила.

Произносит неразборчиво:

– Извини, не надо было тебя отпускать.

– Еще дольше мог идти? – ворчу я, притворяясь, что все еще злюсь. – Я подумала, что ты не станешь догонять.

– Это была провокация?

– Душевный порыв, которому я сама оказалась не рада.

– Жень, – он разворачивает меня за плечи и смотрит в глаза. Требовательно, как он это умеет.

– Что?

Открывает рот, делает вдох. Все очень медленно. Ну же!

– Будешь моей девушкой? То есть, я… хочу, чтобы ты была со мной. Очень. А ты?

Я прищуриваюсь и задумчиво вытягиваю губы. Размышляю вслух:

– Может, тебя все-таки иногда провоцировать? Кажется, это только на пользу.

– Жень!

Я широко улыбаюсь, не сдерживаясь. Киваю. От счастья хочется рассмеяться, но, кажется, это будет уже слишком.

– Я тоже хочу, Яр. Очень.

Он шумно выдыхает. Даже через куртку чувствую, что сжимает меня сильнее. Весь как-то расслабляется, из взгляда уходит настороженность.

Привстаю на цыпочки и тянусь к нему. Ярик медленно наклоняется, мы соприкасаемся сначала лбами, затем носами, а потом, наконец, губами. Как сладко, с ума сойти можно! Вся рассыпаюсь мелкой дрожью, аж кончики пальцев покалывает. Поднимаю руки и трогаю его волосы, провожу по шее, как будто показываю, что теперь точно могу так делать. Мой. Мой парень. Ярослав Шмелев – мой парень! Я откидываю голову и все же смеюсь.

– Ты чего?

– Просто никогда не думала, что буду встречаться с бесячим Шмелевым, – поясняю радостно.

– Это я бесячий? Ты себя-то видела? – он тоже веселится.

– А я вообще невозможная. Что, не думал, что душная Гольцман будет твоей девушкой?

Ярик с улыбкой качает головой:

– Может быть, видел такое разок в ночном кошмаре.

Взъерошиваю ему волосы и хватаю за нос. Он ойкает и пытается ущипнуть меня через куртку:

– Женя! Что за новый прикол?

Беспечно пожимаю плечами:

– Мой прикол. Ну что, куда идем? В караоке?

– Прекрати меня дразнить.

– А то что?

– А то, – и он выразительно проводит большим пальцем по своей шее, высовывая язык.

Я предусмотрительно отхожу от него на несколько шагов и с притворным смирением сообщаю:

– Хорошо. Я поняла, – а потом добавляю язвительно, – Яричек.

– Ну все, доигралась!

Когда вижу, что он срывается с места, взвизгиваю и бегу. Конечно, поскальзываюсь, и Шмелев ловит меня, обхватив поперек живота. Я хохочу и пытаюсь вырваться, он рычит что-то страшным голосом. А я чувствую себя очень, просто невероятно счастливой.

Потом мы садимся в автобус и едем к Титу. Переплетаем пальцы, бросаем друг на друга смущенные, но крайне эмоциональные взгляды. От каждого у меня все внутри замирает. Мое сердце от этого, наверное, уже с ума сошло. Как и я.

Ярик дает мне наушник и включает новую песню. Я отворачиваюсь к окну и по обыкновению погружаюсь в текст. Уверена, он не случайно их выбирает. Так мне хочется думать, поэтому каждое слово я анализирую с особым пристрастием. И мне очень нравятся строчки «Без тебя день – это дико, без тебя два – я как дикарь, без тебя три – я убит».

Но на словах «заблокируй номера всех бывших, детка, они точно тебе больше не нужны» я вопросительно поворачиваюсь к Шмелеву. Он ухмыляется и кивает.

Вынимаю наушник и с некоторым волнением говорю:

– С большим удовольствием бы заблокировала, но у меня их нет. Ни номеров, ни бывших. Так что придется тебе отдуваться за нас обоих.

– Ни одного?

– Как-то на школьной дискотеке целовалась с парнем из параллельного. Но он был пьян, а мне было просто любопытно. Наверное, он вообще с кем-то забился на меня, – пожимаю плечами, будто мне все равно, но внутри все как-то склеивается от неприятных воспоминаний, – но меня это не заботило.

– Почему?

– Наверное, хотелось ласки. Хотя бы такой.

– Моя нежная девочка, – произносит Ярик с болью в голосе и крепко меня обнимает.

Я доверчиво прижимаюсь к нему. Даже если потом все испортится, у меня останутся эти воспоминания. Самые лучшие, какие у меня только были. Уже неплохо, да?

Когда Ктитарев открывает нам дверь своей квартиры, то быстрым взглядом пробегает по нашим лицам, а потом по сцепленным, переплетенным пальцам. Выпятив нижнюю губу, несколько раз одобрительно кивает и радостно провозглашает:

– Попадос!

Вадик отходит в сторону и делает приглашающий жест рукой, при этом загадочно усмехаясь.

– Чета Шмелевых, прошу!

Чувствую, не один вагон шуток заготовил он для нас с Яриком. Но понимаю, что делает он это по-доброму. От него всегда именно такое ощущение, какое-то светлое.

– Начинается, – ворчит Яр, разуваясь.

Мою руку не выпускает, как будто приклеился. Я широко улыбаюсь. Шепчу ему:

– Ярик, отпускай, разденься нормально.

– А он все, теперь уже вцепился и хрен выпустит, – Вадик все равно слышит и не упускает возможности подколоть.

– Тит, речь.

– Простите, миледи! – хохочет Ктитарев и поспешно исправляется, – фиг выпустит. Ни за что на свете, так сказать!

Шмелев подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев. И только тогда отпускает. Я снимаю куртку и сдержанно улыбаюсь. Мне все нравится. И шутки эти дурацкие, и то, как Шмелев строит из себя сурового мужика, а сам смущается.

Тут наконец оглядываюсь и поспешно захлопываю рот, который успел удивленно распахнуться. Квартира выглядит огромной, а судя по тому, что я вижу за спиной Вадика лестницу, она еще и двухэтажная. Когда заходили в этот дорогущий ЖК, я понимала, что живет Тит в крутом месте, но это просто дворец какой-то.

– Родителей нет? – уточняет Ярик.

Ктитарев в ответ едва заметно морщится и машет рукой, мол, конечно, можно было и не спрашивать.

Я неловко переминаюсь и опускаю взгляд в пол. Смотрю на свои ноги, на керамическую плитку. Все в колледже знают, что папа Вадика вечно в фееричных загулах, а его мама руководит модельным агентством и не разводится с мужем то ли из-за денег, то ли из принципа, то ли из-за любви. Как в такой неоднозначной семье вырос такой добрый парень, я даже не знаю.

Ктитарев ведет нас в свою комнату. Мальчишеская, уютная, с легким налетом беспорядка. Посмеиваюсь, вспоминаю хаос, который царит у Шмелева.

Вадик открывает маленький холодильник и достает две стеклянные бутылки с прохладным лимонадом, подает нам.

– У тебя что, в комнате холодильник? – уточняю я.

Нет, у нас в семье тоже деньги водятся. Хороший ремонт, две машины, поездки за границу, мне ни в чем никогда не отказывали. Но Тит просто живет в какой-то другой реальности.

– Ага, – беспечно отзывается он и с размаха падает на диван.

Ярик подходит ко мне, обнимает за талию и тихо спрашивает:

– Ты чего засмущалась?

– Не ожидала, что твой друг – цыганский барон, – брякаю я, а Ктитарев разражается громким хохотом.

Яр тоже смеется и подталкивает меня к дивану:

– Да, живет он во дворце, но в Фифу играть не умеет. Даже ты его уделаешь.

Притворно оскорбляюсь:

– Даже я? Дайте джойстик, салаги.

Парни одобрительно гудят и смеются, передают мне геймпад. Ярик шарит рукой по мягкой обивке, находит электронную сигарету и подносит к губам.

– Шмелев, ты обалдел? – вырывается у меня.

Он моргает и смотрит растерянно на меня, потом на электронку в своей руке:

– Блин.

– Ты знаешь, как это вредно?

– Ну, начало-о-ось, – со значением тянет Вадик. – Вот такие они, серьезные отношения, Пчелкин!

Яр чуть розовеет и сжимает зубы от этого прозвища. И как будто бы раздумывает, что ему делать. А я понимаю, что поставила его в дурацкое положение перед другом. Поспешно дополняю:

– Нет, я же не запрещаю, ты сам решаешь. Просто переживаю. Это правда вредно, я в интернете читала. Кури на здоровье. Ой! Короче, все, давайте играть!

Атмосфера снова становится веселой и легкой. Но краем глаза я вижу, что сигарету Яр откладывает, и просто радуюсь, не задумываясь, почему он это сделал.

Весь вечер мы рубимся в приставку, перебираем кучу игр. Заказываем пиццу, шутим, много смеемся. Яр все время меня обнимает, иногда целует, хотя мне немного не по себе от того, что Тит рядом. Я и правда не привыкла к таким открытым проявлениям чувств. Щмелев же чувствует себя комфортно, с Ктитаревым они давно дружат, и, видимо, отношения у них очень доверительные.

В конце я задремываю, положив голову Ярику на колени. Сквозь сон слышу, как они беззлобно цепляют друг друга в процессе игры. Потом чувствую, как Шмелев наклоняется, касается губами моего виска. Гладит по плечу.

– Просыпайся, маленькая, уже поздно.

– Домой? – спрашиваю сонно.

– Да, я провожу.

У дверей Вадик жмет руку Ярику, меня целует в щеку, хотя раньше мы так не здоровались и не прощались.

– До завтра, Шмелевы.

– Тит, – пытается осадить его Яр, но сам смеется.

Он вызывает такси, и у моего дома мы выходим вместе.

Обнимаю его и прижимаюсь щекой к куртке.

– Ехал бы лучше к себе, я бы дошла сама.

– Так крепко обнимаешь, что я тебе не верю.

– Да, – хихикаю как дурочка, – не хочется прощаться.

– Рано еще, пойдем, до квартиры провожу.

– У нас приличный дом, не убили бы меня, – ворчу, открывая дверь.

– Себе я доверяю больше, чем твоему дому.

– Как скажешь, мой супергерой, – поддеваю кокетливо и ускоряюсь на пути к лифту.

Шмелев догоняет, разворачивает к себе и крепко прижимается своими губами к моим. Дыхание сбоит, пульс торопится, мысли, наоборот, осоловело притормаживают. Как он мне нравится, боже мой. Влюбилась как кошка. Так ненавидела его, а теперь от каждого поцелуя дурею. Хоть бы все получилось. У нас должно получиться!

Он и правда провожает меня до седьмого этажа, там снова целует, а потом вызывает лифт и уезжает. С сожалением наблюдаю, как двери закрываются. Завтра мы увидимся, я знаю, но все равно уже начинаю скучать.

Открываю замок своим ключом и почти перестаю дышать. Даже не представляю, что мне сейчас устроит мама. Придется призвать на помощь все свое самообладание и внутренние силы, чтобы попытаться ей противостоять. Наш прошлый разговор я даже вспоминать не хочу. Если сейчас она будет говорить что-то такое же обидное, мне нужно быть сильной.

Захожу и сразу натыкаюсь взглядом на мужские ботинки.

– Привет, Кнопка!

– Папа! – кричу во всю мощь легких и кидаюсь ему на шею.

Он легко подхватывает меня, кружит и смеется:

– Задушишь!

– Я не знала, что ты сегодня возвращаешься, думала, только на неделе, – говорю я, когда он ставит меня на пол.

– Знала бы, если бы брала трубку, – ледяным тоном изрекает мама, неслышно оказываясь за моей спиной.

Я вздрагиваю, но ничего не отвечаю. Смотрю на папу, он мне улыбается и поддевает подбородок большим пальцем. Потом враз становится серьезным, берет меня за плечи и окидывает быстрым взглядом. Спрашивает:

– Ты что, снова похудела?

– Она не худая, она стройная, – мама не дает мне и рта раскрыть.

– Оля, – предостерегающе одергивает ее папа.

Я хмурюсь и пожимаю плечами:

– Не знаю, вроде бы нет. Я хорошо ела, пап.

Это не совсем неправда, с Яриком я несколько раз в самом деле хорошо ела. Смотрю на маму. Она поджимает губы и глядит неодобрительно. Не понимаю, чем она недовольна? Что я ем? Боится, что я снова стану пышкой, которую травят в школе? Такой дочкой трудно гордиться.

– Умничка. Но выглядишь очень худенькой. Можешь кушать еще лучше?

– Я постараюсь, – улыбаюсь и киваю.

– Только не перестарайся, зайка, – с притворным смешком говорит мама и достает из кухонного шкафа бокал.

– Мам!

– Что «мам»? Ничего особенного я не сказала. Нам, женщинам, стоит следить за фигурой, вот и все.

До боли закусываю нижнюю губу. Мне невольно становится стыдно за пиццу, которую мы ели у Вадика. Могла ведь заказать салат! Чувствую себя слабой, толстой и отвратительной.

– Оля, ты вино хотела пить? Пей, – жестко осаживает ее папа. Не помню, чтобы он разговаривал с ней таким тоном. – Кнопка, ты прекрасна, знаешь? С любыми цифрами на весах.

Я слабо улыбаюсь. Честно делюсь с ним:

– Если честно, у меня и весов теперь нет.

– Супер! Давно считал, что их надо выкинуть к чертям.

– Вов, что значит выкинуть? Зайка, почему нет? Что случилось?

– Сломались, отнесла в ремонт, – выдаю первое, что приходит в голову.

– Можешь пользоваться моими. За весом нужно следить.

– Ольга! – рявкает папа, уже не сдерживаясь.

Мама оборачивается с бокалом в руке и смотрит на него с вызовом. То ли я давно не видела родителей вместе, то ли за последнее время между ними что-то изменилось. Вся сжимаюсь, потому что чувствую, как привычный мир трещит по швам. Люди, которые должны гарантировать безопасность, на деле транслируют одну сплошную угрозу.

Папа прерывает их яростный зрительный контакт, чтобы повернуться ко мне и чмокнуть в щеку:

– Кнопочка, оставишь нас? Мы с мамой поболтаем, а ты иди, завтра же на учебу?

– Да.

– Я отвезу тебя в колледж, хорошо?

– Ладно. Спокойной ночи.

– И приключенческих снов, – выдает папа наш старый прикол, и это наконец позволяет мне немного расслабиться и улыбнуться.

– Спокойной ночи, зайка.

Я ухожу и слышу, как за моей спиной плотно закрывается дверь в кухню. Ничего. Они взрослые, они разберутся. А я сейчас лягу спать, и завтра снова увижу Ярика. От этой мысли улыбаюсь широко и счастливо.

Но в голове что-то зудит. Я запускаю руку под футболку и ощупываю живот. Как будто бы сегодняшняя пицца уже сделала меня отвратительно толстой. Передергиваю плечами. Сколько времени прошло с того момента, как я поела? Если сейчас пойти в ванну, включить воду посильнее, склониться над раковиной и…

Сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Мне нужно заземлиться, но зацепиться не за что. Беру телефон и пишу Ярику. Мне бы искать опору внутри себя, но сегодня там ничего нет, не чувствую сил.

Кидаю телефон на кровать и падаю рядом. Меня потихоньку отпускает. Уже знаю, что сегодня делать с собой ничего не буду.

Ночью я сплю беспокойно, мне снятся какие-то тягучие неприятные сны, из которых очень сложно выбраться. В какой-то момент мне даже кажется, что в моей комнате мама. Что она касается меня своей нежной рукой и пытается успокоить. Как в детстве, когда она не давила и не говорила ежесекундно, какой я должна быть. Или говорила, но я тогда иначе это воспринимала. В любом случае, когда я открываю глаза, в комнате пусто. Телефон, кажется, уже давно проигрывает мелодию будильника и свалился на пол. Я сажусь и растерянно тру глаза. Ну и ночка. Видимо, вчера перенервничала.

Зеваю и потягиваюсь. Потом смотрю на время и буквально скатываюсь с кровати. Пятнадцать минут назад надо было встать! А я вчера так устала, что не приготовила себе одежду на сегодня и не собрала сумку! Боже, что со мной творится? Мечусь по комнате, перебираю тетради и ручки, хватаюсь за джинсы, которые тут же валятся у меня из рук.

– Черт!

Суматошно пытаюсь попасть ногой в штанину, но вдруг останавливаюсь. Присаживаюсь на кровать и проверяю сообщения. Несколько от Алины, на них я отвечу по дороге. Одно короткое от Долина: «Поговорим?». Конечно, блин, поговорим, а что нам еще остается? Ответ ему тоже откладываю. Открываю диалог с Яриком и улыбаюсь. Ему хочется ответить сразу. Даже со спущенными штанами.

Легко ему говорить «расслабься»! Я и так, кажется, слишком расслабилась. За выходные по учебе почти ничего не сделала. Теперь еще и на сборы меньше времени, у меня же обычно все посчитано. А ведь именно сегодня нужно выглядеть хорошо, наверняка всех поклонниц Ярика разорвет от зависти и злости, когда они увидят нас вместе. Будут искать во мне изъяны и найдут – целую кучу! Еще и эта пицца вчера.

Прикладываю руки к лицу и шумно выдыхаю в ладони. И правда, нужно расслабиться.

В дверь коротко стучат.

– Да?

– Кнопка, ты встала? – папа засовывает голову в комнату.

Точно, сегодня же он везет меня в колледж! Нервное напряжение наконец отпускает.

– Немного проспала. Мы же успеем вовремя?

– Не вопрос. Домчу с ветерком, не паникуй.

Папа прикрывает дверь, а я наконец натягиваю на себя джинсы. То ли мне кажется, то ли они сидят плотнее, чем раньше. Ничего, я с этим разберусь.

Снимаю с вешалки блузку, но тут же отшвыриваю ее в угол. Туда, где все еще валяется толстовка. Отлично. Что дальше? Завалю экзамен?

Трясу головой, чтобы отогнать идиотские мысли. Надеваю короткий топ и клетчатый пиджак. Компромисс между новой Женей и старой Гольцман. Годится.

Иду умываться, укладываю волосы волнами. Крашусь тщательнее, чем обычно. В процессе окончательно успокаиваюсь. Я действительно все успеваю, да и выгляжу, кажется, неплохо.

– Пап, я готова! – сообщаю, влетая на кухню.

– А завтрак?

– Я же проспала, некогда, – говорю я и поспешно добавляю, – поем в колледже.

Окидываю внимательным взглядом родителей. Отец смотрит телевизор, держа кружку с уже остывшим кофе. Мама, как всегда одетая с иголочки, нарезает лимон.

– Стакан воды? Это полезно, – произносит она, поворачиваясь ко мне. И я думаю, что выглядит она не так, как обычно. Не так идеально. Лицо как будто чуть припухшее, хоть и старательно накрашенное. Как будто мама плакала.

Чуть теряясь, я киваю, и она протягивает мне стеклянный стакан. Тороплюсь и пью большими глотками, но уже не потому, что опаздываю. А потому что хочу быстрее отсюда уйти. Атмосфера более чем неловкая. Пусть я мало понимаю в человеческих взаимоотношениях, но кожей чувствую – что-то не так. Пара капель падает мне на грудь над вырезом топа, и я стираю их пальцами.

– Ты стала иначе одеваться, – замечает мама, прослеживая мое движение.

– Захотелось сменить гардероб.

– Мы обновили его не так давно.

– А я хочу обновить еще раз, – отвечаю упрямо.

Застываем с ней напряженно, глядя друг на друга.

– Оля, она подросток, у них все время стиль меняется.

– А у нее не должен. Мы все выбрали со стилистом, чтобы она, наконец, стала выглядеть как нормальная девушка! – в конце фразы мамин голос срывается, и она отворачивается к своим лимонам.

– Мы опаздываем, – сухо сообщаю я и иду в коридор.

Нормальная девушка. Класс. Без ее контроля я ненормальная, выходит. Наряди куклу по-другому, и никто не поймет, что это Барби, а не советский пупсик. Так, получается?

Не могу найти свои грубые ботинки, и мне приходится перевернуть всю обувницу, чтобы отыскать их вообще в другом шкафу на дальней полке. Ну, спасибо, мамочка, что хоть не выкинула.

Папа давно уже готов и ждет за пределами квартиры. Смотрит с любопытством.

Обуваюсь и иду за ним, закрывая дверь нарочито аккуратно, хотя внутри все клокочет. Не буду хлопать, потом наверняка пожалею.

Пока спускаемся в лифте и идем по подземной парковке, оба молчим. Я залезаю на переднее сиденье его внедорожника и пристегиваюсь.

– Вы с мамой ругаетесь? – спрашивает папа, когда мы уже выезжаем на улицу.

– Как видишь.

– Я пока не понимаю, что я вижу.

– Нам с ней сложно, – отвечаю тихо, – в последнее время особенно.

– Почему? – он кидает на меня быстрый взгляд, на секунду оторвавшись от дороги.

– Не знаю. Как будто я стала ее иначе воспринимать. Или не ее. А наши отношения.

– Мама сказала, у тебя появился парень? Это как-то связано? – снова короткий внимательный взгляд.

Я заливаюсь краской и запальчиво говорю, повернувшись к нему всем корпусом:

– Что бы она ни сказала, это неправда! И никак это не связано. Парень есть, но он замечательный, а мама его видела только раз и уже решила, что он мне не подходит. Наговорила гадостей. Не знаю, как она тебе это подавала, но при мне в выражениях не стеснялась.

– Кнопка, я за тебя, – примирительно сообщает папа. – Я просто спросил. Не могу же я игнорировать то, что она говорит. Познакомишь? Хочу составить собственное мнение.

Отворачиваюсь к окну и вцепляюсь пальцами в рукава куртки. Он за меня. Ну, конечно. Если бы он только мог быть рядом всегда, когда мне нужен.

– Познакомлю. Только не сегодня. Ты надолго вернулся?

– Пока не знаю, – я на папу не смотрю, но тон у него какой-то деревянный.

Так же, не глядя, киваю.

Вспомнив про все неотвеченные сообщения, пишу Алине, что встречусь с ней в аудитории, и намекаю, что у меня есть новости. Долину пишу короткое «конечно». Не знаю, как теперь себя с ним вести.

Папа тормозит у ворот колледжа, я чмокаю его в колючую щеку и выскакиваю из машины. На крыльце вижу Ярика. Кажется, нужная информация еще не успела пройти через мозг, а сердце уже ускоряет ритм. Кажется, и папа видит парня, поэтому не торопится уезжать, но не могу же я его прогонять, в конце концов.

Взбегаю по ступенькам и неловко замираю перед Шмелевым. Он улыбается. Серые глаза, ямочки на щеках, лукавство во взгляде. В одной руке стаканчик с кофе, в другой маффин.

– С черникой, – поясняет он и тут же притягивает меня к себе.

Коротко, но крепко целует. Потом сразу подносит к моим губам кекс. Рот тут же наполняется слюной, но я отклоняюсь.

– Я не голодная, Ярик.

– Ешь, или никуда не пущу.

Повертев головой, сдаюсь и откусываю маффин. Потрясающе! Он такой свежий и мягкий, что я закатываю глаза от удовольствия.

– От моих поцелуев ты такой довольной не выглядишь! – хмыкает Яр, но снова заставляет меня откусить.

Вспомнив про папу, резко оборачиваюсь на его машину. Прищуриваюсь, силясь разглядеть его за бликующим стеклом. Мне кажется, что он показывает мне большой палец, но с моим зрением в этом нельзя быть уверенной.

Как бы то ни было, после этого призрачного жеста он уезжает.

– Кто это? – хмурится Шмелев.

– Папа приехал из командировки, подвозил меня.

– Надо было, наверное, поздороваться.

– Еще успеешь. Он хочет с тобой познакомиться, – смущенно говорю я.

– Да? Ты про меня уже рассказала?

Не хочу портить утро, поэтому не говорю, что за меня это сделала мама. Вместо этого шучу, понизив голос:

– Конечно, Яр, про тебя хочется всему свету рассказать.

– Ну ты и врушка, – снова протягивает мне маффин.

– Я больше не буду.

– Последний кусочек, Жень. И пойдем. Давай, а то опоздаем.

Я снова кусаю, старательно жую, запиваю кофе.

– Ну что, готова?

– Как пионер.

– Тогда идем.

Я одергиваю куртку, и мы заходим в колледж, взявшись за руки. В холле, несмотря на время, много народу. Я почти никого лично не знаю, но это не мешает им пялиться на наши переплетенные пальцы. Это все Шмелев. Это он своим магнетизмом притягивает к себе взгляды. А теперь получается, что и ко мне.

Кислорода резко становится меньше. Ярик сжимает мою ладонь сильнее, и я опускаю взгляд в пол. Только бы они не подумали, что я новая бабочка-однодневка!

Мое собственное тело меня предает. Мышцы застывают. То становятся мягкими, то наоборот деревенеют. Неловко ковыляю к гардеробу. Хорошо, что Яр крепко держит меня за руку, иначе уже упала бы или со свойственной мне запредельной грацией вильнула в сторону и воткнулась головой в кадку с деревом.

Шмелев разворачивает меня к себе и расстегивает молнию на моей куртке. То ли видит, что сама я не в состоянии, то ли просто заботится. Он отдает наши вещи, берет меня за плечи, целует в лоб, а потом нежно прихватывает мои губы своими. Подаюсь вперед и на секунду забываю, что все смотрят. Боже, да я на сцене так не нервничала. А хотя… чем это отличается? Я поднимаю руки и обнимаю Ярика. Пусть смотрят. Я знала, что так будет, я к этому готовилась, я почти это репетировала. Будем честными, мы со Шмелевым репетировали поцелуи много часов. То же самое, что и выступать.

Он кладет руки мне на поясницу и крепко прижимает к себе. Разорвав контакт губ, соприкасаемся лбами.

– Умничка, – выдыхает он шепотом.

Я улыбаюсь. Прижимаюсь щекой к его груди и чувствую, как он целует меня в макушку.

– Идем! – решительно говорю я и тяну Ярика за собой, взяв его за руку.

Все-таки спотыкаюсь и заваливаюсь вперед, но он ловит. Удивительно, но я не смущаюсь, мне удалось перестроиться. Смеюсь. И Яр мне вторит мне, прижимая к себе:

– Совсем тебя нельзя выпускать из рук.

– Так не выпускай.

Он снова касается губами моего лба, и мы поднимаемся по лестнице. Через пару ступеней я не удерживаюсь и бросаю взгляд через плечо. Возможно, он выходит чуточку самодовольным. Самую малость. Но я удостоверяюсь, что все смотрят, и отворачиваюсь обратно. Пока поднимаемся, даю себе передышку и думаю. Обычно Шмелев с девушками ведет себя не так. Я видела, как он по-хозяйски обнимает их за бедра. Как он целуется, особо не заботясь о том, насколько откровенно и неуместно это выглядит. Как морщится и отворачивается, если не хочет ласки в этот конкретный момент. И хоть, перебирая все эти воспоминания, я чувствую ощутимый укол ревности, я все же понимаю самое важное. Я никогда не видела его нежным, заботливым. Никогда он не был действительно заинтересованным в девушке. Никому не помогал снять куртку. Не смеялся искренне. Не целовал волосы. Кажется, я действительно особенная. На секунду зажмуриваюсь. Страшно. Думать об этом страшно. Вдруг ошибаюсь? Вдруг все изменится?

– Жень?

– А?

– Все хорошо? – обеспокоенно заглядывает Шмелев мне в глаза, уводя чуть в сторону на очередном пролете.

– Перенервничала, – заставляю себя улыбнуться. – Не хочется, чтобы считали… ну, что у нас с тобой все несерьезно.

Договорив фразу, нервно закусываю губу. Дурочка. Он разве говорил, что у нас все серьезно?

Не давая ему возможности заговорить, продолжаю сбивчиво трещать дальше:

– То есть я не знаю, как все получится, я вообще другое хотела сказать! Тебя часто в колледже видели с девчонками, я же не зря называла их бабочками-однодневками, ты ведь понимаешь? Мне было так неловко сейчас, а больше всего почему-то переживала, что все подумают – я такая же.

Ярик наклоняется и целует меня. Скользит рукой на затылок, прижимает к себе крепче.

– Я понимаю, Жень. У меня идиотская репутация, извини за это. Я думаю, они сами все увидят, когда пройдет два дня, а мы все еще будем вместе.

– Шмелев! – шлепаю его по спине ладонью. – Такой ты дурак.

– Твой дурак, Жень. Перестань, пожалуйста. Нам и так было не очень просто, давай не будем думать еще о каких-то стервятниках из колледжа?

Киваю и удивляюсь тому, насколько это простой совет. И как все-таки сложно будет ему следовать.

Подходим к аудитории и останавливаемся у дверей. Они закрыты, значит, пара уже началась. Ярик снова сжимает мою ладонь, спрашивает:

– Это уже не так страшно, верно? Это же наша группа.

– Да. Именно они видели лучше остальных, как сильно мы друг друга ненавидим, – фыркаю.

– Черт, я не подумал.

– Видимо, в ближайшее время нам нужно перестать думать.

Стискиваем ладони и заходим.

– Шмелев, – обличительно выдает препод, – снова опаздываем?!

Ярик обворожительно улыбается:

– Здравствуйте, Антон Палыч!

Математик собирается продолжить его отчитывать, но вдруг видит меня:

– Гольцман? Проходите. Только быстро.

– Ты за этим со мной встречаешься? – шепчу я, пока мы идем по проходу к своим местам.

– Именно.

Я поднимаю взгляд и вижу, как вся группа, словно единый организм, засекает наши переплетенные пальцы и начинает это обсуждать. Алина округляет глаза и практически подпрыгивает на месте от нетерпения. Тит ухмыляется, подпирая голову ладонью. Явно наслаждается тем, что видит. И тем, что сам уже в курсе происходящего. Снова краснею и смущаюсь, но переношу это уже легче. Около моей парты Яр быстро целует меня в висок, что, несомненно, видят все остальные, и садится сзади.

Я достаю тетрадь на кольцах, пенал с ручками. На Харитонову стараюсь не смотреть, потому что она точно изрешетит меня вопросительными взглядами. Когда наконец раскладываюсь, подруга практически наваливается мне на плечо и шепчет:

– Женя! Вы что, встречаетесь?! Почему ты не сказала? А я думала, почему ты пропала?

Я прыскаю себе в кулак:

– Алин, перестань.

– Ага, конечно, жди! – взволнованно тарахтит она мне в ухо. – Как будто я могу перестать! Я сейчас из лекции ни одного слова не услышу. Подумать только, Гольцман и Шмелев! Вы что, с ума сошли?

– Наверное, – отвечаю с улыбкой.

– Мне нужны подробности.

– Давай после пары?

– Хочешь, чтобы я умерла? – шипит она.

Я прячу в ладонь сдавленный смешок. Чувствую себя неловко, но вместе с тем реакция подруги мне приятна. Потому что в последнее время мы заметно отдалились – после разговора об Антоне. Теперь, очевидно, она расслабилась и вернулась к амплуа девочки-феи. Не знаю, насколько это все правильно. Я никогда не воспринимала ее как лучшего друга в том сакральном смысле, который культивируется фильмами и книгами. Мне нравилось, что мы легко общаемся, доверяем друг другу в меру личные вещи. Нам всегда было комфортно, Харитонова много раз оставалась у меня ночевать. Я у нее – ни разу. Знала, что у Алины дома несколько странная атмосфера, но глубже не лезла и на откровенности не настаивала. Наша дружба всегда была пластичной и невесомой. Стоит ли мне сейчас сделать выводы из произошедшего? Я не знаю. Наверное, меня бы устроил предыдущий формат. Может быть, оттого, что другого у меня не было. В школе никто со мной не дружил. Было бы глупо отказываться от таких теплых отношений только потому, что они несколько неполноценны. Или только поэтому и стоило бы?

Я хмурюсь и черчу в тетради квадраты.

Может, это Шмелев на меня плохо влияет? Мы вместе всего ничего, а я уже почти лишилась одного друга и всерьез обдумываю отношения со вторым.

Оборачиваюсь к Ярику, и он мне подмигивает, как будто только того и ждал.

– Пиши давай, – тычу пальцем ему в тетрадь.

Он ловит меня за руку и целует кисть. Я пытаюсь сдержать улыбку, но безуспешно. Он все еще меня держит, так что я наклоняюсь и щелкаю зубами рядом с его пальцами. Ярик приглушенно смеется и отпускает мою руку:

– Извини! Все, пишу. И ты тоже.

– Гольцман, – вдруг отвлекается от лекции препод, и я резко разворачиваюсь к нему, – вы можете не крутиться? Все мы понимаем новые вводные, но на учебе будьте добры забывать о личной жизни.

Несколько раз киваю, поджав губы. И правда, нужно вернуться к реальности. Я вообще упустила учебу из вида.

– Ну-ка сосредоточься, Гольцман, – пропевает Ярик сзади самодовольно.

Ну конечно! Это же из-за него у меня мозги отключаются! Чтоб его. Притягательный придурок. Мой чуткий зажатый мальчик. Боже, как же я влюбилась.

Щеки снова теплеют.

– Жень, – шепчет Алина совсем тихо, – ты выглядишь счастливой. Я этому очень рада.

И я искренне улыбаюсь. Может, раз мы с Яриком сошлись, и у нашей с ней дружбы есть шанс?

Когда пара заканчивается, нам предстоит пройти еще более сложный квест. Обычно на первом перерыве мы всегда встречались в столовой с Долиным. Разговор с ним можно откладывать бесконечно, но лучше покончить с этим сразу. Хотя я даже близко не представляю, что нужно ему сказать. Но, боюсь, не придумаю ни через час, ни через неделю. А значит, и медлить смысла нет.

Я излишне долго собираю свои вещи, и, когда мы остаемся в аудитории вдвоем, Ярик ловит меня в замок, упираясь руками в парту с двух сторон от меня.

Я коротко целую его в губы и отстраняюсь. Еще более сложная задача – сообщить Шмелеву, что мне надо поговорить с Антоном. Он же взбесится. Сто процентов!

– Женя, Жень, – бормочет он и пытается поймать мои губы.

– Подожди, – упираюсь ладонью ему в грудь, – Ярик, прости пожалуйста. Мне нужно… Да погоди же ты.

Смеюсь от его шального напора и позволяю поцеловать себя еще раз.

– Что тебе нужно?

– Поговорить с Долиным.

Мои руки лежат на его преплечьях, поэтому я точно чувствую момент, когда он весь напрягается. До последней мышцы.

– Зачем?

Дальше надо аккуратно. Я это понимаю не головой, а каким-то шестым чувством.

Осторожно провожу ладонями по рукам Шмелева. Тише, тише, зверюга, я не обижу. Заглядываю ему в глаза, стараюсь растопить своей лаской и уверенностью.

– Помнишь, мы это обсуждали?

– Не помню, – отвечает резко, смотрит настороженно.

Склоняю голову набок и продолжаю гладить его. Не попасть бы против шерсти.

– Ярик, ну помнишь же. Мы долго с Долиным дружили.

– Ты… – начинает Яр угрюмо.

Поспешно соглашаюсь:

– Я дружила. Но он всегда был рядом и намеков никаких не делал, или я их не понимала. Не важно. Последний разговор был скомканный, я ничего не объяснила и убежала. Так с людьми не поступают. Я по-хорошему хочу, понимаешь?

Помедлив, Ярик кивает. Уже хорошо.

Спрашивает:

– Что ты хочешь ему сказать?

– Я пока точно не знаю. Про нас с тобой. И что всегда видела в нем только друга, и это никогда не изменится. Может быть, мы потом снова сможем дружить.

– Ага, еще чего.

– Ты от всех предательства ждешь, мой хороший, – ласковое обращение вырывается само собой, и я тут же краснею, но понимаю, что ему нравится, – но не все вокруг хотят тебе навредить. Даже если у Долина и есть ко мне чувства, это не делает его дурным человеком.

– А ты, Жень, кажется, всех вокруг хочешь оправдать.

– Моя мама юрист, – со смехом пожимаю плечами, – может, это генетическое.

Шмелев наконец улыбается. Напряжение уходит из его взгляда, и я едва заметно перевожу дух. Уже не рычит мой злюка, расслабился. Мур. Мяу.

– Хорошо. Ты сейчас хочешь с ним поговорить?

– Наверное, нет смысла тянуть.

– Ладно. Иди.

Подныриваю под его руку и целую куда дотягиваюсь, в подбородок. Прижимаюсь щекой к его плечу, прикрываю глаза.

– Ластишься? – спрашивает он с улыбкой в голосе.

– Да. Уже скучаю.

– Тогда не уходи, Жень.

– Ярик, – укоризненно произношу я и отстраняюсь.

– Ладно-ладно! Беги, миротворец. Увидимся на паре.

– Ага, – подхватываю свою сумку, – только через пару, английский в разных группах.

Яр вздыхает:

– Забыл.

– А ты куда?

– Тита найду.

Я выхожу из аудитории и набираю Антону. Он отвечает после первого же гудка.

– Привет, Жень.

– Привет! – стараюсь говорить беспечно, но, кажется, ужасно фальшивлю. – Встретимся в столовой?

– Подходи, я уже тут.

– Бегу.

Действительно тороплюсь, сбегая вниз по лестнице, и стараюсь не обращать внимания на заинтересованные взгляды. Раньше я так людей вокруг не занимала. Слухи по колледжу разлетаются даже быстрее, чем я предполагала. И когда все успели пообщаться между собой? Действительно стервятники какие-то. Интересно, маме бы это понравилось? Ее дочь наконец стала популярной. Что только из этой популярности вырастет? Хоть бы не новый виток буллинга. Тогда будет окончательно ясно, что дело не в людях вокруг, а во мне самой. Никто не издевается над сильными. Слабость дети и подростки чуют моментально своим звериным нутром. Видимо, и мою трусливую заячью натуру видят за версту.

Хотела бы я быть такой же уверенной в себе, как Ярик. Неосознанно притормаживаю. Может быть, дело не в этом? У нас просто разные движущие силы. У меня – покорность. У него – злость. Мы в свое время обратились к разным богам за защитой.

Отодвигаю необычную мысль в сторону. Она помогает мне лучше понять Шмелева и, что неожиданно, даже себя. Но сейчас надо настроиться на другое.

Стоя в дверях, быстро окидываю взглядом столовую, вижу Долина за столиком в углу. Подхожу бодрым шагом, приземляюсь рядом с улыбкой, смотрю ему в глаза и… как-то внутренне гасну. Мы потом обязательно снова подружимся. Но сейчас – точно нет. Взгляд у него обиженный и почти обвиняющий. Но я этот груз на себя брать не готова.

– Как дела? – с той же ядовитой обидой в голове спрашивает Антон.

Неосознанно начинаю обороняться. Слова те же, что и всегда, но в тоне откровенно сквозит вызов:

– Хорошо. Ты как?

– Прекрасно.

– Ну здорово.

– Еще как.

Повожу плечом и откидываюсь на стуле. Вот как, значит, может все измениться.

Я молчу, и он говорит:

– Видел, что вы со Шмелевым теперь вместе.

– Да, вместе, – отвечаю ровно.

– Любопытно вышло. Так друг друга ненавидели, цапались все время, а тут сошлись.

– Наверное, в жизни и такое бывает.

– Думаешь, ты для него особенная? – с сарказмом озвучивает он мой самый главный страх.

– Мы разве об этом должны были говорить?

Долин игнорирует мой вопрос и уже не сдерживает поток своего болючего яда:

– А вы давно вместе? Мы с тобой пару дней назад в рестик ходили на восьмое марта. Тебя парень твой никуда не захотел пригласить?

– Ого, – выдаю вдруг искренне, – я тебя разве настолько сильно обидела, Доль?

– При чем тут обида. Я так, просто факты свел.

– Антон, давай по-честному? Прямо ты ничего не сказал, но дурака сейчас из себя не строй. Мы дружили. Я тебе доверяла. А потом оказалось, что у тебя ко мне, – кручу рукой в воздухе, подбирая слова, – какие-то другие чувства. Я догадаться о них должна была? Или непременно ответить взаимностью?

– Знаешь, что ты должна была сделать? Не использовать меня в своем долбанутом проекте, вот что.

Я потерянно хватаю ртом воздух. Становлюсь пунцовой – даже в зеркало смотреться не нужно. Черт. Мой нечестный поступок просто испарился из моей головы. Доля имеет полное право злиться. Я поступила просто отвратительно. А если бы знала, что нравлюсь ему, никогда бы этого не сделала, не спровоцировала бы. Но в этом ведь не было ничего ужасного, ничего! Хотя одно то, что согласилась использовать его, наши отношения – уже липко и неприятно.

– Не ожидала? – кривит губы Долин.

– Не ожидала, – соглашаюсь неожиданно легко.

Мы молчим, и он первый прерывает паузу:

– Скажешь что-нибудь?

– Мне очень стыдно, Антон. Я поступила плохо. Очень плохо. Может быть, будь мы только друзьями, было бы не так ужасно, но…

– Нет, малышка, – старое прозвище режет ухо, – разницы почти нет. Ты меня провоцировала ради своей выгоды. Так друзья не поступают.

Я киваю, склонив голову. Мне горячо и неуютно. Как будто температура подскочила. Только я не больна, мне просто стыдно.

– Прости, Антон. Это было подло. Мне было бы больно о таком узнать.

Я говорю искренне, но как будто все не то. Мне бы хоть подготовиться как-то, поискать слова, а не вот так с горячими щеками отводить взгляд.

– Ты права, это больно. Ты действительно так повернута на учебе, что все готова была на откуп отдать?

Грудная клетка сжимается, по спине летит холодок. Невесело усмехаюсь и наконец смотрю ему в глаза:

– Не такое уж я и чудовище. Просто иногда делаешь неправильные вещи и потом о них жалеешь. Я нашу дружбу на паре отстаивала. Говорила, что все эти стереотипы дурацкие, а мы, мол, с Долиным реально дружим. Хотела доказать свою правоту. Глупо! Понимаю, что глупо. Прости.

Он поджимает губы и испытующе смотрит на меня:

– С этой стороны я историю не знал.

– Доль, поступок правда ужасный, но я не хотела плохого. Ты ведь меня знаешь. Знаешь ведь? Скажи, что знаешь! – прошу сбивчиво.

– Да знаю, Жень.

– Ты обижен?

– Я сильно обижен. Но со своей стороны теперь вижу, что тоже был не прав. Извиняться не готов. Честно. Нам бы подумать обоим.

– О чем?

– Не знаю, может, просто остыть?

– Чтобы что? – упрямо допытываюсь я.

– Боже, Женя! Чтобы снова начать дружить! Я не социопат, я понимаю отказы. У тебя парень теперь. А я плакать по углам тоже не хочу, гордость имеется.

Интонацией стараюсь показать, что не напираю, а наоборот, сдаю назад:

– Я понимаю. Я не об этом.

– Да знаю я. Только все это переварить надо. Ты правда хотела доказать в проекте, что наша дружба, условно говоря, все переживет?

– Конечно, а как еще?

– Мне немного иначе преподнесли, – задумчиво выдает он, глядя в сторону.

Не просто отводит глаза. Смотрит на кого-то.

Сердце бахает в груди гулко и медленно. Не хочу следить за взглядом Антона. И все же медленно поворачиваю голову, уже зная, кого увижу. Но не хочу. Не хочу!

И я останавливаю себя. Наверное, мне слишком страшно. Закрываю глаза. Прикладываю к ним кончики пальцев. Горблюсь и выдыхаю.

– Все в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю, не отнимая от лица рук.

Да, все просто прекрасно. Новые блузки – это не новая жизнь. Худая Женя – все равно не идеальная Женя, которая всем нравится. Плохой поступок – это просто плохой поступок, все могут оступиться. Но паника уже растекается по венам, отравляя мою кровь.

Все, чего сейчас хочется – пойти в туалет и сунуть два пальца в рот. Это не спасет меня от предательства, но по крайней мере я не буду толстушкой, которую дразнят. Я буду стройной девочкой, которой не везет с друзьями. Но которой, может, хотя бы повезло в любви?

Наконец опускаю руки и выпрямляюсь. Щеки горят. Мне больно и страшно. Не здесь я хочу быть. Я хочу к Ярику.

Долин и правда хорошо меня знает. Потому что смотрит мне в глаза и улыбается. Широко и светло, как он умеет:

– Иди.

Я не спрашиваю, о чем он, я и так понимаю.

Поднимаюсь и уточняю с надеждой:

– Мы потом еще поговорим?

– Конечно, Жень.

Я киваю и торопливо хватаю сумку, отчего стул качается. Королева грации, чтоб меня.

– До встречи, малышка, – жизнерадостно кричит Антон уже мне в спину.

Я медленно оборачиваюсь и натыкаюсь на странный взгляд. Будто он делает это с какой-то целью. Он едва заметно кивает мне. И по инерции я доверяю Долину так же, как и раньше. Широко улыбаюсь и громко говорю:

– До встречи, Доля!

Пока поднимаюсь в «аквариум», меня немного потряхивает. Антон был прав, я не ожидала. И, хоть я запретила себе смотреть, точно знаю, кто сдал меня ему. Прохожу мимо туалета и каким-то невероятным усилием воли заставляю себя не свернуть туда. Нельзя. Страшно даже представить, что подумал бы Ярик, если бы узнал, что я с собой делаю. Пока мне удается зацепиться за эту мысль, а дальше разберусь.

Поздно соображаю, что надо было просто позвонить Шмелеву, но в нашем колледже не так много мест, где он любит проводить время, и я почти уверена, что найду его.

Еще с лестницы вижу макушку со взъерошенными волосами. Все внутри сладко сжимается. Мой. Сидит, развалившись в кресле. Смеется чьей-то шутке. Останавливаюсь всего на секунду, чтобы полюбоваться. И именно в этот момент Яру на колени заваливается девица.

Кажется, сейчас я слишком хорошо понимаю выражение «приросла к земле». Я горю, и платформа моих ботинок плавится, намертво склеиваясь с полом. Даже пальцем не могу пошевелить, в таком я бешенстве. Что она себе позволяет? Прищуриваюсь, навожу фокус. Судя по тому, что я помню, это Вика, любительница караоке. Никогда не общалась с ней лично, просто видела в коридорах. И на аватарке в ноутбуке у Шмелева, конечно.

Пока борюсь с внезапным параличом, вижу, как Ярик грубо отталкивает девушку. Презрительно кривится, что-то говорит. Уметь бы читать по губам. Девушка смеется и тянется к его плечу. Шмелев жестко отбрасывает от себя ее руку.

Я же наконец способна двигаться. Навешиваю на лицо самую милую улыбку и иду к компании на пуфиках. Там происходит какой-то разговор на повышенных тонах. Я так занята тем, чтобы удержать лицо, что почти не слышу отдельных фраз. Вижу только, что даже Тит бросает что-то Вике с издевательской усмешкой. К сожалению, это ее не смущает, и она запускает руку Ярику в волосы. Совсем отбитая?!

Я останавливаюсь за ее спиной и ласково спрашиваю:

– Вика, у тебя какие-то проблемы с координацией?

Девица прижимает ладони к груди и наконец делает несколько шагов в сторону. Некстати думаю о том, что грудь у нее как раз отличная, не то что у меня.

– В смысле? – спрашивает она, вздернув подбородок.

Игнорирую вопрос и с улыбкой поворачиваюсь к Шмелеву.

– Привет.

Он поднимается на ноги и ласково говорит:

– Маленькая, ты уже закончила?

Я заставляю себя не меняться в лице, тушу пожар ревности в грудной клетке. Борюсь с желанием вцепиться в волосы этой стерве. Упс. Приятно познакомиться, с этой стороны я себя еще не знала.

Но я прекрасно понимаю, что ругаться сейчас нельзя. Ни с ней, ни с Яриком. Нужно показать, что мне плевать.

– У-у-у, – тем временем тянет Ктитарев, – вот это взгляд! Гольцман, если бы можно было убивать глазами, нас бы всех тут уже не было!

Он радостно хохочет, и вся компания присоединяется. Тут же, кстати, сидит Игорь, кавээнщик. Тоже смеется и подмигивает мне.

Я отвечаю Шмелеву:

– Закончила. Идем?

Он кивает, быстро целует меня в губы, вызывая у компании новый всплеск эмоций и глупых выкриков вперемешку с матом.

Но прекращает Яр это так же ловко, как и спровоцировал. Просто говорит стальным тоном:

– Пацаны, речь.

Я же разворачиваюсь к Вике и добавляю побольше сахара в голос:

– Милая, если в следующий раз соберешься падать, найди свободные колени. Эти уже заняты.

Ярик смеется, уткнувшись мне в макушку, а Тит и вовсе звонко ухает, потрясая кулаком в воздухе.

Мы уходим, и Шмелев беспечно интересуется:

– Куда отправимся?

– Не знаю, – отзываюсь угрюмо.

Чувствую себя обессиленной. Все потратила на то, чтобы выдать на публику правильную реакцию. По крайней мере, на мой взгляд. Знать бы еще, что в действительности верно. Может быть, я вообще повела себя как идиотка?

– Разве не на английский?

– Что-то нет желания.

– Жень, – Ярик тормозит меня за локоть и разворачивает к себе, – ты обиделась?

Я огрызаюсь:

– Нет, Яр, обрадовалась!

– Ты ревнуешь? – уточняет он торжествующе.

Смотрю на него и хочу то ли поцеловать, то ли пощечину влепить.

– Чем ты так доволен, позволь спросить? – спрашиваю ядовито.

– Влюбилась, что ли?

– Ярик!

– А что? Не так? – он отходит, разводя руки в стороны. – Ты Язову одним только взглядом на клочки порвала!

– А что мне нужно было делать? Любоваться тем, как она на коленях у тебя сидит?!

– Так она не сидела. Ты же видела, что я ее оттолкнул.

Я вынуждена сдать назад:

– Видела.

– Ну а что тогда?

– Приревновала, – признаю нехотя.

Шмелев подходит и крепко меня обнимает. Нежно гладит по волосам, по спине. Говорит таким тоном, словно баюкает:

– Это даже приятно, Жень. Но лишнее. Мне и смотреть на других девушек не хочется.

– А чего они лезут? – выдаю по-детски обиженным тоном.

– Уверен, это скоро прекратится. Может, сбежим с пар?

– С ума сошел?

– Ты же староста, Жень, – искушает Шмелев, – даже пропуск можно не ставить в ведомости!

Я вздыхаю:

– Ты очень плохо на меня влияешь. Это неправильно.

– Иногда можно позволить себе расслабиться. Нельзя все время быть идеальной, ты так с ума сойдешь.

– Я и так уже чересчур расслабилась.

– Неправда. Но не бойся, я тебя научу.

Отстраняюсь как раз вовремя, чтобы засечь его хитрую улыбку.

Качаю головой:

– Тогда я тоже должна тебя чему-то научить.

– Уже учишь, маленькая.

– Чему?

– Не знаю. Но я меняюсь, разве это не заметно?

Вынуждена признать, что он прав. Может, это не просто влюбленность? Кажется, мы с ним действительно нужны друг другу.

– Так что? – Яр обхватывает мое лицо ладонями. – Сбежим?

– Но пропуски я поставлю!

– Похоже на компромисс, – ухмыляется он.

Мы идем в кафе и берем на двоих один огромный десерт. Мороженое с кучей взбитых сливок, вафлями и какой-то яркой посыпкой. Едим из одной тарелки, и я стараюсь не думать о том, сколько калорий сейчас получает мой организм. Чисто теоретически – на сколько я могу поправиться, съев даже треть этой тарелки? На три килограмма? На пять? Боже мой, я же раздуваюсь с каждой секундой!

– У тебя в роду были цыгане? – уточняю у Ярика.

– С чего ты взяла?

– Не могу понять, как ты меня уговорил на это.

– Просто умею убеждать, – сообщает он самодовольно.

– Я так и квартиру тебе скоро отпишу.

Шмелев смеется и касается моего носа ложкой.

– Эй! Она же грязная.

– Иногда можно немного испачкаться, Гольцман.

Откидываюсь на стуле и протяжно выдыхаю, смакуя непривычное ощущение сытости. Ну что за человек? Я давно не нарушала столько правил. Возможно, вообще никогда.

– Кажется, я сейчас впаду в диабетическую кому, – ворчливо выдаю я.

– Не бойся, я тебя спасу.

Игриво приподнимаю брови:

– Сделаешь искусственное дыхание?

Шмелев хмыкает и наклоняется ко мне через стол. Смотрит прямо в глаза и подтверждает, понижая голос:

– Рот в рот.

Несмотря на то, что сама это начала, смущенно вспыхиваю. Но все равно протягиваю руку и нежно глажу Ярика по щеке:

– Ты иногда такой дурачок, аж сердце щемит.

– Расскажешь мне про отца? – вдруг спрашивает он.

От такой смены темы и настроения я теряюсь. Свожу брови на переносице:

– Что ты хочешь знать?

– Все, что ты готова мне поведать. Мне интересно. Все-таки мне предстоит с ним познакомиться.

И для пущего эффекта он подпирает подбородок ладонями. Лучше бы на лекциях так внимательно слушал!

– Ну, – начинаю неуверенно, откладывая ложку, – я, конечно, больше папина дочка. Мне всегда с ним было проще. И он может найти ко мне подход в любой ситуации. Но папа очень много работает и почти всегда в командировках. Он пропускает все праздники, школьные выступления, да и обычные выходные. Редко бывает рядом, когда нужен мне.

– Но ты ведь можешь ему позвонить?

– Да, но… Наверное, я обижена на него за частое отсутствие. И таким тупым способом пытаюсь его наказать. Да и мама всегда на это давила.

Яр кривится:

– Это в ее стиле.

Пропускаю мимо ушей это замечание. Он за меня переживает, поэтому так на нее злится. Может, и мне стоило бы этому научиться.

– Вот, наверное, и все, – как-то безрадостно подытоживаю я.

– Ладно. Ну а… Как прошел разговор с Долиным?

– Долго же ты ждал, чтобы спросить.

– Терпел, – пожимает он плечами.

– Не очень. Он сердится. К тому же кто-то рассказал ему про проект. Я его понимаю, это действительно было нечестно с моей стороны.

– Кто рассказал? Ты знаешь?

На удивление, Шмелев не выглядит раздраженным при упоминании Антона. Его скорее волнуют мои эмоции и чувства.

– Почти уверена, – горько замечаю я.

Яр берет меня за руку и крепко сжимает:

– Расскажешь?

– Попозже, ладно? Пока не хочется.

Он не настаивает. Наоборот, переводит тему и всеми силами старается меня развеселить.

День мы проводим легко и беззаботно. Сидим в кафе, много гуляем. Снег наконец начинает таять, а солнце пригревает уже совсем по-весеннему. Мы обсуждаем все на свете. Ярик рассказывает, что Де все-таки собрался в санаторий, осталось только посадить его в такси этим вечером. Правда, все равно остается шанс, что он передумает, но мы надеемся на лучшее.

Когда вечером я, счастливая, возвращаюсь домой, то застаю там картину, которой не видела никогда в жизни.

Из колонки на кухне гремит музыка тридцатилетней давности. Я скидываю ботинки, иду на звук и вижу маму, которая танцует с бокалом в руке. Самозабвенно мотает головой из стороны в сторону, и сегодня ее укладка впервые не выглядит идеально. Делая очередной пируэт, она разворачивается и видит меня.

Кричит:

– А вот и моя девочка! Давай, зайка, присоединяйся!

Она что, пьяна?

Дело в том, что я никогда не видела маму пьяной. Она часто пьет вино дома, это утонченное зрелище не вызывает беспокойства, скорее умиротворяет. Обычно мама режет сыр, выкладывает на тарелку красивые крупные оливки и никогда не превышает свою норму в два бокала. Знаю, что с тетей Аленой в караоке или на даче они уходят в полный отрыв, но сама никогда этого не видела. А вот сегодня… Это просто какой-то перформанс. Я останавливаюсь в дверях кухни и смотрю на нее, открыв рот. Даже не забочусь о том, как в этот момент выгляжу. На маме не ее обычный шелковый халатик, а спортивные штаны и топ. Бросаю взгляд ей за спину и понимаю, что она выпила точно больше двух бокалов, скорее, две бутылки. Это же очень много?

Песня тем временем сменяется, и мама взвизгивает совсем по-девчачьи:

– Это моя любимая! Давай, Женя, ну же!

Свободной рукой она хватает меня за кисть и дергает на себя. Делаю пару шагов и отрешенно наблюдаю, как вино выплескивается на пол, пока она подпрыгивает на месте. Пытается заставить двигаться и меня. Но я, как заторможенная, только переминаюсь с ноги на ногу и позволяю ей мотать моей рукой в воздухе.

Мама самозабвенно подпевает колонке, которая, наверное, офигевает от этой вечеринки еще сильнее меня:

– Привет, ромашки! Кидайте деньги, читайте книжки! Дурной мальчишка ушел, такая фишка.

Потом ставит бокал на стол и хватает меня уже двумя руками. И я подчиняюсь. Танцую с ней, кружусь на месте, переплетаю наши пальцы, прыгаю и трясу головой. Как будто сама пьянею. Смеюсь, не сдерживаясь. Чувствую такую любовь и нежность к ней, совсем как в детстве. Когда мама была самой важной, а я была самой лучшей для нее. Громко кричим с ней на два голоса, не заботясь о том, чтобы попадать в ноты:

– Я не буду тебя спасать, догонять, вспоминать, целовать! Меньше всего нужны мне твои камбэки!

Песня заканчивается, и, наклонившись, мама упирается лбом мне в грудную клетку. Обе смеемся.

– Класс! – она отстраняется и прижимает ладони к красным щекам.

– Мам, а что за тусовка внезапная?

Она снова берет бокал и делает два солидных глотка. Ловит большим пальцем капли вина, сбегающие из уголка губ.

– Захотелось расслабиться. Ох, ну теперь лирика пошла! – восклицает она, вслушиваясь в музыку, и напевает тихо: – Са-а-амолет легко меня уносит…

– А где папа? – интересуюсь беспечно и сразу же понимаю, что сделала что-то не то.

Ее лицо искажается так, как будто я пальцем залезла ей в свежую рану.

Мама делает еще один глоток и опускается на стул. Произносит с таким трагизмом в голосе, будто не на кухне сейчас, а на театральных подмостках:

– А папа от нас уходит, зайка.

Закусываю губу и сосредоточенно сдираю зубами кожу. Зачем она так говорит? Мне не шесть, эта информация не ранит меня совсем уж катастрофически. Но зачем она так говорит?

– В смысле?

То ли под влиянием вина, то ли из-за того, что я впряглась в разговор, мама окончательно перевоплощается в кинозвезду.

Закидывает ногу на ногу, взмахивает бокалом, снова щедро поливая наш многострадальный пол.

– Да, вот так. Наш папа от нас с тобой уходит. Сегодня подали на развод. Он больше с нами жить не хочет, видимо, не мог вытерпеть и лишнего дня.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю и сама явственно слышу горечь в своем голосе.

– Зайка, ну он все решил. Не буду же я силой его удерживать.

Я выставляю вперед руку, пытаясь оборвать ее речь. Трясу головой. Потом хватаю со стола бутылку и делаю щедрый глоток прямо из горлышка. Закашливаюсь и сипло уточняю:

– Нет. Я не об этом.

– А о чем? – флегматично интересуется мама, никак не комментируя мое поглощение вина.

– Зачем ты говоришь, что он уходит от нас?

– А разве это не так?

Короткий обманчивый миг нашего единения тает, как мартовский снег. Она снова манипулирует, снова давит. Но теперь я это вижу и не собираюсь прогибаться.

– Не так. Он уходит от тебя. Мне жаль. Но использовать себя в вашей войне я не позволю.

– Зайка, нет никакой войны.

– Да, кроме той, которую ты сегодня начала. Он мой отец, и им останется. С детьми не разводятся, мам.

– Я ничего подобного и не утверждала.

– Как же, – невесело усмехаюсь я и сердито вытираю слезу, которая сбегает из правого глаза и катится по щеке.

Я бы тоже хотела так удрать сейчас.

Мама прослеживает этот мой жест и участливо складывает брови домиком. Это вызывает лишь вспышку раздражения. Почему нельзя быть искренней? Напейся, рыдай, кричи, что жизнь несправедлива! Даже это было бы лучше для меня.

– Я понимаю, что ты расстроена.

– Так это ты меня расстраиваешь, мам. Ваш развод – это ваше дело, меня вмешивать туда не надо.

Резко разворачиваюсь и наконец сбегаю. Иначе не смогу сладить со своими эмоциями. Единственный глоток сухого вина жжет горло и приятно греет желудок. Мой внезапный союзник в этой странной битве. Уже у себя в комнате я прислоняюсь спиной к закрытой двери и прикладываю пальцы к щекам – мокрые.

Разводятся. Боже мой. Что теперь будет?

Чувствую, что стремительно опускаюсь на дно. И дело не в том, что рушится наша семья. Она давно уже развалилась на куски. Я просто пытаюсь осознать, что эта новость может означать для меня. По всему выходит, что ничего хорошего.

Телефон вибрирует в заднем кармане джинсов и резко выдергивает меня в реальный мир. Рукавом вытираю нос и читаю сообщения, которые пропустила.

Я приближаю фото и вижу, что Де сидит в тачке бизнескласса, с чувством демонстрируя в окно Ярику свой средний палец. Несмотря на ужасное настроение, я громко смеюсь. Боже, этот дед просто потрясающий! Вытираю слезы, на этот раз выступившие от смеха.

Откидываюсь на спину на кровати. Бесконечную минуту просто пялюсь в потолок. Размеренно дышу, перебираю в голове наш с мамой разговор.

Потом беру телефон и пишу Ярику сообщение.

Не особенно понимая, что делаю, кидаю в рюкзак какието вещи типа белья и запасной футболки, а еще кладу свою рабочую тетрадь.

Выхожу в коридор и с непроницаемым лицом валю к входной двери. Мама выходит из кухни, когда я уже хватаю куртку.

– И куда ты собралась?

– Куда нужно, – отрезаю я.

– Женя! А ну вернись! Переступишь порог – сильно об этом пожалеешь!

– Удивительно, – выдаю мрачно, – я уже за порогом, но ничуть об этом не жалею.

– Женя, это просто смешно! Включи мозги! Куда ты? К Шмелеву? Ты хоть понимаешь, кто он такой?! – несется мне вслед.

Но я уже лечу вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Ботинки отбивают торопливый ритм, а сердце заходится странной дрожью. Не хочу быть дома, не хочу ее видеть. На минуту всего поверила в нашу связь, в нашу любовь. Но их уже не разглядеть за ее манипуляциями.

Сидя в машине, я достаю телефон и решительно открываю список контактов. Минуту вожу пальцем вокруг слова «папа», но в итоге нажимаю.

– Да?

– Пап, можешь говорить?

– Конечно, Кнопка, в чем дело?

– Пап, – тяжело сглатываю, – я могу жить с тобой?

Нервно расхаживая перед подъездом, кручу в пальцах электронную сигарету. Курить не курю, но и выбрасывать не хочется. Слишком большой у меня стаж, чтобы безболезненно от этого избавиться. Иногда все равно делаю несколько затяжек. Но не при Жене, ее расстраивать не хочется. Ведь она не просто так мне нотации читает, а действительно переживает.

Достаю телефон, чтобы еще раз проверить приложение такси. В этот момент падает сообщение от Тита.

Сплетники долбаные. Все, включая самого Ктитарева. Ненавижу всю эту тусовку, жадную до чужой крови. Мы в свое время с Вадиком с лихвой этого хлебнули. Он там не ради свежих сплетен, пусть не звездит. Там поначалу очень живо обсуждали его отца и все его загулы. Скидывали статьи и фотки. Мы регулярно с Титом ходили морды бить за это. Чаще, чем на лекции. Ну, тем, кого могли вычислить, интернет обожает анонимность. Потом до людей понемногу дошло, что чужое грязное белье нельзя полоскать безнаказанно. И притихли. А Вадик не успокоился. Шерстит, ждет на низком старте, когда его фамилию по новой трепать начнут. На самом деле он, конечно, прав, Гольцман лучше этого не видеть. А мне? Стоит ли мне почитать?

Снова открываю приложение такси. Ну слава богу, минута осталась, судя по карте, тачка стоит уже на ближайшем светофоре. Почему-то я очень нервничаю. Уверен, у Жени что-то случилось. Даже по буквам в мессенджере понял.

Подхожу к дороге и прячу электронку в карман, наскоро затянувшись. Брошу. Скоро брошу окончательно.

– Привет! – звонко здоровается Гольцман, выходя из машины, и наклоняется обратно в салон, – спасибо вам, до свидания. Да, и вам тоже.

Делаю несколько широких шагов и крепко ее обнимаю. Прижимаю к себе так сильно, что она пищит.

– Прости, – ослабляю хватку и нервно улыбаюсь, – просто соскучился.

– Я тоже.

– Ты как?

– В порядке, – стойко улыбается, но тонкими пальцами впивается в переносицу.

– Что-то случилось?

Женя сначала качает головой. Снова улыбается. А потом смотрит мне в глаза и как-то жалобно всхлипывает.

– Маленькая, – снова прижимаю ее к себе.

Она бормочет мне в куртку:

– Да все в порядке. Ничего ужасного не произошло. Просто родители разводятся, мама опять наговорила какой-то фигни.

Глажу ее по волосам, давая возможность высказаться. Но Гольцман замолкает, а я отчетливо понимаю, что у нее на душе есть что-то еще.

Произношу тихо:

– Даже этого достаточно, чтобы расстроиться. Не запрещай себе. Женька, ты не должна быть железной и без единой трещинки. Нормально плакать, переживать, вести себя глупо. Нарушать правила.

Она тихо хмыкает. Как будто ей семьдесят, а я, малолетка, пытаюсь учить ее жизни.

– Я позвонила папе. Спросила, могу ли я жить с ним. Он не ожидал. Сказал «не знаю», потом «надо подумать», и еще – «не уверен, что это хорошая идея». И все называл меня Кнопкой, будто это может все исправить.

За грудиной все тугими узлами закручивается от ее тона. Усталого и бесцветного. Чтоб они все провалились, эти безответственные взрослые. Почему, когда они должны помогать, то всегда только сбегают? Из разговора или из семьи. Не хочу таким стать. Достаточно ли одного только желания? Не знаю. Это только предстоит проверить.

– Наверное, твой отец действительно не ожидал. Мне кажется, вам стоит поговорить еще раз, уже не по телефону. И когда он все обдумает.

– Да. Но мне больно оттого, что ему нужно думать над этим.

Опускаю голову и целую Гольцман в макушку. Конечно, больно. Когда отвергают, всегда больно.

Она едва ощутимо дрожит в моих руках, и я вижу, что она замерзла. Дебил. Устроил допрос. Хоть весна и заявила, наконец, свои права, но мартовские вечера точно не созданы для прогулок.

– Идем, – тяну Женю за руку к подъезду.

– Идем, – соглашается она едва слышно.

В лифте я отхожу к противоположной стене. Мне кажется, Женя сейчас не настроена на физический контакт, поэтому не пытаюсь ее снова обнять. Она молча изучает свои ботинки блеклым взглядом. Руки опустила вдоль тела, пальцами вцепилась в рукава куртки. Только недавно мне казалось, что эта розовая куртка ее портит. Сейчас вынужден признать, что ее ничто не может испортить. Даже вещи, которые так старательно выбирала ее мама.

В квартире Гольцман разувается и как-то потерянно застывает в коридоре. Я нежно касаюсь губами ее щеки.

– Извини, у меня сильный бардак.

– Еще сильнее, чем обычно? – ее лицо смягчается, когда она выдает эту шутку.

Киваю:

– Да, когда Де уехал, я за пять секунд устроил тут свалку.

– Он доехал, кстати? Все в порядке?

– Мне водитель отписался – довез, поселил, проводил. Все хорошо. Думаю, он уже смотрит очередное молодежное шоу на своем планшете.

Женя откидывает голову и смеется. Тихо, но очень искренне. Может, не стоило отпускать деда в дом отдыха, если он так ее радует?

– Персоналу придется потрудиться, чтобы выгнать его на процедуры.

– Да, – подтверждаю серьезно, – скорее всего он забаррикадируется в номере до дня отъезда.

– А еду будут просовывать под дверь?

– Предварительно нарезая тонкими кусочками. Чтобы пролезла.

Гольцман снова отзывается смехом. Звонким и радостным, как колокольчик. Снимаю у нее с плеча рюкзак и кидаю на пол. Помогаю расстегнуть куртку. Спрашиваю:

– Хочешь чего-нибудь? Голодная?

Женя отвечает слишком поспешно:

– Нет, есть не хочу.

– Тогда придется себя пересилить, – хмурюсь и иду на кухню.

Она же совершенно точно не ела после того десерта в кафе. Что за упертая девчонка! Сколько раз надо сказать ей о том, что она красивая, чтобы Гольцман поверила? Чтобы перестала морить себя голодом? Ее отец лучше бы за этим проследил, чем по командировкам разъезжать.

Распахиваю холодильник и задумчиво изучаю полки со стройными рядами лоточков. Сегодня приходила Роза, наготовила на роту солдат, как обычно.

Наугад достаю несколько, открываю крышки, ставлю разогреваться. Женя в это время складывает грязную посуду в посудомойку.

– Эй, что ты делаешь? – пытаюсь поймать ее за руку. – Не нужно, я сам.

– Конечно, Шмелев, ты очень самостоятельный, я не сомневаюсь. Позволь немного тебе помочь, хорошо?

Она мягко отстраняет меня и продолжает убираться. Стыдно? Вроде бы да. Но скорее приятно. Женская забота для меня в новинку. Мама давно от нас ушла, а от Розы я старательно дистанцируюсь, мне претит сама мысль, что ее услуги оплачивает отец.

Пячусь к столу и как завороженный наблюдаю, как Гольцман легко находит нужные предметы. Каким-то образом понимает, где лежат кастрюли, а где – тарелки. Находит моющее средство и ловко протирает плиту и столешницу. Не хочу быть сексистом, но у женщин это что, в крови?

Микроволновка издает звуковой сигнал, заставляя вынырнуть из размышлений. Женя опережает меня, сама извлекает лотки и раскладывает еду по тарелкам. Заглядывает в холодильник, достает овощи и быстро нарезает.

– Это полезно, – поясняет, оглядываясь через плечо.

– И низкокалорийно?

Она нехотя кивает, на этот раз не глядя на меня:

– И это тоже.

Мы ужинаем молча, только бросаем друг на друга странные взгляды. Я думаю о том, как вышло, что я с разбега влюбился в эту девочку, которую терпеть не мог. Познакомил с дедом, спал у нее дома, а теперь вот привел к себе и позволил захватить кухню. А еще наслаждаюсь тем, как она ест. С аппетитом. А не так, как будто еда – это ее злейший враг. Интересно, а Гольцман о чем думает?

– Очень вкусно, – хвалит Женя с энтузиазмом, – ваша Роза просто молодец.

– Спорить не буду.

– Ярик, а твой отец, ты про него не рассказывал. Вы общаетесь?

Давлюсь куском мяса и натужно кашляю, Женя испуганно вскакивает на ноги.

– Нормально, живой, – выдаю хрипло.

– Точно?

– Нет, не точно. Если свалюсь замертво, вызывай скорую и делай искусственное дыхание.

– Рот в рот?

– О да.

Гольцман смеется и указывает на меня вилкой:

– Хорошая попытка съехать с разговора. Но все же? Если тебе неприятно, настаивать не буду.

– Да нечего рассказывать. Мама ушла, когда мне было девять. А папа – еще через четыре года. У него другая семья. Жена, дочка. Варя, – произнося ее имя, морщусь, – очень способная. Отец вечно выдает бесящие подробности. В какой сад пошла, как английский учит, как на лыжи встала.

– Лыжи?

– Скажи? Робот, а не ребенок.

– Ты ее видел?

– Нет. Только на фото.

Женя кивает и смотрит в тарелку. Дальше спрашивать не решается. Я только рад.

Мой телефон на столе начинает вибрировать, и я вздрагиваю. Отец. Почуял, что ли? Но это, конечно, не так, он просто хочет узнать про деда. Замечая, что и Гольцман скользнула взглядом по экрану, я принимаю вызов.

– Да?

– Ярик, привет, как ты? – спрашивает отец под аккомпанемент детского заливистого смеха.

– Лучше всех. Дед доехал, все нормально. Если он тебе не отвечает, значит, либо вредничает, либо уже уснул под телек.

– Ладно. Хорошо. Я волновался.

Я хмыкаю:

– Ну так не волнуйся. Будь с семьей.

И скидываю. Ни секунды больше не желаю слушать отзвуки чужой счастливой жизни.

Смотрю на Женю и ловлю укоризну в ее взгляде. Ну и пусть. Может быть, она скоро чуть лучше поймет мои эмоции. Хотя сейчас я не вижу в ней злости. Только смирение и тихую грусть. Отец собирается ее оставить, разве она не хочет разрушить весь этот мир? Мне хотелось именно этого. Смотрю, как она скребет вилкой по тарелке, как перекладывает еду с места на место. И постепенно до меня доходит. Пока я наказываю всех вокруг меня, Женя слишком занята тем, что наказывает себя.

Когда заканчиваем с едой, Женя так же ловко отстраняет меня и прибирается на кухне. Запускает посудомойку и прислоняется к ней бедром. Складывает руки на груди и улыбается. Спрашивает:

– Что?

Понимаю, что пялюсь на нее совершенно беззастенчиво и что она меня на этом поймала, но прекратить не в силах.

Качаю головой:

– Просто смотрю.

– Перестань.

– Почему?

– Ярик, ты меня смущаешь! – она прикладывает ладошки к щекам, и я смеюсь.

– Ладно.

Гольцман краснеет еще сильнее и сдавленно выдает:

– Что «ладно»? Ты же глаз не сводишь!

– Хочу смотреть на свою девушку, – пожимаю плечами, – что такого?

– Боже, теперь спрашивать еще более неловко, – бормочет она.

– Спрашивать о чем?

– Я просто… Я хотела сходить в душ, если это удобно, – она сбивается и дальше тараторит на предельной скорости, – чтобы завтра нормально выглядеть. И еще я взяла запасную футболку на завтра, но забыла, что нужно в чем-то спать. Сможешь дать мне что-нибудь?

Серьезно киваю, а потом не справляюсь с собой и начинаю улыбаться как последний идиот.

– Ужасно, Ярик, я и так вся горю, можешь так не улыбаться, пожалуйста!

Не нахожу ничего лучше, кроме как переспросить, понизив голос:

– Горишь?

– Ты просто невыносим!

Она срывается с места и бежит в мою комнату. Я же громко хохочу. Дурак, что с меня взять. Пользуюсь тем, что я на своей территории, но Гольцман слишком красива, когда стесняется. Румяные щеки, блеск в глазах, губы чуть приоткрыты, ловит ими воздух. Не смог отказать себе в удовольствии ее смутить.

Посмеиваясь, иду в гостиную, нахожу в шкафу большое голубое полотенце. На пороге своей комнаты останавливаюсь:

– Что ты делаешь?

– Убираюсь, – сидит на полу, поджав под себя ноги, – разнервничалась, надо было руки чем-то занять.

Вокруг нее стопками разложены мои вещи, которые до этого были раскиданы по комнате.

– Извини, я придурок. Не хотел, чтобы ты нервничала. Вот, это чистое полотенце. Сейчас дам что-нибудь переодеться.

Женя поднимается, забирает у меня полотенце, прижимает к груди и наблюдает, как я роюсь в своем шкафу. Достаю шорты со шнурком на талии и футболку:

– Годится? Затянешь, чтобы не свалились.

– Спасибо.

– Жень, не бойся, пожалуйста. Я всего лишь дурачусь, – подхожу и нежно обхватываю ладонями ее лицо, – со мной ты всегда в безопасности. Просто мне нравится, как ты краснеешь.

Она кивает, а потом шлепает меня по плечу:

– Довыпендриваешься. Я тоже могу тебя смутить. Посмотрим еще, кому из нас будет более неловко.

– Меня? – ухмыляюсь самонадеянно.

– Тебя, Шмелев.

Гольцман тянется ко мне, и я с готовностью целую ее. Хорошо быть с ней рядом. Так уже естественно. Почему именно с ней так?

Она делает шаг назад и хитро прищуривается:

– Думаешь, тебя невозможно смутить?

– У тебя не выйдет, – несомненно, провоцирую.

Так все искрит между нами, невероятно. Никогда сердце не сбивалось с ритма от одной лишь близости девушки. Кровь не просто циркулирует – несется, блин, галопом.

А особенно мощный фейерверк бьет в ребра, когда Женя выходит из комнаты, но на пороге притормаживает, повернувшись ко мне спиной. Полотенце и вещи кидает на пол, прямо себе под ноги. Берется пальцами за край своей майки и стягивает ее через голову.

– Женя-я-а-а-а, – выдаю на выдохе потрясенно.

Лямка нежно-голубого бюстгальтера, узкая спина, ямочки на пояснице. Это выстрел в голову. Меня словно паралич разбивает. С удивлением отмечаю, как теплеют щеки. Эта дерзкая выходка совершенно выбивает из равновесия.

Гольцман подхватывает свои вещи с пола и стрелой несется в ванную.

– Хулиганка! – кричу ей вслед, и она отзывается почти что дьявольским смехом.

Обожаю. Каждый раз, когда думаю, что уже ее понял, она выкидывает что-то такое, что добавляет новый штришок в ее портрет.

Стараясь не вслушиваться в то, как шумит вода в душе, застилаю постель свежим бельем. У Жени дома всегда так чисто, а у меня здесь бардак повсюду, стыдно, конечно.

Переодеваюсь в треники и футболку, приземляюсь на кровать с ноутбуком. Быстро разбираюсь с новым заказом на таргет. Наконец получается отвлечься от мысли, что Гольцман принимает душ у меня дома. М-да. Выходит, не получилось. Да блин, я же парень, она мне сильно нравится, я влюблен, было бы странно, если бы эта мысль меня не волновала!

Рассерженно щелкаю по тачпаду. Животное я, что ли? И так ее напугал.

– Ярик? – Женя останавливается в дверях.

Распаренная, красивая, некоторые прядки волос мокрые. Глаза огромные. Почему раньше не замечал?

– Я там полку освободил, можешь вещи туда сложить. Ну, если хочешь.

– Спасибо.

– Посмотрим что-нибудь?

– Мне надо материалы к завтрашнему семинару почитать. Тебе, кстати, тоже.

– О, этот поучительный тон! – усмехаюсь, наблюдая за тем, как она раскладывает вещи в моем шкафу.

Кто бы мне о таком рассказал. Я бы послал по определенному адресу, причем в обход. Это глупо, это совершенно на меня не похоже. Нет, конечно, я не какой-то закоренелый холостяк из типичных мелодрам, которые так любит Женя. Мне еще не так много лет. Просто я привык считать, что отношения мне не нужны. Все физические проявления были мне очень приятны, но мне никогда не хотелось обязательств, пусть в нашем возрасте они кажутся пустячными. И еще – до этого я не ревновал так исступленно.

– Ярик? – обращается ко мне Гольцман как будто уже не в первый раз.

– А?

– Я спрашиваю, будешь со мной учить?

– Нет, маленькая, вряд ли сейчас смогу во что-то вчитаться. Ложись рядом, – хлопаю по постели ладонью, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – а я пока поработаю.

Женя цокает языком и закатывает глаза:

– Какой взрослый серьезный мужчина!

– Ложись давай.

И она устраивается рядом вместе со своей огромной тетрадью. Что-то читает в телефоне, делает пометки. Шуршит страницами, листая конспект, беззвучно шевелит губами. Я кладу голову ей на колени и лениво шарюсь в ноутбуке. Добиваю еще один заказ, отписываюсь предыдущим клиентам по результатам. Потом просто лежу, наслаждаюсь Жениным теплом. Хорошо. Очень правильно. Не думаю, что в семнадцать нужно просто лежать рядом друг с другом, занимаясь каждый своим делом, но и мы с ней – не совсем обычные подростки. Мы как будто очень осторожно напитываемся этой близостью, стремимся подлечить друг друга. Как в компьютерной игре: ползунок здоровья становится зеленым.

По дыханию и движениям понимаю, что Гольцман уже закончила. Но я не реагирую, жду. Хочется, чтобы сама позвала.

Она медлит, потому что, видимо, стесняется.

– Ярик, – наконец окликает она тихо, практически еле слышно, – поцелуешь?

В момент я отбрасываю ноут и перекручиваюсь, чтобы встать на колени рядом с Женей, оказавшись лицом к лицу.

– Думал, ты не попросишь.

– А почему я должна просить?

Резко подаюсь вперед и целую. Может быть, чуть грубее, чем хотел. Крепко ее обнимаю. Она трясется, я дрожу, сталкиваемся зубами, но чувства неловкости нет. Нам очень хочется гладить друг друга, трогать. Я изо всех сил стараюсь не позволять себе лишнего. Но блин, это моя любимая девушка, в моей постели, как мне держать себя в руках?! Голова сейчас взорвется. Или сердце пробьет грудную клетку. Каждое движение губ – на разрыв. Вот-вот – и сдохну просто от того, как мне хорошо.

– Ярик, Ярик, – зовет Женя тихо, отстраняясь, – погоди, пожалуйста.

– Да, извини, – голос хрипнет, – прости, больше не буду.

Гольцман улыбается мягко, нежно, ведет кончиками пальцев по моему лицу:

– Нет, все в порядке. Просто иногда такой пожар, я не справляюсь.

Сердце щемит. Я не могу ее обидеть. Никогда бы не смог. Нужно быть аккуратнее, больше заботиться о ней, она такая хрупкая.

Перехватываю ее руки и крепко сжимаю. Говорю:

– Я понял. Все хорошо.

И мы ложимся рядом, много болтаем. Обсуждаем все подряд. Это не менее круто. Узнавать Женю еще лучше – самый настоящий кайф. И когда она меня слушает, старается дать свою оценку или просто смеется моим шуткам, все это просто чудесно. Нормально? Чу-дес-но. Как эти слова вообще в моей голове всплывают? Влюбленный дебил.

Так незаметно и засыпаем.

А на следующий день мы приезжаем в колледж вместе, и все становится еще хуже. Я думал, что интерес к Жене и нашим отношениям будет угасать с каждым днем. Но на деле выходит иначе. Охочие до крови гиены скалятся из-за каждого угла. Перешептываются, обсуждают. И беспрестанно, как говорит Тит, постят в чат новые подробности. При упоминании об этом внутри все закипает. Волна гнева накрывает с головой, и я уже не понимаю, ничего не понимаю. Мне нужно это читать? Нужно снова выискивать тех, кто льет грязь в идиотских пабликах? Я этим не унижу Гольцман?

Фоново я все время сильно тревожусь, особенно когда мы в колледже. Дома у нас все хорошо, тем более что Женя остается у меня еще на несколько дней, пока дед не возвращается из санатория. Разумеется, она в пух и прах ругается с мамой. Я, не сдержавшись, подсмотрел пару ее сообщений и еле договорился со своей агрессией. Мать такое писать не должна. Так уничижительно, так жестоко. Лучше уж полный игнор, который успешно практикует моя родительница.

Гольцман всего семнадцать, и по-хорошему ее мама могла бы ее просто забрать. Но она этого почему-то не делает. Может, слишком занята собственными переживаниями по поводу развода? Или готовит что-то посерьезнее? Стараюсь убедить себя, что она не вселенское зло, просто женщина, которая не может сделать ничего по-настоящему плохого, иначе моя голова взорвется от переживаний.

Еще одна головная боль – это социолог. Когда первый раз приходим на его пару, взявшись за руки, он одаривает нас таким выразительным взглядом, что Женя дышать перестает. Мы уже три раза меняли концепцию работы, а Гольцман все равно недовольна. В качестве компромисса она теперь в очередной раз перелопачивает теорию, а я сочиняю текст для опросника. Кто знал, что в итоге мы все равно к этому придем? Другое дело, что теперь Женя считает это недостаточно эффективным для работы на пятерку.

– Другое дело – эксперименты над людьми, да? – ласково поддеваю я, пока мы с ней сидим в кафе перед парами.

Теперь с этого начинаем каждый свой день. Хорошая традиция, мне нравится. А вот в колледж ходить теперь совсем не хочется, таскаюсь ради нее только.

– Яр! Ты зачем меня драконишь? – смотрит серьезно из-под ресниц.

Ауч. Наверное, не стоило так говорить, Женя ведь действительно волнуется.

– Не переживай, пожалуйста, так сильно. Это просто проект.

– Это экзамен.

Я закатываю глаза и отпиваю кофе. Гольцман молча смотрит, потом теплеет взглядом и берет меня за руку:

– Вообще-то это проект, из-за которого мы с тобой вместе.

– Рада, что была неправа?

– В смысле?

– Так ты хотела, чтобы мы с тобой подружились, – веселюсь я, – не делай вид, что не помнишь.

– А ты все время собираешься мне об этом напоминать?

– Конечно! До конца жизни, – тянусь через стол и чмокаю ее в нос.

– Завтра встретимся с папой?

– А он опять перенесет? Можно сразу прикидывать другие планы?

– Ярик, не язви, мне очень за это неудобно. Он обещал, что не перенесет.

– Конечно, встретимся, – соглашаюсь легко, – уже давно пора. Как с мамой?

Женя поджимает губы и сосредоточенно листает ежедневник. Всегда так делает, когда не хочет отвечать. Водит пальцем по страницам, что-то подчеркивает фиолетовым маркером.

Я не тороплю. Ем свой салат, подношу к ее губам вилку. Она поддается все еще со скрипом, но, кажется, уже легче, чем раньше. Все равно приходится следить за тем, сколько Гольцман ест. И, главное – действительно ли она ест, или просто возит еду по тарелке, разбивая на разные кучки и отвлекая меня трескотней. До сих пор не понял, честно говоря, насколько серьезно стоит воспринимать эту ситуацию.

– Нормально, – отвечает Женя в конце концов нехотя.

Дальше я не давлю, знаю уже, что не нужно. Просто протягиваю руку и заправляю ей за ухо светлую прядку.

Звякает колокольчик на двери, и я машинально смотрю на вход. Там стоит Долин.

Челюсти непроизвольно сжимаются, рука застывает в воздухе. Не появлялся же все это время, что ему сейчас-то нужно?!

Подаюсь вперед через стол и крепко целую Гольцман в губы, а затем откидываюсь на спинку своего стула, вызывающе глядя на Антона.

Он глаз не отводит. А потом… улыбается. Я немного теряюсь. Тем более, что он направляется прямо к нам. Вообще кофейня эта очень маленькая и удачно прячется во дворах рядом с колледжем. Студенты сюда обычно не ходят, потому что есть две другие точки чуть ближе. То, что Долин сюда заявился, точно не случайность.

– Привет! – говорит он радостно, и Женя, обернувшись, наконец тоже его видит.

Отвечает растерянно:

– Привет.

Я сдержанно киваю и подаю ему руку. Становится любопытно, зачем пришел.

– Я присяду?

Взгляд Гольцман стремительно перемещается к моему лицу. Она смотрит вопросительно, но не потому, что ждет одобрения, скорее просто не понимает, как правильнее будет себя повести.

– Конечно, – решаю за нас двоих.

Я этого парня не люблю, это все знают, включая его самого. Но по факту он ничего ужасного не сделал, глупо травить его только из-за своей ревности.

– Я вообще шутку подготовил, – говорит Долин, присаживаясь за наш стол, и выдергивает из кармана белый платок. Лениво взмахивает им из стороны в сторону.

Хмыкаю. Одобрительно киваю. Женя все еще потерянно хмурится:

– Антош, ты что-то хотел?

Она называет его так, как привыкла, когда они еще дружили. Я это понимаю. И все равно черная волна ревности обрушивается на меня. Хватаю Женю за руку и сжимаю пальцы так, что ей, должно быть, становится некомфортно. Она, кажется, считывает и касается моей щеки, прочертив замысловатый узор. Как будто написала что-то. Я задумываюсь, пытаясь разгадать слово, и теряю боевой настрой.

– Я с миром, как вы уже поняли, – Долин пожимает плечами и прячет платок в карман, – по делу пришел.

– Если это не криминал, готовы слушать, – стараюсь выглядеть беспечным.

– У нас через две недели кубок колледжей. Будем показывать ту же миниатюру, где Женя играла. Плюс еще две роли женские. Маленькие. Пацаны очень Женю просили. Нам с тобой комфортно. Играешь хорошо, часть материала знаешь, – он то обращается напрямую к ней, то поясняет какие-то вещи только для меня. Кажется, немного нервничает.

Я же пытаюсь подавить внутренний протест. Гольцман на сцене была хороша. Смотрелась органично и эффектно. Нельзя запрещать ей это, если она сама захочет. Да и вообще. Запрещать ничего нельзя. Женя – отдельный человек, у нее своя голова на плечах. Если мы хотим быть вместе, нужно помнить об этом. Не ломать, не подчинять, можно только попросить. Но и этого я делать не собираюсь.

Гольцман хмурится:

– Доль, я даже не знаю, ну какая из меня кавээнщица?

– Как оказалось, замечательная, – он снова открыто улыбается. – Придешь на репетиции пару раз, на редактуру одну нужно будет съездить. Недалеко, в наш ДК, там и кубок будет проходить. У тебя правда хорошо получается, и мы других девочек не захотели брать.

Мы с Женей переглядываемся. Чувствую, что ей хочется. Она говорила, что ей понравилось выступать. Именно поэтому я максимально закрываюсь и нейтральным взглядом скольжу по обстановке кофейни, которую и так прекрасно знаю. Гольцман сама должна определиться. Ей и так тяжело дается принятие любого решения, не хочу на нее влиять. Ей нужно учиться слушать себя и отстаивать свое мнение. Передо мной или перед матерью, не важно.

– Хорошо, – отвечает Женя тихо, но решительно.

Как будто заранее собралась бороться. Мне это определенно нравится. Снова думаю о том, что это может ей пригодиться в отношениях с мамой.

– А ревнушка твой не против? – со смехом интересуется Антон.

Я на пару секунд теряюсь. Никто еще не потешался надо мной так откровенно и так простодушно. Округляю глаза и чуть подаюсь назад, будто стремлюсь разглядеть его получше. Блин, что ни день, то новое испытание. Злость по привычке поднимается со дна души, щурится на свет, разглядывает Долина, прикидывая, куда его лучше ударить или как унизить. Гольцман, конечно, чувствует. Последнее время мы как будто только и делаем, что учимся чувствовать друг друга. Накрывает мою ладонь своей.

И я сдаюсь. Больно закусываю изнутри щеки, а потом сообщаю:

– Ревнушка почти в бешенстве, особенно из-за тупого прозвища. Но не против.

– Ярик! – она целует меня в губы, сжимает волосы на затылке, смотрит в глаза радостно и ласково. – Здорово! Придешь же на игру?

– Ну точно не пропущу.

– Я на минутку отойду, ладно? – говорит она мне, а потом поворачивается к Антону. – Я в деле. Круто, что позвали, я рада. Скинешь потом инфу про репетиции?

Вскакивает с места и идет в туалет. Почти уверен, что будет там смачивать ладони холодной водой и прикладывать к щекам, потому что переволновалась, а потом мокрыми руками соберет волосы в хвост.

Перевожу взгляд на Долина, который все еще остается за нашим столиком.

Зачем они все тут нужны? Разве нельзя, чтобы в наших отношениях были только мы?

А Антон, словно читая мои мысли, как-то враз становится мрачным, спрашивает:

– Чаты читал?

– Нет, я эту дрянь просматривать не собираюсь, – отвечаю резко, а потом нехотя добавляю, – слышал, что там какое-то говно. Женя, насколько я знаю, не в курсе.

– Пусть и дальше будет не в курсе. Остановить это невозможно. Но, если она это увидит, вряд ли справится.

– Ты ее недооцениваешь.

Долин жестко отрезает, снова взрывая меня изнутри:

– Я прекрасно ее знаю. Поэтому понимаю, о чем говорю.

– Я тоже ее знаю, – упрямлюсь, едва ли улавливая, что он имеет в виду.

– Слушай, я не претендую, честно, – Антон устало вздыхает, – волноваться тебе не нужно. Я вижу, как сильно Женя влюблена. Но просто вычеркнуть ее из жизни не готов.

– Откуда мне знать, что ты не собираешься ее просто дожать и дождаться?

– Ниоткуда. У тебя есть только мое слово. Но оно многого стоит.

Вцепляюсь в кружку с кофе и отстраненно наблюдаю, как белеют пальцы. Едва заметно киваю. Вообще не уверен, что он может увидеть это выстраданное движение, но он его замечает.

Долин поднимается на ноги и бросает напоследок:

– От чатов держи ее подальше. Не знаю, как. Но она не выдержит. За меня не переживай, вот тебе мое слово. Она мне только подруга. А тебя, вообще-то, поздравляю. Женя – прекрасная девушка, ты везунчик. Обидишь ее – пожалеешь.

Он говорит отрывисто, но я чувствую, что он много эмоций вкладывает в эти скудные короткие предложения.

– Долин, речь! – бросаю привычную ремарку. – Я ее люблю, обижать не планирую никогда.

А когда Антон уходит, упираюсь пальцами в виски. Наверное, я с ума сошел. Ну точно же. Люблю? Капец. Люблю. Оговорился, хотел поразить формулировкой, наврал. Да ведь?

Смотрю, как Гольцман возвращается за столик. Цепляюсь взглядом за шрамик на ее переносице. Она ударилась о большое блюдо, которое несла бабушка по коридору, было много крови. Женя плакала. Бабушки уже нет, блюдо стоит в каком-то серванте на даче, где я никогда не был. Осталась небольшая отметина. И именно она сейчас сигнализирует мне о том, что признавать попросту страшно. Люблю.

Никогда не думала, что мне может понравиться КВН. Мне казалось, это все настолько несерьезно, что и внимания не заслуживает. Но вот я уже с энтузиазмом бегаю на репетиции, выбираю одежду для выступления и пытаюсь балансировать между хобби и успеваемостью. Я ли это?

Ярик очень меня поддерживает. Ходит со мной на прогоны, когда может, или забирает после.

И это становится самым комфортным временем в моей жизни. Потому что, когда я возвращаюсь домой – там просто мрак. Отца нет, мама пьет вино и треплет меня морально. Допрашивает насчет оценок, все время язвит по поводу Шмелева. Я, если честно, едва справляюсь. Поэтому стараюсь проводить дома как можно меньше времени. В пятницу мы наконец встречаемся с отцом. Он уже сто раз переносил наш ужин, и я до последнего не верила, что он явится.

– Ярослав? – говорит папа, поднимаясь со своего места за столиком в углу нам навстречу, – очень приятно, Владимир.

– Взаимно, – Шмелев твердо пожимает ему руку.

Я волнуюсь. Была бы дома, металась бы по кухне и поправляла салатницы, но в ресторане это не представляется возможным.

– Пап, может, сразу что-то закажем?

– Кнопка, все хорошо, не нервничай, пожалуйста. Я взял на себя смелость сам сделать заказ.

Я послушно приземляюсь на стул. Смотрю на Ярика. Он выглядит непозволительно спокойным.

– Вы, значит, Ярослав, встречаетесь с моей дочерью? – интересуется папа, откидываясь на спинку стула.

– Встречаюсь.

– А фамилия у вас какая? – спрашивает, прищурившись.

– Шмелев.

И это простое слово вдруг производит странный эффект. Отец выразительно хмыкает, смотрит исподлобья. Взгляд мрачный, а улыбка становится кривой и неприятной. Такая реакция, очевидно, задевает Ярика, да и сама я не понимаю, чем это вызвано.

– Вам не нравится, как она звучит, – произносит Яр резко, – или вы знакомы с моими родителями?

– Знаком. Еще как.

– Расскажете?

– Нет ни малейшего желания, – папа крутит на блюдце полупустую кружку с кофе.

Я напряженно застываю на своем месте с ощущением, что надо мной сгустились грозовые тучи. Почти даже чувствую, как пахнет дождем, мокрой пылью и скандалом.

Накал немного сбивает официант, который приносит заказ и неловко шутит о погоде, будто прочитав мои мысли.

Через мучительные пять минут тишины, когда мои мужчины едят, а я хаотично перемещаю еду по тарелке, отец наконец снова заговаривает.

Уже мягче, но все равно с каким-то непонятным мне вызовом:

– Ладно, Ярослав, расскажите о себе.

Шмелев пожимает плечами:

– Даже не знаю, что. Работаю таргетологом, учусь. Живу с дедом. Дед у меня классный, тут поддеть даже не пытайтесь.

– Я и не собирался.

– Вот так сюрприз, – изгибает бровь Шмелев, отпивая лимонад.

Папа усмехается и интересуется будничным тоном:

– Какие планы на Женю?

– Жениться. Сейчас просить вашего благословения?

– Дерзить мне незачем, – отец направляет на Ярика вилку.

– Просто отзеркалил ваш тон.

Папа неодобрительно и обреченно вздыхает, но молчит. Как будто начал понимать, что не прав, но отступать не собирается.

– Послушайте, – вдруг произносит Ярик, отложив приборы, – я вижу, как Женина мама реагирует на наши отношения. Да и вы от меня не в восторге, судя по всему. Но я вашу дочь люблю и никогда не обижу. Может быть, только тем, что однажды забуду про какую-нибудь годовщину или вроде того.

Я застываю над своим салатом. Что он сказал? Глупо, так быть не может. Он бы признался в чувствах мне первой. Бред какой-то.

– Ладно, Шмелев Ярослав, – отец приглушенно смеется, – живи.

Не так я представляла их знакомство, конечно. Не то чтобы они должны были стать лучшими друзьями, но к такой токсичности я была не готова. Живи. Вот так подарок с барского плеча.

И, видимо, чтобы окончательно меня добить, Яр невозмутимо выдает:

– Женя говорила, что хотела бы жить с вами.

Я готова сквозь землю провалиться. Ну зачем?! Хватаю ртом воздух, как будто я одна из рыб в этом ресторане, которую вытащили из аквариума и шмякнули на стол.

– Я очень много работаю, – нехотя поясняет отец.

– Ей семнадцать, она найдет, чем себя занять.

– Вот именно, ей семнадцать, как я смогу контролировать ее на расстоянии?

– Если вы уедете, она будет жить с матерью тоже безо всякого контроля. Уверены, что это ей на пользу?

– А вот это уже совсем не твое дело, – папа наконец перестает высокопарно обращаться к Шмелеву на «вы», но я этому уже не рада.

– Эй, – вырывается у меня.

Отец и Ярик синхронно поворачиваются ко мне. Класс, хотя бы заметили, что я здесь, с ними за одним столом.

– Я еще тут, и я вас слышу, – напоминаю, перебегая взглядом от одного к другому.

– Извини, Кнопка.

– Извини, маленькая, – тут же сдает назад Яр.

– С мамой мне плохо. Это правда. Но не смертельно. Если вариантов нет, то проживу. Заставлять тебя, пап, брать на себя такую ответственность я не буду. И вообще это тупо, упрашивать не собираюсь. Я не кот, которого некуда пристроить.

– Жень, мы с тобой потом это еще обсудим, хорошо? – говорит папа. – Пусть все уладится сначала.

Я откидываюсь на спинку стула и напеваю про себя – «Приве-е-ет, ромашки».

В этот момент понимаю, что выросла. Мама и папа больше не видятся мне непоколебимой опорой и защитой. Я сама должна нести ответственность за себя, не нужно ждать, что кто-то придет и все решит.

Поэтому я вдруг подскакиваю и беру Шмелева за руку:

– Извини, пап. Нам надо идти.

– Жень!

– Прости, но мне не нравится общий тон беседы, – произношу ровно. – Лучше мы встретимся, когда все будут готовы к нормальному разговору, а не к подростковой ругани. Кстати, если не хочешь со мной жить, то лучше так и скажи, меня от слова «потом» уже тошнит.

Я тяну за собой Ярика. Тот что-то бубнит мне в спину про счет, который мы не оплатили. Но я игнорирую.

Кричу через плечо:

– Скажи маме, что все хорошо. И чтобы не лезла.

Выскакиваю на улицу и делаю глубокий вдох. Не знаю, правильно ли поступила, но находиться за столом было уже физически невыносимо.

– Жень, ты в порядке? – спрашивает Ярик, обнимая меня.

– Какой-то тупой вечер. Не понимаю, что у папы с настроением, он обычно не такой.

Отстраняюсь от Ярика, делаю пару шагов по крыльцу, берусь рукой за холодный поручень.

– Может, у него просто плохой день.

– А у тебя?

– Что?

– Тоже был плохой день? Что за агрессия, Яр?

– Так не я это начал, – оправдывается он.

– Да я запуталась уже, кто там что начал! Просто хотела, чтобы вы познакомились, а вы там чуть не подрались. Еще и меня игнорировали, просто супер.

Он подходит, останавливается за моей спиной, накрывает своей рукой мою ладонь на поручне.

– Извини, пожалуйста.

Я подавленно молчу. Я тоже выступила не лучшим образом. Два импульсивных подростка и взрослый мужчина, который не может сладить со своими эмоциями. Зашибись компания.

– Хорошо, что вы еще не ушли!

Обернувшись, вижу на крыльце отца. Стоит в распахнутом пальто, устало отирает лицо ладонью.

– Пап?

– Слушайте, молодежь, я как-то по-идиотски себя повел. У меня сейчас много чего происходит, но это, конечно, не повод. Я приношу свои извинения. Давайте постараемся забыть этот неловкий час, разойдемся по домам и отдохнем. А потом встретимся еще раз и нормально пообщаемся.

– Договорились, – Шмелев первым протягивает папе руку.

– Ярослав, у меня с твоим отцом свои отношения. Я не должен был переносить на тебя.

– А я не должен был вам хамить. И лезть со своими советами.

Папа кивает, они жмут друг другу руки, а я прикидываю, что могли не поделить наши родители. Что-то по работе? Монтекки и Капулетти, блин.

Папа целует меня в щеку, чуть царапая своей щетиной:

– Прости, Кнопка. Обещаю, в следующий раз все будет нормально. Поведу себя как твой отец, а не как уставший идиот.

Я разглядываю его осунувшееся лицо. Так была занята собственными переживаниями и их перепалкой, что не заметила, что он и правда неважно выглядит.

– Вас подвезти? – спрашивает папа, хлопая себя по карманам.

Я качаю головой:

– Мы еще прогуляемся.

– Тогда до встречи, – он наконец отыскивает ключи от машины и сбегает по ступеням вниз, широким шагом направляясь к парковке.

Провожаю взглядом его ссутуленные плечи и чувствую щемящую жалость из-за того, как все получилось. С их браком, с нашей семьей и даже с этим ужином. Надеюсь, в следующий раз, если он будет, все пройдет лучше.

– Не знаешь, что между нашими отцами произошло? – спрашиваю Ярика, когда мы идем домой через сквер.

– Понятия не имею. Наверное, это и хорошо. Не наше дело.

– Да, – киваю, задумчиво прикусив губу, – просто стало любопытно.

Еще какое-то время идем молча. Я все перебираю в голове некоторые фразы, которые сегодня были сказаны явно на эмоциях. Уговариваю себя молчать и ничего не выпытывать. Потому что не нужно задавать вопросы, если не готов услышать ответ. А потом по обыкновению выпаливаю то, что собиралась держать в себе:

– А что за ерунду ты сказал насчет «жениться»?

Господи, как будто я вообще не в состоянии держать рот закрытым. И ведь каждый раз так!

– А что, не хочешь за меня замуж? – интересуется Шмелев буднично.

– Ты, наверное, хотел папу как-то уколоть? Но ты, пожалуйста, так больше не шути.

– Понял. В следующий раз заговорю о свадьбе, когда будем к ней готовиться.

– Ярик!

Он смеется и крепче сжимает мою ладонь:

– Молчу, молчу!

– Ты еще кое-что там сказал.

– Что? – по глазам вижу, что он понял, о чем я, но старательно прикидывается.

– Сам знаешь.

– Нет. Напомнишь?

– Знаешь, иногда ты очень сильно бесишь. Прямо как раньше, – ворчу я и отворачиваюсь.

Ярик дергает меня за рукав куртки и прижимает к себе. Шепчет мне в макушку:

– Глупо вышло. Я хотел как-то по-другому. Если честно, вообще не собирался пока говорить.

– Почему?

– Страшно как-то, – откровенно отвечает он.

– Тогда пока не надо. Скажешь, когда будет уже не страшно. Ладно?

– Ладно, – он целует мои волосы и вздыхает.

А я думаю, что тоже обязательно скажу, когда сама перестану бояться.

Ярик провожает меня до дома, и я с привычным уже беспокойством открываю дверь квартиры. Тут же облегченно вздыхаю – мамы нет. Теперь я особенно люблю ее бешеный график работы.

Переодеваюсь сразу в пижаму. Сегодняшний вечер отобрал последние силы, и спать хочется невыносимо. Забираюсь под одеяло, беру с собой ежедневник, быстро записываю какие-то обрывки мыслей и эмоций. Уже больше по привычке, чем по необходимости. Закончив, кладу блокнот под подушку и сворачиваюсь калачиком. Думаю о том, что скоро все обязательно наладится. Может, мама перестанет так переживать из-за развода и успокоится. Может, я привыкну. А может, папа все-таки заберет меня к себе. Так и засыпаю – с надеждой на светлое спокойное будущее.

А на следующей неделе понимаю, что ничего хорошего уже не будет.

Я отлучаюсь с репетиции в туалет. Захожу туда одним человеком, а выхожу уже совершенно другим.

Стою в кабинке, застегивая неудобные кнопки на своем черном боди, и думаю, что выглядит это, конечно, красиво, но снимать и надевать каждый раз – сплошное мучение.

Хлопает дверь, и я с ходу погружаюсь в чужой диалог.

– В КВН вообще играют одни страшненькие девушки. Что им еще остается? Только шутить, – весело вещает какая-то девчонка.

Я застываю в неудобной позе. Это еще что за умозаключения?

– Ага, – подтверждает второй голос с почти осязаемым высокомерием, – но надо сказать, что сейчас она выглядит лучше. Фотки видела старые? Сегодня запостили.

– Капец просто! Интересно, Шмелев сам их видел? Есть консилер?

Пока вторая роется в сумке и комментирует свои поиски, я успеваю умереть и заново воскреснуть. Спину ломит, но я не разгибаюсь. Нельзя выдать свое присутствие. Хотя меня начинает трясти, а дыхание так сильно сбивается, что, кажется, весь колледж вот-вот услышит эти натужные хрипы.

– Прикольный, плотный такой.

– Мама в дютике покупала.

– Кайф, – от обсуждения консилера они так же легко переходят обратно, – такая она в школе пышка была, да? Очки эти еще, такой кринж.

– Не будут они долго вместе.

– Думаешь?

– Да стопудово. Она сейчас снова растолстеет, и привет. Ярик с такими не встречается.

– Да Ярик вообще ни с какими не встречается.

– Ага, – ядовитый смешок, – а с ней-то стал.

– Сбой программы. Такое бывает.

Они хихикают и наконец уходят, снова обсуждая макияж. Я упираюсь лбом в дверь кабинки и всхлипываю. Коекак разгибаюсь, трясущимися руками натягиваю джинсы. Меня колотит так, что воздух вокруг волнами расходится. Лезу в карман и с третьей попытки достаю телефон. Сажусь на унитаз, наплевав на брезгливость. Иначе на ногах не устоять.

Сегодня запостили фотки. Они так сказали. Я просто посмотрю. Просто проверю, какие. Просто. Проверю.

Путем нехитрых манипуляций я нахожу паблик со сплетнями нашего колледжа. И главная звезда на повестке дня там, вот сюрприз, я. Смотрю на фотографии, которые выложили сегодня. Мои школьные, максимально неудачные, я думала, их нигде не осталось, мы об этом позаботились. Мама позаботилась, если быть точной. Я действительно там немного полненькая, с круглыми румяными щеками. Краснеть при первой возможности всегда было любимым приколом моего организма. Дурацкие очки сидят криво, волосы в вечной косе, которая выглядит неопрятно. Кажется, это снимали после физкультуры. Вишенка на торте – кадр, где мне задирают юбку от школьной формы, демонстрируя трусы в розовых сердечках.

Все еще сидя в туалете, я зажимаю рот ладонью, и даже сквозь плотно сжатые пальцы у меня вырывается короткое рыдание. Две слезинки сбегают из правого глаза и падают мне на колено. Я листаю дальше.

Там есть еще фотографии, сделанные уже в колледже, исподтишка. Ракурсы, мягко говоря, не гениальные. Знаете, даже модель можно сфотографировать так, что она выйдет отвратительной толстой метелкой, что уж говорить обо мне. А здесь как будто нарочно старались. Ловили все: прикрытые глаза, по-дурацки поджатые губы, выглянувшую лямку бюстгальтера, как будто это преступление!

У меня в груди происходит что-то страшное. Какая-то бездна образуется так стремительно, что только успевай следить за крушением новой счастливой Жени.

Но я упрямо смотрю дальше. Нахожу фото, где Ярик кормит меня маффином. Подпись гласит «Шмелев откармливает новую девушку, чтобы был повод расстаться».

Есть и фото на сцене, снятое снизу, под коротким платьем видно мое белье. «Очень талантливо отыгрывает шлюху».

Они просто достали все хорошее, что у меня было, издевательски вывернули и выставили в таком свете, что я сама уже не понимаю, где правда, а где ложь.

Меня тошнит. Меня так, мать их, тошнит, что я едва успеваю развернуться и склониться над унитазом. Меня полощет долго и беспощадно. Я дрожащими пальцами собираю волосы, чтобы не испачкать, и отмечаю, что в этот раз мне даже пальцы в рот толкать не пришлось. Какая удача.

Наконец обтираю лицо туалетной бумагой и спускаю воду. Снова воспаленным взглядом впиваюсь в экран телефона. Меня чуть ведет в сторону, и приходится упереться рукой в стену кабинки, чтобы не упасть.

Читаю десятки комментариев. Большинство – анонимные. Торопливо глотаю оскорбления, мажу взглядом по выдуманным именам. И вдруг вижу знакомую аватарку. Это Алина. Мне приходится сосредоточиться и еще раз внимательно вчитаться, чтобы наконец осознать, что она пытается меня защитить.

«Удалите».

«Зачем вы это делаете, это же отвратительно!»

«Просто толпа тупых ревнивых баб, вам самим от себя не противно?»

«Совсем охренели??? Удалите немедленно, это нарушение неприкосновенности частной жизни! С этим в полицию можно идти, идиотки!»

От поста к посту подруга становится все более эмоциональной, и я пытаюсь зацепиться хотя бы за ее поддержку, но этого слишком мало.

Я уже тону и не могу представить, что может выдернуть меня на поверхность. Открываю дверь и вываливаюсь из кабинки к раковинам. Смотрю на себя в зеркало и вижу чистый животный ужас. Он так явно написан на моем лице, что я включаю холодную воду и остервенело пытаюсь стереть его со своей физиономии.

Дальше действую на автопилоте. Просто выхожу из колледжа, прихватив из гардероба куртку. Думаю о том, что, если меня сейчас сфотографируют, у них хватит добротного контента еще на несколько дней. Сумка, кажется, осталась в актовом зале, но мне глубоко плевать. Пишу Долину, что заболела и уехала. Потом отправляю сообщение Ярику, что встречать с репетиции меня не нужно, потому что я уже еду в такси домой. Вру и ему тоже, что заболела. Выключаю телефон и тащусь домой пешком.

В старой школе я пропустила полгода после скандала с фотографиями и моего нервного срыва. Ушла на домашнее обучение. Летом мама забрала мои документы, выкинула все мои вещи. Как раз тогда втроем со стилистом мы полностью обновили гардероб. Вплоть до трусов. Никаких больше розовых сердечек. Я просто соглашалась на все, верила, что с новой одеждой мы покупаем мне новую жизнь. Все лето провела в языковом лагере на Мальте. А в сентябре пошла в колледж, пообещав себе, что со мной больше никогда подобного не случится. Но все вышло гораздо хуже.

Я растерянно замираю на светофоре и пытаюсь понять, куда мне дальше идти. В голове так шумит, я совсем не могу сосредоточиться. Конечно, знаю дорогу домой, но обычно езжу на автобусе, а сейчас все вокруг как в тумане. Пропускаю зеленый, а потом еще раз.

Когда я уже готова разрыдаться, ко мне подходит девушка. Она выше и, кажется, старше меня. Не уверена, но, скорее всего, она наблюдает за мной уже несколько минут. Убирает от лица короткие светлые волосы и участливо, но цепко смотрит мне в глаза:

– Вам помочь?

Я качаю головой и чувствую, как дрожит нижняя губа. Очевидно, выгляжу не очень уверенно. Тогда девушка вздыхает, берет меня под локоть и переходит на ты:

– На ту сторону нужно? Ты дорогу переходить боишься?

– На ту, – отвечаю я и жалобно всхлипываю.

Прислоняю кулак к губам и позволяю перевести себя по переходу.

– У тебя случилось что-то? Обидели? – девушка наклоняется, чтобы снова пытливо заглянуть мне в глаза, когда мы уже стоим на тротуаре.

Беспомощно молчу. Если сейчас открою рот, то либо позорно разрыдаюсь, либо выложу все незнакомому человеку, что, на мой взгляд, не лучше. Кажется, она понимает, поэтому смягчает тон:

– Меня Света зовут. Света Манкова. Честное слово, я не маньячила, давай домой тебя провожу. Тебя как зовут?

– Женя, – с усилием проталкиваю через одеревеневшее горло.

– Ну вот, уже познакомились, считай, лучшие подружки. Где живешь?

Я послушно называю адрес этой странной незнакомой девчонке. Чувствую к ней необъяснимую симпатию, а может, просто так устала и растерялась, что очень хочу передать кому-то ответственность хотя бы за дорогу до дома.

И Света действительно ведет меня по нужному адресу. По пути рассказывает бесконечные истории о себе, своих друзьях, о волейболе, которым занимается. То и дело смеется своим же шуткам, запрокинув голову. Смех у нее громкий, искренний и какой-то щедрый. Если поначалу я слушаю девушку невнимательно, скорее, как радио, то к концу уже сама хохочу над выходками какого-то неведомого Миши Попова из ее компании. Удивительным образом она заслоняет своей энергетикой всю ту грязь, что я о себе прочитала. Хотя бы ненадолго.

У подъезда я аккуратно высвобождаю свою руку из ее хватки.

– Мы пришли. Спасибо большое, Света.

– Да не за что, – она отмахивается и достает телефон, – скажи свой номер.

Диктую цифры, а уже потом спохватываюсь:

– А зачем?

– Ну, обокрасть тебя хочу, ясно зачем! Шучу, расслабься. Я тебе смайлик в мессенджер кинула, – она поворачивает смартфон экраном ко мне, – напиши, как дойдешь, окей? Я немного повернута на безопасности растерянных девочек.

Последнюю фразу выдает так серьезно, что аж голос звенит. Я киваю. Улыбаюсь ей и захожу в подъезд. Повезло, что у меня дурацкая привычка оставлять ключи в кармане куртки, а то пришлось бы идти за запасным комплектом к соседям, а я сейчас совсем не настроена даже на минимальное общение. Отдала странной смешливой Свете Манковой все свои скрытые резервы.

Дома раздеваюсь, скидывая куртку прямо на пол. Мама на работе, папа с нами больше не живет, меня окутывает спасительная тишина. Рекс выходит в коридор так же безмолвно, всем своим видом намекая, что он будет молчать, но взамен и от меня потребует услугу.

Волочусь на кухню, где сыплю коту корм, промахиваясь мимо миски. Выпиваю стакан воды, а потом тут же наклоняюсь над раковиной и нажимаю пальцами на корень языка. Меня снова рвет. Голова гудит. Но напряжение, тем не менее, отпускает. Чувствую странное удовольствие от того, как саднит горло. Старательно споласкиваю раковину, умываюсь и проверяю кухонные шкафчики. Где-то здесь должно быть, у мамы всегда есть запас, я же знаю. Вот оно. Достаю початую бутылку вина и делаю глоток прямо из горлышка.

«Я немного повернута на безопасности растерянных девочек».

Она была ко мне добра, и игнорировать эту фразу мне не хочется. Включаю телефон и пишу Свете, что дошла домой.

Вижу, что пачками летят сообщения от Ярика и от Антона. Не вчитываясь, пишу обоим одну фразу: «Я ок, ложусь спать». И включаю авиарежим.

Делаю еще два глотка вина, передергиваю плечами. Прикрыв глаза, слежу за тем, как теплеет в пустом желудке. Убираю бутылку на место и иду к себе.

Там в одежде залезаю под одеяло и наконец проваливаюсь в неприятное липкое беспамятство.

Как будто издалека слышу, как хлопает входная дверь. Глаза не открываю и только глубже заползаю под одеяло. Это мама, конечно, больше некому. Не хочу сейчас с ней разговаривать и не готова еще выныривать из своей спасительной полудремы.

– Зайка, ты дома? – кричит она из коридора.

Я крепче зажмуриваюсь и молчу. Хочу исчезнуть. Сжаться в комочек, скукожиться, занимать как можно меньше пространства.

– Ты заболела? – спрашивает мама уже у меня над ухом.

Я вздрагиваю и мотаю головой. Потом киваю, накрываюсь одеялом до самой макушки, глухо говорю оттуда:

– Болит голова.

Она бесцеремонно просовывает руку и трогает мой лоб. Заявляет безапелляционно:

– У тебя температура.

Я начинаю извиваться, пытаясь скрыться от ее касаний, попутно прислушиваясь к себе. Боль – чувствую. Отвращение – в наличии. Ненависть – тоже на месте. Температура? Может и так. Но мне плевать. Вдруг понимаю, что я сейчас слишком оторвана от физического восприятия своего тела.

– Хочу спать, – стараюсь говорить твердо, но голос срывается.

– Конечно, зайка, – отвечает мама участливо, но не уходит, поправляет мою подушку.

Я начинаю трепыхаться, как придушенная птичка, в жаркой тесноте одеяла, где вдруг становится нечем дышать, и повышаю голос:

– Уйди, мам! Уйди! Я хочу спать!

Она зачем-то еще ворочает мою подушку, и меня накрывает такое бешенство, что я кричу, срываясь на визг:

– Уходи!!!

Наконец слышу, как мама поднимается и покидает мою комнату. А я обессиленно рыдаю, прижимая кулаки к глазам. Слезы и сопли заливают лицо, и я чувствую такое отвращение к себе, которое размазывает меня, разрушает до основания. Я слабая. Я отвратительная. Жирная, мерзкая, бесцветная. Пустышка.

Я отнимаю кулаки от своих век, отвожу чуть в сторону и бью себя по голове. Раз. Другой. Третий. Продолжаю, пока не начинаю испытывать ощутимую боль. Только тогда сдаюсь и, сломленная, снова выпадаю из реальности.

Выхожу из аудитории, где два с половиной часа пересдавал контрольную работу, и со злостью швыряю рюкзак в стену. Меня отпустили последним, специально дождавшись, когда придет дружок отца, Лев, мать его, Дмитриевич, и лично меня выслушает.

Спохватившись, поднимаю рюкзак и нахожу там телефон. Нормально, не разбил. Включаю его и проверяю время, Женя скоро должна закончить репетировать. Надеюсь, они сегодня не освободились раньше. Ну вот, она мне уже писала. Она и… Долин?

Моя тревога, которая в последнее время немного задремала, резко просыпается и за секунду разгоняет сердце до сверхзвуковой скорости. Что-то не так.

Срываюсь с места и несусь в актовый зал. Может быть, я нагнетаю, и объяснение очень простое. Может, Гольцман действительно заболела и уехала домой. Но, как ни стараюсь себя успокоить, все равно шестым чувством знаю, что происходит что-то нехорошее. На ходу набираю Жене, но телефон выключен. Пишу пару сообщений, они улетают, но не доставляются. Сердце колотится уже почти болезненно.

Когда залетаю в зал, вижу Долина. Он устроился на первом ряду, закинув ногу на соседнее сиденье, смотрит в телефон. Больше никого нет, видимо, вся его команда уже ушла.

– Антох? – на нервах обращаюсь к нему.

Он поднимается на ноги и идет ко мне. В руках у него сумка Гольцман и бумажный пакет с формой.

Подходит ближе, и я вижу его обеспокоенное лицо.

– Все нормально было, она просто вышла в туалет. А потом, спустя минут двадцать, присылает какое-то сообщение странное. Пока увидел, спустился, ее уже не было, и куртки в гардеробе нет.

Несмотря на то, что в этой ситуации он явно за меня, все равно чувствую ощутимый укол ревности. И еще досаду – это я должен был ее искать. А вместо этого торчал в душной аудитории с выключенным телефоном!

Долин приподнимает руку, демонстрируя мне Женины вещи:

– И оставила все.

– Думаешь, она увидела? – спрашиваю сразу о самом очевидном.

– Либо это, либо ее похитили инопланетяне, – невесело усмехается он.

И тут с разницей в несколько секунд наши телефоны сигналят похожим коротким перезвоном. Я читаю и разворачиваю телефон экраном к Антону. Он делает то же самое. Два одинаковых сообщения. В груди резко что-то обрывается, как будто я с обрыва лечу.

– Она точно видела, – резюмирую хрипло, борясь с приступом неконтролируемой агрессии.

А когда уже в такси я открываю эти ублюдские чаты, мне становится так мерзко, что хочется орать. Такой грязи я раньше не видел. Все эти фотографии, все комментарии абсолютно точно пробили дно. И если Гольцман нашла хоть один из этих пабликов, я даже представить не могу, что она почувствовала.

А я? Ну какой же дебил! Старался держаться от проблемы подальше, игнорировал, типа я выше этого. Граф, блин, недоделанный. Я должен был найти и прекратить это!

– У следующего подъезда остановите, – говорит водиле Долин, наклоняясь вперед между кресел.

Мы выходим и в мрачном молчании следуем к нужному подъезду. Там нам везет, дверь открывается, и на улицу выплывает манерная старушка с трясущимся животным на руках, в котором смутно угадывается собака.

– Вероника Пал-л-лна! – кричит Долин, с обворожительной улыбкой растягивая буквы. – Придержите дверь, пожалуйста.

– Антоша, здравствуй! Ты к Женечке?

– Мы к Женечке, – упирая на первое слово, заставляю себя радостно улыбнуться.

Старушка смотрит на меня с прищуром, я же продолжаю растягивать губы в самой лживой на свете улыбке. Но она этого не чувствует, смотрит на мои приподнятые брови, на ямочки на щеках.

Для верности я показываю вещи и поясняю:

– Женя в колледже оставила, мы с Антоном решили занести.

– Молодцы, мальчишки, – старушка наконец сторонится, пропуская нас в подъезд, и бормочет уже не нам, – ну вот, Муся, а раньше за мной пацаны бегали, ох как бегали!

Долин фыркает, я закатываю глаза. Посмеялся бы, но не до того сейчас.

Когда выходим на седьмом этаже, я жму на звонок, но ничего не происходит. Тишина.

– Она же дома? – спрашиваю, нахмурившись.

– Почти уверен, что да.

Упираюсь пальцем в копку звонка настойчивее, потом еще и еще раз. Наконец слышим, как открывается дверь квартиры, как кто-то идет по общему коридору. Но это не Женя.

Открывает нам ее мама. Под мышкой у нее зажат какой-то блокнот. Она поджимает губы и интересуется:

– Молодые люди, чем обязана?

– Мы к Жене пришли, – выдаю почти злобно.

Долин пытается выступить буфером, снова демонстрирует свою лучшую улыбку, которой только что сверкал перед старушкой на улице:

– Ольга Андреевна, мы просто проведать. И вещи ее принесли.

– Женя болеет, навещать ее не нужно, – отрезает женщина, – тебе, Ярослав, здесь вообще делать нечего. Антон, ты чуть позже можешь отдельно зайти. Один.

От злости меня почти трясет, чувствую, что вот-вот потеряю контроль:

– Давайте вы это решать не будете?

Женина мама надменно пожимает плечами:

– Просто передаю то, что сказала моя дочь.

Я не верю ни единому ее слову. И все никак понять не могу, как можно так вредить собственному ребенку?

Блокнот у нее под рукой чуть съезжает в сторону, и я узнаю яркую фиолетовую обложку.

– Это что, – сиплю на пределе возможностей, стараясь контролировать свое тело, – Женин дневник?

Долин протягивает руку и сжимает мое плечо. Я бы его оттолкнул, но если начну двигаться, то вряд ли сумею потом остаться на месте. Боюсь, что могу сделать то, о чем сильно пожалею.

Женина мама сбивается всего на секунду, но затем говорит с еще большим напором и с ужасающим ядом в голосе:

– Да! Показать, что она о тебе пишет? До чего ты ее довел?

Она раскрывает блокнот и подносит к моему лицу исписанные страницы. Я уже не могу сдерживаться. Агрессивно вырываю дневник из ее тонких пальцев и прижимаю к себе:

– Что вы несете? Это вообще никто читать не должен! Ни я, ни тем более вы!

– Ярик, Ярик, тише, – бормочет Антон, оттесняя меня в сторону.

– Разговор окончен. Женя заболела. Сюда уже едет врач, который привык с ней работать. В вашей помощи мы не нуждаемся.

Она проворно захлопывает тяжелую дверь, и все, что я успеваю, это рвануться вперед и садануть по холодному металлу кулаком.

– Ярик, – говорит за моей спиной Долин.

– Подожди, – выдавливаю из себя с трудом.

Выдыхаю с хрипом, но не могу вдохнуть. Упираюсь ладонями в дверь, склоняю голову, пытаюсь успокоиться и втянуть воздух, но ничего не выходит. Из груди вырывается утробный стон.

– Яр, ты как? Шмелев, твою мать!

Я же пытаюсь вспомнить то, о чем когда-то мне рассказывала Женя. Крепко зажмуриваюсь в затопившей меня панике. Старательно сканирую свои ощущения, перечисляю про себя, что именно чувствую. Когда понимаю, что появляется возможность вдохнуть, дышу так, как учила Женя.

Кажется, вечность спустя я поднимаю голову и наконец прихожу в себя. Злюсь, конечно же. Сейчас вообще не время для подобных приколов! Как там Женя говорила, паническая атака? Мне нельзя пропускать удары, не в этот момент.

– Порядок, – произношу хрипло.

– Придурок, – выдыхает Антон, – напугал меня жесть как!

– Извини, – приседаю, чтобы подобрать с пола блокнот, который вывалился из рук.

– Что это было?

– Баг. Не парься.

Заталкиваю дневник Гольцман в свой рюкзак. Не знаю, насколько ее мать все переврала, и знать не хочу. Я доверяю своей девочке и не буду копаться в том, что она записывала только для себя.

– Мне кажется или она куда-то головой отлетела? – интересуется Долин, большим пальцем указывая на дверь.

Я хмыкаю и подпираю дверь спиной:

– А ты видел ее адекватной?

– Нормальная женщина всегда была, вопросов не возникало.

– Про какого, на хрен, врача она говорила?

Антон качает головой:

– Слишком абстрактно прозвучало.

– Но как будто бы не терапевт, да?

– Очень сомневаюсь в этом. Психолог?

– Боюсь, что психиатр.

Долин кидает на меня ожесточенный взгляд:

– Думаешь, она совсем уж чудовище?

– Да не знаю я!

– Что будем делать?

Я хватаюсь пальцами за переносицу и сжимаю до боли. Пытаюсь думать, но, кажется, я слишком растерян. Очень сложно включить голову, когда тебе семнадцать, и хочется просто бессмысленно долбиться в дверь.

Наконец хватаю за хвост смутную идею:

– У тебя есть телефон Жениного отца?

– Нет, – он качает головой, – а у тебя?

– Тоже нет. Но, возможно, я знаю, где можно его достать.

Достаю смартфон и выбираю контакт, которому почти никогда не звоню первым. Долгих четыре гудка, и я слышу в трубке:

– Ярик?

– Привет, – я откашливаюсь, – пап.

– Что-то случилось? Дед в порядке?

Вопрос очень логичный, ведь если я звоню сам, значит, произошел какой-то апокалипсис. Ну, как минимум.

– Да, за Де не переживай, он живее всех живых и бодрее самого лютого подростка. Пап, у меня просьба. Я знаю, что у вас с Гольцманом есть какие-то терки, я лезть пока не хочу, но ты можешь дать мне его номер?

Отец молчит, так что на всякий случай я добавляю:

– Гольцман Владимир Ильич.

Наконец слышу, как он переводит дыхание и со смешком говорит:

– Ну, на память не назову. Но могу узнать.

– Узнай, – откашливаюсь и натужно добавляю, – пожалуйста.

– Перезвоню.

Убираю телефон от уха и смотрю на Антона. На его лице откровенно заинтересованное выражение.

– Мы что, в сериале? – спрашивает он.

– Да если бы.

– Ваши родители реально в контрах? По какой-то причине?

– Да, – снова соглашаюсь я, и мои губы против воли изгибаются в неприятной усмешке, – по какой-то.

– Ну, лезть не буду.

– Я бы и сам не влезал, – бормочу отрешенно.

Долин присаживается на пол, упираясь спиной в стену. Какое-то время смотрит в телефон и вдруг отшвыривает его в сторону:

– Твою мать, я же говорил, держи ее подальше от этих чатов!

– И как, по-твоему, я должен был это делать? К батарее пристегнуть и телефон отобрать?

– Да не знаю я… – Долин вздыхает, – просто бесит, что никто не смог ее от этого уберечь.

– Ее бы от собственной матери уберечь. Давай уж теперь заниматься этим.

Присаживаюсь рядом и закидываю назад голову, прочерчивая затылком холодную стену. В этот момент чувствую себя маленьким и беспомощным. Грудь изнутри как будто какой-то монстр процарапывает. Моя любимая девушка сейчас совсем рядом, и я знаю, что ей нужна моя помощь, но по факту я не могу вообще ничего сделать.

Телефон звонит, и, хоть я ждал этого, все равно вздрагиваю.

– Да?

– Записываешь?

Оборачиваюсь к Антону и отвечаю:

– Записываю.

Долин быстро соображает, достает свой смартфон. Так что отец диктует, я проговариваю вслух, а Антоха вбивает. Сверившись, папа уточняет:

– Готово?

– Да.

– Ярик, зачем тебе?

– Пап, давай не сейчас? Спасибо, что выручил.

– Хорошо. Яр, ты там аккуратнее, ладно? Наши отношения с Гольцманом не должны тебя касаться.

Потом мы молчим. Я чувствую, о чем он хочет спросить, и почему-то позволяю ему.

– У него ведь дочка с тобой учится?

– Учится, – подтверждаю бесцветно.

– У вас отношения?

– Раньше тебя не интересовали мои отношения.

Папа вздыхает, отчего в трубке шуршит. Я морщусь.

– Ладно, Ярик. Деду привет от меня. Не удивляйся, что Ленин… м-м-м, то есть Владимир Ильич не будет рад тебя слышать.

– Да я уж знаю, пап. Пока.

Я сбрасываю и позволяю себе усмехнуться. Ленин. Конечно, какое еще прозвище можно было ему дать.

Упираюсь ребром телефона себе в лоб и прикрываю глаза. Долин спрашивает:

– И что мы ему скажем? Что Женю силой удерживает дома ее мама? Не думаешь, что он нас пошлет?

Киваю и откидываю голову назад, несильно ударяясь затылком об стену:

– Может, и так. Но других идей у меня пока нет. Отпадет эта, будем штурмовать.

Антон хмыкает, а я набираю номер. Было бы проще, если бы отец мне его выслал, но в его прошивке как будто нет этой опции.

– Алло? – отзывается Женин отец отрывисто.

– Владимир Ильич, это Ярослав Шмелев, – начинаю говорить быстрее, чем успеваю подумать, иначе снова запаникую, – извините, что беспокою. Но я очень волнуюсь за Женю.

Дальше, как могу, излагаю ситуацию. Стараюсь рассказывать коротко и максимально отстраненно, не примешивая свою оценку.

– Здесь я и Антон Долин. Нас не пустили, но мы уходить не собираемся, – подытоживаю твердо. – Может, вы могли бы подъехать? Просто проверить, все ли в порядке? Ваша жена сказала, что вызвала для Жени какого-то врача. Мы забеспокоились.

Мгновение он молчит, потом бросает жестко:

– Выезжаю.

И отключается.

Я смотрю на Долина. Он пялится на меня. Очевидно, он слышал весь разговор, в подъезде тихо, а динамик телефона громкий. Наверное, они с Гольцман не так уж часто делились сокровенным последнее время, так что он выглядит шокированным. Но тем не менее решительным. Лучший соратник в этом сложном деле. Черт, не думал, что когданибудь буду радоваться тому, что Антон Долин участвует со мной в каком-то замесе.

Пока ждем ее отца, все еще пытаемся дозвониться до нее самой. И синхронно напрягаемся каждый раз, когда лифт, судя по звукам, приближается к седьмому этажу. Кто это? Случайный сосед, неведомый врач или Женин отец? Но раз за разом тревога оказывается ложной.

Облегченно выдыхаем, когда на площадку выходит Владимир Ильич. Подскакиваем на ноги, как долбаные синхронистки.

Он обводит нас суровым взглядом и с каждым здоровается за руку.

– Я правильно понял, что вы намекаете, будто Женю там практически заперли?

– Нет, – отвечаю поспешно.

Долин же снова включает режим обаяшки:

– Владимир Ильич, мы просто волнуемся. Знаем, что Женя ушла из колледжа и оставила вещи, ваша жена нам повидаться не разрешила. И в целом, прошу прощения, вела себя необычно для взрослого человека.

Я, хоть и стараюсь подражать доброжелательной манере Антона, все равно сразу проваливаюсь в агрессию:

– Женя вам говорила, что с матерью ей плохо. Она читала дневник дочери, не пускает в квартиру ее близких, говорит о каких-то врачах. Вы нас поймите, нам просто неспокойно.

– Мы вещи принесли, она их даже не забрала, – тихо добавляет Антон.

– Значит, так. Оба отойдите на лестницу. В идеале свалите вообще отсюда. Пацаны, эти дела семейные – не вашего ума дело. Спасибо за заботу, но, пока не разберусь, что происходит, вам тут делать нечего.

– Мы не уйдем, – сообщаю едва слышно, но твердо.

Краем глаза вижу, что Долин кивает, двигаясь ко мне ближе, касаясь плечом. Будто смыкаем ряды. Двое мальчишек пытаются отстоять у родителей любимую девушку. Чем не роман в пестрой обложке?

– Как хотите. Сейчас скройтесь, – в своей жесткой манере отвечает Женин отец, но потом поясняет более мягко, – иначе Ольга не откроет.

Как два тупых пингвина, семеним на лестницу друг за другом. Там прислоняемся к стене. Я, кажется, дышать перестаю, но это точно для меня не впервой. Напряженно вслушиваюсь в то, как Владимир Ильич звонит, как ему открывают.

– Что ты тут делаешь?

– Вещи и документы пришел забрать. Не пустишь?

– Курьером пришлю.

– Оль, не пори горячку. Официально мы еще не в разводе, а эта квартира такая же моя, как и твоя.

Кажется, они немного даже толкаются на пороге, когда открываются двери лифта.

Мы с Долиным быстро переглядываемся. Похоже, сценарист нашей жизни на кураже, не успевает подбрасывать новых персонажей и новые проблемы.

– О, привет, Вов! – выдает женский голос радостно.

– И это твой врач? – иронично интересуется Женин отец. – Думаешь, я позволю ей зайти?

– Ален, подожди, он бредит. Пришел, ломится в квартиру.

– Вов, дай мне увидеть девочку, она моя пациентка.

– Была бы она твоя пациентка, – рявкает Владимир Ильич, – ты бы про нее подруге своей не трепала! Зайди в лифт и вали отсюда, пока я тебя силой не затолкал!

– Совсем оборзел?!

Я автоматически подаюсь вперед, но Долин хватает меня за плечо. Качает головой, сдвинув брови. Выдыхаю. Нам действительно нельзя влезать, будет только хуже. Хорошо, что хоть у Антона мозги работают.

Поэтому мы замираем, как две статуи, и только слушаем перепалку в коридоре.

В итоге неведомая Алена все-таки уезжает, а родители Жени уходят в квартиру.

Но, когда все стихает, мое беспокойство, напротив, набирает обороты. Телефон сигналит о новом сообщении, и все мое нутро резко подкидывается в надежде, что это Гольцман. Но это Тит.

И через сорок минут он действительно приезжает. Выходит из лифта, качая ладонью под музыку в наушниках. Смотрит на нас, не переставая двигаться. Дождавшись наших вымученных смешков, убирает наушники в кейс, позволяя музыке звучать на весь коридор.

Продолжает кривляться еще более активно, изображая из себя лютого рэпера, на надрыве распевая:

– Но кажется, стало лишь больше вопросов, левых советов и точек зрений, нас кидает в откосы, лишь чтобы снова взлетели!

Потом открывает рюкзак, достает нам по бутылке пива.

– Не думаю, что это хорошая идея, – ворчу я.

– А еще что ты думаешь? Например, что нас пустят в квартиру в ближайшие десять часов? – саркастично интересуется Тит и скручивает со своей бутылки крышку. – Расслабься и выпей. Твоей жопе еще привыкать к этому бетонному полу.

– Доброе утро, молодежь! – слышу сквозь сон и нехотя начинаю ворочаться, чувствуя, как сильно затекла шея.

Открываю глаза и, сощурившись от света лампы, смотрю на Жениного папу. В одной руке кружка, в другой – незажженная сигарета. Он изучает нас довольно насмешливо. В принципе, веселиться есть над чем. Подстелив под себя куртки, мы вповалку лежим на полу общего коридора у лифтов. Потягиваюсь и чувствую, что парни тоже просыпаются.

Признаться честно, это была, возможно, самая странная ночь в моей жизни. Но вместе с тем удивительно классная. Мы выпили по пиву, за это время немного привыкли друг к другу и незаметно стали болтать. Обсуждали и сложившуюся ситуацию, и наш колледж, и общих знакомых. Потом даже посмотрели пару серий убогого, но оттого очень смешного реалити-шоу. И уснули, привалившись друг к другу, как щенки под лестницей. Я сажусь, разминая шею.

Говорю:

– Доброе утро. Сколько времени?

– Пять утра.

Бросаю взгляд за окно в коридоре. Там действительно начинает заниматься рассвет. Вновь поворачиваюсь к Жениному отцу. Он замечает:

– Думал, вы уйдете.

– Мы упрямые, – хрипло отвечает Долин, с трудом усаживаясь рядом со мной, подтягивая к себе длинные ноги.

– Или глупые, – иронизирует Владимир Ильич, отпивая кофе из маленькой кружки, – пол холодный, могли застудить что-нибудь. Что-нибудь особо нежное, пацаны.

Он над нами насмехается, это понятно. Но я уже видел его злым. Сейчас он точно не злится, просто по-доброму потешается как взрослый состоявшийся мужчина над малолетними дураками. Смотрит с каким-то даже любопытством.

Откашлявшись, Тит приветливо улыбается:

– На нас, как на собаке, все заживает. Режим регенерации уровня безбашенный школьник. Здрасьте.

– Здрасьте, – приветливо кивает ему Ленин, а теперь против воли в моей голове маячит именно это прозвище, – вас стало больше, да?

– У Жени много друзей, – скупо поясняю я.

Ее отец зажимает сигарету губами и достает из кармана спортивных штанов зажигалку. А потом почему-то протягивает ее мне. Я поднимаюсь на ноги, морщусь оттого, что задеревенели все мышцы, прикуриваю ему.

– Итак, друзья Жени. Я впечатлен.

– Она в порядке? – перебиваю нетерпеливо. – Она дома?

– Она дома. Со вчерашнего дня спит. Расскажете, из-за чего?

Мы замолкаем и переглядываемся. Говорить никто из нас не хочет. Но не потому, что не доверяем.

Закусываю щеки изнутри. Потом неуверенно отвечаю:

– Женю кое-что расстроило. Но я не уверен, что можно обсуждать это за ее спиной. Она сама расскажет, если захочет.

– А если не захочет, но это важно?

– У вас ведь не было еще возможности пообщаться? – хмурюсь я. – Спросите ее. А потом посмотрим. Нужно будет – утаивать не станем. Но поговорите сначала с Женей.

Ленин кивает. Отпивает кофе, глубоко затягивается, щурится на нас сквозь дым и жестко интересуется:

– Это кто-то из вас, троих дебилов, ее обидел?

– Нет, – отбиваем нападку в три голоса.

Несколько секунд он всматривается в наши лица. Словно сканирует. А потом произносит:

– Идемте в дом, друзья Жени. Умоетесь, кофе попьете.

Мы резво поднимаемся, подхватываем вещи, включая Женины сумки.

Долин силится выглядеть добродушным обаяшкой, но в голосе явственно проступает неуверенность:

– А Ольга Андреевна… Она не будет против?

– Конечно будет, – беспечно отзывается Ленин, но уже топает вперед по коридору.

Снова переглянувшись, мы идем за ним. Сердце у меня в груди неистово колотится. Всю ночь я сдерживался, потому что надеялся, что с отцом Гольцман в безопасности. Но теперь я могу ее увидеть, и меня просто на части разрывает от волнения, беспокойства за нее и предвкушения. Я так соскучился!

В коридоре разуваемся, вешаем куртки. Пока Женин отец делает нам кофе, мы по очереди ходим умываться.

– Тоже чистил зубы пальцем? – шепотом спрашивает Вадик, когда я возвращаюсь в кухню.

– Нет, блин, украл зубную щетку у… – и кивком указываю на спину Владимира Ильича.

Втроем прыскаем.

– Боже, иногда жалею, что мне не семнадцать, – говорит он, не оборачиваясь, – а иногда сильно этому радуюсь.

Ленин распахивает холодильник и внимательно изучает содержимое. Странно же он, должно быть, себя чувствует. Это дом, который всегда был его, но теперь он не узнает продукты на полках. Хотя узнавал ли раньше? Женя рассказывала, он все время в командировках.

– Яичницу будете?

Мы реагируем, кажется, чересчур энергично.

– Да!

– С удовольствием.

– Конечно, Владимир Ильич.

Он достает из холодильника яйца, а я встаю, чтобы отдать ребятам кружки с кофе.

– Пап, давай я сама.

Оборачиваюсь и тут же шалею от радости. Это Женя, стоит на пороге в серых легинсах и голубом свитшоте. На лице никакой косметики, она смущенно убирает за уши русые пряди распущенных волос.

– Привет, Кнопка! Ты как? Чего подскочила?

– Так вы тут шуршите.

И здесь мое терпение заканчивается. Как в тумане, я делаю несколько шагов и заключаю свою хрупкую девочку в объятия. Крепко прижимаю к себе, опускаю нос в ее волосы, глубоко вдыхаю.

– Ярик, – пищит она, – задушишь.

– Извини, – чуть отстраняюсь и беру ее за плечи, обеспокоенно изучаю ее лицо, – ты как, маленькая?

В этот момент мне абсолютно плевать, как это выглядит со стороны. Я так сильно скучал, так волновался, и вот она передо мной, моя Женя. Я буду обнимать ее столько, сколько захочу! И говорить, не заботясь о чужом мнении.

Она неловко поводит плечами и отступает назад:

– Нормально. Садись, я вас покормлю.

Я позволяю себе последнюю вольность. Наклоняюсь и легко касаюсь ее губ своими. Она едва слышно вздыхает и отвечает мне. Меня торкает так, будто я севший телефон, который вдруг подрубили к «быстрой» зарядке. Едва сдерживаю стон удовольствия и облегчения.

Гольцман, смущаясь, снова отступает. Произносит тихо, но уже легко улыбаясь:

– Садись.

Я возвращаюсь за стол и даже не стараюсь сдержать шальную улыбку. Она тут, она в порядке, она все еще со мной. С остальным я точно смогу разобраться.

Ленин, подгоняемый дочерью, садится рядом с нами. Выглядит при этом как нашкодивший мальчишка.

Вчетвером притихаем, пока Женя гремит сковородкой и посудой. Она делает нам огромную яичницу с помидорами и ветчиной, раскладывает по тарелкам, но сама не ест. Прислоняется к холодильнику с кружкой кофе.

Я отодвигаю свою тарелку:

– А ты?

– Я не голодна.

– Жень, ты только проснулась.

– Я есть не буду! – отвечает Женя на надрыве, и глаза ее подергиваются пеленой слез.

Тогда я поднимаюсь, беру ее за талию и усаживаю на свой стул. В руку с силой втискиваю вилку. Наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

– Если не поешь, я тебя в окно выкину. Ты же не приняла всю эту чернуху в сети за правду? Ты же умная девочка?

– Ярик.

– Ешь.

Нависаю над ней с суровым видом и случайно бросаю взгляд на ее отца. Он смотрит на меня со смесью удивления и одобрения. Зачем-то киваю ему и удостаиваюсь ответного движения головой. Мой папа был бы в ужасе. Его сын и Ленин пришли к общему знаменателю.

Гольцман берется за вилку, но, как обычно, начинает возить еду по тарелке. Группирует по кучкам, перемещает с места на место. Тогда я хватаюсь за вилку и направляю ей в рот. Так и продвигаемся. Как будто Жене два года, и она не знает, как обращаться со столовыми приборами, а я ей помогаю.

Когда заканчиваем, она оборачивается на меня. И такая боль плещется в ее огромных глазах, что у меня кровь циркулировать перестает. Все процессы приостанавливаются. Я целую Женю в лоб и хвалю:

– Умница.

– Откармливаешь? – с горечью спрашивает она.

Все внутри стынет. Конечно, она видела. И не справилась, прав был Долин.

Я склоняюсь еще ниже, касаясь губами ее уха, и шепчу со всей доступной мне искренностью:

– Я люблю тебя.

Она дергается и вся как будто сжимается. Не верит?

– Кнопка, есть разговор.

Я разгибаюсь. Владимир Ильич в очередной раз прищуривается, откидываясь на спинку стула. Прикладывает к носу новую незажженную сигарету и резко вдыхает, а потом убирает ее за ухо. Сам вспоминаю об электронке, которая лежит в кармане куртки. В моменте так хочется закурить, что аж пальцы в кулаки сжимаются.

– Сейчас?

– Лучше не затягивать. Чем быстрее будем действовать, тем больше себя обезопасим, – отвечает мужчина туманно.

Но звучит это так, словно он решился. Как будто он забирает Женю с собой.

Она беспомощно оглядывается на меня. Наш зрительный контакт обычно искрит, а тут и вовсе разлетается такими фейерверками, что у меня все внутри переворачивается.

– Я подожду тебя, – произношу твердо, – там, у лифта.

– Ярик, ты же дома не был? Вы все не были.

– И, кажется, от этого не умерли, – хмыкаю я, а потом добавляю громко, уже для всех, – я люблю тебя, я никуда не уйду.

Феникс – это мифологическая долгоживущая птица, возрождающаяся после гибели. Такое определение я прочитала в интернете. Если меня попросят объяснить своими словами, то я скажу, что птица феникс – это я. Старая Женя, предчувствуя собственную гибель, спалила себя в огне своих комплексов и домыслов, предварительно выблевав душу. А потом просто проснулась в новой ипостаси.

Я смотрю в зеркало и щедрым слоем наношу на лицо освежающую маску, которую достала из холодильника. Складываю губы трубочкой и посылаю воздушный поцелуй своему отражению.

Иду в кухню, даю «умной» колонке два важных задания – поставить таймер на десять минут и включить музыку. Плавно двигаясь под современный бит, начинаю готовить себе завтрак. Яичница и тост с авокадо. Кофе с молоком. Все старательно забиваю в приложение подсчета калорий. Но не для того, чтобы себя ограничить, а чтобы достичь необходимой дневной нормы. Иллюзий не строю, мне предстоит долгий путь к выздоровлению, но мы договорились, что пока папа ищет мне психолога, я буду контролировать себя сама. И не буду себе вредить. Это одно из условий.

Когда колонка сигналит о том, что прошло десять минут, я как раз заканчиваю сервировать стол. Фотографирую завтрак и отправляю папе и Ярику. Смеюсь, когда оба присылают мне в ответ «умничка» с разницей в доли секунды. Быстро смываю маску и сажусь есть.

Когда в кухню заходит мама, я вся внутренне напрягаюсь, но стараюсь вида не подавать. Качаю ногой в такт музыке и с показным аппетитом уплетаю яичницу. Потому что при одном взгляде на нее мне сразу же хочется отложить вилку.

– А воду с лимоном? – интересуется она, оглядывая стол.

– Уже пила.

– А где стакан?

– В окно выбросила, – отвечаю саркастично, вытирая масляные губы.

– Женя, смени тон.

Нарочито покорно склоняю голову и почти шепчу:

– Как скажете, маменька.

Она молчит, но излишне резкими движениями начинает нарезать лимон. Атмосфера становится невыносимой. Заставляю себя доесть, а не вскакивать и бежать прятаться в свою комнату.

– С каких пор ты слушаешь музыку? – резко спрашивает мама, закидывая цитрус в графин.

Я даже не стараюсь скрыть свой шок. Позволяю глазам округлиться, а мышцам лица, наоборот, расслабиться. Смотрю на маму, не мигая.

Наконец уточняю:

– Это что, запрещено?

– Нет, зайка, – она раздраженно вздыхает, – просто раньше ты так не делала.

– Я меняюсь, мам. Это нормально.

Она прислоняется поясницей к кухонному шкафчику и тихо произносит:

– Иногда мне тяжело это принять.

В этот момент мне кажется, что она открывается мне. Неосознанно тянусь ей навстречу, как будто у меня в районе грудной клетки обнажается душа, которая обращается к главному человеку в моей жизни. Мама. Разве она не самая важная? Разве не должна любить сильнее остальных и желать мне счастья? Разве не она знает, как лучше?

– Мам, – зову неуверенно.

Но она все портит. Как и всегда. Наливает себе воды из графина, отпивает и предлагает, подавшись вперед:

– Жень, давай переведешься? Я нашла хороший колледж, смогу тебя туда пристроить. Программы похожи, в плане учебы ничего не изменится. Начнем заново. Давай?

Моя душа закрывается и как напуганный зверек прячется внутрь. За кожу, за мышцы, за ребра. Только бы ее не достали. Если хочу быть здоровой и счастливой, мне придется запомнить, что с мамой нельзя так просто открываться. Поднимаюсь на ноги и говорю ей вибрирующим от волнения голосом:

– И сколько раз ты собираешься начинать сначала? Каждый раз, когда твой проект дает сбой? До тех пор, пока я не стану идеальным киборгом?

– Зайка.

– Не надо, – обрываю ее резко. – Мне пора.

– Женя, – зовет она меня снова, но я уже не оборачиваюсь.

Жалею, что оставила на столе грязную посуду, но это еще одна моя цель – научиться нарушать правила.

У себя в спальне я собираюсь. Старательно крашусь, надеваю широкие джинсы, которые держатся на бедрах, короткий топ, сверху накидываю клетчатую рубашку. Достаточно ли я худая для такого аутфита? Возможно, даже слишком.

Волосы распускаю, но не укладываю. Бросаю контрольный взгляд в зеркало. Хорошо. Если даже я считаю, что хорошо, значит, по факту выгляжу еще лучше. Потому что, очевидно, я давно потеряла возможность адекватно оценивать свою внешность.

У подъезда меня ждет папа. Сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь.

– Как ты?

– Хорошо, пап.

– Без давления?

– Без давления она не умеет. Держусь. Поехали, пожалуйста, не хочу опоздать.

По пути он напоминает основные вещи, о которых мы договорились еще вчера. Разговор был долгим, непривычно откровенным и даже болезненным. Но в итоге привел меня к свету. Я согласно киваю. Не дурочка, все помню.

Когда отец останавливает машину у колледжа, я уже порядком устаю. Поэтому с большим облегчением целую его в колючую щеку и выхожу. На крыльце меня уже ждет Ярик. Я смотрю на него, он на меня – контакт установлен. Все внутри теплеет, на лице расцветает улыбка, я срываюсь с места и бегу к нему. Шмелев делает несколько торопливых шагов по лестнице и, когда мы сталкиваемся, подхватывает меня на руки. Я ногами обвиваю его талию, а он за ягодицы подтягивает меня повыше. Я крепко обнимаю его за шею и шумно дышу ему на ухо.

– Женька, – смеется Яр, – щекотно.

– Прости, – тоже счастливо смеюсь.

Он опускает меня на землю и коротко целует в губы.

– Порядок? Готова?

Я тут же хмурюсь. Но нельзя просто спрятаться от проблемы – это я в прошлый раз поняла. Она все равно тебя настигнет и прицельно ударит по голове. Моя новая ипостась, отряхиваясь от пепла, точно знает, что мне сейчас нужно быть сильной и встретиться со сложностями лицом к лицу.

Я киваю:

– Готова.

– Там в холле еще Долин и Тит. Не смог их отговорить.

– Так у меня целая группа поддержки?

– Так точно.

– Тогда идем?

И я даже делаю шаг вперед, когда Ярик ловит меня за талию. На мгновение я концентрируюсь на том, как его горячие пальцы касаются моей голой кожи под распахнутой курткой и рубашкой. И только потом выдыхаю недоуменно:

– Что такое?

– Жень, – он хмурится, – я кое-что узнал.

Все внутри как-то неприятно мерзнет. Хорошие новости так не преподносят. Передергиваю плечами и ловлю взгляд Ярика. Он кажется каким-то исступленным. Вряд ли он скажет мне что-то приятное.

– Что?

– Я знаю, почему наши родители не контачат. По правде говоря, уже какое-то время знаю. И меня гнетет мысль, что я от тебя что-то скрываю. Хотя я, конечно, понимаю, что сейчас для тебя это лишнее. Но все равно считаю, что нужно быть откровенным.

Я замираю, глядя ему в глаза. Осторожно прислушиваюсь к себе. Удивительно, но меня эта история не задевает. Наши родители – это не мы. Сейчас я как никогда чувствую себя отдельной. Но мне любопытно. По-хорошему. Просто интересно узнать, почему фамилия Шмелев в нашей семье вызывает такие эмоции.

– Расскажи мне.

– Сейчас?

– Да. Хочу сейчас.

Ярик тянет меня за руку в сторону и усаживает на поручень крыльца. Упирается руками с двух сторон от моих бедер, и я думаю, конечно, уже не о том. Ловлю свои эмоции от нашей близости и стремительно заливаюсь краской. Сердце испуганно сбоит. Яр наклоняется ко мне и ведет носом по моей щеке. Чуть вскидывает голову и упирается губами в мое ухо. Шепчет:

– Я люблю тебя, Жень.

Рвано вдыхаю, приоткрыв губы. Не о том ведь надо думать? Кладу ладонь ему на грудь и отстраняю от себя.

– Расскажешь?

– Да, хорошо, – он переводит дыхание. – Знаешь, кем работает мой отец?

Будто все еще в тумане, я качаю головой:

– Нет.

– Он медиатор. Причем очень дорогой.

– Кто? – округляю глаза. – Я думала, это сериал.

– Это профессия. Настоящая, прикинь?

Я наконец сосредотачиваюсь и внимательно смотрю Шмелеву в глаза. Вижу там какую-то смутную боль. Спрашиваю:

– В чем ее суть?

– Условно – урегулировать споры без судебного вмешательства. Эдакий гибрид психолога, юриста и переговорщика. Ну, это я так вижу.

– Хорошо, – я киваю, – они конфликтовали по работе? Я думала, там просто кто-то с кем-то спал.

Ярик смеется и несколько раз кивает:

– Они и спали, ты права. Учились втроем на юридическом. Твоя мама дружила с твоим отцом, а с моим встречалась. А потом произошла некоторая… рокировка. Это Де мне рассказал, он подробностей не знает. Так, обрывки. Была какая-то сложная ситуация, твоя мама металась, но осталась с твоим отцом. В итоге она стала юристом, Владимир Ильич ушел в бизнес, а мой отец стал медиатором. И, видимо, из-за старых обид знатно им напакостил. Де говорит, что у этих клиентов он почти денег-то и не взял. Наверное, сам их и нашел. Просто из принципа.

Я смотрю на Шмелева, вижу, как он волнуется. Думает, что эта информация может причинить мне боль. Но я ведь птица Феникс, разве нет? Поэтому я смеюсь, чем сильно его шокирую.

– Женя?

– Я Феникс, Яр. Идем на пару, а то опоздаем. И так вчера пропустила, – спрыгиваю с поручня и хватаюсь за его руку.

Я вспыхнула и сгорела. А потом родилась заново – более сильной, более смелой. Скоро они все это поймут.

– Подожди, – просит Ярик и достает из кармана кейс с наушниками. Он вынимает один и сам аккуратно вдевает мне его в ухо.

Деловито упирается взглядом в телефон, что-то ищет. Я терпеливо жду. Кто-то проходит мимо нас, но я даже не смотрю. Кажется, впервые в жизни мне плевать на чужое мнение. Совру, если скажу, что меня оно совсем не беспокоит. Но в определенном смысле за эти жалкие часы я смогла нарастить приличную броню. Может, это какая-то побочка посттравматического стрессового расстройства, но даже в таком случае я не против.

Наконец он находит нужную песню, и я, как обычно, со всей своей серьезностью вслушиваюсь в текст. Ярику это нравится, я же вижу. Он смотрит на меня и жадно ловит мои реакции, пока в наушниках звучит: «Не стыдно, не больно, не страшно, ничто уже не важно, сегодня ты прекрасна».

Обычно мне всегда нравятся песни, которые мне показывает Шмелев. Но именно сегодня каждая строчка не особенно глубокого, но приятно движового трека западает мне в самое сердце. Мне действительно уже не стыдно, не больно и не страшно.

– Поставь на повтор, – прошу я.

И под этот саундтрек мы наконец заходим в колледж. На диванчике у входа сидят Долин и Тит. Вадик показывает экран телефона и, захлебываясь хохотом, что-то пытается пояснить Антону. Спелись. Я улыбаюсь, глядя на них. Раньше и подумать не могла, что эта разношерстная тройка так меня поддержит. При этом удивительно скорее то единение друг с другом, которое они выказывают.

Парни видят меня и торопливо поднимаются на ноги. Долин смотрит обеспокоенно, Вадик – с искрящимся весельем. В очередной раз поражаюсь тому заряду позитива и доброты, который Тит носит в себе. И, честно говоря, мне сейчас гораздо приятнее его реакция. Не хочу, чтобы меня жалели.

Оставляю торопливые мимолетные поцелуи у них на щеках. А потом оглядываюсь и чувствую внезапный прилив слабости. На мгновение мне кажется, что я не смогу. Мне хочется сбежать и залезть обратно под одеяло. И пусть делают со мной что хотят!

Но я напоминаю себе, что старая Женя обратилась в пепел. А новая не имеет права на слабость – по крайней мере, сегодня.

Поэтому я расправляю плечи и иду вперед. Ярик держит меня за руку, а слева пристраиваются Вадик и Антон. Это определенно придает мне смелости.

В наушниках на повторе играет песня, которая напоминает, что мне не стыдно, не больно и не страшно.

Я еще сильнее расправляю плечи и болезненно выпрямляю спину. И наконец ловлю определенный кайф от того, какую силу в себе чувствую. Я смогла. И что вы мне противопоставите? Тонну неудачных фотографий и миллион скабрезных анонимных комментариев? Да я вас перекушу в секунду.

Тит веселит меня, отвешивая бесконечные шуточки, и я искренне начинаю смеяться. Когда добираемся до нужной аудитории, я уже хохочу на весь коридор и, конечно, наслаждаюсь тем, какими обескураженными взглядами меня провожают студенты. Особенно девочки.

Наверняка они все видели. А многие еще и подливали масла в огонь. Так пусть подавятся.

У дверей аудитории мы прощаемся с Антоном. Он берет меня за плечи и целует в щеку. В этот момент чувствую, как Яр сильнее сжимает мои пальцы.

Долин салютует ото лба четырьмя пальцами и говорит:

– На перерыве в столовке?

– На перерыве в столовке, – подтверждает Вадик, серьезно кивая и повторяя его жест.

В дверях мы немного задерживаемся. Чуть подталкиваю Яра в спину и, когда он проходит, быстро спрашиваю у Вадика:

– Сделаешь то, о чем я попросила?

– Уже в работе, Гольцман, не ссы.

Я подмигиваю ему и тоже захожу внутрь, каменея лицом. Теперь нужно сосредоточиться на учебе. Не помню, когда последний раз так наплевательски относилась к лекциям и посещениям. Ярик был прав, мне стоило немного расслабиться, но пускать все на самотек – точно не выход.

Я иду по проходу уверенным шагом и впервые за долгое время сажусь на старое место, рядом с Алиной. Она отвечает мне шокированным взглядом. Я же невозмутимо раскладываю ручки и достаю свою большую тетрадь.

– Что? – наконец интересуюсь, когда мне уже кажется, что ее глаза вот-вот выпадут из орбит.

– Почему ты села со мной?

Я делано равнодушно жму плечами:

– Захотелось.

Алина замолкает и какое-то время конспектирует лекцию. Но все время на меня поглядывает. Я начисто игнорирую, концентрируюсь на материале. И даже когда Ярик стучит меня по спине ручкой, я шиплю ему:

– Занята!

Он едва слышно смеется:

– Ну ты и злючка, Гольцман, я даже соскучился по этому.

– Наслаждайся, – самодовольно бросаю через плечо.

И Тит отзывается радостным хохотом. Тут же осекается и поспешно говорит преподу:

– Виноват! Простите, больше не буду, анекдот вспомнил.

Уже ближе к концу Алина снова наклоняется ко мне и шепчет:

– Жень, я виновата перед тобой. Прости, я не должна была ничего рассказывать Антону.

– Не должна была, – безразлично соглашаюсь я.

– Извини меня.

Я, стараясь скрыть волнение, начинаю бездумно подчеркивать конспект цветными ручками. Когда буду перечитывать, вряд ли разберусь. Снова приподнимаю плечи в знак того, что мне не особенно важно ее раскаяние.

– Мы сможем потом поговорить?

– Поговорили уже, Алин. Здорово, что ты извинилась, мне это важно. И я видела, как ты старалась защитить меня в сети. Но мне нужно время. Окей?

Она нервно запускает руку в волосы, кивает, отвечает совсем уж тихим шепотом:

– Окей.

Мне сразу же становится стыдно. Как обычно. Головой я понимаю, что слишком привыкла быть правильной и всем удобной, но все же волнуюсь.

Приходится сжать зубы до боли и прорвать страницу тетради в нескольких местах, прежде чем я уговариваю себя, что имею право на такое поведение.

Поэтому, когда пара заканчивается, у меня получается без зазрения совести оставить подругу. Наверное, позже мы помиримся. Но сейчас я не готова пускать ее в свой личный доверенный круг. Потому что мое состояние на данный момент сильно зависит не только от моего настроя, но и от людей рядом со мной. Я должна быть в них уверена. Ярик, Тит и Антон – вот мой стопроцентный тыл. А с Харитоновой я разберусь позже.

В столовой Яр приносит мне куриный суп и орлиным взором следит за тем, чтобы я все съела. Первые несколько ложек даются мне тяжело. Как будто мое тело на физиологическом уровне не готово принимать еду. Потому что я не хочу быть толстой, как в школе! Не хочу!!

Но спустя пару минут у меня получается совладать с истерзанной психикой. Уговариваю себя, что это необходимый пункт для того, чтобы папа взял на себя опеку надо мной. Буду мучить себя – прямая дорога мне к маме, где она быстро слепит из меня послушную куклу, на зависть знакомым и коллегам.

Если надо будет, я потом похудею, да ведь? Я знаю, как.

Доедаю суп и, не сдержавшись, бросаю вызывающий взгляд на Шмелева, отодвигая от себя тарелку.

– Доволен? – спрашиваю дерзко, сразу же жалея об этом.

– Доволен, – мягко соглашается он.

Потом он расстегивает рюкзак и кладет передо мной блокнот, в котором каждый день я записывала свои эмоции, чтобы разгрузить мозг. Сразу узнаю яркую обложку и застываю, испуганно втянув голову в плечи. Боже. Откуда он это взял? Он что, все прочел?! Я сама понятия не имею, что там написано, в этом же суть практики! Как он мог?!

– Я не читал, – спокойно поясняет Яр. – Отобрал у твоей мамы. Вот она явно проштудировала от корки до корки.

Я тяжело перевожу дыхание. Моргаю.

Он продолжает:

– Но, когда она воткнула мне его между глаз, я всетаки кое-что увидел. Всего пару фраз, клянусь. Но я все же понял.

Ярик тянется ко мне и заправляет мне за ухо светлую прядь. Я нервно облизываю губы и жду, что он скажет. Назовет сумасшедшей? Заявит, что мне нужен врач? Бросит меня? Я ко всему готова. Мне так стыдно, что аж кожа горит.

– Маленькая, я так сильно тебя люблю, – тут я воровато оглядываюсь, чтобы удостовериться, что парни нас не слышат, и он продолжает, – и мне очень больно было узнать, что ты себя мучаешь. Что мне нужно сделать, чтобы это не повторилось?

Я сглатываю и думаю о том, что голова моя сейчас абсолютно пуста. Что нужно сделать? Не знаю. Вернуться во времени года на четыре назад? Или провести мне лоботомию?

Выдавливаю из себя едва слышно:

– Папа ищет психолога.

– Все будет хорошо. Это не просто слова. Я все для этого сделаю. Я рядом, – Шмелев наклоняется и целует меня в губы.

Так легко, будто боится мне навредить даже самой маленькой эмоцией. Я прикрываю глаза и киваю.

Что именно он прочел? Пространные размышления? Или описание ощущений? Что это были за строки? Я говорила там, что мне нужно держать себя в форме, или описывала, как саднит горло, когда тебя рвет недавним обедом?

– Гольцман, – вдруг взволнованно зовет меня Тит.

И я поворачиваюсь к нему, отбрасывая в сторону свои душевные метания:

– Да?

– Кажется, нашел. Я знаю, чей это паблик.

Сосредотачиваясь, усаживаюсь рядом с Вадиком перед его ноутом. Смотрю в монитор, но все вкладки свернуты. Тогда я перевожу вопросительный взгляд на него.

– Смотри, – начинает он и сразу же замолкает.

– Тит, – произносит Ярик строго, интонацией подгоняя друга.

– Да, сори. Короче, пабликов три.

Не сдержавшись, я в шоке округляю глаза:

– Три?! Я видела только один.

– Скорее всего, самый жесткий. В общем, один из них собирает сплетни всех студентов колледжа, это такое большое болото, его админит чувак из группы Долина.

– Чего? – встревает Антон удивленно.

– Того, – Ктитарев разворачивает ноут к себе, быстро открывает страницу парня, которого я действительно иногда видела рядом с Долей, – вот, Воронцов Андрей, знаешь такого?

Антон сжимает зубы до выступивших желваков и мрачно отвечает:

– Знаю.

– Ну он-то самый безобидный. Просто, особо не разбираясь, постит всякую фигню, которую предлагают такие же дураки, как и он. Дальше. Второй паблик самый жесткий. Его, наверное, ты и видела. Там малолетние идиотки, которые по нашему Пчелкину умирают, вообразили себя папарацци. Там свой админ. Пчелиная матка. Такой вот каламбур. Все фотки собирала, что-то сама копала и подписи якобы саркастичные выдумывала. Вика Язова, – тут Вадик выразительно хмыкает, – знакома?

Ощутимая дрожь отвращения катится от затылка ниже, приводя в движение плечи. Меня передергивает. Вот же стерва.

Ярик закрывает лицо ладонями и шумно переводит дыхание. Потом хватает меня за руку, стискивает до боли.

– Жень, прости!

– Яр, все в порядке. Не за что извиняться.

Он снова закрывается руками и неразборчиво бормочет матерные ругательства. Я морщусь. Опять поворачиваюсь к Титу:

– А третий?

– А третий недавно создали. Никаких подписей, только фотки, – парень смущается, отводит взгляд в сторону, но потом прямо смотрит мне в глаза и поясняет, – старые, школьные. И Язова с Воронцовым радостно это все репостили.

– Кто там админ? – спрашиваю, в очередной раз выпрямляя спину, как будто это самое важное в жизни.

Тит снова поворачивает ноутбук к себе, быстро скользит по тачпаду. Разворачивает экран ко мне. Фотографию на аватарке я знаю. Она стоит у мамы во всех мессенджерах и социальных сетях.

Я прикусываю губу и будто глохну. Весь мир ощущается как сквозь толстый слой ваты. Моя душа съеживается и забивается в самый дальний уголок сознания. Наверное, чтобы оградить себя от потрясения. Потрясения ли? Разве я не понимала, что мама хочет воспользоваться моей слабостью и вернуть себе контроль над моей жизнью? Когда только это стало для нее так важно? Все эти годы она незаметно поддавливала. Я должна была посещать миллион секций, получать хорошие оценки, быть популярной. С последним в школе откровенно не заладилось. После скандала с фотографиями давление стало более ощутимым. Я не заметила, как мама стала руководить каждым моим шагом, мне было не до того. Дрейфовала, как медуза, просто подчиняясь течению. Может, ей окончательно сорвало крышу после того, как папа настоял на разводе? Захотела вернуть себе контроль хотя бы над чем-то. А тут так совпало, что именно в этот момент я начала отрываться от нее. Так?

Осоловевшим взглядом я обвожу лица ребят. Как поразному и все же удивительно похоже читается шок в их глазах!

Открываю рот и говорю совсем не то, что собиралась:

– Это хоть сложно было узнать? Не хочу думать, что моя мать совсем уж идиотка. Она же юрист. Неужели не понимала?

– Юрист, но не хакер же, – тихо отвечает Ктитарев.

Шмелев по привычке запускает руку в волосы:

– Так и ты не хакер, Тит.

– Не очень сложно. Есть пара способов. Если один не сработает, так второй или третий. Наверное, она просто не подумала. Наши родители как-то иначе относятся к технологиям.

Долин упирается кулаком в лоб и прикрывает глаза. Он мою маму знал лучше остальных, кажется, ему от этой информации почти так же больно, как и мне. Он произносит:

– Твою ма-а-ать. Ну IT-колледж ведь. Как же надо было отчаяться, чтобы настолько не подумать?

А я вдруг улыбаюсь. Удивление на их лицах достигает апогея.

Фыркаю сквозь сжатые губы. Слюни мелкими брызгами летят прямо в лицо Антону, и он морщится. Тогда я хлопаю ладонью по столу и громко хохочу.

– Прости! – выдавливаю, как только получается вдохнуть.

Он утирается рукавом и издает нервный смешок. Я же смеюсь и смеюсь, мышцы лица сводит, ребра болят, я склоняюсь ниже и упираюсь лбом в стол. Боже, как же это смешно! Обожаю, обожаю свою жизнь! Моя мама слила позорные фотографии в сеть, чтобы заставить меня сменить колледж. Браво!

Мой смех резко обрывается, как будто я весь запас израсходовала. Так и сижу молча, скрючившись, прислонившись лбом к прохладной столешнице.

Кто-то гладит меня по спине. Медленно, очень аккуратно. Знаю, что это Ярик. Ни на кого больше мое тело так не отзывается. Теплом, мелкой дрожью, сладким волнением.

Я разгибаюсь и беру свой телефон, открываю диалог с папой, записываю ему голосовое:

– Пап, проблем с опекой у тебя не будет, я сейчас скрины отправлю. Ты там разберись, как их лучше оформить, чтобы к делу приложить. Я скину телефон друга, который тебе подскажет, если что, как он это все узнал.

Откладываю телефон и жестом показываю Вадику, чтобы отправил мне все. Откидываюсь на спинку стула.

Боюсь даже мельком заглядывать внутрь себя, потому что сейчас там такой пугающий штиль, который ничего хорошего не обещает.

– Жень, – зовет тихо Шмелев.

Поворачиваюсь к нему и внимательно смотрю в серые глаза. Красивый какой. Даже удивительно. Приподнимаю вверх только один уголок губ, на второй пока не хватает сил.

– Все в порядке, – а потом добавляю, чуть подумав, – будет.

Он прикладывает ладонь к моей щеке, а я склоняю голову, с благодарностью принимая ласку.

А потом сообщаю:

– Мне нужны очки.

– Что?

– Очки. Я плохо вижу. Линзы не могу носить, но думала, из-за очков меня будут дразнить, как в школе. Оказалось, дело не в этом. Выберешь со мной?

Ярик настороженно кивает.

Я подаюсь к нему и быстро целую в губы. Острая вспышка удовольствия – и я понимаю, что ни о чем не жалею. Если такую цену нужно было заплатить за свое перерождение и отношения с Яриком, то пусть.

– Во сколько сегодня репетиция? – спрашиваю у Долина.

– Репетиция?

– Завтра же кубок. Вы сегодня разве не собираетесь?

– Собираемся, – кивает он как болванчик.

– Доля, не беси меня. Вы же не нашли мне замену?

– Нет, – он хмурится, – думали сегодня на сборе этим заняться. Я не ожидал, что ты захочешь выступать.

– А я захотела, – произношу ровно. – Так во сколько?

– В шесть.

– Супер. Успеем на пары и еще с ребятками поговорить.

Парни озадаченно переглядываются. А я снова улыбаюсь, на этот раз полноценно:

– С Воронцовым и с Язовой. Пусть удаляют все это говно. Нарушение неприкосновенности частной жизни, слыхали про такое? Статья сто тридцать седьмая. Поможете?

– Фига ты подкованная, – выдыхает Тит.

Чувствую, как улыбка сползает с моего лица, когда я отвечаю ему:

– У меня просто мама юрист.

Делаю оборот перед зеркалом, внимательно разглядывая, как на мне сидит платье. В маленькой гримерке нашего ДК пусто, парни ушли к сцене, а я осталась переодеваться, сказала, что догоню. Оглаживаю ладонями темно-зеленую ткань. Тонкие бретели, скромное декольте и длина чуть ниже колена. Но все сполна компенсирует высокий разрез на бедре. Мне определенно идет. Я все еще кажусь себе слишком толстой для такого наряда. Живот выпирает, и бедро, выглядывающее в разрез, как будто слишком мощное. Руки могли бы быть тоньше. Я прикрываю глаза. Медленно выдыхаю и тихо говорю:

– Все в твоей голове. Твое восприятие искажено.

Снова смотрю на себя. Без толку. Надеюсь, настанет момент, когда я увижу себя такой, какой меня воспринимают другие. Откидываю на спину распущенные волосы и влезаю в туфли на высоком каблуке. В них я выступала в прошлый раз, так что они уже кажутся мне почти родными.

Снова смотрюсь в зеркало. На мгновение сознание сбоит, и я вижу в отражении очень красивую девушку. Изящную и стройную, утонченную, но слегка напуганную. Бояться нельзя, сцена такие вещи обнажает и беззастенчиво выворачивает.

– Ого, – раздается сзади.

Резко оборачиваюсь и вижу Ярика. Он смотрит на меня с неподдельным восхищением. Серые глаза при этом освещении заметно темнеют. Он приподнимает брови и нахальным взглядом скользит по моей фигуре вниз. Я, конечно же, сразу краснею, мой организм мне поблажек не делает. Шмелев, в отличие от меня, не смущается. Оглядывает меня до самого низа, до туфель на шпильках, и так же, не торопясь, возвращается к лицу.

– Ты очень красивая, Жень.

– Спасибо.

– Говоришь так, как будто не веришь, – он в несколько широких шагов пересекает маленькую гримерку.

Улыбаюсь и смотрю ему в глаза:

– Верю.

– Умничка, – выдыхает Яр и кладет ладонь мне на поясницу, притягивая к себе.

Второй рукой давит мне на затылок и крепко целует в губы. Как всегда, начинает крайне нежно, но распаляется за считанные секунды. Он весь ощущается как пламя, как горячая магма. Под его напором я сдаюсь и плавлюсь, колени подгибаются. Хорошо, что Ярик прижимает к себе, иначе точно бы упала.

Кто-то тихо, но показательно откашливается у порога.

Пытаюсь отстраниться, давлю Шмелеву ладонями в грудь, но он отпускает очень неохотно. Я, естественно, моментально заливаюсь краской. На пороге стоит Мартын, наш звукач. Улыбается хитро, но все же по-доброму.

– Жень, там парни через пару минут на сцену гоняться идут. Ты готова?

– Готова, – еще раз оглаживаю платье мокрыми ладонями.

Оглядываюсь на Ярика. Он улыбается мне совсем уж по-хулигански. Честно говоря, я это обожаю. Он подмигивает и молча выходит, скользнув рукой по моей талии. Я нервно поправляю волосы рукой, которая вся покрылась мурашками, и киваю Мартыну:

– Идем.

Мы прогоняем выступление два раза, расставляя акценты на сцене, чтобы понять, где центр и на каком уровне нужно играть миниатюры, чтобы попадать в освещение. Когда уходим обратно в кулису, Долин придерживает меня за локоть и спрашивает:

– Ты как?

Смотрю на него удивленно:

– Хорошо. Вроде все получается?

Доля кивает, но локоть мой все еще держит. Потом произносит:

– Да по КВНу вопросов нет. Как дома?

Я отвожу взгляд и больно прикусываю губу. Как бы ему объяснить. В итоге просто пожимаю плечами:

– Нормально.

– Малышка, – говорит он по привычке и сразу же морщится, – Жень, я тебе друг, я же интересуюсь не для галочки.

Я же почему-то начинаю раздражаться:

– Доль, дома тяжко. Не хочу обсуждать, потому что лучше об этом просто не думать. А в КВН, например, играть. Я помню, что мы все еще друзья, ладно? Захочу поделиться – я тебе расскажу. Сейчас пока все без изменений. Ушла бы к папе еще вчера, но он пока живет в отеле и квартиру не нашел. Так что дома я все время делаю вид, будто не знаю, что моя мама сошла с ума и слила в сеть мои стремные фотки.

– Прости.

– Ничего, забыли.

В неловком молчании мы идем в гримерку и у двери сталкиваемся с парнем, который клеит на скотч порядок выступления команд. Я пробегаю взглядом по строчкам и взволнованно спрашиваю:

– Предпоследние! Это хорошо?

– Это замечательно, – широко улыбается Антон мне и орет ребятам, – предпоследние, пацаны!

Они отзываются одобрительным гулом:

– Кайф!

– Совсем неплохо!

– А после кого?

– А мы на сцене за ними прогонялись.

– Должно быть хорошо, – резюмирует Игорь удовлетворенно.

Я в этом ни черта не понимаю, но довольна, что ребята рады. В конце концов, я уже член их команды.

Но Игорь не упускает возможности и крепко меня обнимает, отрывая от земли. Кричит:

– Предпоследними быть круто, Женька!

Я сдавленно пищу и ругаюсь. Слышу, как Долин говорит с доброй усмешкой:

– Лучше поставь на землю, Игорян, Шмелев увидит, башку тебе оторвет.

Тот ставит меня на пол и показательно отскакивает в сторону:

– Простите, миледи! Забыл, что ваш муж – худший из разбойников!

Я фыркаю и отмахиваюсь:

– Игорь, ты резко перевоплотился в Робин Гуда?

Он широко мне улыбается, но ничего не отвечает. Вместо этого лезет в рюкзак и достает бутылку коньяка:

– Давайте, парни, до игры пятнадцать минут, пора выпить.

– Я не пью, – отвечаю строго, а сама вспоминаю, как искала по шкафам мамино вино.

– Женька, это традиция, – серьезно поясняет Игорь, – а для некоторых необходимость, чтобы по физике расслабиться. Ты же не напиваешься, верно? Если прям не хочешь пить, можешь просто губами прикоснуться. Это тоже считается. Традиция же.

Я неуверенно киваю и беру из его рук бутылку. Прислоняю к губам и делаю крошечный глоток. Тут же запиваю колой, прикрывая глаза от крепости напитка. Удивительно, но мне нравится.

– Вкусно.

– Пацаны, ну она точно наша! – орет Игорь и подпрыгивает, вскидывая вверх кулак.

Я смеюсь и снова поправляю платье. Странно, но нога в разрезе как будто бы кажется мне более стройной, чем раньше.

На сцене я смотрю только на Ярика. Он сидит на втором ряду ровно по центру и не сводит с меня глаз. И из-за этого я волнуюсь гораздо больше, чем из-за самого выступления. Его нахальный и одновременно восхищенный взгляд пробивает меня такой дрожью, что, боюсь, это и из зала видно.

Наверное, именно в этот момент понимаю, что люблю его. Я и раньше знала, конечно, но боялась этого. А когда стою на сцене и вижу этот исступленный взгляд, у меня шанса не остается. Невозможно не ценить такое к себе отношение. Шмелев как будто убить за меня готов. Никто в целом мире не готов, а он – может. Именно это осознание заставляет меня влюбиться в него так сильно, что даже больно.

Поддаюсь порыву и одними губами говорю ему:

– Люблю тебя.

Ярик, конечно, не слышит, но точно понимает. Вижу это по тому, как меняется его лицо. Сначала удивленно вытягивается, а потом радостно светлеет. Он кивает и так же отвечает мне:

– И я тебя люблю.

Я расцветаю улыбкой. Чувствую себя безмерно счастливой. В неудобных, по факту, туфлях. На сцене ДК, где деревянные рейки вытерты временем и ногами других актеров. Удивительно, что совсем недавно мы со Шмелевым терпеть друг друга не могли. Может, из-за того и ругались, что с эмоциями справиться не умели.

Кубок мы выигрываем. Получаем не гран-при, но первое место, это тоже очень классный результат. Пацаны снова обнимаются, сомкнувшись в кольцо, и радостно скачут. Я зажата в середине и смеюсь, опустив голову. Удивительный момент. Кажется, раньше я никогда ничего не выигрывала.

– Женька, сегодня ты точно идешь с нами отмечать в парк! – кричит Игорь, приобнимая меня за плечо.

Я мягко отстраняюсь и смеюсь:

– Шансов отказаться нет?

– Вообще ни одного! Ты наша фронтвумен! Ты вообще знаешь, как я был против девушки в команде?

– И что изменилось? – я с наслаждением скидываю туфли.

– Так ты пришла. Я думал, ведьма какая-нибудь будет, а ты своя.

Долин смеется и тянет Игоря за плечо:

– Ты что-то разошелся. С коньяком перебрал?

– А че не перебрать? Первое место же!

– Согласен, – резюмирует Антон и отпускает друга.

Хихикаю над их короткой перепалкой и оборачиваюсь на дверь. Наверное, это сработала интуиция, потому что я вижу там Яра, который замер на пороге. Какое-то время просто изучаем друг друга. Я первая начинаю двигаться. Иду к нему босиком, и он тут же делает шаг мне навстречу. Когда встречаемся, он подхватывает меня на руки. Шмелев держит меня за бедра, и мне бы следовало смутиться, но я так люблю свои ощущения от его прикосновений, что напрочь забываю про стыд. Ну и почему я должна стесняться, если мы вместе и любим друг друга? Разве это не правильно?

– Женя, такая ты красивая! – бормочет он мне на ухо. – Нереальная просто, фантастическая, мне так повезло.

– Ярик, перестань.

– Нет, не перестану. У меня самая замечательная девушка, почему я должен молчать?

– Такой ты дурачина, – тихо смеюсь я.

– Пофиг. Главное, что я с тобой. Женька… ты идеальная, честно.

Я склоняю голову и утыкаюсь ему в шею. Вдыхаю знакомый уже запах его туалетной воды. Свежий и немного терпкий. И, конечно, запах Ярика. Все вместе звучит действительно идеально. Я бы дышала этим всю жизнь. Его кожа горячая. Касаюсь ее губами и аккуратно перевожу дыхание. Мой мальчик. Мое счастье.

– Ты чего притихла? – спрашивает парень.

И я сразу же смущаюсь своих мыслей. Жмурюсь и снова прислоняюсь лицом к его шее. Хорошо, как же хорошо!

– Просто рада, что мы вместе, – отвечаю тихо ему на ухо, – очень много эмоций.

– У меня тоже.

– Поставишь?

Шмелев послушно опускает меня на пол и сам поправляет на мне платье, ревниво стреляя глазами на пацанов вокруг. Я снова смеюсь. Это кажется мне таким милым. Он обнимает меня, бережно прижимая к себе. Склоняя голову ниже, доверительно сообщает:

– Мне не нравится, что тебя все щупают.

– Яр, что за глупости? – отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Никто меня не щупает. Слово еще такое подобрал.

– Ну, обнимают. Игорь этот вечно вокруг тебя трется.

– Игорь хороший.

– Базара ноль. Хороших еще знаешь сколько вокруг будет? А мы теперь про дружбу между мужчиной и женщиной все, вроде, поняли.

– Я все равно в нее верю. Ей нужно больше допущений, но она вполне имеет право на жизнь.

Шмелев качает головой и отпускает меня. Говорит иронично:

– Упертая ты, Гольцман. То, что наш проект по всем фронтам вышел из-под контроля, тебя вообще не смущает?

Я хлопаю себя по лбу:

– Проект! Ты анкету разработал?

– Кажется, я случайно пробудил демона, – смеется Ярик и подталкивает меня в спину, – иди лучше переодевайся, пойдем твою победу отмечать.

Я отыскиваю свои вещи и прижимаю джинсы к груди:

– А мы правда пойдем?

– А что тебя удивляет? Там Тит на выходе тоже ждет, он капец как заряжен на тусовку.

– Яр, коньяк будешь? – кричит Долин, который уже порядком раскраснелся.

Мой Шмелев сначала едва заметно хмурится, а потом улыбается, и я невольно любуюсь его ямочками на щеках. Спрашивает:

– А что за прикол у КВНщиков пить именно коньяк?

– Не знаю, нас так старшие научили, наверное, это генетический код, передается от отца к сыну, типа того.

Я влезаю в джинсы и смеюсь. Генетический код, ага, как же. Отворачиваюсь к стене и быстро стягиваю с себя платье, меняя его на топ.

– Совсем с ума сошла? – раздается сзади.

Я фыркаю:

– Ты же только что коньяк пил.

– Ага, и чуть не подавился, когда увидел, как ты раздеваешься.

– Так гримерка общая, Яр.

Он исподлобья наблюдает за тем, как я аккуратно сворачиваю платье и убираю его в рюкзак. Отпивает колу прямо из большой бутылки. Я подхожу к нему и целую в губы, собирая сладкий вкус газировки.

Говорю беспечно:

– Я твоя, Ярик. Мы вместе. Нет ничего криминального в том, что кто-то из пацанов увидит мою голую спину.

– Скажешь мне еще раз?

– Что? – напускаю на себя непонимающий вид, но его это не обманывает.

– Ты знаешь, что.

Тогда я привстаю на цыпочки и тянусь к его уху. Касаясь губами, говорю:

– Я люблю тебя.

Смотрю ему в лицо, успеваю уловить, как он прикрывает глаза и улыбается. Кивает, будто подтверждает сказанное. Я отталкиваюсь от его груди и возвращаюсь к своим вещам.

И думаю, что моя жизнь будто только сейчас началась. Мы так были нужны друг другу. Шмелев научил меня вылезать из кокона многочисленных правил. А я, кажется, научила его так сильно не злиться. На себя, на жизнь, на всех вокруг. Сколько же еще впереди у нас удивительных открытий? Надеюсь, что очень, очень много.

И вместе мы точно со всем справимся.

В этих размышлениях я немного отвлекаюсь. Повернувшись, вижу – Долин с пунцовыми щеками громко вещает, как искал микрофон перед выступлением, а Ярик хохочет, откидывая голову назад. В груди заметно теплеет. Кто бы знал, что эти двое могут подружиться.

Оглядываюсь, проверяя, все ли взяла, и прошу Мартына:

– Дай телефон, пожалуйста.

По сложившейся уже традиции мы все отдаем телефоны звукачу перед игрой. Он выдает мне смартфон, и я вижу пять пропущенных от папы. Сердце, испуганно трепыхнувшись, замирает. Что ж, это может быть либо очень хорошая новость, либо очень плохая. Проверим? Нажимаю на «вызов» и выхожу в коридор.

– Да, пап? Ты звонил? – бормочу в трубку, краем глаза наблюдая за тем, как моя команда и Ярик взрываются хохотом от очередной шутки Долина.

Картина очень умиротворяющая и притом сильно отвлекает от переживаний.

– Привет, Кнопка, я забыл, что у тебя игра.

Это, конечно, совсем не новость. Он всегда так много работал, что едва вспоминал про мой день рождения. Другое дело, что и мамы никогда не было на моих концертах и утренниках.

– Все нормально? Напугал меня количеством пропущенных звонков.

Отец невесело смеется:

– Что за жизнь у моей дочери, что ее так легко напугать.

– Неожиданные звонки иногда страшнее любого ужастика.

– Согласен. Я только хотел сказать, что нашел квартиру. Она недалеко от колледжа. И с мамой мы… почти договорились.

Я вся внутренне замираю, каменею. Дышать боюсь. Когда пауза затягивается, уточняю тихо и очень сдержанно:

– Что значит «договорились»? И почему «почти»?

– Это значит, что ты можешь собирать вещи. Если еще не передумала со мной жить.

– А ты не передумал?

– Нам будет непросто, Кнопка, – папа вздыхает, – но я надеюсь, что все получится.

Бросаю взгляд из коридора в гримерку. Оттуда за мной наблюдает Шмелев. Положил руки в карманы джинсов и внимательным взглядом отслеживает каждую мою реакцию. Я улыбаюсь. Для него.

Спрашиваю в трубку:

– Когда переезжаем?

– Как соберешься. Завтра или послезавтра. Предупреди только.

– Хорошо. А мама, – я перевожу дыхание, – точно не против?

– Пока нет. Дальше посмотрим, хорошо? Будем решать проблемы по мере их поступления.

Я киваю и лишь спустя пару секунд вспоминаю, что папа этого не видит.

– Хорошо. Поняла. Завтра вечером буду готова, заберешь меня?

– Заберу. А вы как там, пойдете куда-то посидеть после игры?

– Пойдем.

– Мне нужно прочитать лекцию о вреде алкоголя? – папа интересуется с иронией, но как будто прячет за ней собственное смятение, он ведь и правда не знает, как со мной общаться.

– Нет, пап, я все знаю. Я девочка-отличница, помнишь?

– Именно такие сильнее всего напиваются. Ладно, Кнопка, если надо будет забрать, звони, окей?

– Не переживай. Я с Яриком, все будет хорошо. Вадик и Антон тоже будут.

– Три богатыря, – хмыкает отец одобрительно, – тогда не волнуюсь.

Мгновение я молчу, пытаясь осознать, почему мне немного тревожно. Потом спрашиваю:

– Пап, как все-таки вы договорились?

Он не торопится отвечать, но потом устало вздыхает:

– Да есть у меня один знакомый переговорщик. Которому очень приятно заниматься нашим разводом. Знаешь, кто такой медиатор?

Я хмурюсь, и Ярик на расстоянии зеркалит мою эмоцию. Я же в этот момент пытаюсь понять и принять это хитросплетение отношений наших родителей. Зачем нам вся эта история?

Говорю в трубку с неприкрытым удивлением:

– Серьезно? Шмелев-старший тебе помогает?

– Жень, слушай, это все очень сложно. Когда эта ситуация окончательно уладится, я постараюсь все тебе объяснить, хорошо?

– Ладно. Тогда пока?

– Пока, – и он скидывает.

Я задумчиво смотрю на телефон в своей руке, потом на Яра. Почему-то думаю, что папа не спросил, какое место мы заняли. Улыбаюсь этой мысли – наконец-то мне не нужно рвать жилы, чтобы быть лучшей во всем. Достаточно быть собой.

Ярик выходит ко мне, и я прислоняюсь щекой к его груди, с облегчением вдыхая его запах. Так и стоим, даже не обнимаясь, а просто прильнув друг к другу, как два кусочка пазла.

– Все хорошо? – спрашивает мой Шмелев.

– Все хорошо, – отвечаю, имея в виду не только телефонный разговор.

Открываю глаза и потягиваюсь. Переворачиваюсь на живот, смотрю на солнце за окном. Хорошо. Берусь за телефон, но там пара каких-то левых поздравлений с днем рождения, а от Жени ничего. Странно, обычно она в это время уже встает. Шарю взглядом по полу в поисках одежды, но вчера Гольцман была у меня, все прибрала. Улыбаюсь, вспоминая, как она ворчала и раскладывала все стопочками вокруг себя. Сидела на полу, поджав под себя ноги, а вокруг – мои шмотки. Все как в первый раз, вроде не так уж давно, но все совсем иначе. Женя другая. Более мягкая, менее зажатая. Не такая агрессивно высокомерная. Уже моя. Любимая.

И все-таки почему она мне еще не написала?

Вздохнув, нехотя вылезаю из постели и тащусь к шкафу. С трудом нахожу спортивные штаны и футболку. Когда все разложено по полочкам, как-то тяжелее становится искать собственные вещи. Но мне нравится, конечно. Возмущаюсь просто для порядка.

Иду на кухню, где меня встречает Де.

– С днем рождения, космонавт, – говорит он радостно, но с некоторой напускной сварливостью.

– Каждый год называешь меня космонавтом, – улыбаюсь.

– Не нравится прикол? День космонавтики же.

– Очень нравится, Де. А еще больше нравится, как ты познаешь молодежный сленг.

Он отмахивается:

– Да тебя ж без словарика не поймешь. Еще хоть Женя тебя переучивает, а так один кринж, а не речь.

Тут уж я хохочу в голос и, наклонившись вперед, быстро целую деда в сухую щеку.

Он отвечает мне удивленным взглядом, но возмущенно произносит:

– Умылся бы сначала! Давай, я чайник ставлю.

Все еще посмеиваясь, иду в ванную. Знаю, что дед меня любит. Мы привыкли спорить, нам так комфортно. В конце концов, я долго был озлобленным подростком, и Де нашел ко мне подход именно в этой пикировке. Только с Гольцман я учусь показывать свои эмоции, тут всем сложно перестроиться. Еще слишком рано. И так мы стартанули с места в карьер, сам в шоке от того, как все закрутилось.

Когда выхожу, не удосужившись толком вытереться, в дверь звонят. Может, Женя? Иду открывать, пальцами подбирая воду с подбородка. Но на пороге стоит отец. Поднимает ладони вверх и улыбается:

– Видишь? В этот раз не стал открывать своими ключами. Покорно жду.

– Очень ценю, пап, – ворчу я и ухожу на кухню.

Уж с ним мы про объятия и поцелуи давно забыли, а разуется как-нибудь сам. Хотя градус напряжения наших отношений значительно снизился.

– С днем рождения, Ярик, – говорит он мне в спину.

– Спасибо, пап.

– Я не знал, что подарить, так что денег перекинул, выбери что-нибудь сам, – он идет за мной.

Но удержаться от колкости очень сложно, хоть в моем голосе и нет прежней агрессии:

– Так у меня, получается, каждый месяц день рождения?

– Не артачься. Своди на эти деньги Женю на свидание, если не хочешь на себя тратить.

– Вы меня утомляете, – сурово замечает Де, – сядьте и пейте идиотский чай, я туда травок успокоительных положил.

– Надеюсь, легальных? – уточняю ангельским тоном.

Дед шваркает об стол красивый шоколадный торт:

– Нет, всю ночь закладки по району искал!

Мы с отцом синхронно фыркаем от смеха и, о чудо, весело переглядываемся. С этого момента атмосфера значительно теплеет. Все-таки дед всегда знал, как с нами справиться. Шутками, актерской игрой в немощного старика или строгостью. Мы мирно пьем чай, и я спрашиваю:

– Как там Ленин?

Папа откидывается на стул и улыбается:

– Так у него можешь поинтересоваться. Знаю, что вы теперь нормально общаетесь.

– Просто веду светскую беседу.

– Или пытаешься выведать подробности, которых не знаешь? Да нормально он. Все почти порешали. Разведутся без крови, за Женю воевать не станут.

Я осторожно уточняю:

– А между вами как?

– Ну, враждовать и разносить в перестрелках город не будем, если ты об этом. Все в порядке. Настолько, насколько сейчас может быть.

– Ладно, – сдаюсь наконец, – я рад.

– Я тоже.

– Подождите, – вдруг вскидывается дед тревожно, прикладывая ладонь к груди.

– Что такое, пап? Сердце? Болит что-то?

– Де? – суечусь я рядом, пытаясь заглянуть деду в глаза. – Все нормально?

– Проверьте новости, – трагично скрипит он.

– Зачем?

– Да все медведи в лесу из-за вас, идиотов, передохли. Или вулкан какой проснулся. Сто лет не видел, чтоб вы друг с другом соглашались.

Я шумно выдыхаю, прикрыв глаза. А потом смеюсь.

Легко толкаю его в плечо:

– Ну да! Тебе же, блин, сто шестьдесят!

И в этот момент слышу музыку. Замираю, прислушиваясь. Потом ошалело улыбаюсь как последний идиот. Я знаю эту песню, я сам ей ее показал.

С улицы гремит: «Ты хочешь романтики? Выходи из дома, так давно знакомы наши галактики, идем гулять!».

Сдерживаться нет никаких сил, я в пару шагов достигаю окна, распахиваю створку и выглядываю. Там Тит, держит над головой большую колонку. Долин изо всех сил взбалтывает бутылку шампанского и орет:

– Теперь большой, Пчелкин, тебе уже можно!

Я даже не пытаюсь злиться, что Ктитарев, идиот, сдал ему этот свой прикол. Вместо этого, улыбаясь, смотрю на Женю. Она складывает руки рупором и кричит:

– Яри-и-ик! Выходи-и-и! У нас подарки!

Перегибаюсь через подоконник чуть сильнее и повышаю голос:

– И все?

– Нет, еще я люблю тебя!

И она звонко смеется, подхватывая с земли связку шариков.

– Женечка! – кричит Де, наваливаясь на меня сбоку. – Здравствуй!

– Ой, здрасьте! Как вы?

– Блин, может хватит орать из окна? – пытаюсь возмутиться, но мне так тепло от всего происходящего, что с губ срывается добрый смешок.

Папа, не выдержав, тоже напирает сзади, выглядывая на улицу.

– Так, разойдитесь, Шмелевы-старшие, – говорю строго. – Меня ждут друзья и любимая девушка.

– Звучит очень театрально, – отец пристально изучает всю компанию под моим окном.

Трек там уже сменился, и я знаю, что после задорного проигрыша сразу начнется матерный текст. Поэтому со смехом наблюдаю, как ребята судорожно пытаются переключить песню.

Не дожидаясь исхода, быстро переодеваюсь и выхожу на улицу. Гольцман с разбегу влетает мне в грудь, на пару секунд вышибая из легких весь воздух. Крепко обхватываю ее руками и опускаю нос в ее волосы.

– С днем рождения, Ярик!

Я снова вдыхаю и жмурюсь от удовольствия.

– Спасибо, Жендос.

Она вспыхивает и бьет меня кулачком в плечо:

– Издеваешься?! Сто лет меня так не называл!

– Это я любя, – произношу тихо.

– Ага, рассказывай, Шмелев.

Я чуть отстраняюсь и целую ее в лоб:

– Красиво бесишься, Гольцман, не могу отказать себе в удовольствии.

– Ну ты и дурачина.

– А то, – отвечаю самодовольно, как будто это самая большая в мире заслуга.

– Пчелкины, ну что вы там? Мы отмечать идем? – вопит Вадик с колонкой наперевес.

Долин тоже вопросительно разводит руками, а потом угрожающе наставляет на меня бутылку шампанского.

– Эй, Антох, не убей, – я жестом показываю ему, чтобы сбил прицел. – Идем, конечно. Дайте минутку.

– Ну, начинается!

– Да хорош, Тит, дай я пока к колонке подрублюсь.

Парни отвлекаются, и я снова поворачиваюсь к Жене. Говорю чуть взволнованно, вспоминая то, что крутил в голове вчера перед сном:

– Ты как-то мне сказала, что нужно вспомнить, почему мы начали ругаться.

– Ну? – отвечает настороженно.

– Кажется, я вспомнил. Точнее, это было не сложно. Сложнее было понять, – начинаю путаться и стараюсь снова попасть в нужную колею, – в общем, я тогда подошел к тебе и позвал на тусовку в парк. А ты меня отбрила. Очень высокомерно, как мне тогда показалось. Сказала, что не говоришь на дебильском языке.

Женька смеется, а потом качает головой:

– Я просто слышала, как ты объяснял кому-то, что нужно позвать на вечеринку всех девчонок, включая самых отбитых отличниц, потому что они иногда самые горячие. Решила, что ты это обо мне, и что ты, конечно, последний идиот.

Я пристыженно киваю:

– Я просто понтовался, Жень. Какую-то фигню нес, очки себе набивал, вот и все. А к тебе подошел, потому что ты мне понравилась. А ты так меня слила, что я обиделся смертельно. Вот и начался наш затяжной конфликт. Мы потом и сами забыли, в чем суть.

– Суть была в том, Ярик, что два дурака сразу влюбились, – шепчет Гольцман мне на ухо и целует в шею, от чего по коже бегут ощутимые мурашки.

– Все, Пчелкины, вы меня достали! У нас программа на твое совершеннолетие заготовлена вообще-то! – снова орет Ктитарев, пускаясь в комический танец под репчик из колонки.

Долин хохочет, сгибаясь пополам:

– Вадик, а ты в КВН не хочешь поиграть?

– Ну-у-у нет, ты меня не завербуешь, сектант! – не останавливаясь, отвечает Тит.

Мы смеемся, и я снова крепко сжимаю Женю в объятиях. Это действительно мое совершеннолетие, а рядом со мной лучшие люди.

– Папа отпустил?

– Отпустил, – отзывается она.

– Надолго?

– С тобой надолго, – бормочет мне в грудь, – он тебе доверяет. Но сказал, что позвонит.

Я серьезно киваю. Это меня не пугает. Меня теперь, кажется, ничего не может напугать. Кроме, разве что, защиты проекта по социологии, которая уже совсем скоро. Но Жене я об этом лишний раз не напоминаю, а то снова слетит с катушек. Конечно, образно. Она теперь гораздо спокойнее. Занимается с психологом, учится быть собой. Я очень ею горжусь.

– Ярик, а ну хватит, – вдруг говорит Гольцман.

– Что?

– Хмуриться и думать. Давай отмечать?

И я легко соглашаюсь. У меня тоже теперь все намного проще.

По старой привычке тянусь рукой за ухо и успеваю нервно почесать голову, пока не вспоминаю, что нельзя. Резко отдергиваю ладонь, но она зависает в воздухе. А почему нельзя?

– Что ты делаешь? – шепчет мне Ярик.

– Что?

– Вот это движение. Ты всегда тянешься за ухо, а потом убираешь руку, как будто вспоминаешь что-то.

Смутившись, смотрю на него. Яр отвечает прямым взглядом. Он не издевается, ему не просто любопытно, а как будто действительно важно знать, почему я так поступаю.

Оглядываюсь на социолога, непроизвольно сжимая пальцы на папке с нашей работой. Вячеслав Анатольевич занят своими делами, на нас пока не смотрит. Но не уверена, что сейчас самое время рассказывать страшилки из детства. В итоге прихожу к компромиссу и торопливо шепчу Ярику:

– Я маленькая, когда нервничала, расчесывала голову в этом месте. Мама отучала, говорила, я похожа на блохастого кота, – бросаю на него быстрый взгляд и едва слышно добавляю, – била по руке.

Брови моего Шмелева резко сходятся на переносице, зубы сжимаются:

– Что?

– Не била, – добавляю поспешно, – шлепала. Было скорее обидно. Знаешь, так собак дрессируют. Суть наказания – не в боли.

Слова я выбираю явно неверно, потому что Яр только сильнее напрягается.

Я опускаю руку и сжимаю его запястье:

– Ярик, давай потом? В этом нет ничего ужасного. Нам о другом нужно думать.

Выражение его лица не меняется, поэтому я иду на провокацию и щиплю его за ягодицу. Мы стоим перед полной аудиторией народу, но меня давно уже это не смущает, пришлось нарастить толстую кожу.

Мой маленький маневр удается, Ярик тихо ойкает и фыркает от смеха.

– Гольцман, тебе экзотики захотелось? – шепчет он.

Я закатываю глаза:

– О другом думай, ясно?

– Ты имеешь в виду наш проект или?.. – и он игриво приподнимает брови.

Я тоже прыскаю и прикрываю рот ладонью, когда ловлю взгляд социолога. Он, наконец, заканчивает раскладывать свои бумажки и папки, берет огромную кружку кофе и иронично замечает:

– Судя по тому, как вы активно перешептываетесь, нас ждет какой-то неожиданный вывод из вашей работы?

– Смотря что вы считаете неожиданным, – в своей хулиганской манере выдает Шмелев.

– Например, ваши романтические отношения.

Я аж давлюсь и закашливаюсь. Не могу сказать, что не видела откровенного веселья во взгляде социолога, когда он смотрел на нас с Яриком все это время, но чтоб вот так, напрямую?

Яр же ничуть не смущается. Улыбается, взъерошивая волосы.

– А вы послушайте наш доклад, может, это как раз ожидаемо.

Толкаю его локтем, но Шмелев, уже на волне своего веселого апломба, целует меня в макушку. Разумеется, я краснею, но держу себя в руках. Мажу взглядом по аудитории, где все уже давно в курсе наших отношений. Вижу Алину, которая показывает мне сжатые кулаки в знак поддержки, Тита, который поднимает лист бумаги с надписью «Пчелкины, вперед!», и расслабляюсь.

– Что ж, Гольцман, Шмелев, прошу на мое место. Расскажите же нам про феномен дружбы между мужчиной и женщиной.

Вытираю мокрые ладони о мягкую ткань узких брюк. Я настояла на том, чтобы Яр сегодня надел рубашку и галстук. Насчет джинсов мы схлестнулись не на жизнь, а на смерть, так сказать, но тут уж я проиграла. Выглядит он в любом случае потрясающе. Лихой, привлекательный, в меру официальный. Моя любовь.

Сознание немного плывет, как всегда бывает, когда я смотрю на Ярика, поэтому он мягко берет меня под локоть. Я моргаю и иду вместе с ним к кафедре. Шмелев садится за ноутбук, я раскрываю папку с работой. Включается презентация, а я откашливаюсь. Начинаю сразу уверенно:

– Итак. Существует ли дружба между мужчиной и женщиной? Забегая вперед, скажу, я все еще считаю, что да. Но мой… коллега, – я бросаю ласковый взгляд на Ярика, – придерживается противоположного мнения. Давайте разбираться.

Через сорок минут мы выбегаем из колледжа. У меня щеки горят, как при температуре, но улыбаюсь я широко – хоть бы губы не треснули.

– Женька, вон наше такси.

Я киваю, а потом тяну Ярика за локоть к себе. Он послушно притормаживает, хоть и смотрит на меня непонимающим взглядом. Я привстаю на носочки и целую его в губы. Поцелуй выходит быстрым, мягким и очень нежным. Шмелев отстраняется и улыбается вопросительно:

– Жень?

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, маленькая моя. Мы опаздываем, знаешь?

Я киваю и торопливо сбегаю по ступеням вниз. Официальный вид нам сегодня нужен не только для проекта, но и для суда.

Честно говоря, я не переживаю. Думаю об этом, пока водитель, которому Ярик обещал доплатить за скорость, ловко перестраивается из ряда в ряд. Все уже договорено, родители пришли к общему знаменателю и по поводу имущества, и по поводу опеки. Во многом, конечно, благодаря отцу Ярика. Я давно живу с папой и даже Рекса забрала с собой, на него мама тоже не претендовала. Суд – это уже не совсем приятная формальность, которую нам всем необходимо пережить.

Ярик сжимает мою ладонь и спрашивает:

– Все в порядке?

– Да.

– Довольна пятеркой? – лукаво интересуется он.

Делаю вид, что думаю, прищуриваюсь:

– Возможно… Яр, конечно, довольна! Камень с души! Сам знаешь, как меня напрягал этот проект.

– Социологу, кажется, все понравилось.

Я молча кладу голову ему плечо Шмелеву. Я действительно рада, что мы сдали, но теперь для меня оценки – не главное в жизни. Есть вещи важнее. Ярик. Быт с папой. Терапия, которая дается мне непросто, хоть мне и нравится психолог. Отношения с собственным телом. Мама, которую я бы очень хотела простить.

Яр целует меня в лоб, гладит по голове. Я прикрываю глаза и просто наслаждаюсь ощущениями. От каждого его движения колючие мелкие мурашки разбегаются по телу. Потом он скользит пальцами по моей щеке, берет за подбородок и поднимает, чтобы прямо посмотреть в глаза. Вижу, что хочет что-то сказать, но едва заметно качаю головой. Мне слова сейчас не нужны. Хочу просто, чтобы сегодняшний день закончился, и закончился хорошо. Яр, как всегда, понимает. Целует в губы и укладывает мою голову обратно себе на плечо. И я даже задремываю, пока мы доезжаем до здания суда. Успеваем, конечно, вовремя. Иначе с Яриком не бывает. Во многом из-за этого мне стало легче расслабляться, потому что я знаю, что он всегда все решит. Глупо перекладывать ответственность на любимого человека, но делиться ею никто не запрещал.

Когда выходим из машины, нас встречает весь неловкий набор родителей – мои мама и папа, отец Ярика и даже его Де. Последний слишком за нас переживает, чтобы оставаться в стороне. Подозреваю, что его пытались уговорить остаться дома, но он всем продемонстрировал свой любимый жест – средний палец.

У ступеней суда мама ловит меня за запястье. Вид у нее нервный, но все еще привычно идеальный.

– Жень? – спрашивает папа, оборачиваясь.

Машу ему рукой, не глядя:

– Все в порядке. Я сейчас.

В конце концов, это моя мама. Почему я должна ее бояться? Нам нужно научиться общаться, я же не могу просто вычеркнуть ее из жизни.

Останавливаемся друг напротив друга, и она сцепляет руки перед собой, а потом резко разводит их в стороны. Она же юрист, даже сейчас ее выдержка берет верх над эмоциями.

Мама смотрит мне в глаза.

– Жень, я хочу только одно сказать. Я тебя люблю. И надеюсь, что мы сможем наладить отношения.

Я киваю. Медлю, потому что говорить-то с ней мне сейчас совсем не хочется. Но надеюсь, что это пройдет. Хоть когда-нибудь.

Отвечаю:

– Хорошо, мам. Мы постараемся.

– Постараемся, – повторяет она за мной и поправляет волосы.

Я снова тянусь рукой за ухо и прослеживаю мамин взгляд. Ну конечно, она недовольна. Я знаю этот холодок и осуждение. Возможно, нам понадобится чуть больше времени, чем я думала.

– Женя? – зовет меня уже Ярик.

Тогда я наконец разворачиваюсь и бегу вверх по лестнице, на ходу обтирая взмокшие ладони о брюки. В который раз за день.

– Все будет хорошо, – произносит он тихо, касаясь ладонью моей талии.

Я улыбаюсь. Ну конечно. Все будет хорошо. В этом я не сомневаюсь.

– Глеб! Андрей! Стоп игра! Где ваши рюкзаки? – ласково выговаривает Женька нашим сыновьям, пока они самозабвенно играют в салочки. Только с дополнительным приколом – догнав, лупят друг друга по спине.

Я ухмыляюсь, не влезая. У этих троих своя атмосфера, у Жени свои методы. К слову, очень действенные, два чертенка слушают ее в девяноста процентах случаев. Для таких парней, как наши, это идеальный результат. Вот и сейчас они успокаиваются и гуськом идут в детскую, вполголоса переговариваясь.

– Я поймаю самую большую рыбу.

– Нет, это я поймаю просто огромную рыбу.

– А я тебя в пруд выкину и ее себе заберу.

– Ну ты и дебил.

– Сам дебил.

Тут уж я не выдерживаю, отвлекаюсь от ноутбука и строго говорю:

– Эй! Пацаны, речь.

Они делают вид, что раскаиваются:

– Извини, пап.

– Да, нам стыдно.

– Ага, как же, – бормочу себе под нос, возвращаясь к работе.

Женя подходит ко мне со спины и обнимает за шею. Наклоняется и мягко целует в висок:

– Долго тебе еще?

– Пара минут, родная, – подставляю ей щеку, и она послушно целует туда тоже.

Чуть сильнее поворачиваю голову и ловлю взгляд зеленых глаз. Улыбаюсь жене и наблюдаю, как она непроизвольно оглядывает мои ямочки на щеках. Обожаю, когда она так делает.

– Ярик.

– А?

– Работай давай, скоро деды наши приедут. Если оставишь меня с ними одну, я тебя убью.

– Расслабься, Гольцман, – фыркаю, с трудом возвращаюсь к тексту письма, – не оставлю.

– Сам ты Гольцман.

Я глухо смеюсь. Женя крайне неохотно расставалась со своей фамилией, и теперь мне нравится ее поддразнивать. Она легко толкает меня в затылок, чем веселит еще больше.

Жена отходит, и я, пока заканчиваю работу, рассеянно прислушиваюсь, как она инспектирует рюкзаки пацанов, вытаскивая лишнее и добавляя необходимое. Конечно, с воплями, они у нас иначе не умеют.

– Мам, на фига мне этот свитер, он колется! У меня толстовка есть.

– У воды всегда холоднее, Глеб.

– А это зачем ты вытащила?

– Так, все, молча взяли рюкзаки и пошли обуваться! Вон дедушки уже приехали.

Я бросаю взгляд на телефон, туда как раз приходит звонок с видеодомофона. Да, дедушки и правда уже приехали. Ускоряюсь и захлопываю крышку ноутбука, как раз когда в дом заходят наши старшие.

Пацаны приходят в восторг, орут:

– Деда Ленин! Деда Шмель!

– А какого, простите, хрена я Ленин, а он Шмель? – недовольно басит Женькин отец, когда я выхожу к ним на террасу.

– Пап, не выражайся, они же все запоминают.

– Ой, а то они слов похуже без него не знают, – ржет мой родитель.

– А мы знаем!

– Да, знаем!

– Это ты, скотина, их надоумил так меня называть, – шипит Ленин, наклоняясь к моему папе.

– Расслабься, ничего уже не изменить.

Я жму мужчинам руки и отхожу чуть в сторону, пока они обнимаются с внуками и разбираются с вещами.

Женя подходит ко мне и, обнимая за талию, вздыхает:

– И чем закончится эта рыбалка? Не подерутся они там? Я это не про младших.

– Ничего, Де им там хвосты накрутит, по струнке будут ходить.

По ступеням с большим отставанием, но с невероятным упорством взбирается дед. За последнее время он сильно сдал, но все еще держится бодрячком. На морально-волевых, как говорится. Сто раз уже предлагали переехать к нам, но Де пока отказывается. Честно говоря, мне от этого очень неспокойно, но каждый раз, когда он демонстрирует мне свой средний палец в ответ на это предложение, у меня камень с души падает. Значит, есть еще порох, значит, еще поборемся и порадуемся.

– Так, молодежь, что тут за крики опять?

– Деда Ленин и деда Шмель ругаются, – доверительно сообщает наш младший, обхватывая Де за шею.

– Ничего, дружочек, я им сейчас объясню, как себя вести надо.

Мы с Женей переглядываемся тепло. Несмотря на взаимные подколы и бесконечный сарказм, мы знаем, что они все любят друг друга. И даже наши отцы снова стали друзьями. Монтекки и Капулетти заключили перемирие, обалдеть можно.

Какое-то время они еще шумно топчутся на террасе, бестолково передают друг другу вещи и тут же ставят их на пол, переругиваются и наконец выходят, получив по поцелую от Жени и по рукопожатию от меня.

– Я провожу, – говорю, наклоняясь к своим кроссам.

Но Де скрипуче меня обрывает:

– Без сопливых разберемся! Отдыхайте. Женечка, пока, милая.

Дверь хлопает, и мы остаемся в непривычной гулкой тишине. Разгибаюсь с кроссовкой в руке и смотрю на свою жену. Она отвечает мне восторженной улыбкой:

– Кайф, да?

И бежит ко мне. Я смеюсь, подхватываю и кружу ее. Через пару оборотов ставлю на пол и целую. Нежно и чувственно, как не всегда получается при детях. Одной рукой зарываюсь в ее волосы, второй стискиваю талию. Краем сознания отмечаю, как отъезжают машины с нашего двора.

– Ярик, Ярик, погоди, – шепчет Женя мне в губы, – сейчас ребята приедут.

– Да пофиг на них.

Она смеется и отталкивается от моей груди. Я нехотя отпускаю. Она улыбается, кокетливо склоняя голову набок:

– Они на три дня уехали, все успеем. А на стол не накрыто.

Я закатываю глаза и тру лицо ладонью:

– Мучительница.

– Просто хорошая хозяйка, – строго поправляет она.

– Как скажешь, Жендос.

Намеренно добавляю старое прозвище, чтобы она задохнулась от возмущения, совсем как раньше.

– Так, Шмелев, займись шашлыком лучше!

Хмыкаю и забираю из холодильника замаринованное мясо. Пока насаживаю его на шампуры, наслаждаясь тем, что воздух не трещит от детских воплей, Женя снует мимо то с посудой, то с овощами.

Когда приезжают наши друзья, я уже стою у мангала с бутылкой холодного пива.

– Кто там?

– Долины! – звонко отвечает Женя и наклоняется за упавшими салфетками.

Футболка задирается, и я вижу две очаровательные ямочки на пояснице. Кажется, я когда-то именно так о них и подумал. О-ча-ро-ва-тель-ны-е.

Вижу, как из тачки выходят Антоха и Алина, машу им рукой. Забавная вышла парочка. В колледже они пробовали встречаться, но ничего у них не вышло. А через несколько лет все как-то так удачно закрутилось, что уже трое детей у них.

Следом во двор заезжает Тит со своей молодой женой Машей. Издалека здороваюсь и с ними, тут же снова фокусируясь на мясе. Нельзя пережарить, иначе эти два дурака стебать будут весь вечер.

Когда заканчиваю и иду в беседку с огромным блюдом наперевес, все уже расселись и трындят, перебивая друг друга.

– О, Пчелкин, здорово! – кричит Тит.

– Яр, ты чего там, кабана коптил, чего так долго? – не отстает Долин.

Качаю головой и ухмыляюсь:

– Хотел пива в тишине попить. У нас только дети свалили, а тут вы, трындычихи.

– Посмотрите на него! Какая цаца.

– Ага, неженка.

– Да все, парни, где у вас звук выключается? – хохочет Алина, ловко раздвигая на столе тарелки, чтобы уместить блюдо с мясом.

– М-м-м, – тянет Женя, прислоняясь к моему боку, – как вкусно пахнет, Ярик. Дай мне вон тот кусочек пожирнее, пока его никто не украл.

Тут же исполняю ее просьбу и ненадолго подвисаю на том, как она жует. Столько лет прошло, а я до сих пор с наслаждением смотрю, как она ест. Мы немало прошли вместе, чтобы к этому процессу жена относилась с удовольствием, а не отвращением.

– Что? – спрашивает Женя с набитым ртом.

– Ничего. Просто люблю тебя.

– И я тебя, Яр.

Она чмокает меня в губы, смеется.

– Поцелуй со вкусом шашлыка, как тебе?

– Мне? Мне все безумно нравится, – отвечаю с тихой блаженной улыбкой.

Обвожу взглядом беседку, где сидят наши самые близкие, смотрю на Женю, которая прямо пальцами цепляет следующий кусочек мяса, поднимаю голову к небу, которое начинает темнеть в ожидании сумерек. Глубоко вдыхаю, прикрыв глаза. И думаю, что да, мне все безумно нравится. Абсолютно все.