Россия, ХVIII век. Таинственная секта старообрядцев в глухих северных лесах превращается в серьезную угрозу для престола. И тогда Пётр I направляет против отступников карательную экспедицию…
На исходе войны советская разведка обнаруживает секретную базу СС – подземный концентрационный лагерь, в котором над заключенными проводятся медицинские эксперименты по управлению человеческим сознанием…
Уик-энд в таежной глуши оборачивается для компании молодых людей настоящим кошмаром…
Призраки, маньяки, зомби, каннибалы, ведьмы, исконно русская хтонь и даже сам Ктулху собственной персоной оживают на страницах антологии замечательного отечественного мастера жанра «хоррор» Андрея Сенникова. В исключительно самобытные, поражающие своей тягуче-мрачной атмосферой истории веришь с первых строк, ведь события большинства из них легко могли бы происходить прямо по соседству с вами. Страх будет подкрадываться к вам незаметно и осторожно, страница за страницей, и очень быстро поглотит окончательно и бесповоротно. Эта книга – настоящий вызов и подлинное удовольствие для искушенных хоррорманов.
v1.0 – Roland
© Оформление: ООО «Феникс», 2025
© Текст: Сенников А., 2025
© Художественное оформление Лоскутов К., 2025
© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com
Луна, расталкивая тучи, скачет по небу, словно пьяный фельдъегерь по Адмиралтейскому проезду: круглая рябая рожа в синюшных запойных пятнах. Зеленоватый, мертвенно-бледный свет летит на землю, как грязь из-под копыт, пятная широкие лапы елей, серебря листья осины. Растекается по густому подлеску липкой паутиной.
Вöр-ва стеной стоит, не пускает: многорукий, угрюмый, молчаливый. Норовит подставить ножку, насовать кулаков в бока, отхлестать по щекам.
Кафтан на Ваське изодран, офицерский бант развязался и болтается на шее удавкой. Казенное сукно напиталось влагой и сковывает движения. Ботфорты сползли, внутри хлюпает. Треуголку давно сшибло ветками, и волос шевелится на затылке: «Где они?! Близко?!» Блуждающий взгляд путается в изломанных тенях. Сердце колотится у горла. В грудях горит – как насыпали за пазуху тлеющих угольев. Ломит Васька вслепую, запрокинув голову, словно уязвленный лось. Хруст и хряск разносятся окрест, стон и трепет…
«Спаси, Господи, пронеси!»
Досмотрит ли Вседержитель? Нешто ему в досуг?
В крепости Петра и Павла, что на Заячьем острове, младший унтер лейб-гвардии Семеновского полка Василий Рычков очутился по трем причинам: зелено вино, злая насмешливость и гвардейский апломб – либо в стремя ногой, либо в пень головой. Безусым юнцом с косой саженью в плечах и пудовыми кулачищами, Васька Рычков сначала был зачислен в Потешные, а после переформирования приписан в полк «покуда живота хватит». Сметливого до дерзости, склонного к охальным проказам и злоязыкого до глупости рекрута офицеры не жаловали. Изводили наказаниями и муштрой:
А потом случились Азов, Нарва, под которой Васька, качаясь в плотном строю из живых и мертвых, скалил окровавленные десны в белобрысые хари над желто-синими мундирами, орал непотребно, прикладывался и стрелял, прикладывался и стрелял. Он швырял бомбы, рубил и колол, стоя по колено в крови, и был среди тех, кто уходил с поля через Нарову под развернутыми знаменами, с оружием, барабанным боем… и без Бога в душе.
Много чего случилось и после. Десант у Нотебурга и тринадцатичасовой штурм, битва при Лесной, Полтава. Давно подрастерял Рычков юношеский жирок, подсох, сделался жилистым и мосластым, но то, что дерзость, злость и дурная сметливость хороши только на поле брани, – в разумение не взял, а посему выше унтера не поднялся. Через что грызла Рычкова глухая обида, словно червь яблоко, выстужала сердце сырыми петербургскими ветрами да топила душу в болотной тоске.
В конце лета одна тысяча семисот девятнадцатого в кабаке за Госпитальной улицей и казармами седьмой линии бражничал Рычков с компанией случайных знакомцев. Пил вино, а наливался, по обыкновению, хмельной желчью. Клубился под низким потолком табачный смрад, разбавляемый неверным светом чадных плошек, роилось комарье, да тянуло в оконца малярийной сыростью. Запахи снеди мешались с вонью прелой одежды и разгоряченных тел. Сальные столы закисли пролитым пивом и квасом. Лавки, отполированные сотнями седалищ, постанывали, но за гомоном и гвалтом этого было не угадать. Кабатчик метался меж столов, как черт на адовой кухне. По темным углам таились скрюченные фигуры, изредка блестя глазами: трезво и цепко.
Бойкое местечко…
Мужичонка с биркой об уплате проезжей подати на бороду маялся над миской кислых щей напротив Рычкова. Он старался держаться степенно и настороже, но по всему обличию его распирало от столичных впечатлений: обилия воды вокруг; прямых и длинных – в линию – улиц; диковинных изб; дворцов посреди грязи и вязнущих в ней гатей; «босых» лиц и кургузого немецкого платья чуть не у каждого встречного. Еще не зная зачем, Васька поднес мужику чарку.
В Семенцы – слободу, где квартировал Семеновский лейб-гвардии полк, – Мирон Зайцев попал с хлебным обозом из какой-то дремучей Тьмутаракани. Был он не просто холоп, а староста. Человек солидный и начальный, что, хмелея, припоминал все чаще и чаще, тыча в стол заскорузлым крестьянским пальцем. Рычков поддакивал да подливал. Во хмелю Мирон сделался громче и, рассказывая о том, что видел в Петровом граде за долгий день, широко размахивал руками. Вот уж и сам тряхнул полушкою по столу. Вкруг них сдвинулись плотнее, подставляя чарки под дармовое угощенье и предвкушая потеху. Наконец, озорно сверкая глазами, Васька провозгласил «виват» за здоровье императора. И не прогадал…
Зайцев ударил кружкой в стол и завопил, выкатывая мутные хмельные зенки:
– Не стану за такое пить! Знать не знаю никакого «анператора», черти бы его, антихриста латинского, драли! Знаю токмо царя-батюшку, государя Петра Ляксеича…
В кабаке пала тишина, даже чад норовил скользнуть под столы и лавки. Фигуры в темных углах замерли, и только цепкие глаза разгорались ярче…
– Слово и дело! – гаркнул Рычков, ухватив солового Мирона за бороду, и уложил старосту широким крестьянским лицом в миску кислых щей.
Все пришло в движение: опрокинулись лавки, двинулись столы, грязный пол закряхтел под ногами, мигнули лампадки, зашипели, гаснув, фитили, шкворча в прогорклом масле, заметались тени.
Васька отпустил бороду старосты и скользнул вбок: нечего ему тут, пусть веселье своим чередом катится…
Только отвернулся, а в затылок вдарило, словно оглоблей приложили.
Остатнее Васька помнил смутно. Вроде подхватили, поволокли. В ноздри набился едкий запах конского пота, в голове гудело набатом и раскачивалось, как язык в Иване Великом. Дохнуло сырым ветром с запахом водорослей, и раз помнилась частая свинцовая зыбь с лунными бликами, после – тьма окутала Рычкова гнилым и затхлым солдатским сукном.
Очнулся он на каменном полу, в луже воды и выпитого за вечер. Руки заломлены за спину и стянуты крепко, до ломоты. В голове стон и близкий крик, на который исходит тяжко казнимый человек.
– Очухался? – услыхал Рычков над головой. – А ну-ка, вздыми его…
Ухватило под руки, дохнуло паленым волосом и холодной убоиной. Ноги подгибались. На плечи давил сводчатый кирпичный потолок, по пятнам копоти нехотя ползали багровые отсветы. Дурнота подбиралась к горлу. На затылке, под косицей как будто еще одна голова росла: толкалась изнутри плотным комком. Васька зажмурился, а когда открыл глаза, увидел перед собой, у грубо сколоченного стола человека в добром кафтане, атласных кюлотах и чулках; башмаки сверкали начищенными пряжками, кружевной бант на шее лежал изящными складками. Выражение лица надменное, со значением; высокий лоб, складки у переносья, нос крупный с горбинкой, рот жесткий, прямой складкой, щеки выбриты до синевы, а глаза под прямыми бровями смотрели с хитрецой. Парик вельможа снял и небрежно бросил на едва ошкуренный стол, короткий ежик волос топорщился на макушке…
Рядом с медным подсвечником, в котором оплывала свеча, лежали листы бумаги. Над ними склонился в готовности невзрачный человечек, похожий на хорька, покачивая пером в корявых пальцах…
– Знаешь меня, гвардеец? – спросил носатый, приподняв бровь.
Рычков очистившимся от дурной мути взглядом еще раз коротко осмотрел потолок каморы, массивную дверь из плах, окованную железом; плети и веники, разложенные на лавке, факел на стене, что истекал горючими каплями в каменный пол. На ката за спиной смотреть нечего. От него несло мертвечиной и угрюмым равнодушием. В низкой жаровне изогнутыми челюстями тихо рдели клещи…
Ваську тряхнул озноб, но унялся. Похоже на каморы Трубецкого бастиона… А человек?.. Ему ли не знать майора Преображенского полка. И о его положении в Канцелярии тайных розыскных дел Рычков тоже знал. И несло сейчас Ваську, судя по всему, в самый пень забубенной пьяной головушкой.
– Ушаков Андрей Иваныч…
– Ишь ты, – усмехнулся Ушаков. – Сам кто таков?
Хорек окунул перо в чернильницу и вновь замер над листами. На кончике наливалась густая черная, как Васькина участь, капля.
Рычков назвался. Хорек зачиркал в листах…
– Ну и зачем ты, братец, простеца деревенского под «слово и дело» подвел, а?
Отвечать было нечего. Отвечать придется. На плечо легла короткопалая лапа с опаленным волосом на пальцах и кровяной каймой под обломанными ногтями.
– Дрянь человечишко, – сказал Васька, стараясь не лязгать зубами. – Пустозвон. Во хмелю зело шумный. И простеца его из тех, что воровства хужее…
– И ты решил, что можешь его судьбой вершить?..
– Под Нарвой только тем и спасся, – сказал Рычков. – И при Полтаве в вину мне того не ставили…
Хорек замер в сомнении, косясь на Ушакова. Взгляд вельможи сделался тяжел, неподвижен…
– Пошли вон! – сказал он вдруг.
Кат засопел, тяжело затоптался, а переписчик метнулся к двери споро и сообразительно. Рычков посмотрел на голую волосатую спину палача, блестевшую от пота. Заскорузлые завязки кожаного фартука болтались поверх жирного гузна в засаленных портах. Кольцо на двери тяжело брякнуло.
Ушаков взял едва начатый лист.
– Я тебе скажу, что будет, – сказал он, не поднимая глаз. – Зайцеву, как после дыбы оклемается, всыпят батогов, выправят пачпорт и отправят восвояси, в его Кукуево…
Он пожевал тонкими губами.
– С тобою же выйдет инако. Дабы не было у тебя охоты впредь озорничать, показывать на людей облыжно да отрывать попусту розыскную канцелярию от насущных дел государевых, будешь ты допрошен с обыкновенным пристрастием, признан виновным, лишен чести и звания, прилично наказан батогами и по сему экстракту сослан на вечные работы в Демидовские рудники…
Васька зло оскалился: напугал ежа…
Ушаков меж тем смял допросный лист и поднял взгляд на Рычкова.
– Для всех, – добавил он. – Кроме меня…
Рычков таки ослаб разом, словно выдернули из него стержень, и стоять остался из того же лютого и бездумного упрямства, с каким стоял по колено в убитых в самых жестоких сражениях.
– Нужен мне сейчас такой человечек, – сказал Ушаков в задумчивости, – чтобы сам черт ему ворожил. Который и невиновного может принудить кричать: «Знать не знаю никакого “анператора”». Так что – выбирай…
У бабки Анисьи, первейшей прядильщицы на дворе бояр Головиных к старости повыпали все верхние зубы. Да из нижних остался редкий частокол: пожелтелых и длинных, как у старой кобылы, клонящихся вперед. Век не забыть Рычкову бабкиных сказок о мертвецах. В неверном свете лучины, в мелькании веретена, под искряной треск углей в печи и завывание вьюги за бревенчатыми стенами людской избы стелился надтреснутый, расщепленный годами голос, и мнилось в нем подвывание заложного покойника, деревенского колдуна, что восстал из мертвых диавольской волей и взалкал живой плоти человеческой: «Душно мне, душно!..»
Поглотила Ваську Сибирь, как есть с потрохами поглотила.
Полгода прошло, как дал согласие быть асессором розыскной канцелярии и начал дознание, а от цели так же далече. И теперь болтается Васька в казацком донском дощанике в десять саженей от норы до кички, на студеной стрежени Колвы-реки, одесную встают каменные зубья в сто локтей желтого камня с опушкой мелколесья на маковках, а ошую – пихты да ели, спустившиеся к самой воде глухой стеной. И белые нитяные барашки на перекатах, в верхушках мелкой волны так напоминают тонкие паутинки слюны во рту бабки Анисьи, что вот-вот сомкнется с последним словом, как сойдутся берега Колвы, и каменные зубья прикусят ельник намертво. Вместе с Васькой, дощаником, полувзводом солдат комендантской роты соликамского воеводы да десятком казаков-охотников. Один плеск останется…
Из Чердыни вышли – две седьмицы тому. Давно позади устье Вишеры – зимнего прямопутка старой Бабиновой дороги на Верхотурье, за Уральские горы, а Колва все петляла меж седых дурнолесных гор, подпиравших низкое небо, и длинные плесы сменялись звонкими перекатами, а те – порогами, которые проходили бечевой, чтобы пустить дощаник в следующий плес, тихий и неподвижный, как темное зеркало. Берега сходились и расходились, в безветрие люто донимала мошка, гнулись весла, ломались в водяном стекле, а приметного знака на берегу все не видно.
«Имею верные сведения, – говорил Ушаков, – что за Чердынью, в верховьях реки Колвы есть некий скит старообрядческий. В том скиту обретается будто бы великой святости старец Нектарий и многия люди к себе привечает. Пророчествует о скором конце света и готовит вознесение, а попросту – гарь, самосожжение. То, конечно, худо, но есть и того плоше. Рекомый старец пророчествует Страшный суд не иначе как следствие реформ государевых, а восшествие на престол Петра Алексеевича равняет с воцарением Антихриста на земле русской. Самого царя называет антихристовым семенем. Смекаешь? По всему Прикамью ходят берестяные списочки с изменными пророчествами Нектария, и ни соликамский воевода, ни капитан-командор Свешников, командир соликамского гарнизона, ни дьяк Пустоватов, голова торгового приказа, источник тех списочков не выявили и не пресекли. Даже грамотки ни одной не заполучили. А по ревизским сказкам сего года работного люда на соляных варницах стало менее на пятую часть, чем в прошлом годе; служилого люда – на четверть; казачьего круга – вдвое; солдат гарнизонной роты – на одну шестую. Воевода отписывает, что-де с конвоями пленных свеев да по указу нового губернатора Сибири князя Гагарина часть людишек отписана к Верхотурью, Тобольску, Тюмени да Томску. Но сколько? На бумаге одно, а на деле? И не потекли ли с теми конвоями да свеями в Сибирь дальнюю подметные грамотки старца Нектария? Дознание воевода ведет абы как, почитать его листы розыскные – так и вовсе никакого Нектария нет, и скита нет. С чего бы так? И в какое время? Государь новую морскую кампанию на Балтике начал, а с другого боку у него хула зреет, как чирей. И царевы слуги на то плечами пожимают. Это – во-первых. Нынче же имею на руках извет от диакона церкви Вознесения Господня в том, что архимандрит Свято-Троицкого монастыря на реке Усолке Феофил принимал у себя тайно человечка, у которого берестяной списочек старца Нектария есть, и он готов его передать, а заодно и указать приметы, по которым можно сыскать скит старца Нектария. Это – во-вторых. Феофил же в Монастырский приказ ничего об том не отписывал, с патриаршим местоблюстителем, экзархом Стефаном, не сносился. Может, облыжно на него вину возвели, а может, и нет… И это – в-третьих.
А еще государь изволил рассуждать, “…что с раскольниками, которые в своей противности зело замерзели, надобно поступать вельми осторожно, гражданским судом…”
Вот и выходит тебе, господин асессор, быть в Соли Камской не мешкая; начать дознание по подметным списочкам громкое, на виду; снестись с диаконом, найти человека с грамоткой и вызнать место скита. Дознание свое так веди: никому не верь, имей подозрения на всех чиновных людей – да того не скрывай – и смотри, как себя поведут, что делать станут, что говорить… Ябед не страшись, они ко мне стекаться будут, и хоть в кровь расшибись, но заставь изменника себя выдать…»
«Заставь»…
Легко сказать.
Нет, дело свое Рычков начал затейливо и бойко, а то сказать – нахрапом и нагло, не чинясь. Многие имел беседы и с воеводой, и с капитан-командором, и с Пустоватовым; читал допросные листы взятых на дыбу «словом и делом» воров; входил в купеческие дома, заводил знакомства да сиживал в трактирах пьяно и сонно; вел беседы, слонялся на соликамском торжище; тихо сиживал в уголке приказной избы у таможенных дьяков да прислушивался к разговорам скучающих в ожидании подорожной купчишек; ходил с казаками и служилым людом на дощанике по селениям зырян собирать ясак для воеводы да все выспрашивал про скит и лесного старца. Про скит зыряне ничего не знали, а про лесного старца рассказывали охотно, пока Шило – казак соликамского круга и десятник, – посмеиваясь, не поведал Ваське, что лесной старец у зырян – это такой русский лесовик, лешак, что присматривает за всеми лесными угодьями, и что на русских Верса зело сердит, оттого что много леса изводят, гонят с угодий зверя да без меры берут из рек и ручьев рыбу… На вопросы, где живет тот лесовик, зыряне лишь молча пожимали плечами да махали рукой в тайгу: вон, мол, лес, где еще лесовику жить.
Беда, словом. Толку – чуть…
И с дьяком церкви Успения Святой Богородицы вышло неладно. Пропал по его человек с грамоткой. Как в Колву канул, да так ловко и без всякого следа, что сильные имел Рычков сомнения: а был ли такой человек вовсе?
«Был, но не в себе пребывал человече, Степане. – Диакон говорил тихо, поминутно касаясь наперстного креста и оглядываясь. – И мой покой смутил. Не хотением, но случаем довелось мне быть при разговоре с архимандритом. Поначалу показаться я замешкался, а после боязно стало себя явить. Рек человек околесицу, да такую, что в дурном сне не привидится. Хуже всего, что грамотку я видел. И письмена тарабарские, старообрядческую тайнопись. На вид – пермское письмо, что придумал просветитель зырян Стефан, когда кириллические буквицы меняются на греческие, но еще фигурно прописаны. Не разобрал смысла, в руки-то мне грамотку никто не давал… Одно ведаю: из того, что говорил Степан, – ничего к старообрядческой, дониконианской ереси относиться не может. Кликушества диавольские, безбожные. Не то чтобы с христианской верой не сродни, но даже и с остальными – магометанской ли, иудейской… Я ведь и в Приказ весточки подать не могу через голову Феофила, ни доказательства представить. И Степан этот канул, то каждый день на паперти толкался, а теперь неделю глаз не кажет. Боюсь я, господин асессор, в приходе-то нашем убавление – душ пятьдесят. Кто со чадами и домочадцами…»
Очень даже завлекательно. После нескольких дней пустопорожних встреч и разговоров появился у Рычкова некий следок: робкий, едва заметный, как заячий скок по первопутку. Недавний государев указ – «ни по церквям, ни по домам не кликать и народ тем не смущать» – прямо указывал Феофилу на надобность спровадить означенного Степана в острог. Но он этого не сделал. Старообрядческая грамота или нет – разбирать то должно было как раз Монастырскому приказу, а значит, те письмена должны были попасть в руки архимандрита всеми правдами и кривдами и переправлены куда следует. Но не попали. И не переправлены. И если бы не донос диакона в Тайную канцелярию, то никто бы ничего и не узнал. Почему? А нет ли во всем этом какого умысла? И если архимандрит не спровадил кликушу под арест, то не сделал ли этого кто-нибудь другой?
«А-а-а, что-то припоминаю. – Капитан-командор Свешников промокнул краем манжеты жирные губы. Командир соликамского гарнизона изволили обедать холодной бужениной и семгой, закусывая рябиновую настойку красной икрой. “Господина асессора” за стол не пригласил. – Был такой. Взят на торжище за кликушества непотребные. И на дыбе упорствовал. Нет, никаких письмен, ни тарабарских, ни прочих грамот при юродивом не найдено. Что? Батогами был бит… и вся недолга. Где? Да в порубе, где ж еще. Если не кончился совсем…»
Испросив дозволения на посещение острога и получив его, уже в дверях Васька невинно поинтересовался, а не тот ли есть господин капитан Свешников, что в авангарде драгун Гебхарда Флуга захватил на реке Сож четыре тысячи повозок обоза бегущей армии Левенгаупта при Лесной, но тут же себя одернул: ах, нет, не тот. «Тот» Свешников пал доблестной смертию в драгунской атаке под Полтавою…
Вышел Рычков, ухмыляясь в усы: «Нате вам, господин капитан, закусите рябиновую»…
А вот в поруб, обустроенный среди прочих прямо в острожном валу, пришлось лезть. Провожатый солдат отомкнул запор и откинул крышку с провала, дохнувшего смрадом и темнотой. Намерений лезть внутрь служивый не выказал, запалил кресалом факел, сунул Рычкову светоч и безучастно уставился в серое сибирское небо: надобно, мол, ты и полезай – не дознание, на дыбу тащить не велено. Из ямы, в которой дневной свет едва ощупывал бревенчатые стены лаза, не доносилось ни звука. «А вона – дробына», – махнул рукой солдат, выдавая малоросское свое происхождение. Ну конечно, и лестницу сам…
Цепляясь за осклизлые бревна, Рычков полез в поруб, погружаясь в смрадный сырой дух и темень, как в колодец с загнившей водой. Тут и факел горел слабее, словно не хватало воздуху. Смрад забил Ваське глотку и щипал глаза. Асессор закрыл нос рукавом, в голове ухало лесным филином. Ступил на земляной пол, поднял светоч перед собой…
По стенам ползут мхи, в середине, в земляном полу – отхожая яма, у стены – нары, а на досках – мятая куча тряпья, в грязных складках прячутся багровые отсветы, перескакивают в мшистые швы сруба, подмигивают искрами в каплях влаги, раскачиваются на бледных корешках, свисающих из потолочных щелей, и давит на выю многопудовая толща земли острожного вала…
«Эй, Степан, – позвал Рычков. – Живой ли?..»
Куча зашевелилась. Косматая голова поднялась над тряпьем, и налитый кровью глаз уставился на Ваську. Второй заплыл гулей, ресницы слиплись грязью, пряди свалявшейся бороденки путались с нитями грубого рядна. Глаз смотрел мутно, узник не подал голоса.
«Слышишь меня? Нет? – Ответа не дождался. – Сказывай, как найти старца Нектария. Где его скит, сколько людишек к нему прибежало. Кому отписаны тарабарские грамотки. Все сказывай…»
В грязной бороде открылась красная щель с обломками зубов, тряпье заколыхалось, в глубине кома заворчало, заклокотало, и утробный хрип вырвался наружу. Рычков шагнул ближе, сторонясь отхожей ямы.
«Смеешься?! На дыбу еще захотел?! Говори, где старика сыскать!»
Ухватил осклизлую рогожу, дернул с хрустом и выпустил тряпье из рук. Узник лежал на животе. Спина, иссеченная батогами, вспухла почерневшими шрамами, с которых Васька отодрал коросты вместе с тряпьем. Белые черви слепо и беспокойно копошились в разодранной плоти. Смрад усилился. Степан вцепился Рычкову в рукав костлявыми пальцами, приподнимаясь. Открытый глаз сверкал отсветами факела.
«Старичка сыскать? – заговорил он расщепленным голосом. – Старичка сыскать? Старичка-лесовичка, хе-хе… Сыщешь, господин, сыщешь… Я научу… и грамотку перескажу…»
Паучьи пальцы мяли рукав Васькиного кафтана и ползли вверх. Грудь и плечи узника запеклись ожогами. Рычков разглядел на едва оструганных досках нар налипшие ошметки мертвой кожи. Отшатнулся, но Степан его не выпустил, с силой потянул к себе…
«Тебе, в душу твою вкладываю слово божеское… Коли пуста душа твоя, омертвела и неживая, как поле мертвых, куда был взят пророк Иезекиль, коли нет там ничего, кроме пыли и праха, упадет слово в мертвую сухую землю и погибнет без всхода, и не будет тебе преображения по слову божескому, ни спасения, ни вознесения. Хладный ветер понесет душу твою по пустыне антихристовым семенем…»
Степан выкрикивал Рычкову в лицо юродивый речитатив, давясь словами и смрадным воздухом и смрадом же дыша асессору в лицо: жарким, горячечным. Со спины осыпались черви и глухо постукивали о нары в паузах, когда кликуша набирал в сожженную грудь воздуха.
«…А коли душа у тебя унавожена благочестием и ищет спасения, орошена слезами страдания и страждет жизни иной, слово божеское даст ростки истины, и окрепнут они и потянутся ввысь, преображая сердце твое, и помыслы, и дела… Укрепят силу твою корни праведные, и никакие соблазны земные и козни диавольские не сподвигнут тебя с пути вознесения к богочеловечеству, устремлений праведных и спасения от Антихриста…»
Мох в щелях сруба зашевелился, с подволока посыпались комочки земли, и раскачивались бледные корни. Рычков упирался, отталкивая от себя юродивого, факел в руке затрясся. Смрад в порубе загустел, стены сжались, словно в колодце, и белый свет в люке померк, лестница исчезла. В черном квадрате вызверились неведомые звезды…
«…а буде так, что слово божеское всходы даст да возьмется их душить терние, то здесь без помощи Нектария не обойтись…»
Васька зарычал и ткнул факелом в распяленный рот. Степан выпустил асессора. Стены отскочили, раздались. Рычков оступился и угодил ногой в выгребную яму. Опрокинулся, ударившись спиной, – лестница! лестница! – уцепился за перекладины, подтянулся и полез спиною наверх, размахивая почти угасшим факелом перед собою, низом…
«В верховьях Колвы-реки Нектарий живет, – неслось из темноты, – у святого озера скит. И путь к нему с первой буквицы начинается. Аз! Аз березовый!.. Слышишь, человече?!..»
Рычков вывалился из погреба, как из проруби выскочил, завалился на спину, и гранатным разрывом рвал голову дикий крик, – «Аз березовый, внимай, Аз!» – пока крышка поруба не придавила завывания с глухим гробовым стуком. Шипел угасший в траве факел…
Васька перевел дух, глотнул чистого воздуха, криво усмехнулся. А ведь и напугал его юродивый, как ни турок, ни швед не пугали. Аз березовый… То ли еще в допросных листах понаписано…
«Нету, господин асессор, тех листов, – сокрушался Пустоватый, моргая крохотными поросячьими глазками. – Приказный подьячий, что при допросах вел записи, спешным порядком по указу воеводы отбыл с последним обозом в Тобольск еще третьего дни. Не то он их с собой прихватил второпях, не то оставил для дознания капитан-командору – как знать? Может, и сам воевода к себе повелел принести… Дык велика ль беда? Кликуша – в узилище. Допытать по новой…»
Не пришлось допытать. Помер Степан. Или не Степан…
«И как это он дух испустил в аккурат после твоей визитации, а? – щурился на Рычкова воевода Баратянский: седой, грузный, с пунцовыми лоснящимися щеками. – Нехорошее что-то в этом вижу, да не в упрек тебе, господин асессор, то будет сказано. Нет, дела этого я не знаю и допросных листов человека Степашки не видел. Мало ли у меня забот? Посадские, купчишки, соляные варницы, караваны, торжища, разбойные людишки окрест, жалобщики и доносчики… Нет, батюшка, в монастырские дела мне лезть не с руки. Кого там святые отцы принимают, о чем беседуют – то дело божеское, духовное. Но коли Феофил кликушествам ходу не дал – значит, и нужды такой нет, а? Как думаешь?! Слухи о ските за Чердынью и старце Нектарии имеют хождение, так оно на то и слухи… По всему Уралу и далее старообрядческие еретники разбежались, бесчестят словом и государя, и порядки, сеют в умах брожение, к гари склоняют малодушных и заблудших… Но, заметь, господин асессор, с проповедями по земле не ходят. Живут в своей ереси тайно и гарь творят, только когда к ним приступают… Что? Берестяные грамотки старца Нектария? Ты их видел? Верно ли в них сказано, что тебе кликуша наговорил? Как теперь проверишь? Вижу, вижу, к чему ты клонишь, только сам посуди, возможно ли, чтобы государев воевода, монашеский верховный чин и воинский начальный человек состояли в некоем сговоре, укрывая невесть чего, да еще и против государя устремленного? В своем ли ты уме, батюшка?! Мне, старику, и слушать про такое невместно, а по здравому рассуждению-то – зачем такой заговор, к чему? От столиц мы далече, делом заняты государевым, для пополнения казны, приращения земель российских. Не по писанному выходит? Экая беда?! Соль, пушнина, руда, таможенные да торговые выгоды куда идут? От то-то… Что?! Народишку убыло? Господь с тобой! Через Соль Камскую тыщи проходят человеков: и на запад, и на восток. Что теперь прикажешь, за каждым розыск чинить?! Нет, господин асессор, твое дело государево, особливое – тебе и розыск. Имеешь охоту на каждое кликушество гишпедицию снаряжать – мешать не стану. Скликай охотников на казацком круге, дощаник бери, дам; и полувзвод солдат. Более не могу, не серчай. Службы-то в Соли Камской, я чай, не убавилось…»
Поглотила Ваську Сибирь, как есть с потрохами поглотила…
К исходу третьей седьмицы воинство Васькино зароптало.
Стали свободные от гребли кучками собираться, то у норы, то на кичке – от господина асессора далее, – шептаться и сверкать зло глазами из-под насупленных бровей. Изможденные лица опухли от укусов мошки, застарелые струпья расчесов гноились. Дощаник окутывался табачным дымом, который пронырливый ветер растаскивал по-над Колвой грязными тающими клочьями. Табака-то мало осталось. Это Васька знал. Всю полбу сварили и съели пять ден тому. Рыба стояла поперек горла, и пустую ушицу хлебать – охотники перевелись: последние крошки хлеба уже вытрясли из мешков. С голоду, понятно, не пухли, но вынужденное безделье, однообразие ломовой работы и вид угрюмых берегов без края и конца осаживали дощаник сердечной тугой все ниже и ниже, того и гляди через борт хлестнет студеной водицей…
Рычков вострил шпагу и чаще чистил пистолеты, кляня и старца, и неведомый скит, и самого Ушакова с его дознаниями. От табака во рту стояла горькая оскомина, тело немилосердно чесалось, но горше телесных немочей донимали мысли: а ну как и впрямь нет никакого Нектария, морока одна да небылицы, и прав воевода Баратянский, но в Петербурге того не объяснишь, а значит, быть Ваське драну батогами как сидоровой козе, да судьба сгинуть в каменных мешках демидовских рудников. А то и того хужее – навалятся прямой сейчас гуртом, намнут бока до беспамятства да пустят за борт в студеную и прозрачную волну. С тем в Соль Камскую и воротятся: пропал-де совсем господин асессор…
…К полудню развиднелось, разошлись в синем небе прозрачные облака, и солнечные зайчики играли в брызгах под ударами весел. На стрежени дощаник шел тяжело, в сиплые ритмичные выдохи гребцов и скрип уключин стал вплетаться отдаленный рокот, словно где-то над горной грядой одесную ходила невидимая грозовая туча. Поносное весло убрано и вытянулось вдоль борта. Распущенный парус на райне вяло шевелился. Впередсмотрящий, оседлав бушприт, вытянул шею. Плечи его выдавали напряжение…
От казацкого кружка на кичке отделился Шило и, перешагивая скамьи, цепляя их ободранными ножнами татарской сабли, направился к асессору. Васька незаметно взвел курки пистолетов под плащом, невозмутимо разглядывая переносье десятника: обгоревшее на солнце, расчесанное в лоскуты сползающей кожи. Тумак с овчинной опушкой заломлен на ухо, концы вислых усов вросли в окладистую бороду, словно корни, серьга в ухе вспыхивала на шаге золотой искрой. Варнак и есть…
– А что, кошевой, – сказал Шило, щуря плутовской глаз. – Не пора ли братам весла сушить? Который уж день идем – нет приметного знака. Может, и скита никакого нет, враки одни…
– В гишпедицию вас никто силком не тащил…
– Так-то оно, конечно, так. Охота пуще неволи, – согласился Шило. – Токмо не упустили ли знак-то? Не просмотрели? В зырянские селения заходить не даешь, кумирницы языческие искать не велишь. Разве сказано, что знак с реки виден?..
Резон в словах десятника имелся, но самая думка его была прозрачна, как вода в Колве-реке: рухлядишкой разжиться, что приносили в жертву Войпелю да Йеме; самородным серебром, что могло оказаться в жертвенных чашах у множества истуканов здешних божков и духов…
– В сем году воевода ясак брал, – сказал Васька и погрозил старинным зырянским присловьем, которых наслушался досыта в розысках и разговорах о постылом Нектарии. – А Йема – баба кед льек. Сердитая…
Шило усмехнулся.
– Так то воевода…
Отдаленный рокот усилился. Дощаник забирал по стрежени влево, обходя пологий мыс поросший густым ельником. Рулевой за норой вяло шевелил веслом.
– Золоченые оклады на гнилые шкурки променять хочешь? Про скит старца Нектария в самом Петербурге известно. И народишку туда стеклось за последний год – тьма. Тоже не пустые шли, я чай…
– Эк тебя, господин асессор, – осклабился казак и поддразнил: – «Известно»… Град Петров далече, а чем длиннее дорога, тем больше врак пристает… Следов того исхода, о котором ты толкуешь, я что-то по берегам не вижу…
Тут десятник был в правых: места по обеим сторонам шли дикие, нетронутые. Ни единого следа торного речного пути: застарелых кострищ, рубленого лапника под ночлег, истоптанных полян, брошенных по берегам жердей от навесов, волокуш, шалашей; прочего сора, что походя оставляет за собой человек.
– Ладно, – сказал Васька, поглаживая пистолетную рукоять под плащом. – В следующее становище зайдем…
– Следующее – в двух переходах вниз по реке, – обронил Шило. Взгляд его затвердел, в бороде влажно блестели редкие зубы. Волосатые пальцы на рукояти сабли побелели. Двенадцать пар глаз напряженно следили за десятником и асессором. Неужто всех подбил? «Дать бы тебе в душу, – подумал Рычков, – да по уху бы еще…» Он сморгнул мутное безысходное бешенство, застившее ему и реку, и парус, и заросшие берега, и солдат на веслах… В голове рокотало и ухало. Васька выпростал руки из-под плаща и накрыл ладонью головку рукояти казачьей сабли, склонился и зашептал дурнинушкой в бородатую харю:
– «Тебе, в душу твою вкладываю слово божеское… Коли пуста душа твоя, омертвела и пустынна, как поле мертвых, куда был взят пророк Иезекиль, коли нет там ничего, кроме пыли и праха, упадет слово в мертвую сухую землю и погибнет без всхода, и не будет тебе преображения по слову божескому, ни спасения, ни вознесения. Хладный ветер понесет душу твою по пустыне антихристовым семенем…»
Шило отшатнулся, скамья подрубила казака под колени, и он бы рухнул гузном, не удержи Рычков его за опоясье. Гребцы сбились с ритма. Шило выпучил глаза, борода провалилась влажной красной ямой раскрытого рта…
– Антихристовым семенем, казак. Понял ли?! – напирал Васька, унимая лютую радость от того, что угадал верно, и не катаньем варнака брать надобно, а мокрогубым юродивым речитативом, что врезался в память, как затхлая вонь земляной ямы в платье. – Подберет тебя Йема, ох подберет, коли креста на тебе нет…
– Аз, господин асессор! – донеслось с кички. – Аз березовый!..
Рычков отпустил Шило и ринулся вперед, толкнув казака плечом.
Дощаник вышел за мыс. Впереди, в полутора верстах Колва круто забирала направо так, что, казалось, кончается вода, а река течет прямо из земли. Стрежень, набравшая бег и силу где-то далеко и незримо, разбивалась пенными рокочущими гребнями о боец-камень тридцати саженей в высоту, ощетинившийся редколесьем, как кабанья холка. От камня на пару локтей выше по течению, по дальнему бережку, у самой границы воды и леса сложились березовые стволы, надломленные да поваленные в исполинскую буквицу «Аз», дивную, словно в расписной Псалтыри отца Феофила из Усольской обители, точно белилами ее выводили по густой чащобной тени.
Васька живо растолкал казаков за спиной дозорного, вскочил на обносной брус, хватаясь за становой трос щеглы-мачты и вытягивая шею: не блазнится ли? Тот ли знак? А в зобу трепыхалось: «Оно! То самое!»…
– Сбрасывай парус, охотнички! – гаркнул Рычков, поворотившись. – Смену на весла! Навались!.. Эй, на правиле, держи на сей створ!..
Он выбросил руку вперед, радостно подмечая, как заметались исполнять, загомонили, оскалились. Застучали каблуки по подмету на днище, райна поползла вниз под скрип блока, захлопал-захрустел сминаемый парус. Дощаник сбавил было ход на смене гребцов и вновь рванулся, мнилось, по-над самой водой против сильной, зыбучей и беспокойной стрежени…
Устье ручья нашли в протоке за боец-камнем.
Не успел Рычков отрядить разведчиков, перемешав в партиях казаков, солдат и служилых людей воеводы Баратянского, как ушедшие на закат по берегу Колвы воротились: есть ручей, если где и искать святое озеро, то у его истока. Дощаник завели в протоку, ближе к устью ручья, упираясь в близкое дно шестами. Дотемна рядились, кто выступит на поиски обители Нектария, а кто останется стеречь судно. Охотников сидеть сиднем три дня – а именно столько Васька сторговал на поход и возвращение – не нашлось. Соломинки тянули. Этакая прыть асессора загоняла в тоску пуще недавнего бунта. В собственные сказки на скорую руку о богатстве скита и старца Васька не верил, а равно и в лютую охоту служилых да казаков на грабеж зырянских селений, капищ да кумирниц – то одна видимость, ничем за весь поход не подтвержденная: просились – было, но и запретом вслух не тяготились до самого сегодняшнего дня.
Мыслил Васька так: коли есть среди соликамских начальных людей какой резон неведомому старцу трафить, то никак не могли оне своего человечка к гишпедиции не пристроить – а то и не в едином лице – с умыслом бесславного ея завершения. Вот только кого? Как Рычков ни присматривался, подсылов не распознал. А то, что Шило – ухарская его голова – не засмущался в зачинщики, так то еще не явь: так, свойская живость натуры да дурная кровь. Ваське ли не признать, коли сам таков?
Крюков, капрал? Косая сажень в плечах, кулачищи, голова – словно котел, да и то, кажется, набита положениями воинского устава, а пуще – двумя сотнями статей «Артикула…» со всеми толкованиями. Уж больно горазд стращать…
Таможенный подьячий второго разряда Семиусов? Юркий, схожий с белкой человечек с быстрыми черными глазками, что смотрели всегда вприщур, как солдаты из полуплутонга Крюкова смотрят поверх фузейного ствола…
Йема их разберет, кто из них наушник. И чей…
Правду молвить, до сего дня, чем дольше длилась их гишпедиция, тем пуще Рычков увязал в трясине сомнений сродни тем, что щедро втолковывал ему воевода Баратянский: нету никакого скита и старца; и заговора нету, поелику неведомо, к чему такой заговор, и не видно никаких выгод от него, окромя пустой хулы на государя. А злость и хмурь охотничков – то всего лишь недовольство пришлым начальным человеком, что гонит незнамо куда и не пойми зачем, да еще и лишает лакомого куса всякой походной жизни…
Но знак-то вот он. В ста саженях. Рукотворный – Васька проверил, – а значит, и остальное тако же ощутимо и быти, как гладкие рукояти пистолей за поясом; как гнус, сырость и вонь: рыбьей требухи, смолы, немытых тел, пороха и железа; и скит, и тарабарские грамотки, и так к случаю испустивший дух кликуша Степан, что и на самого асессора за то вины можно наложить.
Сидел Рычков на обносном брусе у норы и лениво следил за бивачной суетой: как разбирали справу; как солдаты чистили фузеи и багинеты; как шиловские казачки теребили торока, собираясь на завтра в пеший поход. По-над Колвой плыл стук каблуков по подмету, треск сучьев и горький дымок костра на берегу. Глухо ворчал боец-камень, изнемогая в битве с рекой. Солнце катилось далече и книзу, словно норовило побыстрее добраться до Петрова града, а густые тени пихт, елей и кривых берез забирали бивак в душную, заскорузлую жмень.
А еще думал Рычков так: коль уж не вышло у подсыла или подсылов гишпедицию поворотить в Соль Камскую, то нынче расстараются они к тому, дабы сам господин асессор в той гишпедиции сгинул. И живость окрестная, и суета, и зычный регот охотничков, и унылые рожи остающихся в сторожах – все к одному.
Принудил-таки Васька кого-то завопить: «Знать не знаю никакого государя-анператора!»
В правых сказался господин Ушаков.
Только чтобы личину этого «кого-то» открыть, придется Рычкову идти до конца. И сам того не ведая, сидел Васька на брусе и скалился в синие сумерки, как под Наровой – в набегающие шеренги свеев.
В сказках бабки Анисьи всего было по три: три желания, три испытания, три попытки и сроку, обыкновенно, тоже три – часа, дня, года… Как далее уходили охотники вверх по ручью, не раз и не два мнился Рычкову трескучий и глуховатый бабкин голос: «На осине сижу, сквозь клен гляжу, березу трясу». Трещала лучина, кудель на расписной лопасти шевелилась, словно живая, испускала из себя скрученную нить; шелестело в сухих старушечьих пальцах березовое веретено; поскрипывало донце, когда Анисья клонилась или прямила согбенную спину, расправляя узенькие костлявые плечи. А за загадкой-зачином уходили в дремучие сказочные леса встреч неведомым опасностям герои-удальцы с наказом отыскать то, чего и сами не знали, не ведали…
Ручей, что на пути к Колве пробил прибрежный камень, порожками бойко и звонко катился по распадку меж двух невеликих горушек, в полутора верстах от устья поворачивал на северную звезду и далее по горной равнине бежал тихо и покойно, выписывая руслом коленца: то застывая омутами, в коих крутился неспешно разный лесной сор, то укрываясь дико разросшимися кустами смородины и волчьего лыка, ветвями рябины и жимолости.
Берега делались топкими, мхи пятнали камни и ползли в подлесок плотным ковром. Сырой воздух звенел комариным писком, густые тени пихт и елей жадно тянулись к охотничкам – коснуться, смахнуть со лба пот, – а хилые кособокие березки заходились в падучей, словно юродивые: «Грядет, грядет пришествие Антихриста!» И забивал ноздри запах изрытой земли: влажной и жирной, как черный творог…
В рекогносцировку пошли чертовой дюжиной – удачливое Васькино число.
Походный порядок с двумя подменными дозорными из казаков по обоим берегам, в двадцати-тридцати саженях впереди основного отряда. Арьергардию Рычков держал ближе, отряжая туда попеременно то Шило со товарищи в одного-двух, то Крюкова с парой солдат с наказом непременно нагонять отряд до прямой видимости каждые пятьдесят шагов. Семиусова Васька держал при себе, всякий раз высматривая среди спин порывистую, скачущую походку.
Крайней нужды в сем построении не было, но господин асессор привычно понуждал подсыла себя выказать, хоть бы и выстрелом в спину. Господь не выдаст – свинья не съест. У пехотной фузеи прицельный бой на сорок саженей, и то на открытом месте. А тут шаг в сторону – и Рычков уже за спиной впереди идущего али за кустом, деревом, и еловые лапы смыкаются, словно никого и не было. Подстеречь, конечно, можно, так ведь и попытка всего одна. На вторую времени не достанет, неоткуда ему взяться: курок на предохранительный взвод, открыть полку, достать патрон из сумки, скусить кончик, порох на полку насыпать, прикрыть огнивом-крышкой, остатний порох насыпать в ствол, вложить пулю, заряд прибить шомполом, убрать шомпол в ложу, курок на боевой взвод, вскинуть, прицелиться… Фузеи только у солдат и капрала, а средь гарнизонных вояк Васька добрых стрелков что-то не примечал: едва два раза за минуту успевали пальнуть да лицо отворачивали раньше, чем успевали целить.
У казачков ухватки вполне варнакские, разбойные, так ведь и длинноствольного оружия нет: пистоли да сабли. А с надегой из пистоля садить – так это на пять шагов сойтись нужно, курки взвести. Щелчки кремневых замков – звук особый, с треском сучьев никак не спутать, и в сыром воздухе разносится далече, даже если загодя их взводить.
Опаска была, конечно, но Рычков уповал на чутье свое солдатское, что не подводило его ни при Нарве, ни при Лесной, ни в прочих баталиях, когда в минуты смертной угрозы накатывало вышним знанием так, что, мнилось, каждый волосок на теле становился на дыбы, а в животе делалось холодно и пусто, как перед броском в развороченные пушечной пальбой неприятельские флеши.
Лихорадит Рычкова в тягостном ожидании, то сомнения точат. Все асессор примечает: кто сменился с авангарда, кто приотстал; как посмотрел, куда шагнул, как повернул; справа под рукой ли; мелькнет ли дозорный на другом берегу ручья, ширины-то в нем – где переплюнешь, а где сажени на три; в ином месте порожек с осклизлыми камнями, что торчат над прозрачными струями, словно гнилые зубы, а подале – глянет Васька – омуток тихий, черный, с воронками, где-то там на дне сестрица Аленушка: опутали грудь водяные травы, руки-ноги заплели – не пускают…
Тяжело шли, до грудного клекота.
Леса-то не чухонские – чистые да светлые, – в иных местах через подлесок прорубаться случается, каблуки вязнут в пружинистых мхах, а на разгоряченные лица липнет паутина. Хряск и стон стоят впереди, и какая ни есть живность окрест – замирает в испуге и разбегается. Должно быть. Не видали еще живности-то, ни зверья, ни птиц; ни следа, ни гнездовий… Хмарь и густые тени. Бледное солнце укрылось за толстым стеганым одеялом грязных облаков. Того и гляди польет дождичком.
– Путя не торные, – роняет Шило, поравнявшись с асессором. Серьга в ухе тускло поблескивает. Сапоги, шаровары и полы бешмета – мокрые, хоть и заправлены те полы за пояс: сменился с дозорных… Ножны сабли царапают в палой прошлогодней листве кривую борозду.
– Сам вижу, – огрызается Рычков. Ладони в перчатках вспотели, рукояти пистолетов давят на живот, да эфес шпаги норовит уткнуться под ребра, когда асессор неловко задевает концом ободранных ножен узловатый корень под тонкой коркой мха.
«Как же такое возможно? – вдругорядь думает Васька. – Ведь еще в тысяча семьсот втором году, определяя дела в ведении Преображенского приказа князя-кесаря Ромодановского, государь Петр в первый черед указал быти тем, “…которые в государственных делах, а именно: в дурных словах или делах, или деле к возмущению и тому подобных…”. И в Канцелярии тайных розыскных дел порядок значения по ведомству остался неизменным.
Кто про такое дело знал и не донес – умысел злее пьяной Васькиной выходки, облыжного навета по «слову и делу»: розыск дольше, наказание страшнее, а стало быть, и причина умолчать должна пересиливать страх на великую меру…
Так?
Так.
Первым с юродивым Степашкой сносился архимандрит Феофил, беседы имел тайные, и не раз. Тарабарскую грамотку держал в руках и тайнопись читал. Степашку держал поблизости, но в Монастырский приказ ничего не отписывал, с экзархом не сносился… Грамотка, конечно, была. Уж очень приметно ея диакон церкви Успения Святой Богородицы описывает: письмо святого Стефана, буквицы. Но что в ней было писано? То ли, что Степашка в порубе Рычкову бормотал? И где теперь сия грамотка? У Феофила? Али переписана не единожды и разошлась по Прикамью и далее, как указывал господин лейб-гвардии майор Ушаков? Соображай-смекай, господин асессор; отдели сущее от плевел…
Быль первая: Феофил о ските Нектария знает, приметы к розыску пути ведает, суть еретических посланий прозрел, но все держит в тайне. Может, розыск асессора ему нож острый и многая разорения? Мог Феофил своего человечка приставить к Рычкову? Мог. Кого?
Да хоть кого!»
Васька хмуро оглядел свое воинство: Крюков с солдатом отстали в арьергардию; Шило перебрался в дозор на противный берег, его еще видно, но вскорости скроется; Никишка Семиусов плетется в плотной группе солдат впереди; казаки уклонились в чащу от берега, обходя залом, но держатся на виду…
«Все оне тут с крестами, православные, – думает асессор безутешно. – И к причастию, и к обедне, и к исповеди горазды. Службы испросить, помолиться, свечку поставить. Во здравие ли, за упокой… И к архимандриту на поклон по какой нужде… Каждому прилично, и нет в том никакого подозрения.
Только единолично ли Феофил тайничает? Не похоже. Был бы в одного – Степашку упрятал бы с глаз долой накрепко. Мало ли погребов в монастыре на Усолке? Но не так делал. Держал юродивого близко, под призором, но у всех на виду, прилюдно. А не с умыслом ли, дабы кликушу взяли за караул, под надзор капитан-командора Свешникова? Спихнуть заботу с плеч да от нужды доносить в приказ али в розыскную канцелярию избавиться; не имать Степашку под микитки для сопровождения в Петербург, как по указу о “государевых делах” делать надлежит…
С грамоткой ли спровадил?
Капитан-командор от сего открещивается, а значит, быль вторая: Свешников о ските, Нектарии, тайнописи и поношении государя ведает из допросных и пыточных листов, снятых с юродивого, – на дыбе молчальников мало, на дыбе все откровенны, как дети; регламента “…о розыскных канцеляриях и государевых делах…” не применил; Степашку держал за караулом; допросных листов у себя не сохранил; упирает на то, что-де промемория “о кликушестве” исполнена до последней буквицы.
И хоть капрал Крюков на смекалку туговат, но особые приказы капитан-командора на предмет участи асессора иметь может и исполнит в точности с должным артикулом “…какое кому наказание за вины принимать надлежит”.
Быль третья: князь-воевода Баратянский, со слов своих, о Степашке и тарабарской грамоте пребывает в неведении; пыточных листов не читал, отговорился великими заботами; намекнул на небрежение асессора в розыске; представил дело о Нектарии и ските немощным, пустяшным, вроде бабьих пересудов.
Быль четвертая: допросных листов Степашки нет; подьячий, что записывал речи юродивого, неведомо где – не то налим столетний его доедает под осклизлой корягой на дне Камы-реки, а не то шагает он впереди Васьки в обличье подьячего среднего разряда Никишки Семиусова. А? Ежели и прятать кого, так на самом видном месте. И за столичным асессором призор, а воеводе – доклад. Придавить бы его в сторонке…
Юродивый Степашка кончился совсем, только сам ли? И спросить за все за это не с кого и на поверку – незачем. Истаяло дело о поношении государя, прошлогодним снегом изошло. И всякий помянутый чин соликамский к тому руку приложил и старание немалое. И сие – есть быль пятая. А случилось то по недомыслию али, напротив, с каким умыслом – то еще розыску подлежит. Ох, держи ухо востро, асессор. Аникой-воином ты в эту гишпедицию выступил…»
Заходится Рычков в нервной горячке. Неладное вкруг себя чует, недоброе. Мнится уж, что и лес следит за каждым его шагом многоглазой россыпью ягод волчьего лыка, огнем диавольским жжет; за всяким кустом – засада; всякий треск под неосторожной ногой – маслянистый щелк взводимого курка; влажный высверк меж пихтовых лап – изготовленный к пальбе ствол фузеи; оступился ли кто, споткнулся – к подлому удару приготовляется…
Давит низкое небо на плечи, гнет, набухает скорой теменью. Мхи с лишайниками ползут по стволам, словно живые, виснут на низких ветвях грязным саваном. Чавкает под ногами, сырость ползет по ботфортам, тянет за плащ, забирается под платье, сковывает движения дровяной усталостью, забивает грудь запахами прели. Тени скользят впереди, прячутся меж стволов, замирают, корчатся, словно навьи, и… отступают перед дозорными, чтобы стать поодаль плотнее, неприступнее. За поворотом ручья – осторожный плеск и журчливый русалочий хохоток… В животе собирается ледяной головой, занемевшая ладонь тискает рукоять пистоля… Ан нет. Шило вброд перебрался…
– Капище, – сипло отплевывается десятник.
– Стой! – скомандовал Рычков, солнце за лоскутным небом бледнело и таяло, словно кусок масла в горячем молоке, сумрак сторожко выползал из подлеска вслед за мхами и лишайниками. – Ты все не угомонишься, казак, а? Упрямый…
– Не то говоришь, господин асессор, – отмахнулся Шило.
Мрачно сказал, без всегдашнего своего плутовства. Посеребренная тесьма на вороте рубахи и позумент на бешмете потемнели от пота. Он вытянул руку и сунул Рычкову грязное, мокрое…
– Гляди…
В первый миг почудилось – змею ухватил: холодную, чешуйчатую, с бледным узором на спине. Едва не выронил обвисшую в ладони плеть. После над ухом кто-то выдохнул:
– Виток, кажись…
Рычков огляделся. Семиусов. Тут как тут, через плечо заглядывает. Прочие охотнички повытягивали шеи, вишь – сгрудились. Арьергардия с хрустом ломала подлесок. Близко, враз подойдут.
– Что за виток? – Васька покрутил в пальцах туго сплетенный жгут в выцветших красках.
– Ну лариат, – подсказал подьячий. – Инако же – змейка…
– Украшение бабье, – сказал Шило. – Пояс али бусы…
Глядел он все тако же хмуро – брови насуплены – и ронял слова, словно пульку в ствол фузеи сплевывал. Рычков рассерчал.
– Ну так и что с того?! Виток, лариат… – Он ткнул кулаком с зажатой в нем грязной веревкой в грудь десятнику.
– Ты погоди на вороп брать, господин. – Казак как не заметил, осторожно принял виток, сдавил крепко. – Посмотрел бы сам, пока свет, тебе, я чай, к розыску способнее…
«Вот оно, – думает Рычков, – пожалуй, что и началось. Отведут в сторонку и придавят… “Посмотрел бы…” Как же…»
– И на ночь становиться пора. – Десятник уколол взглядом темнеющее небо в просветах еловых макушек. – На том бережку «егыр», а за капищем, в гору чистый «яг» идет, суше там, пореже и ветерком обдувает. Место подходящее…
Он отмахнулся от тоскливого комариного писка. Виток в кулаке качнулся, словно удавка…
«Егыр» – заболоченная сосновая рощица.
Невесть сколько лет ручей, поворотивший здесь на восход, пропитывал низкий бережок студеной водицей, замешивал квашней землю в излучине, нагонял в заводь палой хвои, сора, почернелых листьев и ряски и теперь вяло шевелил меж голых и мокрых стволов это чертово варево невидимыми низовыми струями, словно лешак сонно ворочался под дырявым, ржавым в закатных лучах рядном.
– Эхма! Скособочило-то…
Сгрудились на топком бережку, задышали сипло, заперхали, но чем дольше стояли и глазели, тем тише становилось сорванное тяжким переходом дыхание, да голову гнуло к земле: все хотелось сделаться крошечней, незаметнее.
В чахлой рощице не было ни одного прямого деревца. Где стройные чухонские корабельные сосны, что тянули кроны в серое балтийское небо, под самые набухшие штормовым дождем облака? Не то все. Словно стайка юродивых высыпала на соборную паперть, являя язвы свои и увечья, потрясая веригами, но не жалости к себе ради, не с укором к телесному здоровью пришлых, а с неведомой глухой угрозой, застывшей натужным мычанием в безъязыких ртах.
Были сросшиеся стволами дерева, перевитые в последних объятьях, с шелушащейся корой, словно влюбленные, задохшиеся в дыму под рухнувшей кровлей сгоревшей избы; был колченогий старик с мшистой бородой, далеко отставивший клюку, попираясь костлявым плечом и клонясь набок; был ствол, изогнутый татарским луком, нацеливаясь на пришлых через ручей длинным острым сучком, как стрелой; была сосна, колодой оплывшая, морщинистая, простоволосая пучками торчащих веток с черным провалом распяленного в безмолвном крике дупла; дальше были дерева, застывшие в исступленной пляске или мольбах, с ветвями, воздетыми к небу – прямо и длинно; и череда сосенок мал мала меньше, рядком, словно пострелята, выглядывающие над плечом переднего…
В самой середине увечного хоровода монастырскими чернецами возвышались на две сажени обугленными столбами изломанные голые стволы в два обхвата, без крон, с расщепленными верхушками: в глубоких бороздах окаменевшей коры, с наплывами на обломанных сучьях, в коростах сине-зеленых лишайников и паутинных лохмотьях мшистого покрова. Числом три. Шевелились юркие тени у оснований, словно колыхались полы оборванных ряс. Идолы? Тихо плескала вода. Меж стволов, по-над рыжим покровов гнилых листьев и павшей хвои клубились облачка гнуса. Неподвижный воздух тихонько звенел комариным писком: тонким и злым. И мнилось Ваське, что глядят на него оттуда. Тяжело глядят, по последнему – как глядят поверх ружейного ствола; словно весь лес сошелся в заболоченной низине, все давешние страхи асессора в кулак собрал и огрел по лбу со всего маху.
– Виток я с крайнего снял, – сказали над ухом.
Рычков повернулся, едва ворочая окаменелой шеей.
Шило остервенело скреб в бороде, зрак меж припухших, покраснелых век настороженно обшаривал противоположный берег, как внове. Ощупывал диковинные деревца, ловил вялое шевеление мшары у мокрых стволов, скользил вослед клубам комарья, растворявшимся в спорых сумерках.
Асессор не видел, но чуял – тако же застыла вся его ватага охотничков, онемела, только грязные пальцы тискают оружейную справу, ищуще касаются нательных крестов под мокрыми рубахами, да шевелятся обкусанные губы, поминая не то святых, не то черта…
– Зыряне сказывают: у каждого человека в лесу двойник-дерево имеется – Ап-су…
– Чего? – Васька покосился за спину.
Говорил Семиусов. Глаза на выкате, кончик хрящеватого носа подергивался, словно у амбарной крысы, в худой рыжей бороденке на впалых щеках застряли крупные капли пота.
Подьячий моргнул.
– Говорю, оттого оне и на русских косо глядят, когда лес валим, – забормотал он. – Все ждут, когда с зарубок да затесей кровь хлынет… Стало быть, где-то живая душа хиреть зачнет…
– Свят-свят… – плеснул шепоток.
Васька криво осклабился.
– Ага. Все калики от храма Успения тут собрались, – сказал он и махнул рукой в сторону рощи. Обернулся к Шилу.
– И ты хорош, казак, – «капище». Подношения где? Шкурки, серебро, снедь? Болото и есть… Ты вот чего, выводи охотничков на сухое, пока воинство наше не обгадилось. Становище ладьте. Дай…
Рычков потянул лариат из руки казака. Тот еще вглядывался в шевеление теней меж стволов, жевал губами и не враз выпустил осклизлый шнурок, но плутовской блеск мелькнул в глазах раз, другой, и Шило тряхнул плечами.
– Любо, – сказал и гаркнул: – А ну, браты, забирай через стрежень на Кол-звезду! Вишь там бугор сухой…
Выдохнули, загомонили, шумнули справой, вода в ручье разошлась плеском, пошла усами.
Асессор глядел им вослед цепко, ведя счет по головам – как, раскачиваясь, взбивали на шаге пену, как жались плечами, обходя окаянную рощу, сбиваясь в гурт, и только Шило в головах вскидывал колени бойко, подвернув полы чекменя за пояс, – и злая усмешка не сходила с лица. «Удавят… Как же… Сами со страху того и гляди удавятся…»
Он перевел взгляд на рощу.
Усмешка сошла, лариат вился вокруг ладони холодными петлями, Васька бездумно теребил загубленное украшение, смекая, а не есть ли то первый и пока единственный след той людской убыли с соликамских варниц, посадов и торжищ, что в такую заботу взяла господина майора Ушакова?.. И указал на тот след Шило. А мог бы и утаить… И что за сказки принялся Семиусов толковать? Бабкино веретено ему в дышло…
Эк все перепуталось-то: есть ли подсыл, нет ли? И что за комиссия – быть на службе Канцелярии тайных государевых дел? Голову сломишь… Так и в демидовских рудниках, чай, не слаще… А инако глядеть – вервие еще не указка. Мало ли инородцев-охотников по лесу шатается? Ну, оставил иной мету из чего не жаль. Что в руку посунулось…
Обрубки-чернецы немо маячили перед глазами. Тучи комарья колыхались, то истаивая вдруг в сгустившихся тенях, то уплотняясь в стороне, на сажень, густыми кляксами. Сосна-лук изогнулась, мнилось, сильнее, нацеливая на асессора острие сухой ветки-стрелы. Гудение мошкары чудилось звоном натянутой тетивы, «пострелята» сбились в гурт, переплетенные сосны разомкнули объятья, колченогий старик подсмыкнул клюку, колода принялась раскачиваться… Рычков сморгнул и взялся набивать трубку духмяным табаком. По-над ручьем стекали гомон уходящей ватаги, плеск воды и бряцанье железа, и уносились звуки ниже, чуть не бесследно. До самой Колвы, глядишь, доплывут…
Васька почиркал кресалом, окутываясь горьким дымком, и убрал трутницу в патронную сумку.
Вода холодно схватила его за щиколотки, перебирая складки на голенищах.
Противный берег разом надвинулся.
Кривая роща разомкнула крыла, словно с флангов за спину асессора ринулась легкая конница. По фронту скрюченные фигуры уперлись, пригнулись в сторону неприятеля. Васька рвал стрежень, нащупывая подошвами дно, лариат давил на пальцы змеиными кольцами. Вода поднялась и опала. Ручей застыл, загустел мшарой, замедлился. Каждый шаг колыхал топкое одеяло от края и до края, насколько хватало глаз, словно за деревьями крались лазутчики-пластуны. Небо сделалось еще ниже. Быстрые сумерки жались к болотине, заплетая мхи тугими вицами. Рычков стиснул зубы, едва не перекусив мундштук. Сердце стучало сильно и торопливо. Кровь грохотала в ушах отдаленной артиллерийской канонадой. Каблуки вязли в болотной жиже. Рычков навалился грудью и ворвался в рощу плечом вперед, словно в апроши перед вражеским редутом…
…и едва не упал.
Юродивые сосны расступились, брызнули в стороны, и Васька очутился у самых чернецов. Близко.
Рой гнуса отпрянул, истаял над головой в чахлых кронах, но, почуяв разгоряченную плоть, потянулся, изготовляясь навалиться превосходящим числом, загудел. Васька старательно пыхал дымком, окутываясь завесой, но разумно предполагал, что долго не выстоит и вскорости очумелая от запаха крови мошка принудит к ретираде. Воздух в роще загустел. Запахи сырых мхов и мертвой болотной гнили забили ноздри, перебивая ароматную горечь табака.
Определить, из какой породы дерев вышли истуканы, Рычков не сумел. Толстые, корявые, плотной панцирной коры, изборожденной глубокими – до почернелой плоти – трещинами. Оплывшие наростами основания обломанных сучьев. Замшелые книзу, в нитяной паутине ползучих мхов. С размозженными в обугленную щепу верхами. Схожие меж собой и отличные, морщинистые, как ноги-столпы элефантов, которых Васька видал на картинках в немецких книжках, которыми бивачные распаляли костры в разграбленном Нотебурге…
В трубке захлюпало. Асессор отмахнулся от назойливой мошкары. «Крайний слева», – Шило сказал. Ну так и чего? Рычков обошел истукана кругом, с усилием вытягивая отяжелевшие ботфорты из грязи. Рука в перчатке следовала пальцами по изломам коры… Ничего, пень пнем, как есть – гнилушка. Оттолкнулся, поворачиваясь к среднему, потоньше, столбу, надломанному как бы в гигантском суставе на высоте Васькиных плеч… Мертвое древо, мертвое. Давно не бегут от корней к вершине живительные соки, и невесть зачем цепляется лесной упокойник за расползающуюся под ногами твердь. Если где и были в миру у этих обрубков человеки-двойники, то давно сгнили в могилах…
В сальных волосах над ухом зло запищало, забилось. Васька лапнул себя, едва не сшибая треуголку, и ощутил жгучий укол. Все, распухнет, как оладья. Перед глазами рябило и роилось, толкалось и лезло в зрак. Трубка погасла…
Рычков начал ретираду мимо третьего столба, на треск валежин и отдаленный гомон: ватажники ставили бивак, и, мнилось, уж тянет из густеющей тьмы горьким дымком сгоревших лишайников. Асессор сделал два нестройных тяжелых шага, когда почувствовал плотную, упругую хватку на правой щиколотке.
Руки действовали сами: одна отбросила полу плаща, а другая уже тянула за эфес шелестящую в ножнах полоску стали. Рычков рванул плененную ногу из жижи, изготавливаясь рубить, и…
В ногах вспучилось мутным пузырем. Мшара треснула, поползла гнилым рядном. На закатный свет болотной жабой выскочил грязный бородавчатый ком. Полетел в сторону, но, стреноженный длинными усами, обвившими Васькин сапог, плюхнулся к подножию третьего столпа. Рычков зарычал и рубанул-таки по осклизлым, блестящим нитям, изготовляясь обратным движением нанести неведомой твари смертельный укол, и уже пошел – телом, руками, ногой, – привычно и бездумно изворачиваясь…
…и захохотал, клекотно, мокро, опустив клинок.
Старый стоптанный лапоть, распущенное на носу лыко, оборы вытянулись, словно гигантские черви: черные, склизкие. Обрубки их застряли в складках голенища. Еще подношение?..
Смеялся Васька недолго. Пронырливая мошка мигом набилась в распяленный рот, асессор поперхнулся. Долго и натужно кашлял, схаркивая. Словно по сигналу полковой трубы, гнус ринулся на Рычкова разом, залепляя глаза, набиваясь в складки одежи, протискиваясь под грязный офицерский бант, угрызая потную шею.
Асессор в сердцах отмахнулся. Рискуя сломать клинок, рубанул вскользь по черному стволу ближнего истукана и заторопился прочь от юродивой рощи, на сухое и выше, к яркому пятну бивачного костра. Он едва разбирал дорогу, все еще перхая и плюясь, как азиатский верблюд. Ветки цеплялись за одежу, под ногами хлюпало и булькало. Гнус восторженно кружил вокруг головы. Темнота кругом делалась плотнее. Рычков заметил, что выбрался на сухое, только когда резкий ветерок, сорвавшийся с горки, смел зудящее облачко за спину. А там, в глубине скрюченной рощицы, пока зарубка от Васькиной шпаги на стволе иссохшего истукана наполнялась мокрой, осклизлой темнотой, мшара, потревоженная непрошеным вторжением, покойно укладывалась в ночь, сонно дожевывая испорченную человечью обувку…
– …святой Стефан пришел в сии места отверзть зырян от язычества и окрестить в православную веру и многия монаси с собой привел. И рассылал он тех чернецов окрест, по речкам, в лесную глушь, чтобы искать становища и говорить с туземным людом. Вот раз два чернеца набрели на такое становище и захотели проповедовать, но зыряне от языческой ереси отцов не захотели отказаться и убили тех монасей, зарыли в лесу и возложили на погребение два огромных валуна… Воинский начальник из самого первого острога на Усолке послал на то становище войско: язычников побить, поселение разорить и всякий страх навести. Зыряне же, про то прознав, вырыли огромную яму и поставили на подпорах настил поверх той ямы. Собрались на том настиле всем становищем, от мала до велика оружные и стали с пришлыми биться, но силу не переломили. А когда не осталось у них на ногах почти что никого, тот настил хитро обрушили и сами на себя обвалили землю. И долго еще в том месте шевелилась земля и слышались стоны… А у язычников есть такой обычай: дабы мертвецы не шастали в мир живых, в ногах упокойника сажали дерево и ходили за ним, как православные ходят за могилами на кладбище. Вот и вышла на месте той общей могилы целая роща, кривая да убогая. По всему северному прикамью, где хоронились язычники заживо, наросли такие рощи. Сказывают еще, что сам Верса, лесовик зырянский, те места обхаживает, ибо сами язычники почитают те места опасными и злыми. И в каждом таком месте Верса сажает раздвоенную сосну. Она тебе и мета, и препон, и замок. Но ежели в особые дни через расщеп глянуть на восход, то может открыться дорога в подземное царство мертвых…
– Свят-свят…
– Ври больше!
– Вот те крест святой…
…Стращал, конечно, Семиусов. Его дребезжащий подьяческий голосок вплетался в тишину ночи, мешался с потрескиванием сучьев в костре, на котором слабо шипел остывающим кипятком походный котел в хлопьях сажи.
Рычков дремал в сторонке, завернувшись плотнее в плащ. Устаток не забирал. Лицо горело, и зудело в самых причудливых местах тело, куда, казалось, никак не могла забраться мошка. Изгрызенное ухо развесилось оладьей и, мнилось, долго колыхалось еще, стоило повернуть голову. Сыто грело нутро давешней ушицей, которая и опротивела всем донельзя, но хрупкое белое мясо поленных щук умяли подчистую, швыркая юшкой, куда Шило загодя набросал каких-то душистых травок…
Время от времени Васька разлеплял оплывшие веки, всматриваясь в темноту, перечеркнутую редкими сосновыми стволами; сонно следил, как срывались с языков пламени быстрые искры и уносились прочь; пересчитывал ломкие черные силуэты, сдвинувшиеся ближе к огню, едва признавая сильно искаженные багряными отсветами лица, что больше походили на чертовы хари на адовой кухне. Там и сям поодаль наросли кочки: то охотнички спали, укрывшись кто чем, а кто и так, прямо на толстом ковре из палой хвои, через который земля тянула из человека тепло не в пример менее.
«Яг» продувался насквозь, протягивался ветром, что раскачивал невидимые вышние кроны, изредка посыпая бивак рыжей хвоей; уносил вниз по склону и гнус, и запахи болота от сырой одежды, и кислую вонь давно немытых тел, сопение и храп наломавшихся за день служивых. Изредка из темноты доносился плеск воды от близкого ручья: не то водяной там хороводил с мавками, не то замшелый налим хватал зазевавшегося мыша…
– Нету там раздвоенной сосны, – донеслось до Рычкова.
Где это «там», было понятно. И хоть про лапоть Васька никому не стал говорить, но думки всякого вертелись вкруг уродливой заболоченной рощи, сказочных стволов и диковинных образин.
– Вот, я про то и сказываю, – отозвался Семиусов. – Нет препона…
Ближайшая к Рычкову «кочка» заворочалась, разрослась, и в рыжие блики юркого света посунулась неровно остриженная голова капрала Крюкова.
– А вот завтрева самые говорливые пойдут дозором до полудня, – сказала голова злым шепотом. – Потому как, чаю, силенок у вас не убавилось. Кто там бдит?! Лебядко? Корытин? А ну, разбирай фузеи! Багинеты примкнуть, на часы – марш! Ваш черед…
Постов Васька выставил три: ниже по склону, противу окаянной рощи; на закат, в глубину чащобы; и к северу, вдоль ручья, в сторону, куда путь им далее лежит. И раз уж Крюков третьего охотника не вызвал, стало быть – сам пойдет. То и вышло. Пока солдаты угрюмо шевелили справой, бряцая железами, капрал тоже сбирался, быстро, тихо и привычно оправляя снаряжение…
Угрюмая возня не укрыла от Васькиного уха сухой щелчок.
Мнилось, он даже слышал, как с шипением сгорает порох на полке, а уже стоял на ногах с пистолем в шуйце, стряхивая ножны со шпаги. Тут и грянул выстрел. Огненная вспышка мелькнула за деревьями на закате.
– Стерегись, браты!
У костра замерли, присели. Вскочил Семиусов и тут же шлепнулся тощим гузном. Темные комья окрест задвигались. Вскакивали солдаты и казаки из тяжелого обморочного сна.
Бах! Второй выстрел.
И следом дикий вопль, как кричит в смертном ужасе человек. В ужасе и бессилии.
Замерли все. Оцепенели. Треснули в костре угли. Ветер донес дымный запах сожженного пороха. Крик не повторялся. Из чащи более не доносилось ни звука. Не ломались сучья. Не шелестели хвоя и редкий подлесок. Не слыхать скорой поступи нападавших.
– Капрал! – гаркнул Рычков. – В каре! Фас – на север!..
Из темноты наскочил дозорный со стороны заболоченной рощи. Глаза навыкате, жиденькие волосенки свалялись, мокрый рот распялен, алеет пятном на совершенно белом лице. Чуть не вдарили в душу, не разбирая…
– Не бей меня, браты! Свой…
В круг неверного света посунулся Шило. Оскаленные зубы блестели, он на ходу впихивал за пояс пистоль…
– Становись, теля! – подгонял Крюков. – Живее, ну! Враз наскочут… Багинеты примкнуть!
Разобрались, стали, тиская ложа и рукояти. Замерли, запирая дыхание, вслушиваясь и таращась в темноту. Багряные затихающие блики скакали по ближним стволам, словно рыжие белки. А за ними, из темноты, казалось, глядели тяжело и злобно. И вот оне, вкруг затухающего костра, бери – не хочу. А над головами, уцепившись в колючих высоких кронах, застрял последний крик и… ничего.
Ни ломкого треска, ни шороха, ни стона…
Как и «не бысть ничтоже»…
– В кого палил, десятник?! – оборвал паутинную тишину Рычков.
Шило перебрался ближе.
– Не разобрал толком, господин асессор, – сказал казак. – Далече, да и то, как угадал – не весть. Я ведь за Стручка в полной надеже пребывал. Как за себя. Он такой, охулки на руку не положит. А тут словно черт какой меня за чекмень ухватил. Я-то и глянул…
Он взялся снаряжать пистоль, споро орудуя коротким шомполом.
– Ну?!
– Вот те и ну! Сказываю же: не разобрал. Только вдруг помнилось, что в аккурат возле Стручка темнота меж стволов зашевелилась. Гуще сделалась, непроглядней, будто подьячий чернил туда своих пролил. Я и вдарил… Крикнул сполох, и Стручок пальнул, а вот заряда огненного я не видал, как закрыло вспышку чем-нито… И заголосил брате…
Казак с силой загнал пулю в ствол и аккуратно прикрыл полку.
Лес стоял кругом недвижно, тихо. Ветер донес кислую пороховую гарь. В костре треснуло…
– Идтить надобно, – сказал Шило. – Поглядеть…
«Резон, – смекал Васька, – инако до свету стоять в ушах будет этот крик, жилы тянуть и кишки на кулак наматывать. Хуже и быть не может».
– Ладь факелы, – сказал он. – С головнями не много углядим.
Поворотился к неровному строю.
– Ну, кто охотники в рекогнацию? Отзовись, у кого фузея из рук не валится!
Дрогнули, зашевелились, завертели головами на соседа, но нашлись. Остатние казаки, числом три, и давешний солдатик-дозорный, что вызвался не то от страха, не то от стыда за недавний страх свой, но теперь на Рычкова глядел ясно и не дрожал голосом. Пока Шило ворочал походные торока, выискивая смоленое рядно, Васька нацепил ножны, обновил пороха на полках пистолетов…
– Капрал, – позвал.
Крюков надвинулся, пригнул голову.
– Коли выйдет у нас стычка – выступать на выручку, только выжди самую малость. Ежели засвищу, стало быть, супротивника куда как более числом. И тогда стоять тебе здесь, как стоишь. Не бежать, понял ли?! Кто там есть и есть ли, где, сколько – не бежать!
– А не успеешь знак подать, господин? Это как тогда выйдет?! – Голос у капрала ровный и глухой – бу-бу-бу, – не из страха спрашивал, всякий чин командный наперед угадать должен. Все предвидеть, предусмотреть…
– Успею, – хмыкнул Рычков. – Однако ж ты и сам не зевай. То и обманный маневр, может статься, был… Шумнуть в одном месте – ударить в другом.
Капрал надвинул треуголку глубже.
Диспозиция у них была такая. Горка, где стали биваком на самой маковке, к ручью на восход обрывалась крутенько, с уступами. От рощи-капища – подъем был пологий и длинный, почитай что голый, не считая кустарниковой черемухи и волчьего лыка. К западу местность повышалась, яг густел подлеском, а сосны уступали место разлапистым елям. На север, вдоль ручья – напротив, опускалась, но не столь круто, как к ручью, и ровнее. Может, оттого, что Шило стоял выше и в стороне от макушки холма, он и разглядел что-то…
Одно понятно: нападавших, кто бы оне ни были, – числом немногим более охотничков. Инако же вдарили бы сразу после сполоха: приблизились, покрыли повскакавших огненным боем или – что вернее – попятнали стрелами и немедля в сшибку, на грудь. Васька так бы и поступил, коли не удалось часового убрать тайно и к биваку подобраться на шпагу. Отвлекали там, со стороны Стручка, нет ли – значения не имело: неприятель должен был врываться в сонный разморенный лагерь на спине Шила или того – лопоухого. А посему, стало быть, мало их, даже супротив их жиденького «каре» из дюжины душ. Теперь уже не чертовой… Но и угодить в немалую засаду – тоже резон. А ну ворог терпеливей: затаился, выжидает, как разделится ватага – должны же сидельцы разведать, что и как, – тут их и дави. Разведчиков – в ножи, а остатних уже как придется: залп и сшибка. Костер бы затоптать, не то воинство его как в вертепе балаганном. И без света нельзя…
Эх, далеко дозоры расставил. В десяти косых сажень, далеко…
– Крюков. – Рычков удержал капрала за рукав. – Ты вот чего. Мы без света пойдем поначалу, тишком. Как ниже скроемся, отводи свой отряд на запад, на дозорное место десятника, да ползком от света, ползком, понял ли? – Разглядел ответный кивок и продолжил: – Перед тем навалите в костер дров – все, что осталось. Пока занимается – пригаснет, вот тут вы и отходите. На месте становитесь на три стороны да от света глядите. Северное крыло – пусть в нашу сторону поглядывает. Запалим факелы – «Внимание! Готовься!» Далее – как выйдет. Ну а если ранее на бивак кто наскочит – не пропустите…
Капрал вскинул руку к треуголке. Четко повернулся через левое плечо. Рычков усмехнулся: вот то и ладно, тут вояке все понятно, все указано. Поманил казаков и солдатика в сторону.
– Обожди, – остановил он десятника. – Не высекай. Без света пойдем…
– Это как же?! – вскинулся тощий малец, в редкой поросли на впалых щеках запутались багряные отблески, костлявые пальцы на цевье фузеи налились белым, мертвенным.
– Ты погоди, как тебя…
– Авдейка Портнов…
– Вот и не мельтеши, Авдейка. Зачем себя сразу выдавать? Куда? Сколько? А ну как на свет бить станут?..
– И то, – согласился Шило. – А еще со стороны другой зайти… И скорей бы, а?
– Вот! – Рычков бегло осматривал разведчиков: дельно собрались, у казачков по два выстрела без перезарядки да татарские сабли; пороховые натруски, кисеты с пулями – не на виду, но пуза-то набекрень, знать при себе, хоть и вряд ли сгодятся: ичиги плотно подвязаны, полы чекменей загодя заправлены за пояса. Портнов – как есть, с фузеей, багинет примкнут, патронная лядунка за спиной и короткий кавалерийский палаш с кованой гардой на боку…
Он махнул рукой в сторону ручья.
– Здесь спускаемся, – сказал. – Там на полторы сажени вниз терраска вкруг вершины. Ждем самую малость, глазу даем привыкнуть без света. Выходим колонной вдоль русла, я – в авангардии. Шило! Ты последний. Интервал в сажень-две, не более, видимость держим прямую, считаем. На сорока шагов поворочаем в цепь, налево. Ошую у нас будут макушка холма и зарево костровое – ориентир верный, не собьемся. Дальше – вперед. Оружие держать наготове. Идем к месту. Если стычки не выйдет ранее, али на Стручка наткнемся, следы побоища, али зарево за спину начнет заходить – собираемся, зажигаем факелы и осматриваем все… Уразумели?! Пошли!
Васька видел, что Крюков следит за ними неотрывно и движение заметил сразу.
Они сторожко съехали по склону, шелестя колючей хвоей, словно нырнули в струи темноты. Оседала пахучая пыль, слышался злой шепот Крюкова над головами, плескала внизу невидимая вода. Рычков прикрыл глаза, мысленно разгоняя солнечные пятна под веками и ведя счет по кириллице: аз, буки, веди…
На ижице он разомкнул веки.
Ночь высветлилась серым, вытолкнула из себя резкие тени сосновых стволов, стекла на дно русла черной водой, разломилась на осколки в подлеске противного берега и сливалась в единую непроницаемую завесу на двадцати шагах. Рычков приподнялся, изготовил пистолет, медленно взводя курок. Эхом пошли слабые щелчки за спиной. Асессор напрягся, но через мгновение указал рукой направление, сделав первый осторожный шаг.
Чернильные росчерки перед глазами качнулись и, крадучись, двинулись навстречу.
Рычков унимал рвущееся шумное дыхание, скользил напряженным взглядом вперед и в стороны: не расщепится ли где прямая тень? Не вспучится ли хвойная кочка? Не моргнет ли мертвецким огоньком отблеск металла? Вслушивался в каждый шаг свой, в шелест иголок под подошвой, в истаивающий гомон бивака, в неловкий шорох за спиной, отсекая все свое, словно раскинул вперед невод, в ячеях которого могли застрять только непривычные, незнакомые звуки: постукивания дерева о дерево, напряженный звон спускаемой тетивы, сухой скрип, мягкий животный топот, хлопки перьев по холодному воздуху, который бойко шевелил налетавший вдруг ветер, принося с собой запахи воды и земли, смолы и прели, черемухового духа и липкого любопытного гриба, просунувшегося в ночь из-под плотного ковра пади…
Пот катился по спине асессора, когда он остановился и поднял руку. Ноги подрагивали, тяжко ныло в пояснице. Он отсчитал должные шаги. Повернулся.
Позади застыла смутная тень, пригнувшаяся, почти скрюченная. Тень тоже подняла руку. Выше и далее краем глаза Рычков видел багровую шапку распаленного бивачного костра. Лес стоял перед ними и вокруг молча, затаившись. Васька подождал на десять ударов сердца и уронил воздетую руку на запад. Двинули! Он начал первым и остановился сразу же, посчитав нужным рассмотреть все свое воинство, но Шила, который должен был следовать в арьергарде, а теперь уже на левом фланге, – не разглядел. Тело вдруг сжалось, ожидая вспышки из темноты и грохота: «Вот оно! Вдарят сейчас асессора смертным боем! Закричат, разрядят все пистоли в темноту, без разбору и, обнажив сабли, кинутся в ретираду!»
Ничего не случилось.
Только как водой студеной окатило и тут же подхватилось на морозце ледяной коркой.
Размытые пятна обок замерли, словно в недомыслии, – помнилось не то? – и растворились меж черных столбов.
«Не стой, асессор! – пришпорил себя Рычков. – Эка спохватился…»
Ступил через силу немеющей стопой, как шагал, уходя с Наровы: без сил, без чувствований, без упований, без Бога. Инда развиднелось разом, разошлось перед зраком. Резче очертились тени, отступила темень за дальние стволы. Хладный воздух потек в грудь, разворачивая плечи. Рукоять пистоля уселась в ладони плотно, не скользя. Унялась в ногах дрожь. В спине растеклось греющим огнем только вот бывшее хладным камнем.
Сосны вгрызались в склон невидимыми корнями и, казалось, клонились под ветром, льнули к земле. Сухая хвоя скрипела и норовила осыпаться под подошвой, обрушиться вниз, увлекая за собой. Вздыбленные корни, неузнаваемые под сплошным покровом, принимали угрожающие очертания притаившихся в засаде. Провал меж обнажившихся корней мнился норой сказочной твари или раскрытой пастью. Тревогой алели в вышней стороне тлеющие отсветами кроны над биваком, и не доносилось оттуда ни звука.
Рычков услышал запах холодного порохового нагара, какой случается чуть погодя после выстрела, немногим ранее, чем впереди, слева звякнуло, зашуршало, осело с грузным шлепком и замерло…
– Есть…
Шепот сдавленный, едва слышный покатился вниз, подпрыгивая на кочках и расшибаясь о шершавые стволы. Рычков угадал направление, но не разобрал, чей голос. Тотчас же, ожидая внезапной атаки, перекинул пистоль в другую руку и потянул из ножен шпагу. Легкий шелест прокатился эхом, которое тут же унесло вверх по холму. Ждали…
– Кто? – тихо бросил в темень Васька.
Горячие пересохшие губы едва разлепились.
– Лычков, – отозвалось тем же шепотом. – Пистоль нашел, кажись…
Ерема Лычков, вислоусый казак с голым подбородком, который он скоблил кинжалом при каждом удобном случае. Рычков помедлил, припоминая: выходил Ерема с факелом али без? Не вспомнил.
– Зажигать, что ль? – нетерпеливо спросили из темени.
– Пали. – Васька чуть напряг голос. – Всем – гляди от света…
Он тут же повернулся всем телом вправо, поймав острием клинка блик первой искры огнива. Услышал кто команду – нет? Щелк, щелк, щелк… Оборвалось, притихло, потом потянуло слабенько и негромко, как тянет в щель походного полога пронырливый ветер, затрепетало, и темнота вдруг отпрыгнула от лица, отскочила, уворачиваясь от дрожащих вспышек и боязливо скрываясь за ближайшим деревом. Шпага в руке едва качнулась, палец на курке пистолета дрогнул, маслянистый блик сорвался с вороненого ствола. Рычков был готов к нападению и был готов сей секунд развернуться на каблуках в любую сторону: выстрел, выпад, ан гард…
Перед ним – ни шевеления. За спиной – ни звука, кроме треска разгорающегося пламени. Ток воздуха все так же бил в лицо и относил вверх по склону, к биваку сажу и копоть вместе с запахом.
Рычков обернулся.
Лычков стоял на коленях в двух саженях от него, высоко подняв руку с факелом над головой. Портнов отстал и спустился ниже, за спину казака: в неверном свете ярко белело лицо и блестели влагой выпученные глаза. Фузею он держал далеко впереди на вытянутых руках, словно только что воткнул багинет в соломенное чучело. Выше солдатика, на самой границе неверного света и непроницаемой тени замер Федька Весло с обнаженной саблей. Пистоль он держал стволом вверх. Далее всех в цепи зашел Шило, оказавшись и выше над остальными…
Пистолет дозорного со спущенным замком лежал в двух локтях от Лычкова. Ни следов борьбы, крови, самого Стручка – ничего: ни вспаханного ковра хвои, оброненной справы, трубки. Затрещал и вспыхнул второй факел в руках у десятника. Он вертел головой вкруг себя, сторожко продвигаясь вниз по склону, приближаясь.
– Не, – сказал он, оглядываясь за спину. – Не там Стручок дозоровал… Там я не углядел бы ничего…
Он пригнулся, водя факелом по-над рыжим покровом у ног, залитым красно-черными тенями, то ныряя за стволы, то показываясь на открытом месте… Весло пошел к Лычкову, мягко ступая, уперев взор под ноги и тако же вертя головой. Васька, высматривая следы, сделал несколько шагов на перехват десятника, но у границы света остановился, уколов вставленной шпагой густеющую тьму…
– Здесь!
Шило опустился на колено, что-то ощупывая на земле, у соснового ствола. Огненные капли срывались вниз и дымились струйками, угасая в толще хвойного ковра…
– Браты, – позвал десятник. – Заходи снизу на меня…
Лычков подхватил оброненный пистоль. Васька поманил казака, указуя рукой вперед себя, на запад. Подождал остальных. Авдейка дышал шумно, дергая локтями на каждом шаге, отчего фузея ходила в руках ходуном. Весло опасливо косился на заполошного солдатика… Шило разогнулся у дерева и ощупывал ствол, что-то там ковыряя пальцами…
Они не прошли и пяти шагов в прыгающих отсветах, когда Лычков остановился, плечи его напряглись. И смотрел он себе под ноги. Васька догнал казака в два приема, выглянул из-за плеча…
Пал здесь был взрыт, отвалились пласты дерна кругом, обнажив яму в три локтя с россыпью земляных дыр поменьше, словно кто-то яростно бил пикой сырую землю: беспорядочно и зло… Лычков опустил факел. В яме пугливо закопошились чернявые жучки, прячась под комочками суглинка, да влажно сверкнувший кольцами червь втянул жирное тело в норку. В иной раз Рычков сказал бы, что тут рванул брандскугель, но земля не обожжена копотью, и порохового запаха нет… Яма не старая. Васька сунул шпагу под мышку, стянул перчатку и ощупал края: сыро…
– Гляди, господин асессор. – Лычков обошел яму, переступая меж мелких дыр, и поднял факел выше.
Цепь углублений рассыпалась на сажень и вытянулась в сторону Шила, который переместился ниже по склону и тоже глядел в землю, сбив свой тумак на затылок. Потный чуб блестел и прилип ко лбу.
– И туда глянь. – Лычков развернулся на пятке чуть в сторону и опустил факел к рыжему ковру.
Похожая цепочка ям-следов взрыхлила хвою в двух саженях от ямы и утекала в темень.
– Это чего такое, а?
Авдейку трясло, дергалась щетинистая бороденка, а зенки, мнилось, выкатятся из глазниц и побегут в темень волшебными клубочками.
– А ну, нишкни! – Рычков приподнялся, переступил яму, приближаясь ко второму следу. Так и есть – точно такие дыры. И посредине следа короткие росчерки перепаханного пала: где на вершок, где на локоть, извивами и рваными засечками. Васька сунул острие шпаги в дыру размером с ладонь и замер, почуяв упор. Ухватил пальцами у земли, потянул. На полторы пяди с кувырком, не глыбко. На острие налипло земли…
Он почуял рядом движение, обернулся. Шило, неслышно ступая, подошел близко, вплотную и тоже смотрел теперь в развороченные пласты дернины, ощетинившейся рыжими иголками. Его факел ронял шипящие горючие капли прямо в яму. Казак держал обнаженную саблю в другой руке. Не свою…
Рычков разогнулся, брезгливо отер лезвие о рукав.
– Что там, десятник?
Шило поднял голову, взгляд его был затуманен, борода билась на сторону… Он смотрел в темень, вслед убегающей меж сосен россыпи дыр и молчал. Блестящая капля пота катилась по щеке. Трещало пламя.
– Очнись, казак!
Шило вздрогнул…
– Стоял Стручок там. – Он поднял факел и ткнул им за спину. – У той сосны. Истоптал на аршин, инда иногда приваливался спиной к стволу. Там, в коре овчинные пряди застряли, но не похоже, чтобы спал… Кого-то заметил поодаль и пальнул. Наскочили на него после, сразу же – но он саблей еще успел…
Десятник приподнял оружие, перехватывая пальцами за гарду.
– Его…
– Кровь? – Васька коснулся рукояти, потом принял клинок, осматривая лезвие – чистое, без зазубрин, только смазанный грязноватый след-полоса у плавного изгиба, в самой середке…
– Нет там ничего, – обронил Шило.
Портнов мелко закрестился, суетно бросая щепоть. Весло удержал его за плечо…
– Ничего?
– Дыры токмо такие же кругом набиты, переворошено все… Мыслю – схватили его тут же. Пистоль выбили или сам отбросил: перезаряжать некогда было. Саблю обронил, когда уже поволокли…
– Кто?!
Шило покачал головой.
– Не знаю…
Он сунул руку за пазуху и протянул асессору на раскрытой ладони… ощеп древесной коры.
– Вот, – сказал, – с клинка снял, застряло…
Рычков недоуменно повертел прочный морщинистый кусок щепы… Нашел узкую трещину, приладил к клинку. Вошло ровно и плотно, уселось…
– Не сосна это, – пробурчал десятник. – Да и затесей никаких на ближних стволах нет…
Ветер шевельнул над головами кроны, посыпал иголками. Чадящее пламя затрепетало и унялось тускнеющим светом, бессильным разогнать темень сколько-нибудь дальше нескольких саженей, только рвало клочьями, которые тут же прирастали к плотной завесе, как отрубленные головы Чуда-юда… И мнилось, что стоят за ней сплошной стеной, угрюмой и злобной. Стоят и глядят на крохотные слабые огоньки жадными глазами, и влажные багровые блики мельтешат в оскаленных пастях; дрожат в нетерпении члены и истомились лютым ожиданием: ухватить, разорвать, искромсать…
– Возвращаемся, – скомандовал Васька.
Вздрогнули, шевельнулись. Портнов судорожно набрал в хилую грудь воздуху. Шило вскинулся.
– Э, да ты погоди, господин! – Он насупил брови. – Как это – «вертаемся». Брат у меня там… Мы с ним знашь сколь всего… Живой он, крови нет… По следу пойдем, настигнем!..
– А в засаду угодим?! А, казак?! – Васька вытянулся и приступил к десятнику, напирая. – Может статься, на то и расчет: разделить в ночи, заманить, смять погоню вдруг, а после и остатних добить…
– Бог не выдаст…
– А выдаст?! – зло зашипел Васька, скалясь в самое лицо десятника. – Возьмет да и выдаст! А?! Много ты Бога в сечах видал?!! Я вот – ни разу!
– Да ты… – уперся было казак, брызжа слюной…
…На холме грянуло. Разорвало тишину и темень с треском, огнем и дымом.
– Руби! – заметалось меж стволов. Покатилось по хвое…
– За мной! – заорал Рычков, кидаясь наверх.
И уже бежали, теряя дыхание и напрягая жилы. И еще трещало впереди и хлопало вразнобой. И лязгало, и скрипело, и рвалось гранатами в стороне от мерцающей искряным багрянцем темноты над гаснущим бивачным костром.
А потом разноголосый вой и крик ударил в груди тугой волной. Сбил с шага, застрял раскаленными иглами в ушах. И хлестал, хлестал наотмашь ледяными плетьми. И уже не слышал Рычков, бегут ли за ним, спотыкаясь и оскальзываясь, припадая на колено и вскакивая наново; разевая перекошенные рты – в молитвах ли, в богохульстве? – в бессмысленном и беззвучном вопле, прогоняя страх и немочь.
Им оставалось – чуть. Уже видно как на ладони бивак и костер; разворошенные торока и истаявший бурелом запасного хвороста, истоптанные проплешины. Васька бросил налитый дурной кровью взгляд за спину: бегут! Бегут родимые. И Портнов, потерявший треуголку, маячит сразу за Лычковым, и блестит слюной распяленный красный рот…
Впереди вдруг смолкло все разом. Только эхом летели в вышних кронах стон и хруст, шелест и топот, глухие удары, плеск и тонкий птичий крик, каким кричит чайка над Невской губой. Летели, пока не истаяли в гулкую тишину. Мертвую. В которой не слыхать было более ничего: только собственное сиплое дыхание…
Выскочили на поляну, затянутую невидимой слоистой пороховой дымкой, которую ветерок трепал в клочья, унося гарь в темноту…
Не с кем сойтись на шпагу. Не в кого палить. Ни нападавших, ни стоящих в обороне.
Истоптано все, изрыто. Фузеи брошены, иные с изломанными в острую щепу ложами, багинеты загнуты. Патронницы с порванными ремнями, натруски, опорожнившиеся черными зернами дымного пороха, россыпь бумажных патронов, сбитые треуголки грибными шляпками раскатились по хвое; сломанные сабли, пистоль с развороченным, как у тромблона, стволом…
И десятки, сотни набитых в земле дыр, борозд разной глубины и протяженности…
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
Придушенный детский голос, хныкающий шепот задыхающейся быстрой скороговоркой побежал к ним по-над землей, низами откуда-то спереди, из-за ближних стволов…
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…..святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…..святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
– Сюда! – крикнул Шило, поднимая факел.
Пробежал пять шагов в сторону, оскользнулся, разворачиваясь у комля старой вывороченной из земли лесины, выпрямился… Пламя в руке затряслось. Набежали остальные, и Рычков, с маху натолкнувшись на казака – ударил в плечо, качнулся, уцепился за рукав чекменя, – уставился в мешанину пересохших корней под выворотнем…
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя…
В земляной осыпи, свернувшись в клубок, лежал Крюков: парик сорван, седой ежик волос перепачкан грязью, на белом, без кровинки, лице крепко зажмуренные глаза. Крупные слезы катились по грязным щекам, мешаясь с соплями на мокрых усах. Синие покойницкие губы выталкивали из глубины:
– …святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный! Помилуй мя… Помилуй мя… Помилуй мя… Помилуй мя…
– Капрал! – Рычков посунулся к корням – почудилось, что вчетверо Крюкова сложили, вбили под выворотень дикой силой, – и отшатнулся: в ноздри шибануло выгребной ямой и гнилью. Такой же смрад шел из поруба с юродивым человеком Степашкой в Соликамской крепости.
– …святый Боже, святый крепкий…
Под поваленным стволом зашебуршало. Вскинулись, наставили пистоли и острия холодного оружия. Портнов мало не ткнул багинетом в шевелящийся покров рыжей земли вперемешку с хвоей. Глаза солдата блуждали, его трясло.
Из щели боком выполз… Семиусов. Кафтан на спине разодран. В волосах застряли иголки и мох. Выпученные глаза с большими черными зеницами в пол-лица, щека располосована, края раны вспухли и сочились сукровицей. Подьячий приподнялся на четвереньки и застыл, локти дрожали. На щетинистую бороденку текла слюна. Челюсть дергалась в беспрестанной зевоте. Он невозможно выворачивал шею, словно хотел охватить блуждающим взглядом окрест себя и выше, все разом и… мнилось, ничего не разбирал. В провалах зениц плясали черно-багровые отсветы коптящего пламени. При каждом шорохе ноги и руки у него подгибались, дьяк припадал к земле и тогда совсем становился похож на драного, шелудивого пса, выползшего на знакомый хозяйский голос.
– У-у-у, паскуда! – Шило бросил факел оземь и сгреб подьячего за суконные плечи, швырнул спиною о поваленный ствол. Семиусов слабо отбивался и крутил зеницами как заведенный. Челюсть тряслась, зубы стучали. Ясно было, что дьяк укрылся в щели, как запечный таракан, сразу же после нападения. Когда кругом рубились, палили и кричали в великом страхе, что превратил детину-капрала в обгадившегося несмышленыша. Десятник тряхнул безвольное тулово…
– Сказывай, сучий потрох, что было?! Где остальные?!
Голова подьячего мотнулась, как у тряпичной куклы. Бегающий взгляд остановился, но был обращен куда-то за спину казака, в темноту. Челюсть Семиусова снова задергалась, словно в падучей.
– Вöр-ва… – выплюнул он, мягко окатывая «о», как вода в ручье выглаживает голыш. – Вöр-ва придоша…
Мутные слезы выкатились на грязные впалые щеки с налипшей хвоей.
– …святый крепкий, святый бессмертный – помилуй мя… – неистово хныкало под комлем.
Солнце перевалило за полдень, повисело недолго над головами, подглядывая в прорехи серых туч, и стало клониться за спину. Ручей поворотил на восход, в сторону предгорий и низких округлых вершин, едва угадывавшихся в серой мути между клочьями неба и сине-зеленой зубчатой кромкой леса. Шум воды усиливался. Русло сузилось и пошло невысокими порожками, струи прозрачной воды колыхали нитяные водоросли на окатанных каменных зубьях.
Шило впереди неутомимо скрадывал след-цепочку из округлых ям, сорванных мхов с каменных голышей, надломанных ветвей шиповника, черемухи и волчьего лыка. Тумак сбит на ухо, тусклым высверком качалась серьга, фузея перечеркнула спину, патронная сумка болталась на боку, шаг упругий и ровный, как и не было бессонной ночи, холодной юшки с остатками щучьей теши на завтрак и полной неизвестности впереди…
Асессор, Весло и Лычков шли следом плотной группой, не растягиваясь, не разбредаясь и не выпуская из виду десятника.
«…Вöр-ва – лес, что был до людей…»
Вот и все, чего добился от обеспамятевшего подьячего Рычков. Таможенный чин то плакал, то смеялся, то пускал сопли, слюни и приходил в подвижное неистовство, но бежать не пытался. Выпученные глаза в великом страхе обшаривали темень за спинами попутчиков. Оплеухи дела не поправили: «Старый лес, старый лес… Всех забрал, всех шестерых…»
Васька облазил место побоища окарачь, но ничего отличного от места исчезновения дозорного не обнаружил: брошенная справа, разбитые приклады фузей, отстрелянные пистоли, переломанные сабли, изрытая, истыканная, изборожденная земля. Весло ходил за ним следом и собирал исправное и сохранное: натруски, патроны, мешочки с пулями. Портнов все это время сидел у выворотня и тихонько уговаривал Крюкова выползти наружу. Капрал не отвечал, но сбивчивые молитвы свои прекратил. Факелы догорали, тени выползали из-за ближних деревьев и тянулись к людям. Семиусов жался к солдату и, казалось, сам забьется сейчас под торчащие корни. Портнов вздрагивал и отпихивал дьяка локтем…
В лагерь вернулись до света.
Гаснущие угли в кострище подергивались пеплом, рдея в глубоких трещинах багрово-черным. Остатний дымок щекотал ноздри. Торока лежали на месте, разорения и иных сторонних следов на биваке не было. В оставленный лагерь никто не заходил. Напавшие на отряд Крюкова вышли на его новую позицию как по ниточке, словно наблюдали пристально и незримо за каждым движением пришлых людей.
И пропали.
Никого, с кем надо воевать. Супротив кого упираться и стоять. Враг был неведом, вездесущ, неуязвим и стремителен. Он наскакивал и уводил в полон живых. Он внушал страх, от которого сжимались челюсти и крошились зубы, а под сердцем разрасталась зияющая пустота. Тайная сила его была сродни той измене, которую Рычкова прислали расследовать в Соликамск, только являла она куда более ясные свидетельства, чем кликуши, тарабарские грамотки, слухи и небрежение начальных людей.
Истаяло Васькино войско. А остатнее частью повержено в ужас, частью – в глухое и немое оцепенение.
«И что ж теперь?» – думал асессор, прислушиваясь к темени, треску сучьев в огне и стенающему скулению Крюкова. Портнов таки выманил командира из его убежища и притащил на бивак. Семиусов – согнувшийся, на дрожащих ногах – жался к солдатам, как шелудивый пес. Теперь они, оба-двое почти неразличимы меж торб – кучи сырого тряпья, провонявшего страхом и говном. Весло копался в кострище, раздувая слабый огонь: Крюков, как договорились, перед ретирадой повелел бросить туда приготовленные на ночь сучья. Искать сейчас новые – не ко времени. Шило маячил на краю света и тени, обходя бивак кругом. Лычков с фузеей наготове глядел в темень, на север и в сторону ручья. Портнов – уставился на юг, замер со сгорбленной напряженной спиной, словно силился разглядеть внизу «егыр». Воздух студенел и набирался сыростью. Рычков курил трубку, пуская горькие до дурноты клубы. «И что теперь? Возвращаться – невозможно. Нечего Ушакову доносить. Сидеть на месте – горше смерти: эвон как капрала с дьяком повело. Значит? Значит – идти вперед. В сей же день всего дознаться или сгинуть. И пусть там все леса стоят, старые и новые, из всех бабкиных сказок собираются, со всей своей нечистью…»
Трубка погасла. Васька почуял, как рядом остановился десятник.
– Что делать станешь, господин? Светать скоро зачнет…
Рычков выбил трубку.
– До утра дожить, – ответил с усмешкой.
Казак хмыкнул.
– Не про то я, – сказал он.
– Ведаю, что не про то. – Рычков спрятал табачный прибор, натянул перчатку. – Может, подскажешь чего?
Шило помолчал.
– Есть там что-то, – сказал он наконец. – Скит, старец, лес, о котором болтает эта бороденка, – мне все едино. По совести говорю: не верил я в твое дознавательство. За блажь почитал…
– А теперь что ж?
– А теперь побратим у меня там. – Шило вздернул бороду. – И мертвым я его не видал…
– Ясно, – кивнул Васька. – А твои?
– Со мной пойдут, а стало быть, и с тобой, – заключил казак.
– Ой ли?
Десятник ответом не удостоил. Отошел к огню…
– …пойдут оне, вои, ну как же… – В темноте захихикало, зашептало гнусавым речитативом. Рычков замер. Хохоток доносился от тряпичных кочек на земле, но голос удивительно походил на заговоры бабки Анисьи. – …иные хаживали, допрежь, бабушку Додзь искать, длинноволосую дочь чудского племени… иные баяли, что есть такая: гостей привечает, охотников заплутавших из чащи выводит… Последняя, мол, из дикого чудского племени, что засыпалось от крестителя Стефана… Только нет никого и не бывало, кто ее видал. А все оттого, что Додзь – дочь Вöр-ва, племени чудинского, да не людского корня – старше, когда Йиркап еще не гонялся на волшебных лыжах за первым лосем да и не было под небом никаких людей…
Васька вскинулся, в два прыжка достиг убежища Семиусова, навалился, придавив коленом. Хихиканье оборвалось придушенно, из вороха тряпья вызверилась на асессора косматая головенка. Кровяные белки блестели.
– Пусти, ирод! – зашипел подьячий, плюясь. – Дубина столичная!..
– Говори, крапивное семя, что знаешь! – Рычков давил воробьиные кости зло, до хруста. – Чей подсыл?! Воеводы?! Феофила?! Говори, сука, задавлю!
Под ним слабо ворочалось, хлюпало и булькало.
– Охолонь, господин! – За плечи ухватился Шило, потянул вверх. – Погодь…
Рычков опамятовал, мутная пелена, в которой плавали оскаленные окровавленные хари, сверкали шпаги и багинеты, клубилась пороховая гарь и рвались огненными вспышками крутящиеся гранаты, рассекая горячими осколками его бестолковую – холопью, солдатскую, асессорскую – жизнь в кровяное рядно, рассеялась. Он ослабил нажим. Запирало дыхание, и рвалось наружу дикое, нутряное…
– Охолонь, охолонь. – Десятник тряс его, приговаривая, а под Васькой вздохнуло, вскинулось, и в рваный свет угасающего костра всплыла костлявая рожа с выпученными глазами и распяленным ртом. Рожа кривилась, хрящеватый нос дергался, зеницы распялись в черное, которое тянуло асессора внутрь, в неведомую глубину. Подьячий засмеялся. Борода тряслась, гнилые зубы клацали, зловонное дыхание било асессору в лицо. Рычков неловко ткнул кулаком в образилище – слабо, испуганно, словно месил тесто, – и, распаляясь наново, замахнулся…
Рука угодила в тиски, а он все дергался, силился, и – хуже всего – ему казалось, что бьет, неистово тычет, хлещет, отталкивая от себя страх свой, и никак не может отпихнуть.
– Экие вы, при царе-батюшке все подозрительные, – сказал вдруг Семиусов ровным голосом, без юродства и причитаний. Рычков сник, погас, будто залили костер ведром воды, а Шило отпустил его руку так же внезапно, как и схватил. Рука безвольно опала. Дьяк снова заговорил:
– И всякая стрела в вас летит, и всякий нож по вашу требуху точится, и любое слово супротив вас сказано, и всякое дело умышлено…
Он хохотнул, но лицо разгладилось, исчез оскал, только дергалось левое веко, и Семиусов по-прежнему озирался окрест в великих тревоге и беспокойстве.
– Что мелешь?! – Рычков неловко свалился с дьяка наземь, гузном. – На дыбу захотел?
– А доведешь? – Семиусов подобрался в темный ком, только голова с растрепанным волосьем вертелась по сторонам. Говорил он устало и равнодушно.
– Ну?! – подал голос Шило. – Толкуй, чернильная твоя душа… Дыбу недолго и здесь смастерить…
Семиусов вздохнул, горько, по-бабьи. Утер сопли и слюни. В стороне тихонечко забормотал Крюков: «…святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…» Темнота насторожилась и, казалось, придвинулась ближе, сбивая неприкаянных охотничков в тесный гурт испуганных животных.
– Степку Рукавицина помнишь, поди?! – Подьячий ухватил Ваську за полу плаща.
– Нет.
– Ишь ты, позабыл… А в поруб к кому лазал?!
У Васьки захолодели руки. Он разом припомнил, как корячился по осклизлым ступеням наверх, отбиваясь факелом от наседающего кликуши, со спины которого в отхожую яму сыпались черви.
– Помнишь, – осклабился Семиусов. – Молодец…
– Что с того?
– Юродивый Степашка – дворовый ближний человек господина воеводы Василь Федорыча Баратянского…
Рычков качнулся в сторону подьячего.
– …и за два месяца до явления твоего в Соли Камской, – заторопился дьяк, вздрагивая тощими плечами, – отправил воевода-батюшка князь Баратянский верных людей изведать, а куда деваются посадские, пришлые, казачьего круга и иные людишки. Без всякого следа деваются, и на старой Бабиновой дороге их никто более не видал, ни в Тоболе, ни в прочих местах Сибири. А в начальные люди над ними поставил как раз Рукавицина…
– Брешешь! – делано усомнился Васька.
Драный батогами, катом замордованный и гниющий заживо кликуша вполне годился, по мнению Васьки, в ближние воеводины люди, от которых он немедленно отказался, как только близко замаячил человек из Тайной канцелярии. Примеров тому – не сосчитать, но странно все же было.
– Пес брешет, – сказал Семиусов. – А я говорю, что через шесть седьмиц возвернулся Рукавицин, один из всей партии, в самом непотребном образе в Соль Камскую, но к благодетелю своему не поспешил, а утерся прямиком на Усолку, к настоятелю Феофилу, коего смущал смрадными и путаными речами и выказывал ему берестяную грамотку с неясными знаками, смысл коих, по своему речению, сам же и пересказывал… На беду, подслушал все это случайный дьячок, и потекла в столицы ябеда, о которой никто не ведал: ни воевода, ни Свешников, ни сам настоятель, инако…
– Что?!
– Не было бы всего этого! – Семиусов взмахнул костлявыми руками, словно ворон. – И тебя бы тут не было!.. И я бы, дурак, на мзду не польстился за тобой скрадывать…
Подьячий разнюнился, засопливел. Крупные слезы потекли по лицу, застревая в щетине и влажно поблескивая.
– Далее говори. – Васька остался холоден к его терзаниям.
– А нечего говорить, – всхлипнул Семиусов. – Опознали его случаем. Когда стал кликушествовать принародно. Взяли его за приставы – толку не добились. На дыбу взяли, но ничего нового не дознались. Рек по притче о сеятеле, про злаки, плевела и семена антихристовы да пророчествовал про апокалипсис из откровений Иоанна, да не в день Страшного суда, а чуть ли не назавтра всем, кто не спасется. Грамотки при нем не обнаружилось, хоть и была, верно. Ничего более не показал, что сталось с его ватагой – тоже ни словечка не вымолвил, только смеялся, как смеялся, когда дознавали про скит и старца Нектария…
– А ты почем знаешь?! – спросил Шило.
– За рупь с полтиною! – ощерился дьяк и тут же сник. – Я те пыточные листы записывал… И жег их государь воевода при мне, там же, в допросной. Да еще посулил язык отрезать, коли стану болтать…
– Что ж болтаешь? – усмехнулся Рычков. – Али кого стал больше бояться?
– Теперь уж все равно. – Семиусов всплеснул руками. – Не выйти отсель… Далече ты нас завел, господин асессор…
– Куда? Почему воевода ход делу не дал? Зачем листы жег?! Кто еще в сговоре?!
– Какому делу! – Семиусов вскочил, визжа. – О чем?! О сказках и легендах зырян?! О поношении государя древней чудью?! В уме ли ты, господин асессор?! Сказки воевать!
Он засмеялся сипло и громко. Кроны сосен зашевелились над головами в бледнеющем небе с гаснущими звездами.
– Попал ты, господин, как кур в ощип! – плевался подьячий словами. – Ежели с такими байками в Питерсбурх возворотишься, то тебя же первого на дыбу и вздернут! Потом приберут всех прочих: и воеводу, и капитан-командора, и казацкого голову. Может, и до Феофила государевы руки дотянутся, а толку-то?! Да и приберут ли? Потечет вслед тебе в царские руки от верных людей другая ябеда: как бражничал да буянил, от дела отлынивал, как завел в лес людей себе на потребу да всех погубил. И свидетельства будут, и челобитные, кровью подписанные… Нет, батюшка, тебе отсюда только два пути: либо вперед, на смерть лютую неведомую, либо назад поскорее в Соль Камскую, а там уж – и с воеводою, и с воинским начальством, и с прочим чиновным людом составить бумагу, мол, так и так, нет никакого заговора, и исхода людского нет, а есть облыжный наушник, который желает тайно преподобного Феофила извести, для чего и составил свой донос в Канцелярию тайных государевых дел. Допросные и пыточные листы того дьячка мы со всем удовольствием к твоему доношению приложим, и самого дьячка в кандалах в столицу свезешь, а? Господин асессор. На том дело и кончится! Ко всеобщей благости, и тебе профит, только бы к дощанику поскорее…
Вихрь прошелся над головой Рычкова, звонкой оплеухой снесло Семиусова в торока, только хекнуть успел. Завозился там, захныкал…
– Гляди, какой ушлый, – пробубнил Шило, отирая руку о чекмень. Рычков не пошевелился, думал.
– Ага, тактик, – сказал он через мгновение, брезгливо толкая ногой копошащееся тело. – Ты, десятник, лучше подумай, какую сказку сочинит этот чернильный клещ, коли он до воеводы доберется, а мы – нет…
В мешках ожидающе притихло. Боязливо и трепетно.
Шило кашлянул в бороду.
– А не один ли нам хер, Василий… как тебя по отечеству? – сказал он.
Рычков вспоминал долго. От неожиданности…
– Сын Денисов, – признался он. – А тебя?
– Однако тезки мы почти, – ответил казак. – Денис, сын Васильев…
– Ага, ну так, да, оно конечно. – Рычков почесал в затылке. – Но хорошо бы нам, Денис Васильевич, понимать, супротив кого идем…
Они опустили головы, вглядываясь в бледнеющую темноту, с тем чтобы угадать в складках мешков и полотнищ скрюченную фигуру дьяка. Там долго ничего не шевелилось, потрескивали угли в костре, хрустела хвоя под шагами Портнова: он ходил дозором вокруг, неустанно, молча. От ручья в холодном предрассветном воздухе пополз туман. Низкими слоями он выбрасывал длинные языки вперед, словно цеплялся ими за стволы и кочки, и слабо светился сам собою. Солнце еще не взошло…
– Не знаю я ничего, – сказал Семиусов из своего убежища.
– Так ли? – усомнился Рычков. – Начнем с простого, что пареной репы проще. Ты разглядел нападавших? Кто это или что?
– Не разглядел, – ответил подьячий, голос его вновь треснул, как сырая щепа. – Не разглядел. Глаз коли. Забахало со всех сторон, закричали. Поляна завихрилась, а из темноты наскочили… Огромные… Капрал успел палашом махнуть – отскочил палаш в сторону, а воздух вокруг шевелится и хлещет, как плетью, и хруст стоит. Ноги у меня подкосились, упал я и пополз. Полз, полз, пока не забился в мох, в падь… Все у меня трепыхалось в нутре… А над головой крик, и стон, и топот, и земля сотрясается… А потом стихло все разом, и нет никого и не слышно, толь плачет кто-то рядом, причитает детским голосом…
Семиусов замолчал…
– Ладно. – Васька подождал малость и зашел с другой стороны: – А отчего ты в первую очередь сказал «Вöр-ва придоша…»?
– Не знаю я ничего! – упирался дьяк. – Возвращаться к дощанику надо! Сюда и зыряне не захаживают без особых оберегов. Нет там ни скита, ни старца! Чудь одна, Вöр-ва и есть, лес древний, старый, и Верса-леший сам его холит и хранит, а человека кружит до самой погибели. Обойдет и кружит до голодной смерти, пока человечек не изнеможет совсем…
– А зачем твоей чуди наши люди?! Что она их в лес-то поволокла?
Подьячий заплакал, снова застучал зубами…
– Не знаю я, не знаю, ироды! Огнем жгите, клещами тяните – ни словечка правды не вырвете! Потому как нет ее, правды этой!..
– Экий ты. – Рычков на самую малость задумался о дыбе, но воротило с души его от этой мыслишки. Что придется хватать извивающееся тело, рвать с него кафтан и рубаху, вязать, а потом еще и жечь живого беспомощного человека огнем, вдыхать вонь паленого волоса и мяса и требовать ответы, которым, может статься, и не уместиться в бедовой гвардейской головушке… Утро подступало, над биваком висела серая муть, из которой едва проступали рыжие стволы обезглавленных туманом сосен, да сырой горечью дышал угасший костер.
– Сбираться нам надо, вот что, Денисыч, – сказал Шило. – Брось ты эту гниду пытать, пусть себе катится…
Васька кивнул.
– Да, надо, след остывает. Но вот еще… – Он склонился над трясущимся Семиусовым.
– Скажи мне, друг ситный, а зачем тебя воевода при этаком раскладе – нет, не видел, не знаю – к гишпедиции нашей приставил? Чтобы что делать?!
Копошение и сопение в узлах прекратилось. Потом всклокоченная подъячья головенка выставилась на нарождающийся божий свет. Что-то металось в зеницах вспугнутой птицей, тряслись серые губы, тощий кадык дергался, как Петрушка в балаганном вертепе в жестокой хватке кукольника.
– Ну?! – настаивал Васька, подгоняя эту птицу, не давая ей осесть, задуматься, пригладить перышки в складную сказку. – С пути сбить?! Меня сгубить?! Сказки на ночь рассказывать страшные?! Ну?!
Подьячий трясся, но видно было, что ничего путного ему на ум не приходило.
– На мзду… на мзду польстился, – лепетал он, шлепая губами.
Рычков хохотнул, хлопнул дьяка по плечу.
– Ты когда до дощаника побежишь да далее, к воеводе под крыло, подумай: грамотки тарабарской нет, Степашку вы, умники, угробили, а листы допросные, кои ты собственной рукою писал, речам крамольным внимая, твой благодетель князь-воевода при тебе же и спалил. Вот и выходит, что из всего дела о поношении государя, которого нет, ты один и остался. И тебя же Баратянский к гиблому делу приспособил, посулив копеечку… Вот и смекай, дурья башка, а желает ли государь-воевода твоего счастливого возвращения?
Семиусов лязгнул челюстями. Взгляд его остановился, и лицо сделалось белее подступающего тумана.
– Ну? – спросил Рычков. – Не припомнил чего для нас важного? К дощанику хочешь тако же?
Подьячий затряс головой так, что нельзя было понять: «да» ли, «нет» говорит, и к чему.
Асессор махнул на него рукой и поднялся. Казаки ворошили торбы: собирались налегке, перебирали справу, оружие, пороховой запас. Капрал затих и, кажется, лежал без памяти. Портнов наблюдал за сборами с тревогой, пальцы на фузее побелели.
Рычков подошел к нему.
– Слушай, солдат! Приказы тебе будут такие, – сказал Васька. – Сопроводишь своего недужного командира к дощанику. Он, похоже, только с тобой и сдвинется с места. За день доберетесь, дорога знакомая. За подьячим приглядывай, он тебе не в помощь и себе на уме, но за нами точно не увяжется. Как доберетесь, выводите дощаник на стрежень, за боец-камень и становитесь на якорь. На земле не ночуйте. Ждете нас ночь, день и еще ночь. После уходите вниз по Колве без всяких остановок до самой Соли Камской. К берегам без крайней нужды не приставать. О докладе для воеводы не тревожься, подьячий придумает, но держи в уме, что может и обнести облыжно… Понял ли?!
– Понял!
Собирались быстро, ладно. Растолкали недужного капрала со светом, он вздрагивал, когда до него дотрагивались, но солдата своего признавал и слушал. Семиусов терзался, но зло знакомое перевесило ужасную неизвестность. Стали друг против друга, переглянулись и… разошлись молча.
И только теперь, когда топал вслед десятнику, оглядывая угрюмые окрестности, скалы, мхи, кустарники и клочковатое небо, тужился асессор припомнить, что видел за плечами уходящих к дощанику, на дне неглубокой лощины с заболоченным сосняком. Силился и никак не мог отогнать видение, которое казалось ему невозможным и неправильным.
Тающий туман, искривленные сосны – влюбленные, старик с клюкой, плачущая, мальцы – по колено в неподвижной мшаре, ручей, избитая, так и не распрямившаяся с вечера трава на другом берегу. Все было на месте, и чего-то недоставало. Рычков беспрестанно вызывал в памяти это короткое видение, смаргивал, как соринку в глазу, и вновь вызывал усилием воли. Глаза жгло, он невольно замедлял шаг и спотыкался, пока вдруг не застыл на месте, обратившись в столп.
Утром в роще не было черных древесных обрубков.
Ни одного из трех.
– Скит! – закричал впереди Шило.
Ручей вытекал из узкой расщелины в скальной стене пяти сажень высотой.
Неровная каменная затесь с зарубкой, словно пологий склон, рубанули огромным топором поперек, а после еще и вдоль. В обход стены по склону в сторону и наверх уводила голая проплешина, ощетинившаяся прошлогодними травами и сухим кустарниковым буреломом на корню. По другую сторону от стены склон, опускаясь в долину, загустел старым ельником: плотным, колючим.
Наверху лесная зелень напирала на обрыв плотной шапкой еловых лап, березовых веток и черемуховых плетей, как перепревшая полба через край горшка.
В плотной тени глазастый десятник углядел рубленый угол и часть кровли с почерневшей дранкой. По крыше ползли сине-зеленые мхи. Над зубчатой кромкой ельника катились клочковатые тучи. След уводил направо, на плешь. В обход вершины.
Охотники сгрудились, осматривая ее в четыре пары внимательных глаз.
Живым духом и человечьим жильем от избы не тянуло. Брошено все, давно брошено…
– Точно скит?! – спросил Васька у десятника.
Шило скреб бороду, в которой пищала заплутавшая мошка.
– А чему тут еще быть? И пока по приметам все сходится, от самой Колвы: знак на берегу – аз березовый, – верховья ручья, скит…
– А озеро?
– Поднимемся – увидим… Да и след туда ведет…
Рычков хлопнул себя по щеке, глянул. На перчатке кровяное пятно с раздавленной мошкой. Место укуса зачесалось сразу и люто.
– Не похоже на скит, – сказал он.
– Э, ты не спеши, господин асессор, – придержал его Весло, смотрел он хмуро, брови сошлись. – Скиты – оне разные. Иные – за единой монастырской изгородью, с центральным храмом и келиями для монасей-схимников. А какие только вокруг церквы и растут: отшельничьими али общими келиями. Хозяйственными избами и прочим… Да и незачем в таких глухих углах стены городить, а от прочего – только Господь заступник.
Рычков внял. По старообрядческим схронам с вербовочными партиями он не хаживал, гарей не видал. В монастырское устройство и быт скитов не вникал.
– Тогда что ж, – сказал он. – Пошли…
Они перемахнули узкий ручей по мокрым осклизлым камням и ступили на жухлую падь, словно никогда не светило над этим склоном солнце, с тех самых пор, как небесный топор отвалил каменную краюху да разметал, раскрошил временем и непогодой каменную осыпь, сгладил русло будущего ручья беспрестанным потоком воды из раскола. Кажется, пробивалась по каждой весне из холодной земли новорожденная зелень, начинали течь соки по чахлым прутьям смородины, боярышника и лыка, но так и не успевали набраться сил до осени и чахли наживую задолго до того, как вся природа окрест принималась готовиться к долгой зиме. Кажется, топтали этот склон сотни ног, мяли беспрестанно траву и ломали кусты, падали, оступаясь, на тысячи колен и скребли оживающую от сна землю бесчисленными пальцами с весны, как сходили снега, и до осени – когда стылые дожди вперемешку со снегом принимались хлестать ледяными плетьми притихшую тайгу.
Не поспевала трава выпрямиться и пробиться ростками заново, не успевали зажить заломы на ветках, не успевали почки пустить новые ветки. Чахло все и мертвело и сейчас яростно и мстительно сопротивлялось пришлым: рвало колючками платье, путалось в ногах, сыпало в прорехи мертвым семенем.
Охотники пыхтели и потели, пуская разные словечки, и медленно поднимались по склону, огибая вершину и заходя противосолонь на плоскую равнину с густым ельником, в котором, петляя, терялась жухлая тропа, избитая округлыми разновеликими ямами, будто все адовы черти, побросав свои котлы и сковородки, молотили на этой дороге железный горох.
Ельник придвинулся, распахивая крыла, словно хотел облапить непрошеных гостей, затянуть в смолистый переплет ветвей и иголок, но вместо этого вдруг раздался, разошелся и впустил четверых настороженных разведчиков на обширную поляну в самом конце оборвавшегося следа.
Земля от края и до края леса была выбита до камня и усыпана иголками. На ней, голой и сморщенной, как библейская пустошь тьмы и зла, обломками праха и костей рассыпались местами раскатившиеся рубленые избы с просевшими кровлями. Они недобро глядели пустыми старческими оконцами – слепыми и узкими, шамкали беззубыми провалами перекошенных ртов-дверей, распахнутыми, как крышки гробов. Унылая и скудная вереница домишек от края плато – крайний как раз застрял среди елей, словно вырос среди них, а не был некогда аккуратно срублен в лапу и заботливо укрыт свежей дранкой, – до крохотной церквушки тянулась кающимися молельщиками.
Завидя храм, казаки дружно скинули шапки – лоб перекрестить – и замерли в полупоклоне.
Рычков покосился на них – он еще рассматривал открывшуюся перед ним картину, вбирая каждую мелочь, улавливая звук, движение, краски и тени, – почуяв смятение. Казаки стояли молча и недвижимо, запрокинув головы, согнув спины, кто как успел. Шило тискал тумак в кулаке, правая рука висела плетью…
Васька уставился на церковь.
Они вышли к ней с северо-восточного алтарного угла. Небольшой сруб, почерневший и осевший, из потрескавшихся бревен, но подобранных ладно по обхвату. Крохотные оконца в средней и алтарной части выглядели как бойницы в военной фортеции. Клинчатая тесовая крыша возносилась на высоту много большую ширины перекрываемой части сруба. Маковка на крещатой бочке врезана в средней части крыши и обшита чешуйчатым лемехом. Давно обшита, время посеребрило чешуйки луковицы и бочки благородным оттенком. Паперти у церквушки не было. Притвор был открытым, на резных черных столбах под двускатной крышей. Дверь в главную часть церкви с их места было не разглядеть…
Зато хорошо было видно несколько толстых узловатых корней, которые, вытянувшись из окаменелой земли, обхватили сруб и крышу, словно щупальца мифического морского гада – корабль, сдавили в беспощадных тисках, подползли и охватили крещатую бочку, как удавкой, сорвали несколько лемехов с маковки, сбили крест, вместо которого храм богомерзко венчался концом хищного корня, изогнутым на манер магометанского полумесяца, только свободным рогом книзу.
В тишине застоявшегося воздуха мнилось, что стоит прислушаться, и можно будет угадать стенания древних венцов под непереносимым давлением и то страшное усилие, с которым подземная тварь норовила утянуть в твердь земную православное святилище, оставив на поверхности только жалкие обломки, какие остаются на поверхности кипящего бурного моря, когда гибнущий корабль навсегда скрывается в толще серо-зеленых вод.
Рычков почувствовал на губах вкус морской соли.
Небо над головой застыло, земля под ногами, кажется, была готова расступиться, и ноги улавливали слабую дрожь вывихнутого наизнанку божьего мира, где верх и низ меняются местами, горний хрусталь растекается мутной лужицей, а воды каменеют гольцами, с грохотом катящие твердь свою в место, которое миг назад чудилось низом.
– Это чего такое? – услышал Васька голос десятника и в разум вернулся. Нещадно саднила закушенная губа, асессор слизнул кровь.
– Пока не знаю, – сказал он. – Но не похоже, что надысь здесь сотни людей обретались. Надо посмотреть… Оружие наготове держи.
Двинулись в обход церкви к притвору, все более подмечая следы запустения и тлена: сгнившие в заплесневелую труху, бумазейной тонкости сараи; пустые огороды, взятые в полон крапивой, осокой и чертополохом; раскатанный по бревнышку колодезный сруб, поросший сырыми поганками; ржавая цепь с погнутым воротом выглядела не прочнее едва свитой нитки; мхи и плесень забились по щелям срубов; гнилым дыханием несло из черных провалов окон и дверей, через просевшую кровлю одного из домов. И ежеминутно казалось, что ельник движется вкруг них бесконечным хороводом, сдвигаясь плотнее и закрывая чащобой пути-выходы…
– А вот и озеро, – сказал Шило.
Рычков посмотрел.
– Да, – поддакнул Лычков, – только ряски в нем более, чем святости…
К западу от притвора, в десяти саженях лежало мутное, подернутое пленкой и островками ряски озерцо. Черно-синие ели подступали к самой воде, плешивые камни у воды покрыты коричневым влажным налетом по-над самой водой, травы стелились по поверхности, и уже было не разобрать, где кончаются земные растения, а где начинается донная поросль. Открытая вода черного цвета, словно скрывалась под толщей ее бездонная глубина, из которой не докричаться до братца одурманенной сестрице, не нужны были травы водяные да камни подводные – сама вода давила бы так, что не шевельнуться, не вдохнуть ее в последний раз. От воды несло гнилью и смертью, как от всего скита…
Рычков повернулся к церкви.
Крышу притвора поддерживали столбы, только не резные, как казалось издали, а из обыкновенных неошкуренных бревен, глубокие борозды складок коры, наплывы на сучках, чернокаменная твердь. Дверь в главную часть церкви сорвана с петель и отброшена в сторону. В щели рассохшихся планок проросли плевела. Проросли и увяли на корню. Сухие семенные головки поникли, просыпав самую память об ушедшей жизни. В темном дверном провале едва угадывалось внутреннее убранство.
– Обожди-ка…
– Куда, Весло?!
А Весло уже стоял по пояс в воде, разгоняя ряску и всматриваясь в черную толщу.
Тучи над головами ожили, задвигались и, словно пропоров тяжелые подбрюшья о колючие верхушки елей, принялись посыпать скит редким дождиком. Звонкие шлепки о воду, лопухи и сухое дерево наполнили звуками мертвящую тишину. Весло шагнул раз, другой, оступился, раскидывая руки, и вдруг обрушился разом, столбом ушел под воду с головой…
– Эй! – гаркнул Шило, отбрасывая фузею, стягивая патронную сумку. Лычков подбежал к самой воде. Он не стал лезть в озеро, а держал наготове ружье, готовый протянуть побратиму, как только голова и руки покажутся из воды. Десятник скинул чекмень. Ряска, затянувшая было полынью на поверхности, вспучилась, разошлась грязными пузырями, и запрокинутая голова Весла с распяленным ртом показалась на поверхности. Крупные капли били казака по лбу, сбивая тину. Он отфыркивался, мотал головой, топтался – не то на месте, не то силясь выбраться к берегу из вязкого донного ила – и тянулся к берегу, наваливаясь грудью, как бурлак, идущий бечевой…
– Братка! – кричал Лычков, протягивая над водой приклад фузеи. – Хватай!
Шило бросил топтаться и ступил в воду по колено с фузеей наперевес.
Весло показался над водой по пояс, левое плечо впереди, правая рука наотмашь за спину. Он тянул и надувал щеки. С плеч свисали нитяные водоросли, рубаха облепила грудь со вздувшимися мышцами. Левая рука показалась из воды, в руке – сабельные ножны. Не его.
Рычков еще смаргивал это знание, как пороховую гарь посреди баталии, и видел уже другое странное, невозможное. Правой рукой казак тащил за собой, как кол бредня, фузею, на которой было намотано и тяжело уходило в воду серое тряпье.
Казак выбрался на берег, отплевываясь и оскальзываясь. Васька смотрел на берег, где лежала фузея самого Весла, патронная сумка и татарская сабля в избитых ножнах. Дождевые капли разбивались о справу в мелкие жалящие брызги. Палая хвоя темнела, напитываясь цветом запекшейся крови.
– Такое тут, – буркнул Весло и бросил свою ношу в ноги сгрудившимся спутникам. – Ножны-то Ерохины, точно…
Кол бредня оказался ржавой фузеей, старой, с расщепленным прикладом. Шило присел на корточки, запустил пальцы в мокрое тряпье, развернул. Разорванный чекмень в ржавых потеках, порты и бабья рубаха с богатой, но потускневшей вышивкой по вороту и подолу, вся в дырах и с длинным, до пупа, разрывом. Десятник колупнул пальцем в стволе негодного оружия и потянулся к ножнам… Дождь похлопывал его по плечам…
– Дно там топкое, – сказал Весло, отирая лоб, – склизкое. Мыслю я, Денис Васильевич, подобного добра там… до самого этого…
Он махнул рукой.
– И ежели из этого котла берет начало ручей, по которому мы сюда…
Он не закончил.
«…А по ревизским сказкам сего года, работного люда на соляных варницах стало менее на пятую часть, чем в прошлом годе; служилого люда – на четверть; казачьего круга – вдвое; солдат гарнизонной роты – на одну шестую. Воевода отписывает, что-де с конвоями пленных свеев да по указу нового губернатора Сибири князя Гагарина часть людишек отписана к Верхотурью, Тобольску, Тюмени да Томску. Но сколько? На бумаге одно, а на деле? И не потекли ли с теми конвоями да свеями в Сибирь дальнюю подметные грамотки старца Нектария?..» – билось о висок Рычкова тяжким говором майора Ушакова и затмевало взор.
– Что скажешь, господин асессор? – Шило поднялся в рост и повернулся к Ваське, склоняясь поближе.
– Хочешь спросить, а не думаю ли я, что, когда наступает ночь, из этого пруда поднимаются утопленники с мавками и начинают водить хороводы под началом водяного?
Казак поморщился.
– Не то, опять не то ты говоришь, Василий Денисович! – Он выцепил из кучи мокрого тряпья чекмень, ткнул пальцем ржавое. – Видишь? Али не узнал?!
Рычков пожал плечами. Что тут узнавать. Замытую кровь на ткани он видел много раз.
– У Ерохи Стручка чекменя не было, – сказал он.
– Зато ножны его.
– Верю. – Рычков вздохнул, окидывая взглядом озерцо. – А вот в утопцев али еще каких убиенных да в воду сброшенных – ни в одном разе. Тут не озеро было бы сейчас, и не ручей бы с него вытекал, а ключ с мертвой водой. Стало быть, мы бы животами маялись поголовно с первого дня, хоть бы и не учуяли…
Дождь припустил, словно в небе опрокинули ушат. Потоки воды рухнули на головы, окружили стеной. Казаки и Рычков отступили в притвор, оставив вытащенное из воды на берегу, с крыши лило не переставая. Из дверей тянуло сыростью и тленом. Воздух потемнел, небо опустилось ниже, тучи почернели. Вода в озере кипела от частых и весомых ударов. Грязные ручьи затекали под кровлю…
– Заходим внутрь, – скомандовал Васька и осекся. – Стой! Выливай воду из баклаг, набирай дождевую…
Обновили запасы. У каждого было по фляге, мерой в один штоф, и Весло таскал с собою дополнительный – осьмериковый. Набрали быстро, вода лилась с крыши, как струи водопадов. Зачем – никто не спрашивал. Быстро осмотрели оружие. В походе пороха на полки не сыпали, стволы фузей и пистолетов заткнули пробками из просмоленной кожи. Ею же обернули замки, плотно обмотав бечевой. Оставалось только пребывать в надеже, что основные заряды в стволах не отсырели: ковырять сейчас раскисший порох да вытаскивать пули было недосуг.
Дождь грохотал по крыше, обдавал брызгами, холодная церковь дышала смрадом через темный проем.
Переглянулись.
– Мыслю так, – сказал Рычков, по очереди глядя казакам прямо в очи. – Скит мы нашли, он давно заброшен, и никого здесь нет: ни паломников, ни монасей, ни старца. Путь к нему теперь нами разведан и известен. Пропавшие наши товарищи – чай, погибли от злой и неведомой силы, о которой мы почти ничего не знаем, кроме того, что она не людская, прямое столкновение с ней сулит неизбежные полон, смерть и действует она в ночи. Разыскивать ее – не имеем достаточных людей, должного припасу и провианту. Неведомо и то, сколько времени на розыск потребуется. Верно ли говорю?
Казаки переглянулись. Шило кивнул с мрачным видом. У этих бывалых людей немало было стычек за плечами и походов по Великой Перми и где-то еще. Соображали оне споро.
– Теперь же надо решить, – продолжал асессор, – оставаться и ждать стычки, чего бы она нам ни стоила, либо донести воеводе разведанный путь, весть о ските и неведомой опасности, но без юродства и мракобесия. О том, что не человек злокозненный в здешних местах обитает с умыслом против государя Петра и власти его, но нечто, что никаким земным государям еще не подвластно. И на том стоять. Хоть бы и на дыбе пришлось… Что скажете?! Все говорите, каждый что умыслит…
Весло и Лычков глянули на десятника. Ему по старшинству и отвечать в первую очередь. Шило помотал головой: после. Лычков кашлянул в кулак.
– До темна добежать до дощаника нынче не успеем, – сказал он. – Окажемся среди чащи, без обзора, без укрепленного лагеря, малым числом стоять против… против этого. У капрала восемь человек было – ну, семь, подъячий не в счет, – шестерых потерял. Пока идем, пороха намокнут, патроны того и гляди раскиснут, останемся без огненного боя. Ежели уходить восвояси – то утром…
– Скит осмотреть надо со всем тщанием, – подал голос Весло. – Дом за домом, остов за остовом. Не так много тут всего, управимся. Может, и сыщется какое указание яснее, чем…
Он замолчал, вглядываясь в стену воды, скрывшей от них озеро.
– С церквы и начнем, пока ненастье, – заключил Шило. – В ней же и загородимся на ночь. По всему – самое крепкое строение в скиту, раз уж не сладили с ним эти свирепые корневища подземные. Загадывать наутро – не вижу проку. Как тебе, господин асессор?
Рычков покатал в уме рассуждения, и так и этак повертел: правы казаки, с места трогаться сейчас неразумно. Дождь хоть и унялся чуть, но надолго ли? И порывами пускался с прежней силою. Да и заноза незавершенного дела сидела под сердцем и саднила: у господина Ушакова дыбой не отделаешься, и поверит ли он в сию сказку в стылом ветряном Петербурге за тысячи верст от здешних лесов, коли сам Васька в нее до конца не уверовал тут, на месте, взирая на все воочию.
– Пошли тогда. – Он шагнул в разверстые двери, окутавшись сырым сумраком под барабанную дробь дождя.
Сделал несколько гулких шагов по скрипучему настилу, освобождая место и привыкая глазами к полумраку средней части церкви. Из двух узких окошек в северном и южном фасаде сочился размытый слабый свет. Ни Голгофы, ни канона ошую не оказалось, впереди на полу громоздилась смутная тень – опрокинутый и расколотый аналой. Подсвечников Рычков сходу не разглядел, в углах копошилась сырая темень. Четыре неошкуренных искривленных бревна в два обхвата подпирали колоннами крышу. Изнанка ее терялась в вышней темноте. Казацкие сапоги ступали за спиной мягко, почти беззвучно. Шум дождя перекрывал звуки шагов. Они вступали под своды по очереди, и густая тень заливала пространство храма, когда вои загораживали проход…
Алтарная часть была отгорожена от остальной церкви иконостасом. Солея с выпирающим амвоном казалась всего лишь ступенькой, немногим выше дощатого пола основного храма. Темными провалами угадывались врата. Престол слабо освещен второй парой окон. На нем лежало что-то похожее на раскрытую книгу. Те же корни-щупальца, что и снаружи, местами взломали пол церкви. Они ветвились по стенам, устремляясь под скаты клинчатой крыши, вились по стропилам и ныряли в колодец крещатой бочки. Там плескалась блестящая влагой чернота. В бороздах коры на колоннах наросли слабо светящиеся гнилостным светом грибы. Из углов храма ползли мхи.
Рычков двинулся вперед, к алтарю. Казаки разошлись цепью и следовали за ним.
У аналоя Васька задержался, склоняясь. Ни иконы, ни какой священной книги рядом не видно. Сырая пыль покрывала все жирной слизью. Рычков поднял глаза. На иконостасе темнели оплывшие пятна иконных досок. Разведчики приблизились. Лики уже было не разобрать. Спаситель? Святые? Богоматерь? Краски потемнели, оплыли, покрылись заплесневелыми разводами.
– Святые угодники! – прошептал Лычков.
В храме казаки обнажили головы, заткнув тумаки за пояса. На узком клиросе, который был пристроен к солее только справа, прямо на полу Шило нашел россыпь толстых свечей, изгрызенных мышами. Долго чиркал кресалом, распаляя трут. Наконец дрожащий огонек затрещал на пересохшем фитиле, вытянулось длинное чадное пламя. Каждый зажег по свече. Темнота отпрянула, но не слишком.
При свете лики на иконах стали выглядеть еще ужаснее, неразборчивее. И только гневный взгляд Спасителя тлел под наслоениями гнили в глубоких трещинах. Смотреть ему в очи было страшно. Рычков прошел в алтарь через северные врата.
Щелястый пол был взломан местами, торчащие доски ощерились неровными зазеленевшими краями. Жертвенный стол сломан и сдвинут горкой щепы в угол. Престол оплыл и потрескался глубокими бороздами и походил на обыкновенный пень. Страницы Священного Писания побежали плесенью, оклад позеленел. Развиднелось красным. Казаки боязливо зашли в алтарную часть. Пламя свечей дрожало, свечи оплыли, и воск горючими каплями стекал на пальцы. Пол под ногами потрескивал и прогибался.
Между престолом и горним местом в полу зиял длинный провал в локоть шириной.
Рычков осторожно приблизился, вытягивая руку со светочем. Провал притягивал взгляд с неимоверной силой.
– А это чего? – услышал он шепот Весла и заметил краем глаза, как казак потянулся к стене. – А как это?
Васька отмахнулся, заметив, что Шило к нему качнулся, поднимая свою свечу, а сам переступал меленькими шажками, пробуя доски тупым носком ботфорта, и клонился, и вытягивал шею, заглядывая в темное, глубокое…
– Сруб-то снаружи, как положено венцы лежат, а тут стоймя, – лезло в ухо назойливое удивление, но его заглушали отдаленный рокот орудийной и ружейной пальбы, топот кавалерии, безудержный рев подступающей пехоты. Васька наклонился, держа свечу над самым провалом.
Трепещущий свет выхватил в глубине низенького подполья неподвижную фигурку, сморщенную, торфяную. В первую очередь он распознал руки, сложенные ладони с переплетенными пальцами. Зеленовато-коричневые, невозможно длинные, с разбухшими суставами, сморщенной, как кора, кожей и синими ногтями. Мощи?!
В глотке сделалось сухо, язык распух и, казалось, не помещался во рту. Свеча в руке задрожала, огонек затрепетал, щелкал фитиль. Взгляд качнулся к другому краю пролома. Покрытый морщинами лоб в обрамлении нитяных зеленых волос, лишайники и мхи наползли на виски, как лавровый венок Никиты Зотова, государева воспитателя, изображающего Бахуса. Кустистые брови, глубоко запавшие глаза с морщинистыми веками. Нос – как горбатая щепка со сморчковой бородавкой у залипшей левой ноздри. Запавшие пергаментные щеки, заросшие нитяной бородой, длинной, на которой покоились сморщенные ладошки. Сквозь бороду пробились остренькие шляпки сизых поганок…
Рычков все ж таки попытался сглотнуть.
Мощи открыли глаза.
В голове звон, словно в рукопашной прозевал оплеуху.
Тело одеревенело, будто избитое тугими волнами пороховой гари от близких разрывов гранат. В глазах муть, словно запорошило их песком и комками земли, и жжение, и по этой причине не разбирает Рычков того, что видят они, в ошеломленный разум не возьмет.
Почему осел гузном, подогнув под себя ноги? Отчего выпустил из рук свечу, и она откатилась в сторону, подпрыгивая на неровном полу и мерцая огоньком, но не погасла, и теперь лишайники на досках скукоживаются в пламени горьким чадным дымком? Отчего шевелятся алтарные стены, выламывая из себя по бревнышку так, что проломы выглядят как беззубые десны бабки Аксиньи? Отчего Шило отступает к царским вратам с саблей и пистолем в руке, а Весло и Лычков с перекошенными лицами, выпученными глазами и немо распахнутыми ртами выставили перед собою фузеи?
«А я-то? Я?!» – мутно вопрошает Васька и тянет из-за пояса рукоять пистолета, а то нащупывая эфес.
Он возится на колком полу, как перевернутый на спину жук. Мхи застревают в пальцах.
Шипит, вспыхивая, затравочный порох. Вспышки коротки, как молнии. Алтарь заволакивает грохотом и дымом, горловым криком и сумраком. Свечи гаснут. Чахлый свет из алтарных оконцев сползает по стенам и жмется в углы.
– Бей! – Захлебывающийся крик вязнет в пороховой гари, глухих ударах, хрупком звоне переломанного клинка.
Рычкова стискивает в обхват, вздергивает над полом. Васька силится вдохнуть, но его словно приложили спиной к бревну, заламывая руки, опутывая ослабевшие кисти грубыми путами. Горло обхватывает, офицерский бант давит на кадык, треуголка слетает с головы. Пряди, выбившиеся из косицы, свисают на щеку. В хребет и ребра на спине немилосердно давят какие-то бугры. Асессор болтает ногами. Каблуки ботфорт едва цепляют пол. Рычков вскидывает колена к животу с намереньем резко дернуть ноги вниз и, сгибаясь в поясе, перебросить через себя супостата на спине, и… его обхватывает за щиколотки и резко тянет ноги назад-вниз с силой, которой он не может сопротивляться даже мгновение. Трещат суставы, вытягивает жилы, словно на дыбе.
Звон в ушах обрывается.
Дымная гарь уползает через алтарные врата в солею. Тусклый дневной свет смелеет, делается ярче, спрямляет лучи. Слышно, как стучит по тесу дождь. В ноздри лезет запах плесени и трухлявого дерева.
Васька закашлялся, вздулись на висках жилы. Эфес уткнулся в ребра.
Его вдруг понесло вбок, покачивая. Что-то дробно перестукивало внизу, он не обратил на это внимания. Против алтарных врат висели в воздухе казаки, опутанные волосатыми древесными корнями, с которых осыпались комочки земли и черви. Корявые ветки заломили им руки. Жесткая кора давила на спины, затылки прижаты к расщепленным стволам, лбы перечеркнуты гибкими ветвями, под локти пропущены толстые суки. Столпы мелко переступали пучками корней по трухлявому полу алтаря. Казаки покачивались вместе с ними, словно стояли на настиле дощаника в сильную волну.
Шило дико вращал глазами, закусив грязный корень, рвущий ему рот. Сабля болталась на боку, рубаха разорвана. Весло зажмурился и шевелил губами, борода тряслась, но он не ронял ни звука. Лычков глядел куда-то вниз недвижным взглядом. Патронная сумка, прижатая к его боку, лопнула по шитью, черные зерна пороха сыпались из раздавленной натруски, мешаясь с комками земли меж шевелящихся корней внизу.
У престола, едва возвышаясь над ним, стоял торфяной старичок.
Роста в нем было аршина полтора. Платье из мшистых нитей, травы и лишайников волочилось по полу. Зеленый пух окружал морщинистую плешь, топорщась за вытянутыми ушками. Запавшие глаза лучились изумрудным светом с оранжевой искрой. Он жевал тонкими коричневыми губами, кончик носа-щепки дергался, бородавка шевелилась. Коричневые пальцы подергивались, сгибаясь в суставах, и походили на лапки мизгиря. Ногти щелкали, ударяясь друг о друга, как высушенные кости.
– Эй, – прохрипел Рычков.
Горло сдавило. Васька задергался.
Старичок коротко глянул на асессора и прошелся вкруг престола. Посмотрел в угол, где ворохом хвороста валялся изломанный жертвенник. Потер ладошками. Сухой шелест, с которым катит ветер желтые листья по голому подлеску, пронесся по церкви. Храм покачнулся. Снаружи задвигалось, заходило. Что-то на мгновение перекрывало свет в алтарных окошках и отскакивало. Скрип, стон, шелест и треск давили на стены снаружи. Сруб похрустывал, углы ходили ходуном, словно его пытались скрутить, как бабы на реке отжимают пахучее, сдобренное мыльным корнем белье. Из щелей между бревен сыпался конопатный мох, щели обнажались, как старые раны, из темноты над головой сыпалась труха.
Васька дернулся, но, кажется, сросся с деревом, к которому был притянут. Он скосил взгляд вниз. Через грудь обернулся сырой корешок с нитяными волосками. Он смотрел на казаков, видом их поверяя свои ощущения. Лоб, шея схвачены корнями. Под локтями толстые сучки. Ноги опутаны ветками и корнями. И его столб позорный тако же топчется на месте, перебирая щупальцами корней. Нельзя посмотреть, но качало Рычкова из стороны в сторону, как на галере у Готланда.
В иссохших лапках старичка появилась деревянная ступка. Шевеля носом, он толок что-то черным пестом, растирал и шевелил губами. Борода дергалась. Шляпки поганок отломились. Ножки влажными срезами блестели среди прядей. Красная многоножка юркнула в поросли, поднялась на поверхность и ушла в глубину.
Старик щелкнул ногтями. В окна юркнули толстые подвижные корни, распространяя в тесном алтарном закуте запахи земли и сырости. Они потянулись к старику, обвились вокруг крошечного тельца, как ластящиеся кошки. Тот ухватил один отросток, сдавил. На бледном стебле набухли кровяные почки, разрастаясь мухоморными шляпками: красными, в белых лишайных пятнах. Вспучились, пошли трещинами, обнажая мясистое нутро. Старик повел ступкой, подставляя в тот самый миг, как почки лопнули, просыпая белесые семена: какие угодили в ступку, иные просыпались. Человечек отпустил обмякший корешок, ухватил другой. Ощерился. Зубы у него были крупные, лошадиные. С зеленым камнем у коричневых десен. Он поднес извивающийся корень ко рту. Скусил. Волна дрожи прошла по отростку, с откуса брызнул черный сок. Старик подставил ступку, сцеживая густую жижу, сжимая и поглаживая обрубок, как коровий сосок.
Когда по-над краем заплескало, пролилось, старик бросил корень.
Отростки обмякли, втянулись в окна. Дед помешивал пестом, роняя густые капли на пол и бросая колкие взгляды на пленников из-под кустистых, мшистых бровей. Приготовления к богомерзкому таинству заканчивались.
Васька угадал это в миг, как торопливо заходили у старичка руки, дергано, суетливо; как приподнялись покатые плечи; как зашевелился пух вокруг плеши; как наново задергался нос с бородавкой, словно клюв у падальщика. Столбы с опутанными казаками замерли, да и Рычков более не ощущал колыхания и качки. Мхи в углах засветились зеленовато-синими гнилушкиными огнями, от пола до самой кровли…
Кровь застучала в виски сильно, с оттягом. Холодный пот потек по спине. Ай да унтер! Вот Васька гвардеец, черт ловок! Исполнил наказ господина майора, Ушакова Андрея Ивановича! Понудил выказать себя того, кто «знать не знает никакого анператора…», а заодно и «царя-батюшку, Петра Ляксеича». Только конец один: в пень головой!
Старик вдруг вытянулся, разросся в две сажени. Раздались плечи, протянулись руки, и ступка в огромных лешачьих ладонях теперь казалась не больше наперстка. Он поворотился к Ваське спиной. Потянулся направо ступкой.
– Ы-ы-ы-ы-ы! – замычал Весло, завертел головой так сильно, что побежала кровь со лба, из-под гибких пут.
Шило задергался, норовя качнуться к побратиму, на выручку. Вздулись на шее жилы толщиной не менее пут, тяжелой синей кровью налилось лицо. Все тщета. Старик подносил ступку ко рту Весла. Тот отворачивал голову и косился круглым жеребячьим глазом. Пот и кровь стекали за ворот. Тесемка нательного креста потемнела. Ступка коснулась сжатых губ казака. Он было дернулся, но движение это отразилось только в глазах. Зашевелилось у него за плечами, поползли по щекам корешки, словно жирные черви, ощупывая искаженное мукой и животным ужасом лицо. Обхватили нос, зажали. Посунулись в рот, растягивая мокрые губы в балаганную гримасу. Запутались в куделях мокрой бороды, дернули…
В распахнутый рот, меж зубов казака старик наклонил ступку, заливая Веслу дыхание.
Рычков видел, как замер заросший волосом острый кадык, как Весло тужился выкашлять жижу, но не утерпел. Заглотил. Старик отнял чару, унялись корешки, отпустили. Казак плевался и отхаркивался. Слеза выкатилась на грязную щеку.
– Что, брате?! Что?! – кричал десятник, дергаясь в тисках, не обращая внимания на подступающего к нему неприятеля, но вскорости принужден был замолчать: корни облепили голову. Богомерзкое причастие продолжалось. Поднимались морщинистые руки, опрокидывалась посудина. Шевелились отдельной жизнью живущие травянистые пряди на затылке. Плевались и исходили на кашель казаки, но треклятый старик не отходил, пока не уверялся в том, что пойло его проникло внутрь.
Сморщенное лицо всплыло перед Васькой.
Лишайники наползали на виски и щеки, шевелились кустистые брови. Изумрудный свет лился из глаз с двойным зраком – искристыми, сияющими огнем точками, – плывущим в зелени куда похочет.
Рычков ухмыльнулся. Закусил край трухлявой посудины и что было сил втянул в себя духмяную жидкость. Рот обожгло терпким холодом, в горле заскребло и провалилось в живот теплым комком.
Старик съежился до своих полутора аршин. Ступа в руках рассыпалась, стекла ручейками праха в щели половиц. Он уселся на престол, сдвинув книгу в позеленевшем окладе, и, совсем по-стариковски уперев сморщенный кулачок в скулу, замер в согбенной неподвижности: усталой и всезнающей.
Гасли мхи в углах и теперь только тлели редкими огоньками. За стенами снаружи разошлось, расступилось и более не скрипело, не ухало и не рвалось. Даже дождь утих, и только липкие сумерки боязливо проползали внутрь через оконца.
В животе у Рычкова грело и толклось, ворочалось и затихало, чтобы шевельнуться вновь, разбежаться колкими огоньками по телу, обжечь и… угаснуть. Наконец ломота в теле и всех членах совсем заглушила все прочие чувства, оставив только горькую шершавую оскомину под языком. Казаки озадаченно смотрели на него и косились друг на друга.
– Ну и что?! – гаркнул Рычков. – И долго нам тут болтаться, как говну в проруби?! А, старче? Ты кто таков сам?! Нектарий?! Верса?!
Он ожидал натяжения удавки, давления, что путы наконец растянут его, как на дыбе, вывернут суставы, разорвут жилы и бросят изжеванной куклой в ноги зеленому старичку, к подножию престола. Он ожидал окрика, грозного взгляда, наказания и, может быть, смерти, но никак не того, что случилось…
В первую голову соскочил с престола старичок. Бойко, живенько, как не было сейчас перед ними воплощения старческой немощи.
А следом завыл Весло.
Завыл дико, как смертная тоска рвется из волчьей петли вместе с пойманным хищником.
Казак выпучил глаза, со рта вместе с воплем летела коричневая слюна. Что-то кричал Шило, Лычков вытягивал шею, заглядывая, через десятника, и Рычков трезво отметил, что у Лычкова, как и у него, ослабли путы, придерживающие голову. Он тут же позабыл об этом.
Вой вытянул из Весла фонтан горловой крови. Алая пузырящаяся волна с плеском обрушилась вниз, обдав доски и малорослую фигурку черно-багровыми брызгами. Старичок приплясывал в омерзительном нетерпении и всплескивал костлявыми ладошками.
Чекмень и рубаха на казаке вдруг вспучились невидимыми остриями. Кожа над открытой ключицей лопнула, разошлась, и наружу проклюнулся мокрый побег с кроваво-зелеными почками. Шевельнулся и потянулся, распрямляясь и с треском пуская побеги. С лопнувших почек сыпалась шелуха. Выскочил глаз и повис на нити, а из глазницы полезла веточка, утолщаясь и извиваясь новыми отпочкованиями. Весло уронил голову. Кожа высыхала, лопалась и деревенела извивами. С треском рвалось платье, в клочья разлетелась патронная сумка. Тело казака ощетинилось шевелящимися побегами и теряло человеческие очертания. Грохнули каблуками свалившиеся сапоги, размотались портянки, ноги слепились, белые ступни срослись и выбросили к полу истончающиеся корневища, которые осторожно ощупывали щели в половицах…
– Вöр-ва придоша… – приговаривал карлик, приплясывая в ногах умирающего казака. – Вöр-ва придоша…
Рычков сморгнул, не поверил ушам, а потом волна зловония ударила ему в ноздри, захлестнула с головой. Он не услышал, как закричал Лычков, задергался, раздираемый изнутри корнями и ветками…
«Тебе, в душу твою вкладываю слово божеское…» – бился в голове юродивый речитатив Степашки, и слышалось, как осыпаются из изъязвленной спины белые черви. Как трещит одежа Лычкова и грохочет об пол оружейная справа…
«…коли душа у тебя унавожена благочестием и ищет спасения, орошена слезами страдания и страждет жизни иной, слово божеское даст ростки истины, и окрепнут они и потянутся ввысь, преображая сердце твое, и помыслы, и дела… Укрепят силу твою корни праведные, и никакие соблазны земные и козни диавольские не сподвигнут тебя с пути вознесения к богочеловечеству, устремлений праведных и спасения от Антихриста…»
Старик метался горбатой тенью между Веслом и Лычковым, пришепетывая и приплясывая. Вот уж первого не узнать, не человеком стоит – уродливым сучковатым деревом на подгибающихся корнях покачивается. И уж не держит его никто, не опутывает. С треском и отлетающей щепой втискивается в алтарную стену, занимая свое место и прикидываясь обыкновенным бревном то, что его схватило полчаса тому назад.
А десятник мучался тяжко. Залитый кровью, беспрерывно ею харкающий, он бился в путах и не умирал. Побеги на нем вяло шевелились, бледнели и опадали, не наполняясь силой. Борода слиплась, Шило стонал и исходил жизнью, пока новые ветки не принимались буравить рубаху, чекмень, рвать сапоги…
«…а буде так, что слово божеское всходы даст да возьмется их душить терние, то здесь без помощи Нектария не обойтись…»
Рычков сразу понял, что будет. Старик бросил свои ужимки, и в руке у него появилась коряга, с виду похожая на длинный нож. Шило поднял глаза на асессора, в мокрой бороде появилась косая щель, в которой сверкали окровавленные зубы. Потом взгляд застыл, и глаза закрылись. Из вспоротого живота на пол густо посыпались сизые внутренности…
Васька заорал, осыпая карлика черной бранью, мешая русские, немецкие, голландские и татарские слова, плюясь слюной и расшибая затылок в кровь. Он еще орал, когда с десятником было кончено, а у алтарных врат покачивались на слабых новорожденных корешках три корявых бревна: на одном остался пояс с пустыми ножнами; у другого меж сучков зажата пола чекменя; и тускло блестел в расщелине коры третьего скромный нательный крест…
Асессор больше ничего не чувствовал.
«…а ежели пуста душа твоя, омертвела и неживая, как поле мертвых, куда был взят пророк Иезекиль, коли нет там ничего, кроме пыли и праха, упадет слово в мертвую сухую землю и погибнет без всхода, и не будет тебе преображения по слову божескому, ни спасения, ни вознесения. Хладный ветер понесет душу твою по пустыне антихристовым семенем…»
Потом его отпустили. Рычков обрушился онемевшим телом в горнем месте. Шпага сломана, пистоль выпал, не дотянуться, не пальнуть. Сырой мох холодил щеку и давил влагу. Тысячи иголок кололи ступни, кисти, спину. Он их едва чуял, но не владел ими. Только голову приподнять…
Старик стоял у престола и смотрел на Ваську не мигая. Взгляд его потускнел, искры погасли. В бороде проклюнулись новые поганки, под ней снова шевелилась какая-то живность. Лишайники с висков осыпались…
– Ну, – прохрипел асессор. – Чего смотришь? Не вышло из меня елочки…
Он засмеялся зло и бессильно.
Старик поднял сухую руку, зацепил лист в книге на престоле и рванул с пергаментным хрустом.
Васька ждал, наблюдая, как он мнет исписанную черными буквицами страницу, приближаясь крохотными шажками. Боль в лодыжках сменила покалывание. Рычков попытался приподняться, но ладони его еще не слушались. Он заскоблил каблуками по полу, поворачиваясь, толкаясь прочь. Не поспел.
Морщинистые руки вытянулись, настигая безвольное тулово. Холодные пальцы ухватили Ваську за челюсть, выворачивая с хрустом, и безжалостная рука втолкнула пергаментный ком со вкусом плесени и чернил в распяленный рот. В глазах у Рычкова потемнело. Он услышал щелчок ногтей, а потом гибкие плети подхватили его и поволокли к выходу, нахлобучив треуголку по самые уши.
Развиднелось…
Луна, расталкивая тучи, скачет по небу, словно пьяный фельдъегерь по Адмиралтейскому проезду: круглая рябая рожа в синюшных запойных пятнах. Зеленоватый, мертвенно-бледный свет летит на землю, как грязь из-под копыт, пятная широкие лапы елей, серебря листья осины. Растекается по густому подлеску липкой паутиной.
Вöр-ва стеной стоит, не пускает: многорукий, угрюмый, молчаливый. Норовит подставить ножку, насовать кулаков в бока, отхлестать по щекам, пихнуть в сторону. Не дает сбиться с торного пути, вдоль ручья, к дощанику. Подгоняет…
Кафтан на Ваське изодран, офицерский бант развязался и болтается на шее удавкой. Казенное сукно напиталось влагой и сковывает движения. Ботфорты сползли, внутри хлюпает. Треуголку давно сшибло ветками, и волос шевелится на затылке: «Где они?! Близко?!» Блуждающий взгляд путается в изломанных тенях. Сердце колотится у горла. В грудях горит – как насыпали за пазуху тлеющих угольев. Ломит Васька вслепую, запрокинув голову, словно уязвленный лось. Хруст и хряск разносятся окрест, стон и трепет…
«Спаси, Господи, пронеси!»
Досмотрит ли Вседержитель? Нешто ему в досуг за безбожником присматривать?
Чу! Мечутся тени на том берегу. Скользят меж деревьев. Они?!
Взбивается вода перед Рычковым, разлетается посеребренными брызгами. Он бежит по воде, оскальзываясь на камнях, высматривая удобное место для выхода на сушу и корявые тени в чаще. Чудятся в ручье осклизлые сарафаны и казацкие пояса; лапти налимами залегли под камнями, распустив длинные оборы, колыхающиеся далеко вниз по течению, плывут разбухшими палыми листьями в глубине бабьи кики, девичьи ленты; ребячьи рубахи раскинули рукава летучими рыбами…
Васька выбирается на осклизлый берег и, хрустя травой, бежит в гору.
Берег Колвы открывается неожиданно. В ночи глухо ворчит боец-камень. Дощаник – чуть в стороне, вытянулся рыбьим телом с опущенной райной. Рядом ни огонька, ни шевеления…
– Эй! – слабо кричит Васька, но голос не громче шепота.
За спиной, в чаще, шелест и треск…
Асессор бежит, спотыкаясь о выступающие корни и острые камни. Берег раскачивается перед ним, то взлетая зубчатым краем вершин над головой, то обрываясь вниз, и тогда Рычков втягивает голову в плечи под нависающей громадой грохочущего в воде камня. Подле дощаника – никого, только котел в остывшем кострище. Васька заходит в воду, поднимая руки, и с тяжким усилием переваливается через борт…
Никого.
Плещет под днищем вода.
Потом начинают скрежетать камни.
Васька не поднимает головы, чтобы не увидеть торчащие над бортом метелки тонких веток; корявые, кустистые корни на обносном брусе, за который волокут дощаник за боец-камень. На самую стрежень.
И только когда ни скрип, ни скрежет трущегося о дерево дерева не заставляют его вздрагивать, окончательно сменившись мерным покачиванием и журчанием воды, Рычков переворачивается на спину и открывает глаза.
В прорехах туч, подсвеченных луной, моргают далекие звезды. Их мерцание, кажется, наполнено смыслом, но каким – асессору не дано разобрать. Он просто старый солдат, «покуда живота хватит», и разбирать Господний промысел в мире, живущем противными Его воле и учению постановлениями, не учен. С тем Васька и засыпает прямо на подмете.
Утром, едва брезжит, Рычков разлепляет тяжелые веки. Тело одеревенело, саднит и ноет, а потом память последних дней обрушивает на Ваську свой груз и ужас, что плывет в дощанике вниз по Колве, до самой Соли Камской не человек – морщинистое бревно с узловатыми ветками, сучками и щетинистой порослью на макушке, опустив под настил ветвистые корни, чтобы напиться.
Он садится, резко вскидывая руки – обычные, человеческие, его, – видит драные, избитые ботфорты, обрывки кафтана, скрученное полотнище грязного банта. И едва облегчение одолевает его измученное зудящее тело, ладони хлопают по груди.
Радость и легкость улетучиваются, словно их унес по-над Колвой студеный речной ветер.
Пальцы обхватывают берестяной туесок на сыромятном ремешке. Васька не помнит, как он на нем оказался, но точно знает, что внутри. Скомканный лист, что ему втолкнули в рот в ветхой церкви заброшенного скита. Тарабарская грамотка с буквицами из азбуки святого Стефана, когда кириллические буковки меняются на греческие.
Рычков знает из нее наизусть: «…а ежели пуста душа твоя, омертвела и неживая, как поле мертвых, куда был взят пророк Иезекиль, коли нет там ничего, кроме пыли и праха, упадет слово в мертвую сухую землю и погибнет без всхода, и не будет тебе преображения по слову божескому, ни спасения, ни вознесения. Хладный ветер понесет душу твою по пустыне антихристовым семенем…»
Бывший унтер лейб-гвардии Семеновского полка, асессор Канцелярии тайных государевых дел юродиво кривит рот и пускает слюну. Каркающий смех сотрясает его изломанное тело.
Поглотила Ваську Сибирь.
Как есть с потрохами поглотила…
«Нет у любви никаких крыльев, – подумала Оксана.
– У любви тряский ход, четыре зубастых колеса, и переедет она любого».
Они остановились за Верх-Чемулой, в деревне, названия которой на ржавом указателе никто из пассажиров «Нивы» не разобрал. Степан заглушил двигатель. Девчонки на заднем сиденье зашевелились.
– Приехали? – спросила Оксана, не скрывая раздражения.
– Нет, – ответил Степан. – Разомнемся. Дальше дороги почти нет.
– Да? – усмехнулся Виктор. – А до этого, значит, была?..
– Магазин налево, удобства направо, – сказал Степан и выбрался из машины, доставая сигареты.
– Удобства?!
Степан не ответил.
Солнце едва перевалило за полдень. Деревенские дома пригнулись под палящими лучами, тщетно прикрываясь обугленными тесовыми крышами. Горячий воздух стоял плотно и неподвижно, обволакивая тела нагретой ватой. Пахло пылью, пересыхающей травой и скотиной. От машины несло жаром, как от печи. Щелкал двигатель. На горячем капоте нахально расселся солнечный зайчик, заглядывая в глаза. «Нельзя долго стоять, – подумал Степан, щуря глаз от табачного дыма. – Через пятнадцать минут внутри станет как в душегубке».
Двери машины распахнулись, попутчики выбирались наружу. Вика и Оксана с брезгливым сомнением смотрели на дощатый сортир за остатками павильона автобусной остановки: когда-то в райцентр ходил рейсовый, по расписанию…
– Там, наверное, воняет, – наморщила нос Оксана.
– Может, в кустики лучше? – поддержала ее Вика, улыбаясь и убирая прядь волос за ухо.
Степан покачал чернявой головой.
– Не лучше, – сказал он и добавил туманно: – Сами выходить не захотите…
Виктор тоже курил и смотрел через дорогу на приземистое здание с выцветшей вывеской «Продукты». Капля пота катилась по виску…
– Жарко, – сказал он. – Может, по пиву?
Степан пожал плечами, воды бы лучше купил. Упаковка «Козела» в двадцать банок лежала в багажнике, заваленная всяким походным барахлом. Хоть залейся. Теплое, конечно, но извините…
– Много не бери, – сказал он. – А то местные бухарики привяжутся…
Виктор недоверчиво хмыкнул, добил «бычок» и пошел через дорогу, озираясь. Улица казалась пустой из конца в конец. Пыль, поднятая колесами их «Нивы», неподвижно висела в мареве над дорогой, листья на деревьях не шевелились. Из жидкой тени под забором за приезжими лениво наблюдал кудлатый барбос с репьями на гачах. Живот пса тяжело вздымался и опадал. Розовый язык вывалился набок и висел вялым ошметком.
Девчонки наконец решились. Степан глянул им вслед и отвернулся. Что, если его чувство к Вике – самообман? Пронзительная ясность первых дней знакомства теперь ушла, уверенность пообтрепалась, пережеванная сомнениями, словно сигаретный фильтр…
Неловко все получилось.
Вика потащила с собой Оксану, Виктор напросился, демонстративно не замечая его намеков. Он ведь не самый большой его друг. Виктор-то… Ну, работают в одной клинике, едва пересекаясь. Какой-то общий кружок знакомств, центром которого, если разобраться, была Вика, а по сути – ничего общего. Оксана Степану просто не нравилась. Нескладное, коротконогое тело – страшный сон ортопеда. Вечно напряженное, хмурое лицо. Взгляд, внезапно обращавшийся внутрь. Белесые брови и поросячьи ресницы, россыпь веснушек на щеках. Курносая. Говорит всегда невпопад, но с претензией на особенную духовность. Посматривает свысока, движения нарочито плавные, замедленные – «выступает, словно пава», – а руки дерганые, беспокойные, и по-паучьи тонкие пальцы что-то перебирают в воздухе…
Легкая неприязнь возникла еще при первом знакомстве. Именно из-за этой странной моторики. Нет, еще глаза. Бледно-синие, мутноватые, цвета снятого молока или синьки и привычка смотреть близко, в упор, обдавая холодом.
Он даже поделился своим наблюдением с Викой, но та только отмахнулась.
– Ты что?! Ксанка дико талантливая! – сказала она и посмотрела так, словно он кинул комок грязи в Венеру Милосскую. – Знаешь, как ее преподы обхаживают!
«Беда с этими художниками, – подумал Степан, а рот сам собой растягивался в улыбке. – Ты им про Фому, а они тебе про Джоконду».
– Далеко собрался, чикче[1]?
Степан вздрогнул и выронил окурок. По другую сторону машины стоял низкорослый дедок в драном подбушлатнике поверх клетчатой ковбойки. Выгоревшая солдатская шапка без кокарды давно обтрепалась и усохла до размеров тюбетейки. Безбровое, безволосое лицо, причудливо изрезанное глубокими морщинами, напоминало кусок кедровой коры. Рот – словно затесь и черные уголья раскосых глаз. Лет через шестьдесят его лицо будет таким же. Думать об этом было неприятно. Потом до него дошел смысл вопроса. Пока он подбирал слова, морщины на лице старика раздвинулись и сложились заново: он сунул в рот длинную тростниковую трубочку, от обугленной чашки потянулся забористый дымок.
– На Кожух, олмон-па…[2]
Лоб покрылся испариной. Звуки толпились в горле, ворочались в памяти, будто гудящие пчелы. Уф, а ведь отец учил когда-то…
– Кожух течет длинно, – заметил дедок между двумя зловонными облачками из трубки. Пых-пых. Он обошел машину, оглядывая ее всю, словно перекупщик на авторынке: зубастый «Борис Федорыч» на «мудах»; экспедиционный багажник с люстрой и мешками в перекрестье ремней; лебедка на переднем силовом бампере; шноркель; гусиная лапа хай-джека торчит за запаской на задней двери.
– Дельно собрался, дорого, – сказал дед, остановившись рядом со Степаном и заглядывая ему в лицо остывшими угольками глаз. – Пожалуй, далеко уедешь. Кожух течет длинно, но не везде стоит бывать. Особенно такому чикче, как ты…
От старика несло самосадом и пыльной ватой. Степан заметил вельветовые джинсы, заправленные в драные ичиги. О чем это он болтает?
– Не пойму тебя, олман-па, – сказал Степан. Вика еще стояла возле удобств, дожидаясь очереди, за спиной старика Витек тащил в охапке с полдюжины запотевших банок с «семеркой», сигарета свисала с нижней губы. – Я бывал там много раз…
Ему очень захотелось, чтобы настырный и язвительный дед растворился в вязком горячем воздухе, как дымок его вонючей трубочки. Чего пристал?! Степан обошел старика и открыл Виктору багажную дверь. Скатка из палатки и спальника немедленно выкатилась ему в руки, обнажив оружейный чехол, в лицо дохнуло жаром, но на полке место было. Виктор освободился от ноши.
– Абориген? – указал он подбородком, глаза влажно блестели, лоб покрывала испарина: одну «семерку» он явно сплющил, не отходя от стойки.
– Будешь?
Степан мотнул головой.
– Не боись, – осклабился Виктор. – Ментов поблизости не наблюдается.
Он протянул банку пива, но Степан брать ее не стал. Дело-то вовсе не в ментах.
Виктор хмыкнул, сорвал кольцо и, прихлебывая, направился к аборигену. Степан закрыл дверь, остальные так и оставались открытыми все это время, отчего «шевик» напоминал зеленого жука-мутанта.
– Хау! – сказал Виктор. Он возвышался над стариком, словно утес над водой. – Дерсу Узала, однако. Белку в глаз бил?
Степан дернулся было, а потом мстительное и злорадное чувство заставило его вытащить новую сигарету. Пусть побеседуют. Он привалился к запаске, задымил и стал смотреть вдоль пустой улицы. Хлопнула дверь туалета. Степан не обернулся. Пес под забором тяжело уронил голову на лапы, из магазина кто-то вышел и побрел переулком, ссутулив спину. Степан стряхнул пепел, усмехнулся: надо же, городского пижона Витька стращал, а привязались к нему, да еще старый тельмучин.
– Ты чего, папаша, молчишь? – услышал он. – В горле пересохло? На, вот, холодненького… Огненная вода, хе-хе… «Девятки» не было, извини…
– Эй, не хами! – одернул Степан пижона, но вяло, без огонька.
Он вышел из-за машины вперед, к водительской дверце. Фильтр сигареты намок от слюны и горчил. К его удивлению, старик молча принял банку пива и не глядя сунул ее в карман подбушлатника. Початую. Трубочка мерно пыхала. На дарителя старик не смотрел, выражение лица казалось бесстрастным, хотя Степан заметил тень озабоченности. Или насмешки?
– Да ладно, я так, угостить хотел, – сказал Виктор.
– Поедем, что ли, – сказал он чуть погодя, утерев губы. – Вон нимфы наши идут…
Он обошел старика, словно столб, и забрался в машину. Степан с неприязнью заметил, что старик-тельмучин не отрываясь смотрит на девчонок. Нет, не так. Он смотрит именно на Викторию: длинные ноги в узких джинсах и голый живот под красным топом, сильно натянутым высокой грудью; белую шею и длинные распущенные волосы, черные, блестящие. Вика улыбалась, лицо Оксаны хранило все то же брезгливо-страдальческое выражение. Степан обреченно вздохнул.
– Садитесь, – сказал он и добавил неожиданно для себя: – Витек там пива купил холодного.
Вика уселась на заднее сиденье, с интересом рассматривая аборигена с трубкой. Оксана сильно хлопнула дверью и сразу же открыла окно. Окинув быстрым взглядом машину, – все ли в порядке? – Степан опустился на горячее сиденье и потянул дверь на себя.
Старик придержал ее за рамку окна и что-то быстро забормотал, шевеля морщинами. Углы рта опустились, чашка трубки прыгала вверх-вниз. Степан разбирал звуки, казавшиеся знакомыми, но стоило ему только попытаться вникнуть в их смысл, как все сливалось в какофонию. Заломило виски.
Он торопливо кивнул и завел двигатель. Старик тут же отпустил дверь, и она закрылась с сухим щелчком, словно переломили кость.
– Чего он там бормочет? – наморщил лоб Виктор.
Степан выжал сцепление.
– Откуда я знаю, – сказал он, трогаясь с места.
Жирная пыль немедленно поднялась в воздух. Облака скрыли фигуру тельмучина в боковом зеркале. Горячие волны ворвались в салон через открытые окна.
– Что это было? – прокричала Вика.
Виктор повернулся к ней.
– Степка родню встретил, – сказал он с серьезным видом. – Зацепи мне пару баночек, пожалуйста. И давайте спрыснем это дело. А, Ксанка?
– Я не хочу, – услышал Степан, а потом почувствовал, как девушка за спиной наклонилась к нему.
– Ты не понимаешь родной язык? – спросила она.
Он пожал плечами. Машина миновала последний дом. Впереди, в стороне от дороги маячили фермы недостроенного коровника, обглоданные солнцем и непогодой. Улица превращалась в проселок, теряющийся где-то между близких деревьев. Там, в густой тени грязь и лужи блестели, как антрацит. Зашипели открываемые банки.
– У меня паспорт такой же, как и у тебя, – сказал Степан, голос звучал ровно. – Матери я не помню. Когда отец пропал в тайге, мне было девять. В поселке, где мы жили, среди тельмучин родни не нашлось. Ее нигде не нашлось. Впрочем, это не имеет значения. В медучилище я узнал, что у аппендикса не бывает национальности… Так, теперь все пристегиваемся и наглухо закрываем окна…
– Это еще зачем? – поинтересовался Виктор.
Степан усмехнулся.
– Увидишь…
«Нош-па» помогала плохо.
Спазмы, предвестники близких месячных, не уходили надолго. Оксана морщилась всякий раз, когда тягостное, тянущее ощущение, словно кто-то осторожно затягивал узелки на маточных трубах и сдавливал яичники, возникало внизу живота далеким эхом. Девушке мерещилось, что от нее уже несет менструальной кровью, как от зарезанной свиньи. Тряска и духота в машине самочувствия не улучшали. Плотный, горячий воздух при открытых окнах неприятно подсушивал кожу на лице, ерошил волосы и забивал пряди дорожной пылью. Ужасно! Вику, уговорившую ее на эту поездку, хотелось придушить. Ее жизнерадостный, довольный вид раздражал, а смутные подозрения, что Вика пригласила ее только для того, чтобы не оказаться наедине со Степаном или, что вернее, одной между Степаном и Виктором, то есть – в качестве никому не нужной четвертой вершины романтически-любовного треугольника, откровенно задевали.
Нет, формально они ехали на натуру. Степан обещал Вике показать какое-то супер-пупер-офигенное место у слияния Кии и Кожуха. «Место силы», как выразилась Вика, падкая на всякую эзотерику и Рериховские пейзажи. Уговаривая Оксану, она делала большие глаза и переходила на проникновенно-восхищенный шепот, но в поездке все это отдалилось, и Ксана все чаще замечала тяжелый взгляд Степана, преувеличенно-беззаботный щебет подружки и развязное поведение Виктора. Как они все ей надоели!
Оксана отворачивалась и смотрела в окно, односложно отвечая на реплики попутчиков. Ей хотелось очутиться дома, свернуться калачиком на диване и прикрыть глаза, пережидая недомогание. Мама бы хлопотала вокруг, приносила чай, гладила по плечу…
Окружающие пейзажи безмерно угнетали. Бескрайнее вылинявшее небо с редкими облаками, за которые взгляд цеплялся, словно утопающий за корягу. Бесконечные сопки, покрытые черно-зеленой тайгой, как мхом. Поля вдоль дорог, ровные, как столешница в мастерской. Оксана закрывала глаза, прячась от назойливых образов, которые никак нельзя было воплотить чуткими пальцами в какие-то формы: «художку» она заканчивала по классу скульптуры.
От тоски она начинала буравить взглядом затылок Степана, но быстро прекращала это занятие. Степан казался ей сродни пейзажам: такой же бескрайний, бесцветный, совершенно не за что зацепиться ни взглядом, ни ощущением. Только на мгновение ей показалось, что он открылся, смутился даже, но наваждение быстро прошло.
После остановки в деревне, когда дорога, пропетляв разбитой колеей, исчезла в зарослях суховатой травы, в которых колдобины и ямы прятались, как львы в саванне, нападая вдруг, стремительно и неумолимо, ей захотелось ненадолго умереть.
Отвратительное настроение Виктор заливал пивом. Нет, стычки со Степаном он не боялся. Ну, схлестнутся разок, экая беда! Реакция Вики на разрыв его тоже беспокоила мало: не она первая. Это даже хорошо, что рядом с ней в этот момент окажется неудачливый, но верный обожатель, готовый подставить плечо, жилетку и позвать за собой, «в даль светлую». В этом смысле Виктор выбрал идеальные декорации для расставания.
Признаться, он не особенно бы форсировал события, но…
Вика была беременна. О чем и сообщила ему две недели назад, сияя от счастья, после чего переключилась на необходимость как можно скорее объясниться со Степаном, который как раз – она это чувствует – готов к решительному шагу, для чего и придумал эту особенную поездку к священному месту. Она на самом деле придавала большое значение подобным вещам.
Дурочка.
Он смотрел на нее – возбужденно-радостную, с блестящими глазами, которые, как ему казалось, уже наполнялись первобытной мудростью прародительницы человеческого рода и глупели с каждой секундой, словно мозг ее уже разделился на двоих, – не в силах согнать с лица приклеенную улыбку человека, оглушенного внезапной новостью. Не приходилось сомневаться, как эту гримасу воспринимает Вика: благодарно-немой восторг новоиспеченного отца. Господи, какая дура!
Машина клюнула носом в очередную яму, накренилась, натужно ревя двигателем, комья грязи полетели из-под колес, а Виктор непроизвольно смял полупустую жестянку в кулаке так, что на шорты плескануло. Черт! Он покосился на Степана – губы сжаты в нитку, раскосые глаза прищурены дальше некуда, маленькие кисти на баранке вздулись венами – и поймал себя на том, что уважает тщедушного, но жилистого, словно сыромятный ремень, водителя за его искусство.
Дороги за деревней не было. Временами казалось, что и направлений. Слева время от времени мелькала чешуйчатая под палящим солнцем гладь воды, и сопки на другом берегу реки карябали прозрачное небо верхушками пихт и елей. Сухая трава стояла вокруг рыжей стеной. Чудовищно огромные комары слепо бились в боковые стекла, сопровождая «Ниву», как дельфины корабль. Понятно, зачем Степан велел закрыть окна. Вентилятор ревел, но едва справлялся с духотой внутри салона, обдувая сухим и колким ветром разгоряченные тела. Виктор лизнул губу, покатав на языке соленый привкус, и вспомнил о Вике. О крупных каплях пота в ложбинке между грудей. О пряди черных волос, прилипших к виску, о покрасневшем кончике носа, словно она плакала…
Чертовка!
Надо признать, что врачебный апломб сыграл с ним дурную шутку. Он слишком привык доверять лекарствам, а точнее – вагинальным таблеткам и забыл, что даже лучшие не дают стопроцентной гарантии от нежелательной беременности… Или желательной?!
Он повернулся, заглядывая в чистые и честные глаза под тонкими бровями. Вика заулыбалась, отвела взгляд к окну, непослушная прядь волос отправилась на место. Остренькие эльфийские ушки порозовели.
Нет, Виктор бросил взгляд вперед, в мешанину крупных камней, грязи и травы перед капотом, слишком глупа. Да и молоденькая совсем. И в этом тоже была проблема. Он не знал, как начать разговор об аборте. Ее коровий взгляд обезоруживал, лишал невысказанные аргументы силы, убедительности и в то же время – Виктор чувствовал это всеми фибрами – не оставлял никакой надежды уладить досадную неприятность без огласки. Обиженные дети мстительны и не знают меры, а художественные натуры склонны к экзальтации.
Санта-Барбара, блин…
Разве он что-то обещал?! Клялся?! Это же просто секс с нагрузкой в виде гормонального коктейля. Чистая химия. Дофамин, серотонин, окситоцин, вазопрессин и прочие эндорфины. Чуток того, малость этого – вот и вся любовь. Надо же было вляпаться?! Но ему тридцать. Он здоровый мужик, не петтингом же ему с Кариной заниматься. Какой, к Гиппократу, петтинг?
«Виктор. – У Сурена тяжелый взгляд, какой, наверное, и должен быть у главврача областной клинической больницы. – Я тебя очень прошу. Как мужчину прошу. Карина у меня единственная. Я ее один растил. Любишь – хорошо, люби, но потерпи до свадьбы. Девочка университет заканчивает, хочу, чтобы в Москву поехала, в Гнесинку ей надо, но одного ребенка как пустить, а? Не тот город, с мужем пусть едет… Да и мне свой человек в Минздраве не помешает. Это сейчас ты заведующий терапией, а там…»
Коньяк щекотал горло и грел нутро. Приятно грел и кружил голову перспективой…
«Я – современный человек и все понимаю: с мужчиной разное случается, но не огорчай мою девочку… Хорошо?!»
Хорошо. Конечно хорошо!
И такое попадалово! Это криз, доктор… Передозировка дофамина и жестокий отходняк.
Неделю Сергачев ходил словно во сне. Вот он ведет Вику к знакомому гинекологу, УЗИ подтверждает факт трехнедельной беременности. Он тупо разглядывает ультразвуковой снимок в коридоре, пока Вика сдает мазок на патогенную флору, кровь на многочисленные анализы, и в простроченной глубине бело-черных разводов пытается разобрать день и час, когда его настырные сперматозоиды обошли губительно-кипящее химическое облачко и ворвались в глубины матки. Тщетно. Повторный визит он перенес еще хуже, с резиновой улыбкой выслушал, как все у будущей мамы замечательно, и с той же улыбкой, выпроводив Вику за дверь, попросил старого знакомого рассчитать необходимую дозу мифепристона и простагландинов.
– Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь, – сказал ему в деревянную спину гинеколог. – В любом случае препаратов я тебе не дам…
Он понимал.
Но таблетки лежали сейчас у него в кармане, и это оказалось самым простым.
Лекарственный аборт Виктория перенесла хорошо.
Особенно ей нравилось слово – лекарственный. Лекарство помогает, лекарство лечит. Избавляет от болезней и приносит облегчение. Так все и было. После приема таблеток, просидев минут сорок в коридоре женской консультации – не той, куда ее привел Витенька, – она не почувствовала ровным счетом ничего, вплоть до того момента, когда процедурная сестра не споткнулась о ее ногу.
– Ты еще здесь? – спросила она, поправляя на блестящем подносе какие-то склянки.
– Да, – сказала Вика.
– Все нормально? Что-нибудь необычное чувствуешь?
– Нет.
– Ну так иди домой. Доктор тебе все расписал…
Вот тут ее проняло. Только накатившая волна жаркой слабости не имела ничего общего с физическим состоянием. Сидя на жесткой кушетке, упираясь взглядом в серую облупившуюся краску на неровно оштукатуренной стене, слыша запах дезинфекции, впитавшийся в бесцветный линолеум, морщины на котором напоминали жировые складки на животе столетней старухи, она вдруг поняла, что поступает совершенно правильно. У нее все получится. Пока она готова принимать Виктора таким, каков он есть, принимать его небрежные ухаживания, сброшенные звонки, подарки и снисходительные знаки внимания, чужую помаду на рубашке и женские волосы на лацкане пиджака; она готова принимать его сперму в себя, но отдавать – это нет. Свой шанс она станет использовать налегке, а ребеночка – еще заслужить надо.
Она вернулась в общагу с пакетом, забитым прокладками с пятью капельками на упаковке, обезболивающим в сумочке и бумажкой в кармане джинсов, на которой невнятной докторской рукой были начертаны инструкции на случай, если случится то-то и то-то или не случится этого и того. Конкретики она не помнила, а разобрать гинекологические письмена не смогла бы и под страхом смерти. «Будет больно», – единственное, что застряло в голове. Боли Вика боялась. Едва ее первые предвестники замаячили в глубине живота, Вика сделала себе укол «Кетонала», пристроила «конягу» между ног и улеглась на кровать. Если бы кто-нибудь сказал ей, что обезболивающее как раз уменьшает синтез простагландинов, ответственных за сокращение матки и, соответственно, изгнание плода, – она послала бы его на хер.
Остаток дня и часть ночи прошли в полузабытьи. Сильных болей не было, но лихорадило прилично. Жар, холод, сменяя друг друга, грызли Викино тело от макушки до пят. Внизу живота то бралось комком, то распускалось, отбрасывая длинные, ветвистые отростки приглушенных болей, которые отзывались во всем теле острыми покалываниями. В какой-то момент с нее полило как из ведра, с комковатыми сгустками. Слабость наваливалась внезапно, нетерпеливо и жадно, словно насильник в темном подъезде. Запах в тесной комнатке стоял как на бойне. Вика поднималась с постели деревянной куклой, чтобы сменить прокладку, казалось, от скрипа суставов можно оглохнуть. Хорошо хоть соседок не было: девчонки разъехались на выходные по домам.
Она забылась под утро.
Последней осознанной мыслью было, что она не станет носить ребенка, даже если Виктора не удастся удержать.
Облегчение обрушилось на нее, как стена.
До места добрались на закате.
Солнце садилось за сопки воспаленным, оплывшим глазом. «Нива», перемахнув неглубокую заводь и хрустя галькой, выскочила на намывную косу, которую пронырливый и горластый Кожух натаскал в Кию мощным течением.
– Вот, теперь – приехали, – сказал Степан, выключая передачу. – Выгружайтесь…
Пассажиры торопливо и молча полезли наружу, словно моряки, которым не терпелось почувствовать под ногами твердую землю вместо шаткой палубы. Степан затянул «ручник», заглушил двигатель и с удовольствием выбрался следом, разминая натруженные икры: дорога в этом году стала хуже.
Теплый ветерок пах водой, таежными травами и хвоей. Устье Кожуха пряталось под высоким берегом в густой и глубокой тени. «Ведьмин палец» – причудливо выветренная наклонная скала – нависал над руслом половинкой исполинских врат. Тень ее вершины, раздробленная волнами, тянулась почти до самой косы, оранжевые закатные блики плясали на воде, рдея, словно угли в костре.
– Ой! – выдохнула Вика.
В воздухе повисла изумленная тишина.
– Это… оно? – произнесла Оксана чуть погодя. Благоговейный страх звучал в голосе медными звонкими нотами.
Степан не повернулся. Он видел это много раз. На свежего человека Место Силы – Илгун-Ты, или Мировое древо – всегда производило подобное впечатление, от которого волосы шевелились на затылке, а кожа становилась гусиной, зрячей…
В закатных отблесках крона исполинского кедра пылала.
Дерево тянуло узловатые ветви в фиолетовое небо, будто собиралось взлететь. Перевитый ствол в несколько обхватов бугрился струпьями коры. В складки словно чернил налили. Кедр выглядел старше окружающей тайги, земли и неба на несколько веков, и склон под Илгун-Ты казался лишним тому подтверждением. Берег там раскололся надвое глубоким оврагом. Кедр врастал в земляные стены оголенными корнями, тянулся ко дну, и бледно-охристые змеи, будто проклятие Лаокоона, опутывали дряхлую бревенчатую хижину с провалами крохотных окон и низким дверным проемом, теперь, вероятно, почти заросшим дикими травами. Мох и лишайники ползли по стенам к просевшей крыше. Струпья кровли топорщились вороньими перьями. Тени за избушкой жадно шевелились. Темнота в окнах присматривалась к непрошеным гостям. Чем ниже солнце опускалось за сопки, тем тяжелее и пристальней становился взгляд.
От места, где Степан остановил машину, до Илгун-Ты было метров двести.
– Жить захочешь – еще не так раскорячишься, – хохотнул Виктор и нервно сглотнул смешок. Хмель слетел с него, как прошлогодний лист. Девчонки молчали. Степан повернулся к ним, мельком глянув в начало косы.
– Завтра все хорошенько рассмотрите. Устраиваться надо, пока не стемнело…
– А это ничего, что мы… ну, так рядом здесь? – спросила Оксана. Она хмурилась, глаза влажно блестели, казалось, ей тяжело дышать.
– Ничего. – Степан улыбнулся и повторил: – Ничего…
Зашевелились, задвигались, но оцепенение проходило нестерпимо долго. Виктор неуловимо стал походить на Оксану. Тот же взгляд внутрь себя; застывшее лицо, обычно подвижное, чувственное; заторможенные движения. Его приходилось окликать дважды и повторять то, что вроде должно быть ясно с первого раза: натяни, занеси правее, зацепи за кольцо. Палатку ставили час вместо обычных тридцати минут. Да, она была большая, шестиместная, с двумя спальными отсеками под общим тентом, но на самом деле проблем с установкой было меньше, чем могло показаться: все продумано, пригнано, практично и понятно даже ребенку.
Девчонки в это время бестолково копались в сумках, перебирая вещи, словно собирались на светский раут, а не повечерять на природе. Они перешептывались, оглядываясь в густеющие сумерки, с которыми, казалось, тайга подступала ближе, а овраг под Илгун-Ты шире разевал пасть. Крона гигантского кедра тихонько растворялась в фиолетовом небе, теряя ясные очертания. Ветерок уносил прочь заблудившихся комаров. Степан подвесил светодиодную «летучую мышь» под купол тента, и темнота прильнула вплотную к границе света, стерла окружающее, как ластик стирает карандашный набросок, оставив только звуки и запахи: плеск воды по камням, ароматы таежного цвета и речных водорослей; шелест травы и листьев вдалеке, далекий крик птицы – глухой, сонный.
Они сдвинулись ближе, внутрь освещенного круга, плотнее, как пещерные предки теснее прижимались друг к другу у костра, чтобы почувствовать себя сильнее перед ночью, что топталась у порога, пряча в рукавах неведомые опасности. Забавно, думал Степан, но работает. Голоса девчонок зазвучали громче, Виктор расслабился, обаяние его вновь обрело вес и притяжение, затянуло в свою орбиту даже Оксану, а анекдот про мужика, медведя и «медвежью» болезнь вызвал приступ гомерического хохота. Дружно сдвинули пивные банки. В ознаменование. Быстро сгрузили походный скарб с багажника и этюдники девчонок. Виктор накачал матрасы, болтая без умолку. Оксана стелила одеяла и спальники, хихикая, как первокурсница на студенческой вечеринке, когда хочется всем понравиться.
– Это что? – спросила Вика, принимая у Степана небольшой тюк, кажется – последний.
Он спрыгнул с дверного порога.
– Это? – Степан забрал у нее мешок, мимолетно касаясь девичьей руки. – Это очень важная штука. Без нее я бы нипочем не решился вас сюда притащить…
– Нет, ну серьезно…
– А я и не шучу…
Степан зажег поисковый прожектор-люстру на багажнике и повернул сноп яркого света вдоль косы, в подветренную сторону. Галька походила на лунный грунт: серая, сухая. Он неспешно направился туда, увлекая за собой Вику, и остановился метрах в пяти-семи от машины.
– Здесь, – сказал он торжественно, опустил мешок под ноги и принялся развязывать узел на горловине. Девушка заходила рядом кругами, чуть не приплясывая.
– Фу, Степка! – фыркнула она через пятнадцать минут, когда небольшая кабинка-полог утвердилась на растяжках, а Степан установил внутри раскладной стульчак с рулоном туалетной бумаги в боковом кармане.
– Сама за мной увязалась, – парировал он. – И потом, до ближайших кустиков – только вброд. Можно, конечно, и по косе, кругом, но если, к примеру, мне приспичит, то я могу и не донести…
Вика хихикнула. Он вынул из упаковки один из двойных пакетов: внешняя оболочка очень прочная и плотная; внутренняя – с наполнителем. Степан вновь скрылся внутри кабинки.
– Ну вот, – сказал он через минуту. – Удобства и все такое…
– Ты все продумал, да? – сказала Вика. Это не было похоже на вопрос. Искры смеха погасли в интонациях. – Ты заботливый…
Свет бил ей в спину, лица не разглядеть. Вика шагнула к Степану – под ногой хрустнула галька, – положила ладонь ему на грудь, потянулась и чмокнула в щеку: мягко, горячо.
– Да ладно, – пробормотал Степан, приобнимая девушку за талию. – Пойдем…
Уходить как раз не хотелось. Хотелось притянуть гибкое тело к себе, сжать в объятиях; видеть ее лицо близко, ловя отблески света в уголках глаз, пока опустившиеся ресницы не погасят отраженное пламя, и… получить наконец ответ. Что он не ошибся, что все делает правильно…
Он почувствовал, как ее пальцы на груди дрогнули, готовые отстранить, оттолкнуть; напряглась спина, голова чуть откинулась назад.
– Пойдем, – повторил он, опуская руки, сделавшиеся чужими и неуклюжими, и ощущая жгучий стыд за неуместный пульсирующий бугор в паху. – А то окажемся единственными, кому эти удобства нынче не понадобятся…
…Хрустели сухарики. Степан ловко орудовал складным ножом опасного, хищного вида. Рассыпая чешую, с треском разваливался вдоль хребта копченый омуль; словно кастаньеты, щелкали колечки пивных банок, мурлыкала магнитола в машине. Воздух увлажнился и посвежел. Широкий полог палатки с наветренной стороны опустили. Костер не разводили, – где по темноте сушняк найдешь? – но газовую плитку зажгли. Голубые язычки покачивались в неспешном танце с рваным, неуклюжим ритмом.
Они сидели за раскладным столом внутри палатки. Какое-то время Оксана пыталась подсчитать, во что обошлись их гиду экипировка, мебель, посуда и прочее туристическое снаряжение. Ее отец увлекался пешими походами и очень берег то немногое, что смог позволить себе купить на скромную зарплату школьного учителя, так что цену окружающим вещам она хорошо представляла, и сколько времени с ними проводят вне дома – тоже. У Степана все было очень добротным, но не с иголочки. Вряд ли парень домосед…
Украдкой Оксана продолжала его разглядывать. Короткая стрижка, скуластое малоподвижное лицо грубоватой лепки с характерными чертами коренных сибирских народов – будь то шорцы, тельмучины или хакасы, – но смягченные, вероятно, славянской кровью: прозрачно-синие глаза, точеный, почти женственный профиль. Необычное сочетание, наводящее на мысли об опасности, точно такие же, какие внушала ей окружающая тайга: бескрайняя, глухая, затаившаяся; лишь на поверхностный взгляд – скопление знакомых деревьев и кустов. За ней чувствовались бездонная глубина и дикость, способные поглотить их маленькую группу в полприсеста.
И чего такой человек в Вике нашел? Ну, красивая. Умеет себя подать. Рисовальщица хорошая, слов нет, рука набита. Вот только работы ее всегда казались залитыми лаком: застывшим, потрескавшимся, мертвым. Она их не чувствовала. Голая техника, скелеты.
Алкоголь снял мышечные зажимы. Оксана, пожалуй, даже увлеклась за компанию с Виктором. Степан пил мало, а Вика больше делала вид, что показалось Оксане странным. Потом она забыла об этом.
– …заканчивали ординатуру, – рассказывал Виктор. – Последнюю неделю, по существу, жили в больнице. Ну и пили, само собой. Спирт…
Он говорил много и громко, стягивал внимание на себя, как одеяло, а взгляд при этом был отсутствующий, словно он не байки травил, а пытался доказать теорему Ферма. Оксану забавляло это непонятное противоречие, пока она не пришла к простой и очевидной догадке: Сергачев сбит с толку, а то и напуган. С чего бы?
– …не помню, когда вырубился: только вроде стакан держал – и бац! Темнота! Очнулся от холода, зуб на зуб не попадает, башка трещит, во рту сухо и гадко. Глаза разлепил. Что такое?! Пелена серая перед лицом: мутная, холодная. К лицу льнет, о щеку трется. Себя не пойму: не то сижу, не то лежу; верх-низ, все попуталось, только шаги слышу. Осторожные такие, крадущиеся…
Илгун-Ты.
Оксана поежилась, будто ее накрыла вязкая и холодная тень. Дерево-то никуда не делось. Оно парило на задворках ее чуткого сознания, не в темноте – как сейчас, в реальности, – в оранжевых лучах умирающего солнца. Образ резкий и четкий, словно продавленный в бумаге кохиноровским карандашом с твердостью пять эйч, не меньше…
– …проняло. Заорал я, короче. Ну, как заорал – замычал. По лицу себя пятерней лапнул и сел. Муть серая с лица сползла. Вижу лампочки, бледные, желтушные, под потолком короткого коридора, в конце – двери железные. Вдоль стены две каталки стоят, и я сижу на третьей, простыня скомкалась на коленях. За спиной вопит кто-то, да противно так, истошно и тонко, как пальцем по стеклу…
Она видела каждое движение ветвей, наклон иголок, изгибы корней и трещин в коре. Переплетенные сучья и ворохи опавшей хвои в изломанных складках оврага. Паутинные клубки дикого шиповника. Чуткие пальцы едва заметно зашевелились, повторяя линии, продавливая вязкий воздух в провалы двери и окон нелепой избушки, застрявшей в корнях, как муха в паутине.
– …уроды не придумали ничего лучше, как уложить меня на каталку, накрыть простыней и отвезти к больничному моргу: протрезветь на холодке. За каким мертвяком туда понесло сестру-хозяйку – ума не приложу, но меня она заметила…
Что-то отозвалось на ее прикосновения, коснулось виска колким холодком. Змеи-корни зашевелились, стягиваясь в клубок. С треском провалилась крыша, и остатки кровли взметнулись изломанными крыльями под дождем опадающей хвои. Слюдяные чешуйки коры закрутились вокруг ствола пепельным смерчем. Ветхий сруб пополз враскат, мох отваливался слоями, как мертвая кожа, и домишко вдруг вмялся внутрь, выстрелив окрест желтой щепой…
Оксана вскрикнула.
За столом рассмеялись.
– Я не хотел никого пугать, – сказал сквозь смех Виктор. – Как и в тот раз. Но кричали похоже…
Она краснела безобразно, пятнами. И сейчас чувствовала жгучие кляксы на щеках и шее. Кислая горечь заполнила рот. Оксана потянулась к стакану с подсыхающими островками пены на стенках, но, коснувшись стекла пальцами, отдернула руку.
– Кому пришло в голову построить там дом?! – выпалила она. Алкоголь притупил внутренний слух, и слова упали резко, перестуком, словно рассыпанные по столу гвозди.
Смех оборвался. В тишине пламя газовой плитки шипело, как клубок растревоженных змей. Ночной мотылек с треском бился о лампу под потолком. Кия тихонько гладила гальку в густой темноте за палаткой.
Сергачев покосился на Вику, та пожала плечами.
– Это очень старый дом, – сказал вдруг Степан. У Оксаны обмякли плечи: как камень с души. С затаенной радостью она мимолетно подумала, что никто не спросил, о каком доме она говорит. И где это – там? О чем вообще речь? Никто. Ни Виктор, улыбка которого застыла и напоминала теперь болезненный оскал. Ни Вика, чьи глаза заблестели жадными тревожными сполохами болезненного любопытства: она наконец почувствовала. Мертвенный лак треснул и осыпался, обнажая нервы и способность воспринимать невидимое.
– Ему лет сто, может, больше, – проговорил Степан, закуривая. Он смотрел на свои руки, на струйку сизого дыма и, кажется, продолжать не собирался.
– Разве можно жить в таком месте? Под всем… под этим. – Оксана не закончила. Мысль о тоннах дерева над головой вгоняла в тошноту.
– Нет, – ответил Степан. – Строго говоря, это не совсем жилье. Скорее – храм, и никто, кроме Олман-Ма-Тай, жить здесь не может…
– Кого?
– Мать-Которая-Знает, ну, ведунья по-русски. Что-то вроде жрицы Дерева Истины…
– Начинается. – Сергачев не скрывал презрительной усмешки. – Ведьма из Блэр: Сибирская страница.
– Ш-ш-ш. – Вика сделала сердитые глаза.
Виктор отсалютовал ей пивной банкой.
– Виктор! – Оксана нахмурилась и вновь повернулась к Степану. – Расскажи, что знаешь. Почему-то ты привез нас именно сюда.
Тот вздохнул.
Сергачев демонстративно уткнулся в смартфон: сигнала здесь не было, только в игрушки погонять. Степан заговорил.
– Тельмучины верят, что Илгун-Ты, Мировое древо, проросло из зерна Истины, которое Унгмару, бог Света, случайно обронил на землю, возделывая свой небесный сад. Упав, зерно раскололо горы и должно было погибнуть на мертвой каменистой почве, но Кельчет, Мировой змей и властитель подземелий, натаскал в расщелину земли из глубоких нор и напоил почву подземными водами. Так появилось Илгун-Ты, что тянет ветви к Свету, а корни – в самое сердце Тьмы…
Степан замолчал. Лоб собрался морщинами, темные глаза почернели и стали походить на крохотные кусочки угля, как у того старика в деревне. Сигарета догорела до фильтра, он не заметил.
– Хочешь сказать, это то самое дерево? – Оксана постаралась скрыть разочарование. Дурацкая байка. Никакое дерево столько не проживет.
– Что? А-а, нет, вряд ли оно то самое, первое, но это не важно…
– Почему?
– Разве ты не чувствуешь? – Степан пожал плечами с видом «я все сказал», чем напомнил Оксане краснокожих героев Купера. С ответом она не нашлась.
– И все? – прервала затянувшуюся паузу Вика.
– Говорят, через Илгун-Ты можно обратиться к Богу: с просьбой, вопросом – не имеет значения.
– Как это?
– Нужно прикоснуться к дереву и спрашивать. Ну или просить. Спрашивать и слушать. Слушать дольше. Если сразу Бог не ответит, то, как правило, оставляют подношение-памятку на ветке. Здесь это давно делали на обнаженных корнях: цветную ленту, ремешок, шнурок, что угодно, что можно привязать. Там, – Степан мотнул головой, – под крышей – их целые завесы. Некоторые очень старые, с тех времен, когда и сруба не было…
– А звери здесь есть? – спросила Вика, тревожно всматриваясь в темноту за палаткой. Кажется, ей захотелось в туалет.
– Звери здесь не ходят, – заметил Степан. – Пожалуй, и птицы облетают дерево стороной…
– Почему?
– Не знаю.
– И поэтому у тебя в багажнике «Вепрь» лежит, а на поясе – «Диверсант», – встрял вдруг Виктор.
Степан дернулся. Сергачев смотрел бесхитростно: я, мол, не рылся в вещах, но трудно не заметить.
– Человеку тоже долго находиться рядом нельзя, поэтому послезавтра мы уедем… – сказал Степан.
– Почему? – Оксана отмахнулась от непонятной реплики про кабана, тем более что Сергачев вновь уткнулся в экран.
Степан медленно отвернулся от Виктора.
– Могу только повторить, что мне рассказывал отец. Я был маленький, но помню, – сказал он. – Представь, что ты начинаешь понимать, слышать, видеть и чувствовать все вокруг: каждый камень, каждую травинку, каплю воды; лес и горы, небо и землю; зверя и человека, свет и тьму. Не только сейчас и то, что рядом, но от сотворения мира и до его конца. Каждого и каждое, что приходило в жизнь…
– С ума сойти! – воскликнула Вика.
– Именно, – подтвердил Степан. – Сомневаюсь, что человек может вынести подобное и остаться в здравом уме. «Сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок».
– А как же эта женщина? – У Оксаны вновь все стянуло в узел внизу живота.
– Не знаю. Это опять же все рассказы, байки. Возможно, Олман-Ма-Тай уже не совсем человек. И почему должна здесь находиться – непонятно. Я, конечно, у отца спрашивал, что да как.
– И что?
– Да ничего. Говорил, что последняя погибла, когда в двадцатые здесь, в устье Кожуха бойцы уездной ВЧК настигли остатки уходящей за кордон банды штабс-капитана Мельникова. Был бой, ну и… Олман-Ма-Тай убили. Случайно или намеренно – неизвестно. Кажется, с тех пор тот утес, – Степан мотнул головой в сторону реки, – и называют «Ведьмин палец», а почему – кто знает… Еще говорят, что дух Олман-Ма-Тай всегда витает поблизости: не то охраняет людей от их желаний, не то ждет инкарнации… В космогонии тельмучин таких полубожеств десятки, как и легенд об одержимости неприкаянными душами, Сунесу, или куда более сильными духами – Бурханами, стражами священных мест, хозяевами лесов, гор, озер или рек. С этой точки зрения – Олман-Ма-Тай никогда не была человеком, точнее, тело женщины только носило дух особого Бурхана, охраняющего портал между Нижним миром и Верхним…
В палатке повисла вязкая тишина, готовая расступиться, пропуская в круг света ражих мужиков, заросших дурноволосьем, насквозь пропахших кровью, железом и порохом; с лицами, одинаково распухшими от укусов мошки и искаженными ненавистью и страхом. Ужас сидит у них на плечах уродливой обезьяной. В глазах – муть неприкаянных душ: убийц, насильников, осквернителей…
А над ними плывет в небе густая крона Илгун-Ты, и изба, застрявшая в корнях между добром и злом, все так же пустоглазо и хмуро глядит на то, что было, есть и всегда будет…
Последняя мысль показалась Оксане чужой, не ее, словно кто-то безнадежно уставший и старый забрался в голову. Кто-то похожий на старика с лицом как печеное яблоко и зловонной трубочкой в безгубом рту.
Она снова едва не вскрикнула, когда тишина не расступилась, а с треском лопнула, а Вика нечаянно пнула ее под столом. Сергачев открыл очередную банку, приложился длинно.
– Дорогой доктор, – сказал он, утерев подбородок и тяжело глядя на Степана. Углы рта дергались. – А вы, часом, шаманский бубен на прием не носите, а? Перед диагнозом не камлаете?
Глаза у Виктора наливались злобой, плохо прикуренная сигарета рассыпала искры.
– Мировое древо, кровавая чека, боги… Ты где бога видел, кроме как в операционной со скальпелем?! А? Видел?!
– Витя!
– Что – Витя?! – отмахнулся он. – Ну, привез девчонок на пленэр к черту на рога, так еще и постращать надо всякой хренью! М-м-мать ее, которая знает…
Он вытянул руку и неловко сложил пальцы в «фак» прямо перед лицом Степана.
– Вот тебе Ведьмин палец! Как?! Ничего?..
«Да он же просто пьян мертвецки, – дошло до Оксаны. – В хлам!»
– Мальчики, – проблеяла Вика.
– Давайте спать, – сказал Степан. – Засиделись мы…
Он поднялся, отворачиваясь от Сергачева, как от пустого места. Виктор уронил руку и сгорбился на стуле. Бледные скулы пошли пятнами…
– Главное – без последствий, – произнес он невнятно, не то извиняясь за пьяную выходку, не то пытаясь объясниться.
Темнота жалась к углам, подсвеченная зеленоватым светом ночника за тряпичной стенкой, и, казалось, сжималась в вязкий кисель, плотный настолько, что заблудившийся комар никак не мог добраться до человеческих тел, и отдаленный писк его напоминал злобный плач.
Вика плавала в полудреме – зыбкой, тревожной, – и ее непрочная материя легко рвалась то плеском волны, то слабым шелестом, то мягким ударом ветра в тугую ткань тента, то нечаянным сонным всхлипом Оксаны. Мысли давно перетекли в путаные образы, бестолково сменяющие друг друга. Злое лицо Виктора с белыми – в нитку – губами, незнакомое ей раньше, как обратная сторона луны, изрытая безобразными кратерами, впадины заполняли густые зловещие тени. Вика была космонавтом – одиноким, затерянным, в раздувшемся скафандре, – распятым в безвольном полете над безжизненной поверхностью, так похожей на испещренное оспинами лицо мертвеца. Она задыхалась, с каждым ударом сердца паника нарастала, и ожидание, что мертвец вот-вот откроет мутно-синие глаза и упрется в ее жалкую фигурку пьяным взглядом Сергачева, обдавало все тело непереносимым ужасом. Вику бил такой озноб, что выворачивало суставы, а потом она, судорожно комкая ткань спальника, обрушивалась в зеленоватый сумрак палатки, в явь, с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем. Ныла поясница, словно она действительно упала навзничь с большой высоты.
Тихо посапывала Оксана. Снаружи что-то скрипнуло, совсем рядом. Вика затаилась, вслушиваясь до одури в безостановочный гул крови в висках, и вздрогнула, когда звук повторился. Она едва успела испугаться, тут же сообразив: Степан ворочается в машине. Да, он устроился на ночлег в «Ниве», разложив сиденья. После нелепой и злой вспышки Виктора о совместной ночевке бок о бок не было и речи. Вика передернула плечами. Если бы Сергачев на нее глянул с такой тяжелой пьяной ненавистью – она, пожалуй, описалась бы от страха. Смутные планы в отношении Виктора казались полной нелепицей, если не дурью. Что она, собственно, хочет? Подержать красавца на коротком поводке какое-то время? Как бы он ей не показал такой же Ведьмин палец еще до того, как станет ясно, что никакого ребенка уже нет…
Щербатая луна вновь закачалась перед глазами, расплылась кривой усмешкой.
Вика провалилась в сон, словно сорвалась с обрыва…
Посыпались камешки.
Черное с коричневым. Вокруг все окрашено сепией. Илгун-Ты напоминало умершее на корню дерево: перекрученный ствол, омертвевшая кора, окаменевшие корни, засохшие иглы, которым давно следовало опасть. Небо над деревом тянулось подгоревшей карамелью во все стороны, насколько хватало взгляда. Ведьмин палец склонился ниже над застывшей рекой. Над устьем, в расщелине весели грязно-ватные клубки неподвижного тумана.
Оксана переступила с ноги на ногу. Галька под ногами не шевельнулась, словно склеенная.
В дверях сруба зашевелилось, темнота вытолкнула наружу низкорослую фигурку в длинной – до пят – рубахе: узкие плечи, спутанные пегие космы закрывали половину сморщенного, как печеное яблоко, лица цвета окружающих камней; агатовый глаз влажно сверкнул среди глубоких морщин, щель рта надломилась.
Олман-Ма-Тай заговорила. Звуки рассыпались, как камешки со склона за Илгун-ты, морщины на ее лице шевелились, складываясь в пиктограммы, такие же непонятные, как финикийские письмена, и такие же древние.
Оксана замотала головой, отступая.
Морщины на лице старухи задергались, на сморщенной шее в вырезе рубахи натянулись жилы. Женщина затрясла головой, выплевывая камни-звуки в сторону девушки целыми россыпями. Слова били в грудь, кололи лицо. Оксана подвернула ногу и шлепнулась на задницу. Старуха вытянула руку вперед, продолжая что-то выкрикивать надтреснутым голосом. Оксану замутило.
Указательного пальца у Олман-Ма-Тай не было.
С обрубка капала черная кровь…
Сергачев проснулся от ужаса и несколько минут таращился в зеленоватый сумрак, слушая, как колотится сердце.
Во сне он дал Вике таблетку. Она запила ее стаканом воды, глядя доверчивыми глазами, влажными, со слезой. И пустыми. Через несколько секунд красивые брови надломились, лицо побелело и сморщилось, словно бумажный лист, рот потерял форму, губы посерели. Она упала на колени, цепляясь одной рукой за его джинсы, а другую прижимая к животу. Он смотрел в запрокинутое лицо, оцепеневший, не в силах сглотнуть вязкий комок в горле, и видел, как стекленеют глаза, мутнеет радужка, сжимаются зрачки и вновь распахиваются, будто черные дыры.
Вика уронила руки и завалилась набок. Галька под застывшим телом окрасилась кровью. Пятно ширилось, перекатываясь по голышам жадной волной. Виктор не мог пошевелиться. Багровое настигло его рывком, вцепилось в штанины темными брызгами и поползло вверх живой чавкающей кляксой. Ноги отнялись почти сразу, руки отяжелели и повисли плетьми. Сергачев мучительно вытягивал шею, но через несколько секунд распахнутый в крике рот захлестнуло вязкой жижей с привкусом меди…
Он едва отдышался. Похмельная голова гудела, словно улей потревоженных пчел, лицо потное, липкое. В палатке стояла духота, переполненный мочевой пузырь гнал наружу, а в желудке лежал кусок льда размером с кулак.
Какой же он идиот!
Только кретин взялся бы всерьез подумывать о спасении карьеры, совершая шаги с куда более серьезными, чем случайная беременность тупой сучки, последствиями. Это даже не незаконный аборт, за который в пиковом случае ему может светить до пяти лет зоны с лишением права заниматься определенной деятельностью на многие годы. Угадай-ка какой? А?!
Нет, он собирался – во всяком случае, в мыслях – сделать, по сути, операцию. Обманным путем, без согласия пациентки, в полевых условиях. Операцию с высокой степенью риска возможных осложнений, не имея под рукой никаких средств борьбы с ними, кроме парацетамола в автомобильной аптечке. Просто сказочный долбодел! Глупее было бы только взять Степкин карабин и снести девчонке башку.
Виктор рванул молнию на пологе и полез наружу.
Ночник заливал мертвенным светом аккуратно сложенные стулья и стол. Мешок с мусором влажно блестел черными складками у входа. Сергачев увидел свой силуэт в окне автомобиля: взъерошенные волосы, одно плечо выше другого, сгорбленный и помятый. Он с отвращением всмотрелся в темноту над крышей «Нивы» – где-то там незадачливый ухажер изладил удобства, – сплюнул и, хрустя галькой, поплелся к воде.
Он долго мочился в реку, с мстительным наслаждением, едва ли не насвистывая. Резь внизу живота уходила, а с ней и досада на собственную тупость. Виктор вдруг успокоился, впервые за несколько дней. Какая-то часть мозга еще перебирала в памяти результаты анализов Вики, прикидывала время выведения мифепристона из организма, оценивала тяжесть реакций, вероятность обильного кровотечения и необходимость немедленного хирургического вмешательства; время, за которое они могли добраться до ближайшей больницы или хотя бы выбраться из глухомани до первого человеческого жилья; другая отстраненно и холодно ждала, когда тревожные мысли, что занимали его так долго, уйдут и очевидное решение его мнимой проблемы появится на свет божий, как статуя из камня, от которого отсекли все лишнее.
Ему ничего не надо делать.
Поутру, до того, как первые солнечные лучи принялись выжигать вязкий туман в прибрежном тальнике, Степан сбегал на перекат и натаскал хариуса на завтрак. Он ловил на самодельных «мух», ощущая поклевки рукой, через леску и удилище. Поплавок на короткой и мелкой перекатной зыби – чистая декорация. Перебрав несколько наживок, Степан остановился на той, которую хариус принялся увлеченно хватать.
С первой добычей легкое возбуждение прошло, но обычного умиротворения, даже безмятежности отчего-то не наступило. Белесое небо над сопками набухало рассветом, как грязная вата свежей кровью. Кия беззвучно катила свинцовую рябь и с оттягом хлестала под колени. Тайга по берегам застыла почерневшей коростой, распадки сочились туманными языками, словно гноем.
«Не проси много, твое желание может исполниться».
Так отец говорил, но голос в голове был скрипучий и старый, пропитанный дымом самосада и похмельным смрадом деревенской сивухи. Над бровью кольнуло, Степан смахнул комара, будто грубый мешок с головы сдернул. Краски стали ярче, вернулись звуки – плеск воды и шелест тальника, – крупный хариус метался на конце лески, дробя реку хвостом в прозрачные брызги. Степан машинально подтянул рыбину к себе, неловко прижал к бродням…
Вот что старый тельмучин бормотал!
«Не проси много…»
Надо же…
Отец Степана – чистокровный русак, но на тельма – наречии коренного народа, некогда кочевавшего по югу области, территории размером с треть Франции, – говорил свободно. По-другому было нельзя, видимо. Он служил егерем в Алтуфьевском охотхозяйстве, пропадал в тайге подолгу и куда чаще встречал тельмучин, правящих иргишь от долины к долине в предгорьях Янецкого Алатау вслед за последними оленями, чем белого человека, будь то охотник, геолог или браконьер. Он и Степана таскал с собой лет с пяти. Как рюкзак, на спине, когда пацану становилось тяжело идти. «Смотри в оба, – говорил он, посмеиваясь. – Глаза на затылке – штука в тайге полезная». И он смотрел. Смотрел, как осыпается роса, сбитая с кустов, как смыкаются тяжелые лапы пихт, запечатывая тропы, по которым они пробирались, как сверкает серебряная паутина в ветвях черемухи, усыпанными крупными ягодами: сладкими и терпкими, вяжущими рот горьковатым послевкусием. Он учился угадывать просветы в, казалось бы, глухой стене плотного подлеска, видеть их, как аутист видит закономерность в беспорядочной мешанине символов на книжной странице. Он научился обходить буреломы раньше, чем научился правильно переходить дорогу, а мед диких пчел попробовал до того, как его угостили первой шоколадкой. И комплекс от клещевого энцефалита Степану ставили задолго до первой прививки от гриппа. Отец рассказывал обо всем и отвечал на любой вопрос, кроме одного: «А где мама?»
В такие минуты лицо его деревенело, он тяжело и долго молчал, глядя в сторону, а потом говорил: «Не проси много, твое желание может исполниться»… Ну, если вообще что-нибудь говорил.
Хариус под рукой затрепыхался, плавники кольнули ладонь, и рыбина плюхнулась в воду.
Солнце вполглаза пустило Степану зайчика над макушками сопок. По воде рассыпалась рыбья чешуя, подкрашенная холодной кровью. Он прикрыл лицо ладонью и увидел на берегу Сергачева с банкой пива в руке. Виктор вяло махнул рукой. Чего это он в такую рань? Не рассвет же встречать?
Степан неловко подхватил лесу, дернул плечом: сумка с уловом оттягивала, достанет не только на завтрак…
Он побрел к берегу, пересекая течение.
Ведьмин палец погрозил в спину: «Не проси много…»
Ствол «Вепря» уставился Сергачеву в лицо черным глазом.
Маслянисто блестел магазин, белая искра сорвалась с затвора. За прицельной планкой – мутное пятно вместо лица стрелка: взгляд-то прикован к темноте, на дне которой сидит смерть, за секунды до того, как толкнуться вперед, ударить кувалдой, сминая кости и хрящи, сдирая лоскуты кожи со скул горячими пороховыми газами, вышибая глаза, уже лопнувшие как перезрелые виноградины. Вряд ли дробь продырявит лобные кости, да и незачем, энергия удара уже расплющила мозг о внутренние стенки вместе со всем эфемерным содержимым, что составляло его такое важное и единственное Я на всем белом свете…
Виктор открыл глаза и тут же зажмурился.
«Белый» свет оказался приглушенного бутылочно-зеленого цвета, но резал, как бритва. Неосторожное движение отзывалось в голове острым болезненным спазмом, коротким и ветвистым, как молния. Боль глухими раскатами металась от виска к виску, сердце стучало часто и глухо.
Пивное похмелье – одно из самых тяжелых. Это вам любой доктор скажет…
Хорошо бы сейчас с пол-литра томатного сока с одним яичным желтком, столовой ложкой лимонного сока, щепоткой красного перца и пятьюдесятью граммами коньяка… Ну или пару таблеток «Алка-Зельтцера» в стакане холодной воды.
Ничего этого под рукой не имелось, а имелся как раз восьмизарядный гладкоствольный карабин «Вепрь» на базе ручного пулемета Калашникова в багажнике «Нивы». Виктор из такого стрелял. По бутылкам. Резкая, сильная отдача, кислый запах пороха и ружейной смазки. После первого раза синяк не сходил с плеча неделю…
А что, если Степан его просто застрелит?! Тупо и страшно, как в пьяном предрассветном сне. Психанет и застрелит к такой-то матери. Которая знает…
Виктор приоткрыл один глаз и поднес ладони к лицу. Пальцы дрожали и пахли копченой рыбой. Рыхлый тошнотворный комок подкатил к пересохшему горлу и не спеша опустился обратно в ноющий желудок: «Не расслабляйся, браток». Сергачев с отвращением опустил руки на смятый спальник.
Полог палатки не шевелился. Вокруг – ни малейшего шороха. Речка, казалось, текла в паре километров, напоминая о близости лишь сыростью да слабо различимым запахом болота. Вздохнув, Виктор пополз наружу, решая, чего ему больше хочется: покурить, опохмелиться или обрыгаться. По обыкновению, он выбрал нечто среднее.
Через полчаса, чувствуя себя вполне сносно, он вышел к воде. Степан торчал на перекате, размеренно взмахивая удочкой. «Добытчик», – усмехнулся Сергачев. Рыбак немедленно сделал подсечку, и на конце лесы затрепыхалось серебром. Степан подтянул улов к себе, неловко прижал к бедру и замер, обратив лицо к Виктору, словно тот застал его за каким-то тайным, запретным занятием. Или мыслями…
Сергачев вскинул руку в приветствии и безвольно уронил, отмахиваясь от призрачного лица над прицельной планкой, которое вдруг обрело вполне узнаваемые черты.
Оксана начала делать наброски еще до завтрака.
Она проснулась с рассветом не нарочно, от слабых болей внизу живота. Завозилась, осторожно выбираясь из мешка, прислушиваясь к сонному дыханию Вики. Поднялась, пригибая голову и поеживаясь от утренней свежести, скопившейся на стенках палатки тончайшим слоем конденсата, смущаясь и краснея от близости посторонней – пусть и спящей – девчонки, приладила на трусиках прокладку. Торопливо привела одежду в порядок, подозрительно косясь на черные спутанные пряди поверх Викиного лица, и выбралась на зябкий предрассветный воздух.
Она возвращалась к палатке от туалета – Степану памятник можно поставить за эту штуку, – когда солнце за спиной выглянуло из-за сопок, ощупывая лучами землю перед собой, как слепец. Оксана посмотрела вперед-вверх и замерла.
Макушку Илгун-Ты окунули в кровь. Густая зелень хвои стала черно-багряной, как кончик кисти, напитавший в себя кармина, которым Мировое древо готовилось чертить на блеклой изнанке неба загадочные иероглифы.
Оксана позабыла обо всем: о том, что надо почистить зубы и умыться, о болях и чувстве голода, утренней сырости и прохладе. Она потянула за ремень свой этюдник из общей кучи сумок под тентом и расположилась за палаткой, торопливо набрасывая углем на листы картона то, что видела. Краски менялись быстро. Оксана переносила оттенки мягкой пастелью и немедленно брала новый лист: черно-красная хвоя и пылающая охрой кора в просветах на ветвях и стволе, словно дерево тлело от верхушки к корням; ветерок уносил в сторону воображаемый пепел короткими и случайными угольными штрихами на картоне и катышками пастели.
Сергачев распахнул оба полога в переходной тамбур. Она не заметила. Не слышала, как он что-то говорил и открывал пивные банки. Облака на картонах тлели горящей ватой, а верхушка Мирового древа вспарывала накаляющееся небо так, что, казалось, из прорехи сейчас посыпятся откровения. Оксана работала не переставая, взгляд метался от дерева к листам, сравнивая, запоминая оттенки, перенося их на картон чуткими пальцами, которые будто и сами запоминают все, что потом должно воплотиться в лепной скульптурной работе. Да, глина тоже хранит краски, нужно только суметь их передать…
Солнечные лучи заново подпалили обугленные струпья кровли, клочья тумана потянулись в тень за срубом, обвивая корни призрачными нитями, сырые тени шевелились, как щупальца. Оксана перебралась метров на пятьдесят вперед, оступаясь на крупных голышах и не замечая болезненных ударов этюдника по лодыжке.
Крона Илгун-Ты закрыла треть неба, рассвет стек на землю рыбьей кровью, над уцелевшими облаками густо наливалось синим. Прозрачный воздух сделал детали выпуклыми, осязаемыми на расстоянии: чешуйки коры, хвойные иглы, порыжелые на кончиках; узловатые шишки в сочленениях ветвей; смолянистые, духмяные наплывы в трещинах. Избушка тоже приблизилась, но смотрела все так же хмуро, хотя дневной свет растопил изрядную часть пугающего муара.
Солнце поднималось, выжигая краски в бледные раскаленные полутона. Угольные линии в набросках становились резкими, плотными. Оттенки – гуще, мрачнее тоном, словно Оксана переносила на бумагу темноту из расщелины за избушкой. Ломило пальцы. Пастель крошилась крупными комочками. Девушке пришлось дважды выдвинуть стержень угля из цангового держателя. Когда блестящие губки зажима плотно смыкались на грифеле, что-то так же плотно и больно сдавливало внизу живота. Перед Оксаной ложился чистый лист. Готовые скетчи лежали поверх папки, прижатые камнем, и вяло шевелили уголками под легким ветерком. Оксана замечала движение краем глаза, отвлекаясь. С каждым разом ей все больше казалось, что бледно заштрихованное вытянутое пятно в дверном проеме избушки напоминает человеческую фигуру…
– Ну ты даешь, подруга!
Чужая рука легла на плечо. Оксана вдохнула так, что зашлось сердце, горло выдавило жалобный писк. Ей показалось, что указательного пальца на бледной кисти нет…
Жуткий завтрак. Оксана механически жевала и прилагала титанические усилия, чтобы не оборачиваться на Илгун-Ты. Обожглась чаем. «Хариус? Какой хариус? А, рыба… Класс. Спасибо». Во рту стоял вкус пастели, графита и отчего-то смолы. Горькой.
Вика улыбалась, но выглядела плохо: очень бледная, круги под глазами, заостренные скулы, и волосы поблекли. Тонкие пальцы нервно подрагивали, сжимая кружку, парок стелился по-над янтарной поверхностью и срывался с края: бесцветный, уже холодный, похожий на взгляд Сергачева, который потихоньку напивался, неловко сидя на стуле, словно его бросили, как сломанный манекен. В кукле что-то продолжало ломаться с металлическим позвякиванием и щелчками, голова ее вдруг наклонялась в сторону резко, покачиваясь на гуттаперчевой шее. Она подносила пивную банку ко рту мучительно долго, рывками, и, когда резиновые губы вытягивались приложиться к краешку, неживые глаза безвольно проворачивались в глазницах, устремляя взгляд нарисованных зрачков к кончику носа.
Степан, по обыкновению, казался близкой деталью пейзажа. Пугающе близкой, как Мировое древо, выточенной из его змеевидного корня в грубом подобии человеческой фигуры. «Что? Куда “идешь”? Ах, наброски… Только пойдем к самой избушке, к подножию…»
Вике было все равно, откуда начинать. По виду, ей бы и вовсе не хотелось начинать. Наброски Оксаны оставили ее равнодушной. С одной стороны, техника рисования у нее была лучше, с другой – неясно, куда подевались эзотерическая восторженность и возбуждение новообращенной. Может быть, ее смущал Степан, который вызвался помочь с этюдником и теперь молча вышагивал рядом, возможно выбирая момент для объяснений. По дороге Оксана чуть отстала, задержавшись, чтобы собрать свои принадлежности и полиэтиленовый пакет с бутылкой воды, парой полотенец и прокладками, с которыми в преддверии месячных она не расставалась, как астматик со своим ингалятором.
Степан с Викой медленно приближались к избушке; не похоже, чтобы они разговаривали. Ведьмин палец с другого берега клонился к человеческим фигуркам: не то грозил, не то предупреждал. «С любимыми не расставайтесь…» – пробормотала Оксана. Господи, неужели так бывает? И человек, способный по живому, спокойно и методично резать скальпелем, видеть в крови только досадную помеху, которую нужно немедленно убрать с операционного поля, так же немеет в присутствии избранника, как и романтически настроенный вьюнош. Ох! Она еще не влюблялась всерьез. Чему только радовалась, не питая особых иллюзий по поводу своей внешности. На месте Степана она имела бы жалкий вид…
Оксана двинулась вперед, Илгун-Ты вырастало с каждым шагом, как Чудо-дерево, крона закрывала все большую часть неба, рельефнее становились контуры ствола и ветвей, запах смолы и хвои – сильнее, гуще. А еще тянуло землей – влажной, холодной, – подгнивающим деревом и сырым мхом…
Воздух под деревом был густым и липким, как патока, и, казалось, звенел. Звенел тоскливым и злобным комариным писком. Голодным… Избушка слепо уставилась на пришельцев провалами оконец. Мох – черно-синий – полз по щелястым венцам ошкуренных бревен под самые окна. Концентрические кольца на торцах бревен напоминали мишени. Справа от сруба, у самого угла в землю врастал один из исполинских корней, но их еще было много: за домом – самые мощные, колоннообразные, – в расщелине, в сырой глубине которой еще клубилась ночная тьма, несколько корней потоньше вонзались прямо в скат крыши; корни-щупальца впивались в склоны. Палая хвоя устилала все вокруг ржавым ковром.
Один взгляд вверх, в хаотичное переплетение сучьев, и голова норовила зарыться в плечи. Тело цепенело, стоило только задуматься о прочности корней-колонн, подпирающих необъятный ствол.
Они остановились метрах в десяти от сруба.
Степан опустил этюдник на гальку, присыпанную хвоей.
– Я пойду?
Никто не ответил. Оксана осторожно опустилась на свой стульчик, Вика возилась рядом, устраиваясь.
Он провожал троицу взглядом, тщательно считая шаги. На счете сто Виктор поднялся, аккуратно поставил початую банку на стол и подошел к машине. «Закрыл или нет?» Палатка надежно прикрывала его от случайных взглядов, но он медлил, зацепив ручку задней двери, указательный палец легко, словно лепесток ромашки, касался запорного крючка. Подушечка пульсировала. Виктор выдохнул, вдохнул и, задержав дыхание, плавно надавил.
«Двадцать два»…
Остальное сделал быстро.
Через две минуты Сергачев сидел на том же стуле, в той же позе, только початая банка в руке была новой, и сердце колотилось, как на первом занятии в анатомичке.
Идея зажглась минут через двадцать бездумной возни углем по картону.
Она сделает прозрачную плоскость из оргстекла – нулевая отметка, уровень земли – с отверстием посередине. Через него пропустит проволочный каркас, который позже обрастет глиной. Плоскость визуально поделит фигуру в соотношении два к пяти: две части каркаса над плоскостью, три – под. Или больше? Оксана прикинула высоту будущей скульптуры и пропорции на отдельном листе, сделала грубый набросок. М-да, может получиться. А если верхушку Мирового древа обкорнать?! Да-да! Мертвый ствол с обрубками ветвей, грубая фактура шелушащейся коры. Избушка, застрявшая в корнях, как высушенная голова-амулет в хижине амазонских индейцев. Голова Матери-которая-знает! И ветвистая, мощно развитая корневая система под землей-плоскостью. Живая… Много больше той части, что над поверхностью. До божественной истины нечем достать, нечем дотянуться. Проси – не допросишься. Остались только тьма и глубина…
У Оксаны пересохло во рту.
Ей понадобятся детали. Много деталей.
Девушка отложила общий набросок, взяла чистый лист.
Глубокие трещины на бревнах, сухие языки отслоившейся коры, мох между венцами похож на сплющенную почерневшую губку. То, что издали казалось травой, – яркие пятна лишайника, ползущего по краям дверного проема – неопрятного, непомерно растянутого рта, из которого тянет плесенью и глухими проклятьями. Свет робко заглядывает в пустые глазницы окон, катаракта паутины «дышит» в углах. Получится передать? А как? Внутри чудится движение, осторожное – чтобы не спугнуть, – хищное.
Оксана поспешно сморгнула, но морок остался, как ожог на сетчатке. Перескакивал за взглядом по крыше, скользил в прорехах кровли по обнаженным ребрам стропил из окаменевших жердей. Метался по бумаге за кончиком угля, толкая под руку. Линии выходили неточными, много лишних. Оксана прикрыла глаза. Светлое пятнышко под веками медленно гасло, словно погружалось в глубину, и наконец застряло за глазами крохотным комочком боли. Запястье ныло. Девушка почувствовала солнечное тепло на плечах, слабый ветер тихонько трогал пряди волос и едва касался разгоряченного лица. Оксана выпрямила спину и поднялась, чтобы размяться.
Она потопталась, глянула в сторону Вики, испытывая неловкость, будто подглядывала. Лист перед Викой был чистым, карандаш – такой же, как у Оксаны, – зажат в руке, голова склонена к плечу, волосы закрывали лицо. Она не сделала ни одного штриха. Оксана отвернулась. Бывает, хотя странно.
Расслабиться и отвлечься не получалось. Слишком много впечатлений. И немая громада над головой. Оксана обхватила себя за плечи, пальцы непроизвольно подрагивали. Она прошлась, приближаясь к хижине, палой хвои под ногами становилась все больше, вскоре она совсем заглушила шаги. О таких – беззвучных, мягких – она мечтала, играя с двоюродным братом в разведчиков на обрывистых склонах песчаника, у пересохшей речушки на родительской даче. У Димки получалось, и он всегда выигрывал, бесшумно подкрадываясь, а у нее всякий раз замирало сердце за мгновение до того, как сильные загорелые руки обхватывали ее сзади, зажимая рот…
Оксану охватил озноб, и она поспешно отступила с колотящимся сердцем, пока под ногами вновь явственно не захрустело. Отдышалась, пережидая нелепый испуг.
Облака стали плотнее, редкие прорехи в ватном одеяле неохотно пропускали солнечный свет, и день утонул в серой гамме. Кожух ворчал в устье, стремительные мощные струи огибали и поднимались на нескольких крупных валунах под зеленовато-серой толщей и с глухим перестуком волочили по дну мелкую гальку. Девушка посмотрела в сторону лагеря, палатка казалась очень маленькой, даже игрушечной. Степан и Виктор неподвижно сидели под тентом, секунды текли, минуты огибали окаменевшие силуэты, как вода – камни в реке, выдавая подспудное напряжение. Она вернулась к своим наброскам.
Пальцы заскользили по-над линиями, чуть касаясь, она сравнивала перенесенное на бумагу с тем, что видела сейчас. В углах, рубленых «в лапу», бледные тени сползли вниз, но объема это не добавляло, скорее наоборот. Для скульптуры не так критично, но нужно учитывать, как будет падать свет при показе. Оксана подправила несколько штрихов. Задерживаться на этом далее не имело смысла: больше половины ее будущей работы – чистая фантазия…
Или нет?
Ботаник из нее никакой, но если исходить из здравого смысла и того, что видят глаза, то корни у восьмидесятиметрового гиганта уходят на чудовищную глубину. Оксана провела несколько линий… Основа пирамидальная… Может, придать объему неправильную форму человеческого сердца?
На листе возникали корни-фигуры змееподобных существ, переплетенных друг с другом: рогатые ящеры, тритоны, змеи с треугольными головами, драконы с кожистыми крыльями и шипастыми хвостами; чешуйчатые капюшоны; разверстые пасти, проглоченные хвосты; выше…
…у тритонов прорастали человеческие ноги; змеи обхватывали тонкими музыкальными пальцами рыбьи головы с вытянутыми щучьими пастями; широкие бедра раскрывались, как у бесполой фигуры на барельефе майя, поддерживая клыкастую голову вымершей рептилии; раздвоенный язык обвивал мускулистое предплечье, а гребенчатые – талии, словно пояса; русалочьи хвосты и тяжелые полушария грудей, выше…
…тела, слитые воедино; линии бедер, ягодиц, напряженной спины; сомкнутые руки на затылках; трепетные пальцы на груди; волосы, струящиеся по плечам и лицам; переплетенные конечности, глубокие тени, раскрытые в крике рты, сомкнутые веки…
Оксана выронила карандаш. Резкая боль стянула внутренности внизу живота тугим узлом. Дыхание перехватило, жаркий воздух с запахами земли и хвои приник к лицу, словно маска. Она почувствовала, как из нее… хлынуло. Медный запах крови мгновенно забил ноздри. В животе распустилось сразу же, обмякло. На лбу выступил пот, но боль ушла, уступив место панике: «Протекла!»
Колебалась она недолго, больше укрыться было просто негде.
– Я сейчас, не ходи за мной. – Оксана подхватила пакет. – Я быстро…
Оступаясь, она как можно быстрее пошла к избушке. Сумрак в дверном проеме отпрянул от входа.
…Три таблетки по двести миллиграммов Сергачев по очереди размял в донышке пивной банки, предварительно наколов зеленовато-желтые окатыши на мелкие кусочки ножом. Мятый стандарт запихал в упаковку и все спрятал в нагрудный карман рубахи. Порошок ссыпал в пустую кружку и залил водой наполовину. Поболтал ложкой, легко постукивая о стенки.
Вика следила за его манипуляциями влажными глазами.
Он подал ей кружку, зачем-то заглянув внутрь и понюхав. Кружка пахла копченой рыбой. Мелкодисперсная взвесь бешено крутилась в крохотной воронке.
Она пила долго, аккуратно. Облизнула пухлые губы, смахивая язычком желтые крошки; Виктор почувствовал легкую щекотку на пульсирующей головке, будто она слизывала капли спермы…
Вика отставила кружку.
– Зачем ты нас убил? – спросила она, улыбаясь. К зубам прилипли желто-зеленые крошки. Она пересела к нему на колени, обхватив шею руками. Поерзала ягодицами и зашептала, прижимаясь губами к уху: – Зачем ты нас убил?!!
Сергачев попытался откинуть голову, она не пустила, прильнула телом, тяжелая грудь под топом давила, запирая дыхание, тонкие руки с такими нежными пальцами сдавили череп железными обручами, горячий язык вполз в ухо, словно червь.
– Зачем ты нас убил?!!
Виктор вывалился из пьяной дремы под палаточный тент, в кресло, с банкой пива в руке. Теплый ветерок гладил потное лицо, в ухе было щекотно. Он взмахнул рукой, отгоняя какую-то мелкую летающую дрянь, и торопливо ощупал карман на груди. Коробочка была на месте, но ему пришлось подавить желание немедленно достать ее, открыть и взглянуть на стандарт. Степан сидел на стуле с другой стороны стола и смотрел на Сергачева, вздернув бровь, будто ожидал ответа на какой-то вопрос.
«Зачем ты нас убил?»
Сергачев едва не рассмеялся.
– Прости, что? Ты что-то сказал?
– Я говорю, не хочешь пострелять? – Степан пил чай, картонный язычок болтался на ниточке с краю кружки, словно маятник, отсчитывающий секунды до…
– В кого? – усмехнулся Виктор. Правильный вопрос был другим, но с губ невольно слетело именно это.
– По банкам, Витя, по банкам. Не думал, что ты так много пьешь…
– Я на отдыхе. – Сергачев пожал плечами и отвернулся. Далеко две фигурки сгорбились у этюдников. Уродливый кедр нависал над ними, как языческое божество. – Чем тут еще заниматься? Рисовать я не умею, рыбачить не хочу, купаться холодно, из «Вепря» я стрелял…
«И Вику уже трахал», – закончил он про себя.
– Ну, как знаешь… – Степан поднялся. – А я, пожалуй, хоть расчехлю для порядка.
«Расчехли, расчехли… хе-хе…»
– Погоди, погоди. – Виктор поставил банку на стол. – Погоди, сядь…
– Зачем?
– Разговор есть.
Почему нет? У него слегка вспотели ладони, и напряжение вытеснило хмель. Голова сделалась звонкой, пустой. Виктор пару раз сжал ладони, потом расслабил руки на подлокотниках, приняв обманчиво ленивую позу.
– Ты вроде по Вике сохнешь.
Полувопрос-полуутверждение Степан проигнорировал. Они смотрели друг на друга не мигая. Сергачев все же закурил. Если бросится сразу, можно швырнуть сигаретой в лицо – отвлечь…
– Хочу, чтобы ты знал. Я с ней спал несколько раз. Ничего такого – просто секс…
Виктор помолчал. Выражение лица у Степана ничуть не изменилось, он казался расслабленным, как и за минуту до этого. Похоже, ничего нового он не услышал, хотя по его смуглой азиатской физиономии ничего не разберешь…
– В общем, она беременна. Это случайно вышло, ты знаешь, дурацкий процент на прокол есть у любой химии…
На эту новость Степан тоже не отреагировал: не раздувал ноздри, не сверкал глазами, не сжимал кулаки, и грудь поднималась не чаще и не выше обычного. За «Вепрем» он тоже не кидался – уже плюс.
– Она аборт делать не хочет, – соврал он без запинки. – Может – противопоказаний нет, – но не хочет. И от меня-то ей ничего не надо, понимаешь?
– А тебе?
Голос у Степана звучал ровно.
– Что – мне?
– Тебе что надо, зачем ты мне все это рассказываешь?
– Да вразумил бы ты ее, раз уж она тебе небезразлична. Меня она не слушает…
Ложь текла свободно, даже вдохновенно. Сожаление, сочувствие и даже забота – все уместилось. И слышалось…
– Ну и мудак же ты, – констатировал Степан. Он по-прежнему не шевелился.
– Ой, это почему?! – удивился Виктор, реакция Степана начинала его беспокоить, что-то не так все, не так. Одно хорошо: дурные пьяные сны, похоже, не в руку – да они и до обеда только сбываются. – Никто никого не обманывал, все честно, а от случайности никто не застрахован.
Пиво в початой банке согрелось, и Сергачев выплеснул его за палатку, на камни. Достал из бокса с сухим льдом новую.
– Да я, наверное, тебе даже объяснить не смогу.
– А ты попробуй…
Щелкнуло кольцо, Сергачев с удовольствием макнул губы в плотную мелкую пену.
– Была охота… – Степан поднялся, Виктор внимательно следил за каждым его движением. – Воду в ступе толочь…
Он вышел из палатки. Виктор послушал удаляющийся за спину хруст гальки и смял пустую банку в кулаке. Как многозначительно и пусто. Ни о чем. Точки не получилось. Получилось мутное, невнятное многоточие. Правильно говорят: «У влюбленных в голове тараканы ползают». Только вот с влюбленностью не очень понятно, а тараканы как раз в наличии. Вопрос: какие? Наверное, только Мать знает, которая знает… Зачем Степан хотел привезти сюда Вику? Одну только Вику – это же ясно. Привезти в дичь, в глушь, к подножию уродливого дерева-переростка и увечной скале в качестве вида за окном. Объясниться? Очень романтично. Ружьецо под рукой, прозрачные реки – кисельные берега, запеченный хариус в постель, племенной тотем… Чингачгук, мать его, Великий Змей, последний из могикан… А ведь он, Сергачев, на его божество, Галатею пустоголовую, только что помочился, хуже – признался, что в нее спускал. И что? А ничего… Нет Чингачгуку охоты. Шаманить станет, по всему видно. В Верхний мир сходит, в Нижний… Намекнуть бы Сурену, что за лекари в его больнице страждущих пользуют…
Правда, до Сурена еще добраться надо.
Виктор не выдержал и обернулся. Степан стоял рядом с Викой. Оксана куда-то запропастилась, ее сутулая спина больше не маячила за этюдником, складной стульчик опрокинут. Ну вот, кажется, объяснение идет полным ходом. «Каков будет ваш положительный ответ?» Не человек – омут. С тихими чертями…
Воздух вокруг загустел. На лбу выступил пот. Капля скатилась и застыла в уголке глаза крохотным осколком. Тяжело опираясь на руки, Виктор вытащил себя из кресла и вполз в палатку. Пошарил в скомканном спальнике влажными ладонями, вытащил на свет коробку с патронами и магазин.
– Лучше иметь ствол и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь, – пробормотал он и принялся быстро снаряжать магазин толстенькими краснокожими патронами.
Восемь.
Она приводила себя в порядок торопливо, едва касаясь разгоряченного тела. Вода в бутылке хлюпала и обжигала холодом нежную кожу, стекая розовым. Рыжая хвоя под Оксаной темнела расширяющимся пятном цвета запекшейся крови. Дыхание срывалось, сердце стучало оглушительно и, казалось, было готово замереть навсегда, стоит только чьей-то тени заслонить прямоугольник света, падающего из дверного проема.
Дура! Как она могла согласиться на эту поездку?! Вика с ее амурами. Чтоб им пусто было!
В неудобной позе, что в других обстоятельствах показалась бы просто нелепой, быстро затекли ноги. Оксана кое-как обтерлась салфетками, деревянными пальцами брезгливо свернула прокладку в плотный брикет. Торопливо оделась, уже задыхаясь от жалости к себе, злости и презрения к бабьему естеству. Хотелось заплакать. Она разогнулась, убирая в пакет мусор и испачканные трусики, глаза, привыкшие к полумраку, утратили туннельное зрение с белым пятном света в конце. Из серой тени вокруг к Оксане потянулись длинные языки…
Она слабо охнула, озноб прокатился по телу, комкая судорогой мышцы и выворачивая суставы.
Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания; нестройный, шепчущий сквозь время хор призрачных голосов, скользящий в разорванных струнах надежд и упований. Они проступали в сумраке гроздьями, пучками, плотной паутиной из бесцветных тряпиц, плетеных веревок, шнурков, сморщенных ремешков, клочков пыльной шерсти, сваленных в невесомые и бесцветные нити, чьи концы чутко шевелились в воздухе, потревоженном ее присутствием. Внутри избушки корни Илгун-Ты были бесстыдно голыми, бледно-желтыми, словно кривые ножки огромных поганок, и источали слабый грибной запах. Блики света из прорех в крыше скользили по ним мерцающими светляками и уползали в темные углы, прячась в узлах, переплетениях, трещинах, в ватных клубах безобразно распухшего под крышей душного облака умерших грез, прогорклых сожалений и пыльных раскаяний.
У Оксаны мгновенно пересохло во рту. Язык колкой щепкой царапал стиснутые зубы. В голове пульсировало и гудело чужим, несмолкаемым, плотно вплетаясь в грохот крови и сминая ее, как она стискивала в пальцах податливую глину. Она зажмурилась. Пятна света и черноты плавали под горячими веками. Оксана перестала чувствовать собственные тело и вес. Тошнотворный ком перекрыл дыхание. Она заскулила, не слыша себя, лишь слабо ощущая плаксивую гримасу на мокром лице, потом и это ощущение исчезло, словно она стала чем-то мимолетным внутри маленькой высушенной головы, застрявшей в корнях Мирового древа, вросла кровью в вавилонский шепот, повисла связкой мутных, затянутых катарактой лет, бусин на древесном корне. Через заштопанные паутиной глаза-окна она смотрит на солнечный день, запятнанный кляксами облаков; этюдник и листы набросков под круглым голышом, углы трепещут и загибаются под ветром; Вика сгорбилась на стуле, волосы упали на лицо; за плечом девушки стоит Степан, и губы его шевелятся, грязно-зеленые изломанные крылья из еловых лап торчат за его спиной, хвоя осыпается под ноги ржавым дождем.
Крик забился в горле. Оксана упала на колени, голова мотнулась, и девушка прикусила язык. Вспышка боли заставила распахнуть веки. Она вновь зацепилась взглядом за прямоугольник солнечного света у входа и ползла к нему, глотая соленую кровь. Хвоя колола ладони. Хрустел складками пакет, который она волочила за собой. Сопли стекали на подбородок, на что она не обращала внимания, пока голоса Вики и Степана не подтащили ее к свету, как шкодливого щенка за поводок, и не расколотили болтливую тишину под ветхой крышей вдребезги…
Ландура, старая тельмучинка, у которой маленький Степка оставался в поселке леспромхоза, когда отец не брал его с собой в тайгу, называла мальчишку Кельчет-И-Тек. Ему нравилось, а отец рассердился и что-то долго выговаривал походящей на деревянного идола бабке. Старуха смотрела бесстрастно, беломорина в сморщенном рту размеренно дымила. Когда егерь замолчал, лицо Ландуры долго оставалось неподвижным, а потом по морщинам прошла рябь. Она вынула папиросу и сказала по-русски, хотя остальной разговор шел на тельма:
– Ты ничего не можешь изменить.
И равнодушно отвернулась.
Отец увел Степана и больше у Ландуры не оставлял. Были другие семьи и люди. В благодарность за присмотр отец таскал из тайги лосятину, рябчиков, глухарей, поленных тайменей, лесной мед и короба с белыми – один к одному – грибами. Степану у чужих не нравилось. Дети его задирали и не принимали в свои игры. Взрослые сторонились, смотрели хмуро и, кажется, были готовы сами одарить егеря, лишь бы он больше не приводил к ним своего сына.
В семь лет Степан отправился в Алтуфьевский интернат. Без сожалений и слез. Отсутствие родителей других детей всю неделю, а то и месяц уравнивало его с другими, и было легко вообразить, что их рассказы о доме и близких – выдумки. Что-то вроде сказок Ландуры о Верхнем и Нижнем мире, Унгмару и Кельчете, лесных духах, людях-зверях, мертвом лесе Лыма, где на ветвях развешены колма – берестяные туеса с прахом мертвых; о Берчиткуле – таежном хозяине; о болотном упыре Керигуле с выводком дочерей-рыб, что заманивают неосторожных в самую трясину, а наигравшись, отдают отцу, который высасывает из человека кровь, а неприкаянную душу – Сунесу – отпускает бродить по тайге. Об Олман-Ма-Тай, что однажды нашла в тайге израненного охотника, выходила его и полюбила, зная, что будет наказана… Их было много, этих рассказов. Степан скучал по ним, как скучал по тайге, и в Бурханов верилось легче, чем в собственную мать.
Дважды Степан убегал из интерната. Без особых проблем добирался до поселка, избегая дорог, людей, и стучал в рассохшиеся двери старой избенки. Ландура открыла только в первый раз, потому что во второй открывать было некому, а сама Ландура уже, наверное, покоилась в лесу мертвецов в колма, а ее дух весело прыгал с ветки на ветку, вселившись в юркого соболька с такими же черными и блестящими, как у самой бабки, глазками. А может, дух ее прямиком отправился в Верхний мир, на поля Унгмару…
Отец находил Степана сам. Возможно, он единственный точно понимал, где искать. И почему. Смерть старой тельмучинки оборвала одну привязанность Степана, он ощущал горькую непонятную пустоту внутри, которую нечем было заполнить. Он плакал тайком, отвернувшись, а за окном машины тайга пятилась угрюмо и молча, плотнее смыкая еловые лапы, словно изломанные крылья. На крыльце интерната он в последний раз разговаривал с отцом о матери. Он вообще последний раз с ним разговаривал, а точнее, попросту прогнал, когда постаревший егерь затянул свое: «Не проси много…»
Через два месяца инспектор по делам несовершеннолетних, худая как палка, остроносая тетка в накрахмаленной до хруста форменной рубахе, сообщила Степану, что его отец считается пропавшим без вести. Бант на ее шее напоминал мертвый и почерневший осиновый лист, готовый рассыпаться ломким тленом, стоило ей ниже наклонить голову. Еще через шесть месяцев она же показала ему постановление районного суда о признании Дерябина Олега Степановича – его отца – умершим и сунула в смуглые ладошки свидетельство о смерти с печатью и подписями.
К тому времени, когда его отправили в Кирчановск, в областной приют, Степан уже знал, что Кельчет-И-Тек на русском означало «змееныш», и увозил с собой из короткого детства очень немного: потери, вину и предательство. Кто кого предал и кто перед кем виноват – думалось смутно, только ворочался в груди холодный и горький комок из несказанных слов…
…Такой же, что, наверное, душил Вику невесть сколько времени. Сколько же сил ей понадобилось, чтобы это скрывать весь вчерашний день? А может, и дольше? Но, кажется, они кончились. Приближаясь, Степан насмотрелся на согнутую спину, опущенные плечи, растрепанные, неприбранные толком с самого утра волосы. Он остановился за спиной девушки. Она не обернулась. Лист на этюднике перед ней слепил отраженной солнечной белизной. Место Оксаны пустовало. Степан вздохнул. Его затея провалилась с самого начала из-за присутствия посторонних. Оставалось утешаться тем, что здесь, у Илгун-Ты его чувство окрепнет, усилится. Уверенность сделается постоянной, сомнения отступят, и позже он найдет возможность приехать сюда с Викой вдвоем…
Сейчас он смотрел ей в спину и не чувствовал ничего.
– Он мне рассказал, – начал Степан и сбился.
Вика не пошевелилась. Паузу заполняли шелест ветра да плеск воды. Степан с надеждой повертел головой, высматривая вторую художницу – оттянуть ненужный разговор, все это, в общем-то, его не касается, – и вдруг выпалил:
– Ты его любишь?
Девушка вздрогнула и выпрямилась. Потом плечи ее затряслись, но вместо рыданий Степан услышал грубый, злой смех. Она запрокинула голову – волосы рассыпалась по спине неряшливыми прядями – и замолчала разом, как перегоревшая лампочка.
– Послушай, Степа, – сказала Вика, не оборачиваясь, – а я не знаю, как это. Меня никто не учил, ты понимаешь? Родители? Пара деревенских пьяниц: слюнявые поцелуи пополам с перегаром, похабная ругань и такие же похабные слезы в похмельном раскаянии. Милота и няшность…
Она поднялась, пошатнувшись, и обернулась. Лицо было жестким, застывшим и белым, как лист на этюднике, только под глазами угольные тени. Рот – некрасивый, углы дергаются – растягивался в гримасу…
– С пятнадцати лет я живу одна. Смазливая деревенская девочка в большом городе – хреновое сочетание…
– Я…
– Нет уж, погоди, я договорю. – Она заложила прядь волос за ухо характерным жестом, который сейчас выглядел так, словно отбрасывал за спину все возражения. – Обычно тебя просто хотят трахнуть, слегка подпоив. В лучшем случае покормят – хорошо, если не «кислотой», – но и тут логика невеселая: чем больше вложений, тем сильнее должна быть отдача. Так что мой первый сексуальный опыт больше похож на изнасилование, чем на девичью мечту о любви…
Он растерялся. Девушка перед ним походила на Вику, которую он «узнал», не больше, чем черт на младенца: сухие, потрескавшиеся губы, синеватые тени в носогубных складках и лихорадочный блеск глаз.
– При чем здесь любовь, – сказал он и подумал: «Ей плохо. Физически плохо…»
– Откуда мне знать? Я одно поняла: чтобы спать с кем-то, а уж тем более рожать кому-то детей, нужно по крайней мере этого хотеть…
Намек был прозрачным, как вода в Кожухе, не скрывающая жесткое каменистое дно.
Степан скривился.
– Он же просто мудак. Ни ты, ни твой ребенок ему не нужны…
– Я знаю, – сказала Вика. – Но тебе это очков не добавляет, уж извини…
Она сделала движение рукой, похожее на утешительный жест, но Степана не коснулась. Веки покраснели, Вика моргнула и, качнувшись, быстро пошла к палатке…
А до него вдруг дошло, и ясность – та самая, первая – полыхнула остро, аж слезы выступили. Ломило переносье, он ничего не видел, а рот сам собой растягивался в улыбке.
Выходить было мучительно стыдно. Оставаться и ждать – никакой возможности. Волосы на затылке шевелились, озноб скоблил кожу как теркой. Оксана чувствовала за спиной движение, голова вжималась в плечи, словно за секунду то того, как Димкины руки обхватят ее и зажмут рот.
Вот только Димку убили в каком-то безымянном ауле под Гудермесом во вторую Чеченскую и привезли домой в запаянном ящике. А она знала. Теперь знала. Ударной волной Димке размозжило грудь и переломало ключицы. Обломки ребер проткнули кожу. Правый рукав сорвало, и шуршащий подлесок зеленки присыпал его прошлогодней листвой и щепками вместе с оторванной кистью, распухшей и потерявшей форму, будто скомканная красная варежка. Осколком срезало пол-лица, черная кровь запеклась в височной впадине, обломки зубов влажно блестели меж синюшных жгутов челюстных мышц… Она обещала проводить его в армию и не пришла, побоявшись, что вцепится в него и не отпустит. Никогда…
Теперь он стоял за спиной Оксаны, подкравшись, как всегда, неслышно, скалясь и подрагивая от предвкушения…
Оксана пискнула и выскочила на свет.
И подавилась воплем. Степан не ушел. Не побежал за Викой. Не побрел к воде, сломленный унижением. Не сел на камни, спрятав лицо в ладони, сотрясаясь плечами. Нет, он стоял у этюдников, слепо таращась на Оксану, и лыбился во все десны.
У нее закружилась голова, девушка сделала несколько шагов на ватных ногах и остановилась, когда взгляд Степана сфокусировался на ней. Углы рта опустились, темные глаза прояснились, одна бровь приподнялась. Обычный Степан, ровный и флегматичный. Почудилось ей все?
– Ты чего?
Оксана помотала головой, кое-как добрела до этюдника и плюхнулась на стул. Ветер с реки шевелил волосы, гладил прохладной ладонью лоб, стирая испарину. Шелестела бумага… С последнего наброска на Оксану внимательно смотрела пустыми глазницами сморщенная голова в переплетении корней…
– Можно?
Она не слышала, как он подошел. Ну и что, пусть смотрит. С нее достаточно. Домой. Несколько минут Оксана разглядывала свои испачканные ладони, в линии жизни правой залегла рыжая хвоинка. Она колупнула ногтем…
– Что ты в ней нашел? – спросила Оксана. Она хотела поднять голову, обернуться, но взгляд зацепился за Ведьмин палец, который, кажется, наклонился сильнее, словно упругие струи Кожуха подкосили утес окончательно и он вот-вот рухнет, сползет крошащимися обломками в реку, открыв под собой пустоту и черноту. Она не знала Вику. Совсем. Улыбчивая, красивая, склонная к мистике и легкомысленным заявлениям, которые выдавались за эксцентричность, – оболочка, натянутая на изломанный каркас; паутинный кокон, облепивший сухой и мертвый куст. – Извини, я не нарочно подслушала. Просто…
– Я узнал ее.
– Что?! Как это?..
Оксана подняла лицо и прищурилась. Слепило солнце. Он шутит, что ли?
Фигура пожала плечами.
– Похоже на дежавю… Воспоминание о прежней жизни… или будущей. О том, что случится, уже случилось… Как будто я давно врос в нее кровью и узнал родного человека, которого никогда не видел.
Оксана приставила ладонь ко лбу козырьком, пытаясь разглядеть выражение его лица. Нет, ну не хочешь отвечать – не надо. Зачем стебаться?
– Похоже, ты слишком часто здесь бываешь, – пробормотала она, отворачиваясь. – Разве это любовь?
– Я этого не говорил. – В голосе проскользнуло удивление, но только на миг. – И потом, на этот счет есть множество мнений. И все они… правильные.
– То есть?
Ей, по правде говоря, не очень хотелось знать. И разговаривать. Она принялась собирать наброски, небрежно укладывая их в папку. Вряд ли она станет что-либо из этого делать. Жаль только времени, и придется искать другую тему для курсовой…
– Вика ведь не так уж и не права на самом деле…
Оксана закрыла этюдник, осталось сложить его, отнести к машине и по приезде домой выбросить наброски вместе с воспоминаниями о нелепой и жутковатой поездке.
– Спроси у ста человек, что такое любовь, и получишь сто невнятных определений. Прочти сотню книг – и узнаешь те же мысли в огранке изящной словесности, но даже лучшие из них – это просто слова. Слова – не важны. Значение имеют лишь поступки…
Оксана слепо ощупывала пальцами потертую фанерную поверхность этюдника…
– Вот наш замечательный заведующий терапией мечется между людусом и прагмой, между тягой к удовольствиям и разумным расчетом, но спроси ты его о любви, и он скажет, что это всего лишь гормональная целеполагающая мотивация к образованию парных связей. Нельзя сказать однозначно, что он неправ, вот только на деле от его понимания любви остаются вот такие вот Вики…
– А ты?! Что считаешь ты?!!
Она поднялась, заглядывая Степану в лицо близко, в своей обескураживающей манере…
– Я думаю, – сказал он, – все сводится к способности себя отдавать…
Тонкий птичий крик разнесся над водой, отразился эхом, расколовшись о Ведьмин палец, и рассыпался по гребешкам водяной зыби солнечными бликами. Оксана поискала глазами чайку над рекой и по вдруг застывшему лицу Степана поняла, что никаких чаек здесь нет и быть не может.
Кричала Вика.
Она задыхалась от ярости.
Стискивала смешные девчачьи кулаки так, что белели суставы. Злость наполняла сердце легкостью, словно гелий – воздушный шарик. Камень, свалившийся с души там, у дурацкого этюдника, прямо под ноги Степану, больше не давил, и вмятину от него залило ослепительно белой яростью. Горячей, как лужица расплавленного олова, которым она с удовольствием бы залила Степану рот, чтобы не лез куда не просят. Он же заставил ее, просто вынудил оголиться, точно так же, как это сделал тот, первый… Только вместо угроз и уговоров, обещаний, пузырившихся в бокале дешевого шампанского и раскатившихся к утру пыльными катыхами в темные углы холодного номера пригородной гостиницы, прибег к любопытствующему сочувствию, от которого хотелось сбежать не меньше, чем от омерзительной раздвоенности и утраты себя, цельной, размазанной по жесткому сукну дешевого покрывала. По согласию…
Козел!
Ныла поясница, и каждый шаг отзывался колющей болью, которая постепенно охватывала талию обжигающим поясом. Вику трясло от бешенства. Палатка впереди раскачивалась, и осоловелый Сергачев, развалившийся в кресле с банкой пива в руке, походил на пресыщенного удовольствиями скота на палубе собственной яхты: бессмысленный взгляд и брезгливо опущенные углы рта.
Ему было скучно.
Он, конечно, расслышал хруст гальки под ее ногами. Ветер немного утих, и Кия катила волны мягко, почти беззвучно. Зной растекался в воздухе травяной патокой, и облака залипли в небе неподвижно. Вика сбивалась с шага, когда под ноги подворачивались крупные камни, и взмахивала руками, словно марионетка, которую пьяный кукловод дергал за ниточки, не выплывая из уютного беспамятства. У кукловода были тонкие беспокойные пальцы, как у Оксаны, и опухшие полуприкрытые веки Сергачева. Вика закусила губу. Он не собирался на нее смотреть и объясняться не собирался. Для него она уже была в прошлом: измерено, взвешено и… отброшено за ненадобностью. Разбирайтесь сами…
Хлопнул полог палатки, картонная бирка от чайного пакетика глухо постукивала по кружке при малейшем дуновении ветра, пластиковый стаканчик перекатился между тарелками, оставшимися на столе после завтрака, искра солнечного света застряла в капле на прозрачном боку. Виктор не шевелился и дышал ровно.
Это она строила на нем расчет. Она притворялась.
А он ее просто трахал.
Вика открыла рот и выпустила беззвучный крик одним долгим судорожным выдохом. Жилы на шее натянулись струнами, ребра сжимали легкие, выталкивая ярость наружу, и, оказавшись на свободе, она рванулась, заслоняя собою все, как Илгун-Ты заслоняло корявыми ветвями небо за спиной.
«И поэтому у тебя в багажнике “Вепрь” лежит?»
Слово звучало опасно. Коротко, жестко и звонко, будто маслянистый щелчок. Вика прошла под тентом между палатками, мимо Сергачева – кажется, он подобрал ноги, – убыстряя шаг. Огненно-зеленые блики скользили по бокам машины, как языки пламени, выжигавшего ее изнутри. Вика прищурилась и вытянула руки вперед, горячий воздух тек меж пальцев. Она должна что-нибудь сделать прямо сейчас. Ручка багажника обожгла пальцы, она надавила на скобу, потянула дверь.
Ружейного чехла, который она заметила еще в городе, внутри не было. Смятый спальник, аптечка, насос, бухта троса свернулась оранжевым удавом в углу, блестящий и приплюснутый замок багажного ремня сонно приподнял змеиную голову, сверкнул желтой искрой: «Что, подруга, облом?»
Лоб Вики обсыпала испарина, злость и разочарование рвали поясницу. Она выпустила багажную дверь, и та сочувствующе толкнула девушку в плечо, закрываясь. Вика пошатнулась, взгляд застыл на маленькой лопатке с короткой гладкой ручкой и шишкой на конце. «Он опять тебя поимел. – Вика сомкнула холодные пальцы на ручке. – Они оба тебя поимели…»
Черенок горячо пульсировал в кулаке, лакированная поверхность влажно блестела.
«Ты ведь не хотела этого, правда?! А когда не хочешь, остаются следы. Ссадины, даже разрывы…»
Вика вздрогнула. Медленно повернулась через плечо, освобождая дверь. Лопатку она не выпустила. Сухо щелкнул замок. Жаркое марево качалось перед глазами, за текучим воздухом шевелились зеленые пятна, придавленные ватной и бледной синевой.
– Эй, – позвал неуверенный голос Виктора.
Она втянула голову в плечи и, прижимая лопатку к животу, пошла к походному туалету.
«Такой заботливый… – Грубая усмешка рвала рот. – Все продумал. Кроме этого…»
Голова горела, кожа на предплечьях пошла мурашками, бедра сжимались, и колени глухо ударялись друг о друга на каждом шаге.
«Тебе и говорить-то ничего не надо будет, только молчать и плакать. А они пусть рассказывают. В крохотных безликих кабинетах с решетками на окнах, где от драного линолеума воняет дезинфекцией, а стулья намертво втиснуты между столами или вовсе прикручены к полу; поют хмурым мужикам, смахивающим на бандитов; скучающим, сонным, с опухшими лицами; отвечающим на звонки, беспрестанно сменяющим друг друга; перебирающим листки экспертиз и бланки протоколов. Рассказывают про Илгун-Ты и Ведьмин палец, зачем было столько алкоголя, кто сколько выпил, кто где спал и с кем, зачем брали с собой оружие, зачем понадобилось ехать так далеко; что стало причиной к самонанесению, по вашим заявлениям, гражданкой Гуминой травм и повреждений столь интимного характера…»
Поясницу словно полоснули ножом. Вика выронила лопатку, судорожно вдохнула, ноги подкосились. Боль и страх рванулись к горлу, все закружилось, каменный берег встал на дыбы и понесся на Вику многотонной фурой. Ее жалобный крик взлетел над Кией и заглушил звон стали о камень.
Оксана не спрашивала, а он на секунду почувствовал себя голым.
Степан не просто часто бывал в устье Кожуха. Он был уверен, что родился здесь, у Ведьминого пальца, возможно, прямо там – в корнях Илгун-Ты, – под рассохшейся кровлей. В его свидетельстве о рождении в графе «мать» стоял прочерк, потому что женщина, из чрева которой он появился на свет, была носителем Бурхана, охраняющего Мировое древо, и последней – действительно последней, но не той, о которой он рассказывал, – Олман-Ма-Тай.
Нелепая уверенность, в которую прекрасно укладывались все двадцать с небольшим лет его сиротской жизни вместе с пропавшим невесть куда отцом, Ландурой и ее сказками, прозвищем Кельчет-И-Тек и способностями диагноста, которые нельзя было объяснить ни медицинскими знаниями, ни опытом практикующего врача. Тихое помешательство, старательно выстроенное кирпичик за кирпичиком, как дорожка, в конце которой его ожидало что-то, чего он не понимал.
Пока.
Он не испытывал неловкость из-за того, что все, включая Вику, решили, что он в нее влюблен. Его это даже устраивало. По-настоящему беспокоили только известные причины проникновения Бурхана в духовное тело человека: осквернение священных мест или кладбищ, тяжелое потрясение при изнасиловании, жестокое избиение, катастрофа или другая страшная трагедия.
Научить было некому.
Шаманские практики тельмучин старательно обходили любые, даже самые отдаленные возможности контакта с Бурханом, могучей, неукротимой сущностью, вполне способной откликнуться на неосторожное камлание или призыв, что не сулило заклинателю ничего хорошего. Бурхан обладал собственной волей, не подчиненной ни Унгмару, ни Кельчету, и был связан лишь основой миропорядка, сохраняющей свет во тьме и тьму в свете.
Степан брел на ощупь, одержимый своей навязчивой убежденностью и ведомый чувством «узнавания» – ослепительной вспышкой, оставляющей на выжженной сетчатке внутреннего глаза багровые прожилки кровных связей, которые говорили о любви не больше, чем остатки плаценты и пуповины – о духовной связи матери и ребенка.
Да, Вика была не единственной.
Старшая медсестра приемного покоя третьей городской больницы, где он проходил практику после двух лет обучения в медицинском университете, поехала с ним в устье Кожуха без вопросов. «На природу» – ей было достаточно. Тридцатидвухлетняя замужняя женщина не очень понимала, что с ней происходит. Степан – немногим больше. Он не помнил ее имени, да и не хотел вспоминать. У него уже была «Нива», не «шевик» – короткая инжекторная версия старого доброго ВАЗ-2121, – которую он с трудом мог вести из-за нахлынувшего обморочного «узнавания»…
Ему не пришлось долго терзаться вопросом «а что дальше?».
Под Илгун-Ты она повела себя так, словно хотела, чтобы Бурхан вселился в него.
Они совокуплялись неистово, рыча, как животные, и царапая друг друга. Отсветы костра скользили по ее влажной от пота коже юркими саламандрами. Она извивалась под ним, но внутри была горячей и сухой, как песок в пустыне, пока не ударила его по лицу и замерла в ожидании. В глубине зрачков шевелились бездны. Она замахнулась снова. Ошеломленный, он перехватил ее руку, которую она тут же притянула к себе, положив его ладонь на шею, сжала, бешено толкая тазом навстречу. Лицо ее плыло и плавилось, меняя очертания, шире становились скулы, менялся разрез глаз, мягко очерченные надбровные дуги проступили упругими валиками, мокрые волосы липли к вискам и шевелились, будто змеи. Степан изо всех сил прижимал к земле бьющееся тело, когда она вдруг пролилась горячо, маслянисто, а из перекошенного рта с почерневшими губами вырвался торжествующий сиплый крик.
Содрогаясь от чудовищной отдачи, он кончил, словно расстрелял измочаленное тело короткой очередью.
Нити, как ему казалось еще несколько часов назад, накрепко связывающие их, истончались и рвались старой пыльной паутиной. Остывали тела, испарина становилась холодной, похожей на предсмертный пот. Он испытывал мучительный стыд и ужас, будто Эдип. Женщина на смятых покрывалах казалась Сфинксом, загадки которого он не разгадал. Пахло потом, спермой и отчего-то кровью. Холодно. Смертно.
Выстрелило полено в костре, угольки отлетели в сторону и тихо рдели в темноте злыми глазками. Степан слышал чужое дыхание рядом и не мог пошевелиться. Саднила прокушенная губа, кровь потихоньку скапливалась во рту. От «узнавания» осталась глубокая дыра, словно что-то вырвали из нутра с корнем, длинным, ветвистым, как корни Илгун-Ты. И тревожно-испуганный взгляд женщины, которой приходилось (приходилось не раз, это же ясно) изменять мужу, чтобы погасить жар неудовлетворенности от привычного домашнего секса, пресного и постылого, эту пустоту заполнить не мог. Он ошибся. Его чувство оказалось обманом.
Какое-то время он жил с этим, будто с дополнительной системой сосудов в теле, пустой и пересохшей, как арыки в заброшенном ауле. Пока не появилась Вика. Девчонка с эзотерической мечтательностью, эльфийскими ушками и характерным жестом, которым она закладывала за них непослушные, перетравленные готскими красками пряди волос. Ее близость пролилась по его пересохшим руслам мощным кровяным потоком, заполнила до краев и наполнила жизнью увядшие надежды. Все, что ему потребовалось сделать, – привезти девчонку сюда, чтобы она провела ночь, одну ночь под ветвистым кровом Илгун-Ты.
И все.
Ни камланий, ни обрядов, ни жертв, ни подношений, ни молитв, ни насилия. Бурхан уже вселился в нее. Незадачливого ухажера отшивал другой человек. Вернее, уже не совсем человек, но это не важно. Важно, что он получит все ответы о себе: почему, зачем, как, для чего. Получит от существа, плотью от плоти которого не является, но духом…
Вика приподнялась на локтях, и ее вырвало.
Подбежавший на крик Сергачев бестолково топтался в метре от девушки. Она тяжело перевернулась на спину. Нити рвоты запачкали щеку, волосы прилипли к уголку рта.
– Эй, ты чего?
Спьяну мысли ворочались с трудом, реакции никакой.
Девчонка не ответила. Лоб покрывала испарина, плечи вздрагивали, ее трясло. Она согнула ноги в коленях и уронила их набок. Руки прижались к животу. Совсем как в его сне.
«Зачем ты нас убил?»
Виктор осоловело моргнул, отступил на шаг – и вовремя. Мимо, уже падая на колени, скрежеща галькой, пронесся Степан. Пыли не было, песок под галькой – сырой, черный – не взвился, словно уже напитался не то речной водой, не то кровью из его сна.
– Вика! – услышал он. – Смотри на меня! На меня смотри! Что?!
Он цапнул ее за запястье, нащупывая пульс.
– Болит…
Она едва успела повернуть голову набок, и ее снова вырвало. Лицо посерело, носогубный треугольник отливал белым. Степан стирал желто-зеленые потеки со щеки.
– Живот?!
Солнце, перевалившее за полдень, многократно отражалось в бисеринках пота на лбу. Взгляд Вики блуждал, пока не уперся в Сергачева, губы зашевелились.
– Вика! – Подбежала Оксана. Ее возглас и тяжелое дыхание заглушили слова.
«Зачем ты нас убил?!»
Виктор отступил еще на шаг.
– Что?! – Степан наклонился.
Вика подняла руку, дрожащий палец ткнул в сторону Сергачева, а потом, в тишине, нарушаемой лишь сиплыми вдохами Оксаны и плеском воды, он услышал:
– Это он. Он сделал…
Все выпитое за утро и день подкатило к горлу кислым бурлящим комком. Степан повернул к нему лицо, белое, бешеное. Радужка – как два кусочка угля в голове снеговика.
– Я… – Сергачев сглотнул, губы дернулись улыбнуться и обвисли.
Степан выпустил руку Вики и разогнулся. Пальцы, испачканные рвотой, шевелились, как у Оксаны: по-паучьи, ищуще.
– Что ты сделал?!
– Я… – Виктор безуспешно боролся с волной слабости, страх пробежал вдоль позвоночника ручейком пота. – Я ничего…
Он пропустил бросок Степана. Веки только сомкнулись один раз, а тот уже висел на Сергачеве, сминая в горстях нагрудные карманы рубахи. Вскрикнула Оксана. Виктор ухватил запястья нападавшего, ворот давил шею, а потом перед глазами взорвалось, хрустнуло, и болью ударило в затылок. Его отпустили тут же. Перед глазами плыло и кружилось, на губы, подбородок полилось: горячо, солоно. Жутко слезились глаза. Он отплевывался кровью из сломанного носа. Ноги подгибались, Сергачева шатало, и, когда мозг перестал бултыхаться в черепе, словно желток в яйце, он сообразил, что Степан попросту боднул его.
Он ждал новых ударов, но в глазах прояснилось.
Смятая упаковка мифепристона, желто-зеленая, как Викина рвота, лежала в ладони Степана на остатках левого нагрудного кармана его рубахи. Сергачев несмело потрогал прореху против сердца, а потом Степан разорвал упаковку и вытряхнул на свет блестящий стандарт-блистер. Пустой.
Таблеток не было. Виктор открыл рот, глаза полезли из орбит. Тошнотворный ком ухнул вниз, в желудок, а слова ринулись к горлу, столпились, забили рот вместе с кровью.
Тихо постанывала Вика.
– Знаете, доктор, – произнес Степан, глядя Сергачеву в лицо жестко, будто пощечинами хлестал наотмашь. – А ведь больше вас так называть не будут…
Виктор в очередной раз сплюнул кровавые сгустки и набрал в грудь больше воздуха, но Степан уже отвернулся…
Мысли скакали, как жабы на болоте.
Побочные эффекты мифепристона он помнил плохо, да и противопоказания – едва-едва. Инструкции в коробке не было. Черт! Если он дал ей таблетки, надо немедленно ехать до первой больницы… Пульс слабый, наполнение плохое… Рвота, боли в животе, кожа холодная… Лихорадка, испарина… Мифепристон с осторожностью применяют у астматиков и вообще с обструктивными болезнями легких… у курящих женщин после тридцати пяти… Дьявол! Не то.
– Что с ней?
Оксана задышала над плечом. Он отмахнулся.
– Вика, – позвал он. – Вика, он давал тебе что-нибудь?
У нее задрожали ресницы, лицо скривилось.
Надо ехать, надо… Воспаления половых органов… Гиперчувствительность?.. Почечная недостаточность?
– Вика, ты в туалет сегодня ходила по-малому? Сколько раз? Вика?!
Но отечности нет. Тошнота и рвота могут быть при уремии. Гиперкалиемия? Пульс слабый, но ровный, аритмии нет. И все же интоксикация… явная.
– Оксана, неси аптечку. Она в багажнике…
А если надпочечники?! Гидрокортизон нужен, внутривенно, сотню. И капать физраствором. И снова кортизон, через сутки, еще сотню, а то и двести. Кардиомониторинг постоянно… Да, может быть. Надпочечники. Но тогда плохо…
– Вот.
Оксана что-то совала в руки. Зачем? Аптечка – это нервное. Лабораторию из нее не развернешь, а без точной диагностики и немедленной терапии быстро наступит шок и произойдет кровоизлияние в надпочечники. Перемещать ее нельзя: строгий покой, горизонтальное положение… Пульс участился, в нитку, кожа липкая и холодная, похоже, давление ни к черту… Она сейчас слабей котенка…
– Вика, – позвал он.
Не отвечает, глаза закрыты. Степан приподнял веко: зрачок расширен, но на свет реагирует, взгляд блуждающий, без фокуса – сознание нарушено. Думай, коновал! Ведь что-то же ты можешь сделать! В голове гудело и ухало, у самого пальцы ледяные. Этого не может быть сейчас! Особенно сейчас…
Идиот!
– Оксана, сумку мою быстро! На водительском…
У него же преднизолон есть! И антишоковое! Захрустела галька, за спиной захлопали дверьми. Степан надорвал рукав спортивной курки Вики и с хрустом, раздирая ткань по шву, обнажил бледную руку. Из аптечки достал жгут, быстро наложил на предплечье, похлопал по сгибу. Вены бледные и тонкие, как нити, едва проступили…
Рядом плюхнулась сумка. Степан дернул за молнию, запустил руку внутрь, подал Оксане.
– Открывай. – Закатал рукава, подставил ладони. – Лей!
Вытер полотенцем.
– Вытряхивай все…
На гальку посыпалось разноцветьем коробок и бинтами. «Мезатон»… Инъекцию делал подкожно, в обнаженный красным топом живот. Прижал ваткой, отбрасывая шприц. Что там с венами?
– Вскрывай! – Он перебросил упаковку Оксане.
Мимоходом отметил, как сноровисто, без суеты она надрывает полупрозрачный блистер, аккуратно извлекает шприц, пальцы твердые, ловкие. Он сломал ампулу с преднизолоном. Приготовил укол. Вновь пошлепал по локтевому сгибу, ни черта толком… Ладно, некогда. В вену попал с первого раза, медленно вдавил поршень. Все! Сорвал жгут… Сейчас все из машины выкинуть, оставить только водительское сиденье, накидать спальников поровнее… И капельницу можно, физраствор есть. Хуже не будет. Оксану непременно с собой, присмотрит…
У Вики в уголке глаза набухла слеза. Нос заострился, тени на щеках легли глубже. Разом запали виски. Она вытянулась в струнку – он видел, когда люди вот так вот вытягиваются, окончательно, без возврата, – выдохнула.
И остановилась.
Пульса не было. Всхлипнула Оксана, в отдалении бормотал Кожух. Ветер шевельнул волосы надо лбом Вики, облака тенями ползли по ее лицу. И его сердце продолжало биться, сильно и ровно, толкая по телу то, что было в нем от несчастливой, склонной к мистике деревенской девчушки и его собственной неведомой матери, но уже неживое, остывающее и ядовитое, как некроз.
Когда Степан начал делать массаж сердца, Виктор отступил за машину, а потом – боком, боком, по-крабьи – перекатился к палатке. Кровь унялась, но ощущение, что у него вместо носа выросла килограммовая свекла, клонило голову к земле. Начали заплывать глаза…
Значит, все это был не сон. Вернее, не все – сон. Он действительно растолок таблетки, но как умудрился подсунуть их Вике – решительно не помнил. Но это теперь не важно. Он нащупал в складках спальника карабин. Надо выбираться. Черт его дернул тащиться в магазин в той деревеньке?! К старику вязаться?! Вспомнят ведь. Все вспомнят. Навороченную внедорожными ништяками «Ниву» вспомнят, девок и высокого симпатичного балагура в клетчатой ковбойке…
«Хау! Дерсу Узала! Белку в глаз бил, однако!»
– Дыши, Вика! Дыши!..
Сергачев прижал к себе «Вепря». Как в кино, ей-богу! Тяжесть оружия убеждала: нет, все взаправду, по-настоящему, доктор.
«А ведь больше тебя так называть не будут…»
Нестерпимо стало себя жаль. Как же так все запуталось-то? Отличное место в клинике, хорошие перспективы и на работу, и на жизнь… Необременительную работу и обеспеченную жизнь. Туго накрахмаленный халат, и обязательный чай от сестрички, и лимон, нарезанный аккуратными дольками. От сестрички тоже вкусно пахнет и чисто, и под халатом у нее ничего нет, кроме всегдашней готовности, бестягостной, без особых претензий, в рамках, так сказать, служебных обязанностей, но за отдельные привилегии, для него пустяковые. Все просто и ясно: дофамин, серотонин…
Ничего этого теперь не будет.
И даже петтинга с Кариной не будет…
Он покатал внутри спальника оставшиеся патроны. Он же ничего не делал! Он не давал этой дуре никаких таблеток! Когда?! Ну, вытряхнул их из блистера по пьяни, может быть, даже растолок, но давать – нет! Не было этого… Она умерла от чего-то другого, от другого!
У патронов были скользкие бока. Не маслянистые, а именно скользкие и жирные, какими бывают некоторые виды пластика. Они глухо перестукивались под плотной тканью: «Докажи, докажи, до-ка-жи!»
Виктор вздохнул, кое-как натянул ветровку, бумажник с водительским удостоверением положил во внутренний карман. Сначала нужно еще добраться до мест, где тебя станут слушать. Слушать и разбираться. Где можно подключить связи, позвонить, заплатить, в конце концов… Пока снаружи только тараканий царь с мертвой возлюбленной на руках под деревом Истины и испуганная девчонка-художница с бурным воображением.
Но выходить надо…
Солнечный зайчик сидел на капоте «Нивы», пуская слепящие лучики. Сергачев, держа карабин наперевес, осторожно обошел машину спереди, вытягивая шею. Вика лежала там же и в той же позе, только голова запрокинута: ну да, он же ей вентиляцию делал, наверное… Смятым комком поодаль валялась сумка, разноцветным конфетти разбросаны коробочки с лекарствами, пакеты, бинты. Резиновый жгут свернулся дохлой змеей прямо на камнях, нагретых солнцем. Степан сидел на коленях рядом с трупом и таращился на свои руки. Оксана сгорбилась в сторонке и беззвучно плакала.
Воздух тек в легкие, густой, как сметана. Сергачев навалился грудью, ноги не гнулись, под подошвой хрустнуло. Степан поднял голову.
– Что, Витя, надумал-таки пострелять?
Узкогубый рот перекосило, словно топором рубанули. Оксана охнула.
– Послушай, послушай, – заговорил Сергачев. – Я ей ничего не давал, понял?! Понятия не имею, что там с ней случилось…
– Конечно, – отозвался Степан, отводя руку за спину и кренясь. – Ну разумеется…
– Мы должны ехать в город, сейчас же… Там разберутся…
– Ну да…
Он что-то взял там, за спиной. Звук скребущего по камням металла насторожил Сергачева, и нож на поясе – в чехле камуфляжной окраски – притягивал взгляд. Щипало заплывшие глаза, вспотели ладони, карабин в руках сделался скользким, и мокрый палец все никак не мог толком упереться в планку предохранителя.
– Мы поедем. – Степан поднялся на одно колено. – Только сначала…
В опущенной руке Виктор увидел лопатку, ту самую, которую зачем-то взяла Вика, перед тем как…
– …ты отдашь мне оружие, – закончил Степан и встал.
Он двинулся в обход Вики прямо на Виктора.
– Не, не, не… – Сергачев хотел покачать головой, но воображаемая свекла вместо носа превратила простое движение в американские горки, перед глазами все закачалось, понеслось: облачное небо, поросший пихтами берег, галечная коса и тальник, моргающий светлой изнанкой острых как бритва лезвий. Степан в этом мельтешении двигался рывками, попадая в размытый фокус, будто освещался стробоскопической вспышкой. Ближе. Еще ближе…
Закричала Оксана. Виктор дернулся на крик. Большой палец сорвал-таки предохранитель. Степан с перекошенным лицом озарился новой вспышкой. Совсем рядом. Он прыгнул. Сергачев рванул спуск. В руках дернулось, грохнуло. Кисло и дымно запахло порохом. Степана ударило и отбросило назад, лицом вниз. Лязгнула о камень лопатка. Носы ботинок вспахали галечный берег. Тело замерло в ногах Вики. У правого бедра растекалась черно-красная лужица…
Частый чавкающий хруст просочился сквозь эхо выстрела, застрявшее в голове.
Сергачев вскинул приклад к плечу, повел стволом.
Оксана, запрокинув голову, словно олениха, мчалась по косе в сторону заводи. Виктор положил палец на спусковую скобу. Помедлил несколько секунд. Как же все так запуталось, а? Потом поймал в прицел скачущую фигурку и между двумя ударами сердца прошептал: «Двадцать два»…
Выстрелов не услышал, только дважды толкнуло в плечо.
Кофта на боку Оксаны взорвалась клочками, брызнула каплями. Тело швырнуло ничком…
– Ехать надо, – пробормотал Сергачев белыми губами и лизнул запекшуюся кровь.
Потом всхлипнул, медленно осел на камни и сунул дымный ствол в рот…
– Оксана. Оксана!
Солнце цеплялось за Ведьмин палец умирающими лучами, но еще слишком яркими. Она прикрыла глаза рукой, слабой и вялой, как пустой пожарный рукав у кабинета истории искусства. И такой же тяжелой. Правый бок онемел, юркие червячки щекотно копошились под кожей. Ее подташнивало.
– Оксана.
Она повернулась на голос.
Серая маска с грязными ручейками пота на щеках склонилась над ней. Безгубая щель рта, черно-раскосые прорези глаз над блестящими скулами, узкий подбородок с пучком щетины. Степан. На себя не похож. Наверное, потому, что мертвый.
Их обоих застрелили из-за того, что Вика умерла…
Легкие вдруг сжались, затряслась челюсть. Оксана уронила руку, бешено вращая глазами, и попыталась сесть.
– Тихо, тихо… Он угнал машину… Тихо, его здесь нет…
Она не верила, не могла понять глухой речитатив: «Его нет… нет здесь…» Слабо отбивалась от рук, – он выстрелит! он же сейчас выстрелит! – удерживающих ее, едва замечала, что червячки в боку вспухли колючими ежами, а тело справа вообще казалось чужим и отдельным, словно под ребра примотали черствый батон. Потом диафрагма задергалась, протяжный всхлип вырвался из перекошенного рта, сменившись беззвучным плачем, только слезы быстро срывались с мокрых ресниц. Оксана обмякла. Переплетение ветвей Илгун-Ты на фоне закатного неба – как пятно Роршаха. Первое, что приходило в голову, – смерть.
Ежи нехотя сдувались, но в груди горело, будто она еще бежала неуклюже, оступаясь в рыхлой гальке, и ноги наливались тяжестью, как в дурном сне.
– Пей…
Край кружки коснулся рта, холодная вода обожгла зубы и небо, полилась на подбородок…
Она закашлялась. Кружилась голова…
Осторожный шорох, судорожный выдох сквозь зубы, и наступила тишина. Стал слышен плеск воды, шепот тальника. Одну щеку грело, подсыхающие слезы тянули кожу, галька больно давила на лопатки и затылок. Под веками плавали красные круги.
– Послушай. – Голос Степана доносился от земли, глухо. – Помощи нам ждать неоткуда. Связи нет. Пойдешь сплавом вниз по течению…
Оксана повернула голову и открыла глаза.
Степан лежал на спине, валетом к ней, и первое, что она увидела, – бедро, перетянутое ремнем; рваная штанина в опаленных клочках, заляпанная кровью и набухшая алым повязка. К горлу подступил горький комок…
– Рана у тебя неопасная, основной заряд ушел в сторону…
– Нет…
– Что мог – я сделал, но этого недостаточно…
– Я не могу, нет. Нет! Каким сплавом?! Одна…
Степан грубо ухватил ее за колено, сдавил.
– Помолчи!
Она вздрогнула, и он убрал руку. Помолчал.
– Извини… Слушай. Я не знаю, почему он нас не добил, но он может и опомниться. И крови много. Запах. Рано или поздно из тайги кто-то на него выйдет…
– Ты же говорил…
– Говорил, но кровь – слишком большое искушение… Нам повезло еще, я всегда разгружаю экспедиционник: стойки жалко…
– Что?
– А? А, нет, ничего… Возьмешь телефоны, свой и мой, пробуй звонить. Какая тут зона покрытия, я не знаю, может, через километр сигнал будет проходить, а может, придется идти до самых Узелков…
– Чего?
– Деревни, в которой мы останавливались. Там паромная переправа – не пропустишь. Сплавом идти туда сутки. Долго, но грести не советую: воспалится рана. Ты меня слышишь?!..
– Да…
– Сплав ерундовый, течение несильное, порогов нет. Плавника тоже. В худшем случае может вынести на излучине к берегу. Старайся держаться основного русла, но даже если заснешь – не страшно. Темноты тоже не бойся. Судоходства нет, моторку услышишь издалека: кричи, зажги фонарь, что-нибудь… Помогут. Повезет – встретишь рыбаков. Расскажешь, что да как… Получится дозвониться до полиции – направь сюда, в устье Кожуха. Скажешь, от Узелков на Верх-Чемулу и далее на Кирчановск по трассе сто девять может двигаться автомобиль «Шевроле-Нива» – запомни номер – с вооруженным преступником за рулем… Сергачев Виктор Павлович… Хотя и машину, и карабин он, скорее всего, бросит… Нет, не знаю… Здравого смысла в его поступках немного, предугадывать бесполезно…
Оксана всхлипнула.
– Зачем он…
– Не думай об этом…
Она едва не рассмеялась. Думать! Разве она может думать?! Она поехала на пленэр с подружкой и двумя взрослыми людьми. Не случайными, не гопниками – знакомыми врачами областной больницы. А теперь лежит на берегу с простреленным боком, а Вика умерла. Виктор что-то сделал, и она умерла, а потом…
– Я боюсь…
– Это не поможет…
– Но я не хочу одна! Ты…
– Нет, я не могу. Я ее не оставлю… здесь, а лодка мала…
Степан помолчал немного.
– У меня бедро разворочено, – сказал он глухо. – Очевидно, трещина в кости и перебита артерия. Ослаблю ремень – умру в течение нескольких минут. Не буду ослаблять, хоть на чуть-чуть, каждые час-полтора – начнется некроз тканей. Впрочем, угроза сепсиса остается в любом случае. Нужна экстренная помощь в стационаре… Хочешь плыть в перегруженной надувной лодке с трупом и почти мертвецом, что очень скоро станет заходиться в бреду?.. Я себя наколол всякой всячиной, конечно, но…
Степан сдавленно хохотнул и закашлялся.
– Много очков мне это не добавило, – сказал он, отплевавшись. – И хватит болтать! Лодка сама не накачается…
Он не стал ждать, пока надувнушка скроется за поворотом. Слишком долго. Времени почти не осталось. Быстро сорвал с себя рубаху. На внутренней стороне предплечий, у локтей – фиолетовые пятна. Степан смял багрово-синий трицепс, сразу под рукавом майки, подождал, пока не выступит бледным, белокожим – усилие выдавливало мертвую кровь из сосудов, – отпустил. Пять часов Вика лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела. На лопатках, ягодицах, задней поверхности бедер у нее – то же самое.
Сумерки густели, словно в воздухе разливали чернила. Ветерок трепал тенты на палатках. Взрытая колея от колес «Нивы» огибала лагерь двойным рвом и тонула в густой тени раньше, чем ныряла в заводь. Странно, что Виктор угадал брод…
Степан перевалился на живот и пополз к Вике.
Мертвая кровь свинцовой дробью колыхалась в локтях, правое колено бороздило гравий, левый ботинок вытянутой ноги вспахивал берег. Ферменты выгрызали клеточные мембраны, жидкости тянуло к земле. Ньютон был счастливым дядькой, ему только яблоко на голову упало. Закона, по которому живое уподобляется мертвому, он не открыл…
Мысли путались. Если это вообще мысли. Аутолиз идет полным ходом. Клетки мозга, содержащего много воды, разрушаются в первую очередь. Печень тоже, но с этим он как-нибудь смирится. Моргать стало тяжело, занемела челюсть, и плохо крутится шея. Филаментные белки застывают в одном положении. Черт, роговица сохнет… Он ощупывал камни перед собой почти вслепую. Пальцы натыкались на коробочки бесполезных лекарств, шуршащие упаковки, тугие валики стерильных бинтов и отбрасывали…
Лицо Вики смутно белело.
Он не ошибся. Никак не думал, что настолько. Глупо. Глупо забывать, что у каждой медали две стороны, а у его избирательной эмпатии может оказаться побочный эффект: смерть наживую. Степан хрипло рассмеялся, воздух из легких карканьем вырывался сквозь немеющую гортань. Странно. Сердце еще бьется, основные рефлексы не угнетены, но суставы уже теряют подвижность, деревенеют мышцы…
Сколько это еще будет продолжаться? Во что он превратится?
Кто знает…
Кто знает?!
Ветер в темноте зашумел, призывно застучало ветвями Илгун-Ты. Избушку в корнях было уже не разглядеть, лишь явственно чернел дверной проем.
Степан приподнялся на руках, озираясь. Идти он не сможет, нести Вику – тем более. Остается одно: ползти и тащить волоком тело на чем-то вроде… Вот! Отстегнутый и аккуратно сложенный с утра полог от тамбура палатки: двойная пропитка, полиэфирное волокно… Он провозился минуты две, расстилая у тела полотнище. Голый живот Вики, к которому он прикоснулся, перекатывая скованное окоченением тело на ткань, казался теплым. Обман. Еще, возможно, под мышками или в паху… Нет, это его собственные руки холодны, как вода в Кие. Степан завязал узлом края полога над головой девушки. Переполз в ноги, ухватил углы, примерился, потянул…
Да, небыстро.
Он потащил тело по прямой, ногами вперед, прихватив у палатки подвернувшийся под руку фонарь. Плохо гнулась неповрежденная нога. Присвистывала по гальке ткань палатки, тальник шелестел в темноте, хрустели камни под каблуком, мелкая волна плескала на берег тихо, невидимо. Сырость плыла по-над берегом, постепенно пропитывая все вокруг. Эскизы Оксаны, на которые он натолкнулся, отяжелели, как лоскуты мертвой татуированной кожи: человекозвери, зверолюди, фантастическое нагромождение линий и переплетение штрихов; безглазая голова с распахнутым ртом под нахлобученной изломанной крышей. Пахло мокрым песком и углем…
Степан посветил фонарем вперед. Уже близко. Мох на стене сруба шевелился, провал двери казался шире. Опавшие иглы торчали между камнями, словно мертвая трава, залитая запекшейся кровью; застревали между пальцами. Подтягиваясь на локте, он непроизвольно сжимал ладонь в кулак, ломая сухой рыжий тлен и почти не чувствуя уколов. Над головой, во тьме скрипело и перестукивалось. В проеме избушки покачивался полог из темноты…
Он сомкнулся за ними беззвучно, колыхнувшись затихающими кругами, замер, как замирает стоячая вода, забывая об упавшем камне навсегда. Степан полз от входа, пока не уперся плечом в стену, и отпустил волокушу. Пальцы остались скрюченными. Он их не видел, не чувствовал. Просто умирающий мозг запомнил это ощущение – зажатый в горсти комок ткани – и других не получил. Запах земли и хвои, мха и плесени стал сильнее…
Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания; нестройный, шепчущий сквозь время хор призрачных голосов, скользящий в разорванных струнах надежд и упований. Они были тут, в темноте, свисая гроздьями, пучками, переплетаясь плотной паутиной из бесцветных тряпиц, плетеных веревок, шнурков, сморщенных ремешков, клочков пыльной шерсти, сваленных в невесомые и бесцветные нити, чьи концы чутко шевелились в воздухе, потревоженном их вторжением. Ему не нужно было зажигать фонарь, чтобы увидеть бесстыдно голые корни, бледно-желтые, словно кривые ножки огромных поганок, источающих ядовитый грибной запах…
Зачем он здесь? Он не помнил. Все, что казалось ясным, – двадцать, тридцать минут назад? – исчезло. Распалось разрушенными нейронными связями, переварилось ферментами и смешалось в бессмысленную жижу, постепенно заполняющую черепной свод, по закону, согласно которому со смертью близкого человека умираешь и сам.
Степан зажег фонарь. Воздух засветился. Шевелящиеся тени заметались по мшистым стенам. Подношения раскачивались. Голые корни отливали слоновой костью. Тело Вики, прикрытое складками палаточного полога, шевельнулось. Он замер, сдерживая слабое дыхание. Нет, показалось. Что-то с глазами, хотя роговица живет еще семьдесят два часа после остановки сердца. В свете фонаря бескровное лицо девушки отливало серебром…
Разве он любил ее?
Какая теперь разница? Ее или женщину, родившую его на свет. Любил со всей силой нерастраченной сыновней привязанности и копившейся год за годом ненависти брошенного ребенка…
Так или иначе, все свелось к способности отдавать… Хотя бы и жизнь. Толку, правда, немного…
Рот скривился в усмешке и застыл.
Может, надо попросить? Дотронуться до белых костяных змей, сжать волокнистые хвосты умирающими пальцами и пустить оставшуюся искру под корявую кожу до самой последней иглы, царапающей небо. Попросить и слушать, слушать…
«Не проси много, твое желание может исполниться».
Голос отца состарился, как надтреснутый шепот тельмучина в Узелках, но звучал так же непреклонно и окончательно, как в последний раз. Эхо замерло в неподвижном воздухе – плотно, тяжело, – бери, режь его на куски, руби. Пальцы, почти потерявшие чувствительность, нащупали на поясе чехол со складным ножом. Не-е-е-т, не рубить… Ему тоже надо сделать подношение. В его теле осталось так мало жизни, что он запросто может не услышать ответ. Это должно быть что-то посерьезнее обрывка полотна, он же не удачи в охоте хочет…
«Не проси много…»
К черту! Искалеченную ногу он не чувствовал совсем. Остальное тело казалось чужим, отдельным от потока остывающего сознания и едва реагировало на команды. Степан опустил взгляд, выцарапывая нож из чехла, и… оторопело уставился на нелепый, чудовищно-гротескный бугор в паху.
Лезвие выскочило из рукоятки с маслянистым щелчком.
Нет, это не игра света и теней. Это…
Степан вспорол пояс штанов. Камуфляжная ткань пошла с хрустом, прорехой до середины бедра… Он сталкивался с подобным. Да, доктор, встречал… Это, конечно, не эрекция. Спастическое сокращение седалищно-кавернозных мышц, непосредственно переходящее в трупное окоченение… Чаще всего у лиц в реактивном состоянии. Как у него…
Через пару недель, когда гнилостные газы соберутся в лакунах пещеристых тел, – все будет выглядеть еще хуже. Или нелепей.
Мутная слеза выкатилась на щеку. В сырых тенях зашевелились ленты, качнулись ремешки, щелкнули бусы. Степан завалился набок и пополз обратно к Вике. Луч фонаря метался по сторонам, выстукивая на обнаженных корнях рваный ритм. В полосы света сыпались кусочки коры и слюдяно поблескивали. Главное, не просить много – нитка холодной слюны тянулась к подбородку, – ровно столько, чтобы хватило наказать…
Он принялся срезать одежду с тела, стараясь не смотреть на расплывшиеся полушария грудей с торчащими черными сосками, голубоватую кожу в паутине багровых вен; не замечать лиловых пятен на предплечьях и бедрах; синеву под ободранным лаком ногтей и холодный белый блеск под едва сомкнутыми веками. Она следила за ним сквозь ресницы с неряшливыми комочками туши. Углы бледного рта прятали скверную улыбку.
Воздух в хижине загустел, в прорехи крыши сочилась темнота. Мох на стенах шевелился, дрожали нитяные волоски на белесых корнях. Степан не чувствовал своего дыхания. Какие-то слова рвались из горла, потерявшего способность вытолкнуть их рта, и темноту вспарывало сдавленное мычание. Скрипели венцы сруба, на голый живот Вики сыпалась труха, которую он безотчетно смахивал деревянной ладонью… Все. Только не останавливайся, не думай, не останавливайся… Степан быстро сделал два длинных надреза на своем бедре. Кровь едва выступила, черная, вязкая. Боли почти не было. Он чиркнул два раза поперек, подцепил острием ножа полоску кожи, ухватил пальцами. Ямка стремительно наполнилась кровью, струйка роняла капли в черную хвою. Степан рванул кусок кожи вверх, обнажая трепещущее мясо…
Его подношение. Слезы текли быстрее: не то от боли, которую он не чувствовал, не то от предстоящего ужаса. Глаза почти ничего не видели. Свет фонаря слабел с каждой секундой.
Он махнул рукой, захлестывая ближайший корень мокрой кровяной петлей, желтеющей остатками жировой ткани. Отпустил, с удовлетворением наблюдая, как его жертва втягивается в общее мерное раскачивание, шевеление, дрожь… и навалился на труп, глухо мыча проклятия вперемешку с мольбами.
Темнота обступила, нависла и вдруг расступилась, выпуская шевелящиеся отростки белесых мерцающих корней. Шелестела хвоя, с чавканьем расступалась влажная земля, освобождая невидимые бородатые корни с окаменевшими комочками земли и красными кольцами срывающихся червей. Щупальца корней потянулись к содрогающимся фигурам. Один отросток обвил лодыжку Степана, другой проткнул ягодицу, брызнул, выходя у поясницы, черными ягодами крови, взвился, нацелившись острием, и опал, проткнув правое легкое. Степан выгнул спину, приподнявшись на руках, уже оплетенных жгутами грязных корней. Кровь ударила из разинутого рта, выплескивая захлебывающийся крик вверх, сквозь щели в крыше, до самых кончиков игл, царапающих черноту невидимого неба. Корни, корешки, отростки сновали вокруг тел, намертво сшивая плоть. Мертвую – с еще живой…
Крик оборвался влажным клекотом. Степан уронил голову.
Вика открыла мутные глаза.
Машину на «механике» Сергачев водил только в автошколе. На полном приводе не ездил никогда и о дополнительном рычаге на торпеде вспомнил, только когда прочно усадил «Ниву» на брюхо в безобидной на вид луже. Воспоминание не помогло. Двигатель натужно ревел, в салоне пахло паленым сцеплением, зубастые шины кидали комья грязи на стекла. Под днищем ревело и клацало. Потом двигатель заглох, машина дернулась и замерла, как издохший крокодил.
Приехали…
Виктор сглотнул вкус оружейного масла и потянул с пассажирского сиденья новую банку пива. Тайга за грязными окнами темнела без единого просвета. Стоило отвести взгляд, и деревья крохотными шажками заступали дорогу, замирая всякий раз, как только его взгляд обращался к ним. В лобовом стекле, перечеркнутом дугообразными полосами несмываемой грязи от дворников, лес стоял плотной стеной, немой и мрачной – не подступись.
Он запрокинул голову. Никак не удавалось смыть привкус вороненого металла и горький запах пороховой гари. Маслянистый аромат страха и панического изумления. Он ничего этого не хотел! Ничего, что случилось! С какой стати убивать себя?! Молодого, успешного, у которого все впереди… Из-за какой-то беременной шлюхи, которой вздумалось отдать концы за сотню верст от ближайшего нормального сортира? Он-то здесь при чем? Он только оборонялся от свихнувшегося придурка, иначе лежал бы рядом с Викой с лопаткой в башке…
«А Оксана?»
Стрелки приборов укоризненно касались красных предельных черточек на шкалах. Подсветка медленно угасала.
Сергачев сунул в мокрые губы сигарету и зашарил по карманам рубахи в поисках зажигалки. Пальцы наткнулись на прореху слева. Кожа ощетинилась волосками. Сосок на груди сморщился и походил на безобразную черную родинку. В уцелевшем кармане что-то было: твердое, округлое, постукивающее. Не зажигалка, но…
Виктор запустил руку глубже, ухватил и рассмотрел в бледном свечении приборной панели… желто-зеленую таблетку с налипшими табачными крошками. Три таблетки. По двести миллиграммов. Он отвел взгляд. Зажигалка валялась в нише у рычага коробки передач. Сергачев закурил, тайгу в запотевшем окне затянуло дымом, слоистым, синеватым и сырым, как кладбищенский туман. Через секунду Виктор рванул ручку двери и свесился в проем.
Его стошнило пенной струей с привкусом жженого хлеба. Желудок содрогался, словно собирался вытянуть кишки вслед за последними каплями горькой желчи. Наконец Сергачев откинулся на спинку сиденья и утер дрожащей рукой перепачканный рот. Это все нервы. Нервы, никотин и алкоголь…
Он вдруг рассмеялся, хрипло и зло. Лицо в зеркале заднего вида исказилось. Заплывшие глаза и нос, забитый засохшей кровью, перепачканный подбородок. Дофамин и серотонин, доктор, окситоцин и прочие эндорфины. Чуток того, малость этого – и все может закончиться сломанным носом, тупой отдачей в плечо, пороховой гарью и подсыхающей на камнях кровью…
Чистая химия!
Смех оборвался, сдавило горло. Мысли путались, конденсат на лобовом стекле матово уплотнился, будто Сергачев еще лежал на каталке у морга, под простыней, промерзший и пьяный, раздавленный амнезией и смутным чувством вины, ощущая спинным мозгом приближение опасности…
Он коснулся карабина, привалившегося к подушке пассажирского сиденья. Маслянистая поверхность ствола кольнула холодом. Виктор помедлил, сунул в рот очередную сигарету и начал снаряжать магазин. Он заполнил оба. Один патрон остался в стволе, еще три – на сиденье. Ровно два десятка…
И что теперь? Да, он не имеет прямого отношения к смерти Вики. Он хотел дать ей таблетки тайком, но не стал даже толочь их: выдавил из блистера и потом сунул в другой карман, чтобы тут же забыть об этом. Вместо этого он подстрелил двоих. Пусть одного в порядке самообороны, но два выстрела в Оксану – ничем не объяснить… Потом он бросил раненых, не убедившись… в чем? Что они живы или мертвы? Ранены не опасно или умрут наверняка?..
Виктор вставил магазин на место. Погладил ложе. Придется возвращаться. Жаль, что он не имеет ни малейшего представления о том, как пользоваться лебедкой. Можно повозиться, конечно, но время. Время…
Он выбрался из машины, закрыл ее. С сомнением посмотрел в загустевшие до черноты сумерки. Сумеет пройти по следу? Не сбиться? Километров десять он проехал точно… Фонаря нет, но глаза, кажется, привыкли к темноте. Небо в просветах над головой очистилось, верхушки серебрил лунный свет. Виктор двинулся по колее, толкая грудью ночную прохладу. Штанины быстро вымокли до колен, под подошвами чавкало.
Что он станет делать, когда доберется до места стоянки, Сергачев не знал.
Или делал вид, что не знает.
Часа через два он сбил ноги. Кроссовки отяжелели от налипшей грязи. Сухие участки дороги сменялись влажными, с непересыхающими лужами. Виктор с удовольствием опустился на придорожный пень с расщепом, стащил обувку, мокрые носки. Морщась, осмотрел кровавые пузыри. Странно. Дорогущие «найки», предназначенные для бега, оказались совершенно непригодны для ходьбы. Он сидел, курил, вытянув ноги, прикидывая, что большую часть пути уже прошел…
…И не сразу понял, что слышит, настолько привык к затаенному безмолвию здешней тайги. Кажется, треск. Частый треск ломающихся сучков, короткий шелест – и все затихло. Виктор поднял с колен карабин и сполз с пня, напрягая слух. Ничего… Земля неприятно холодила ступни. Он всматривался в деревья, лунный свет осторожно касался листьев, путался в мокрой траве, блестел в крохотных лужах. Потом исчез, словно его спугнул дробный топот, сменившийся влажными шлепками. Ближе, совсем рядом, за поворотом…
Сухо щелкнула планка предохранителя. Виктор стал на одно колено и вскинул карабин к плечу, направляя ствол на звук. Глаза слезились от напряженного всматривания, плечи окаменели. Сердце ухало, кровь била в виски: весомо, с оттягом…
По кустам хлестануло, будто плетью. Посыпалась труха. Качнулись тяжелые лапы придорожной пихты. Качнулись и разошлись податливыми волнами.
Сергачев закричал: тонко, по-заячьи. Глаза вылезли из орбит. Палец свело судорогой на спусковом крючке. Отдача молотила в плечо. За грохотом выстрелов он слышал, как дробь звонко и смачно вгрызается в дерево, рвет открытые участки плоти. Вспышки выстрелов рваным ритмом выхватывали из темноты и лунного света четырехногое, многорукое, заплетенное в доспехи из корней и ими же наспех сшитое, с выломанными суставами, вывороченными ступнями, скрюченными пальцами и острыми локтями… Болталась синюшная, переполненная черной кровью женская грудь. Безжизненно клонилась в сторону темноволосая, коротко стриженная голова. Другая – с глазами-бельмами и оскаленным ртом – безостановочно клацала челюстями. Крошились на острые осколки перепачканные кровью зубы. Жидкие свалявшиеся пряди раскачивались за острыми эльфийскими ушками…
Упругие корни с запахами земли обвили ствол умолкшего карабина и вырвали из ослабевших рук. Виктор отшатнулся, не в силах двинуться с места, но не упал. Когтистые пальцы с остатками потрескавшегося лака на ногтях воткнулись под ребра через дыру в рубахе – кожа разошлось, как гнилое тряпье, – удержали на ногах, потянули к себе. Жесткая, грубая ладонь сдавила мошонку. Руки – женская и мужская, пронизанная строчками перевитых корешков, – ухватили голову, сдавили виски. Меж синих губ Викиной головы и осколков зубов выскользнул толстый и непомерно длинный язык в бахроме бледных нитяных наростов.
Сергачев захрипел. Пальцы под ребрами пустили корни в легкое, переплетаясь с бронхами. Яички лопнули, словно перезревшие виноградины. Виктор широко разинул рот. Вены на шее вспухли жирными дождевыми червями. Жилы натянулись струнами. Дикий крик ударил по ним, отчаянно и коротко. Ищущий язык скользнул ему навстречу поверх зубов, окунулся в лужицу горячей крови, заполняющей рот. Крик-кашель бил черным гейзером в мертвое лицо Вики…
Кончик ее языка разорвал кожу под подбородком, кокетливо завернулся вокруг челюсти. Глаза Сергачева закатились, сохраняя на сетчатке последний ее оттиск, отлетающей в шлейфе кровяных брызг и ошметков кожи. Волевой и мужественной. Отдельной навсегда…
«Нет у любви никаких крыльев», – подумала Оксана, вслушиваясь в далекий, полный животной боли крик. В плотном, сыром воздухе по-над водой он нагнал ее суденышко, закачал на короткой мелкой волне и застрял-затих в глухом распадке темнеющего берега. Кажется, она узнала голос Степана…
«С любимыми не расставайтесь. Всей кровью прорастайте в них…»
Ее лихорадило. В боку пощипывало и ныло. Боль потихоньку начала ворочаться под повязкой, пуская ветвистые корни под кожу. Оксана привалилась к прохладному резиновому боку и закрыла глаза. Под веками раскачивалась крона Илгун-Ты расплывшейся, как пятно Роршаха, кляксой. Первое, что приходило в голову, – любовь…
«В итоге все сводится к способности отдавать, – сказал Димка, кивая изуродованной головой. – Даже если это никому не нужно…»
Он сидел в лодке напротив. Такой же искалеченный, каким лежал в запаянном гробу. Кровь в лунном свете блестела, как нефть…
«Но как же? – удивилась Оксана. – Какой в этом смысл?»
«Особенно – если это никому не нужно, – сказал Димка, помолчал и добавил: – И нет у любви никакого смысла. Как крыльев…»
Глаза его провалились чернотой, остатки волос сползли на лоб почерневшими струпьями. Борозды от осколков затянуло шевелящимся мхом. Кожа сморщилась и почернела, роняя полупрозрачные чешуйки в рыжую хвою. Жгуты мышц распались в бледные извилистые корни, источающие слабый грибной запах. Челюсть отвалилась. Темнота в зияющем проеме вытолкнула наружу низкорослую фигурку в длинной – до пят – рубахе: узкие плечи, спутанные пегие космы закрывали половину сморщенного, как печеное яблоко, лица; агатовый глаз влажно сверкнул среди глубоких морщин, щель рта надломилась.
Олман-Ма-Тай заговорила. Морщины на лице старухи задергались, на сморщенной шее в вырезе рубахи натянулись жилы. Женщина затрясла головой, выплевывая звуки, и вытянула руку вперед, продолжая что-то выкрикивать надтреснутым голосом.
Указательного пальца у нее не было.
С обрубка капала черная кровь…
– Ты ничего не можешь изменить! – разобрала Оксана…
…Она очнулась от холода, по пояс в воде. В панике захлопала ладонями по вялым, потерявшим упругость бортам. Берег нависал над головой черными кронами деревьев. Небо очистилось, лунный свет лег на воду дорожкой зеленоватого серебра и упирался в спущенный борт, зацепившийся-таки за что-то острое в воде. Кия тайком, по-воровски выгребла из лодки то немногое, что Степан посчитал нужным дать Оксане с собой. Весла уныло обвисли в уключинах. Она перевалилась через борт и ударилась коленями о близкое дно. Оскальзываясь на илистых камнях, торопливо выбралась на берег. В тряпичных туфлях чавкало. Вода текла с одежды ручьями. Телефоны не подавали признаков жизни.
Оксана тяжело опустилась на колени, глядя в черную воду. В боку кто-то ковырялся раскаленными пальцами. Повязка сползла. Крупная дрожь сотрясала окоченевшее тело. Она никогда отсюда не выберется. Станет деталью пейзажа. Неряшливым мазком на холсте. Артефактом вроде глиняного черепка с глазурью на каменной россыпи, отшлифованной растаявшим ледником. Она умрет здесь… В безликом месте, похожем на десятки других по обоим берегам равнодушной речки: узкий галечный берег; плотная стена леса; заросли тальника, спускающиеся к самой воде. На физических картах такие места закрашивают однотонной до оскомины зеленой краской. Извивы речной линии неотличимы друг от друга. Просторное кладбище размером с парочку Франций…
Вопль ужаса – близкий и тонкий, как вязальная спица, – проткнул Оксану насквозь. Она съежилась в комок, но грохот первого же выстрела сшиб ее лицом вперед, на камни. Сергачев! Он вернулся! Он нашел ее, чтобы убить…
Пальцы в ране сжались в кулак. Выстрелы раздавались один за одним. Голову рвало от грохота. Мама! Мамочка!..
Оксана вскочила на ноги и тяжело побежала по берегу. Стрельба прекратилась, но крики – сначала резкие, громкие, потом сдавленные – толкали в спину. Тянулись за ней шлейфом, сковывали движения, как в кошмарном сне. Она не разбирала дороги. Слезы залили лицо. В груди жгло огнем. Ноги подгибались. Деревья на берегу скрипели и раскачивались. Вода в реке волновалась, и серебряные блики скатывались с гребней, выползая на берег и застывая серыми мертвыми голышами. Дыхание сбилось. Воздух с хныканьем рвался сквозь стиснутые зубы, застревал в пересохшем горле короткими всхлипами…
А потом берег встал перед ней стеной. Оксана врезалась в него грудью, со всего маху, неловко подвернув руки и проехав щекой по холодным камням. Темнота в глазах стала беспросветной и плотной, беззвучной, но они были там. Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания. Душное облако умерших грез, прогорклых сожалений и пыльных раскаяний. Где-то в нем прятался Димка, искалеченный, неживой и бесконечно любимый беззаветной детской любовью, безутешной и преданной, как обещание, которое никогда не будет выполнено…
«С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них…»
Кровью?! Кровью?!!
Глаза Оксаны под закрытыми веками беспокойно задвигались.
На берег, из-за деревьев, в полосу лунного света скользнула корявая, кособокая тень…
Кровь соленая…
И чуть горькая, как глоток теплого немецкого пива со щепотью соли на краешке бокала…
Он поранил руку за Иркутском, меняя пробитое колесо. Болты на родном литье оказались с «секреткой», о чем продавец забыл упомянуть. Или не захотел… Не бог весть какой косяк, но Ивлев прочухал. Если бы не порванная боковина шины, возможно, он не узнал бы этого до конца перегона. С другой стороны, нестандартные болты всерьез поднимали вопрос о беспробежности машины по родным колдобинам: японцы не мучают себя подобными заморочками. Думать об этом было неприятно. Провозившись часа два, Ивлев соорудил приблуду из стандартного баллонника, пары гвоздей и полосок жести, найденной тут же, на обочине. Мятый и порыжелый лист, от которого он отрезал нужные куски обычными ножницами, валялся рядышком.
Когда прелюдия закончилась, наступила очередь порции качественного секса: то нежного и несмелого, то грубого и напористого; с ласковыми непристойностями жарким полушепотом и похабными матюгами в полный голос. Солнышко припекало. Плавился асфальт, остро пахло гудроном, сухой травой и придорожной пылью. Пот заливал лицо, грудь, прозрачными жемчужинами усеивал спину. Мухи, слепни и пауты, собравшиеся, как ему казалось, со всей долины, жадно слизывали соленую влагу и тут же закусывали горяченьким.
Разумеется, рука сорвалась, и Ивлев распорол тыльную сторону кисти о некстати (или кстати?) подвернувшийся кусок жести. Взрыв негодования разметал на секунду рой насекомых, которые тут же возбужденно загудели, почуяв кровь. Он укрылся в машине, прижимая рану ко рту, но порез оказался слишком длинным, на грудь капало. Доставая аптечку из-под пассажирского сиденья, Ивлев заляпал обивку и тоннель с селектором автомата. Ч-ч-черт! Черт с ним, с пластиком! Серый велюр жадно впитывал кровь, безобразные пятна расплывались на глазах. Ивлев завертелся в поисках тряпки, пальцы скребли пластик дверных карманов, поддомкраченный «Витц» угрожающе раскачивался, словно спринтер, готовый сорваться с места. Ивлев опомнился и предпочел заняться рукой.
Обрабатывая рану, он шипел сквозь стиснутые зубы и мысленно прибавлял к продажной стоимости машины затраты на химчистку салона. Кое-как наложив повязку, завел двигатель и включил кондиционер. Цифры в глубине приборной ниши по центру передней панели призрачно мерцали зеленым, будто в толще воды. Солнце перекатилось через коротенький «Витц» и подглядывало в лобовое стекло. Ивлев сидел в машине, стараясь ни о чем не думать, пока кожа не пошла мурашками. Только тогда он заглушил двигатель и выбрался наружу. Ладонь горячо пульсировала.
На удивление, он довольно быстро справился с капризными болтами. Желтый диск банана-докатки издевательски ухмылялся, как четырехглазый смайлик. Ивлев скривил рот в ответ и стал собирать разбросанный инструмент. За три с половиной часа возле него притормозил только патруль ДПС…
Дурацкая затея – гнать «Тойоту Витц» своим ходом. Литровый движок на трассе больше ста двадцати километров в час не выдавал. Да и те со скрипом и хрипом. До более-менее приличных дорог Ивлев еще держался в колонне «самогонщиков»-попуток, но потом… А все шурин! Экономист хренов. Денег у него, видите ли, на «сетку» нет. Теперь тащись, как черепаха. Ивлев прибавил газ, прислушиваясь. Кажется, задняя правая стойка начала постукивать на ухабах или ему только показалось? При осмотре, до покупки, все было нормально. Амортизаторы без потеков, в пробной поездке нигде ничего не брякало. Неужели убил стойки? Ну уж нет! Ивлев разозлился. Платить еще и за это он не собирался. Впарит шурину тачку как есть, салон почистит только. Все равно: лох – он и есть лох… Некстати вспомнились нестандартные болты, Ивлев крепче сжал руль: не приведи Дорога, еще что-нибудь вылезет. Всегда что-нибудь вылезает…
В Тугуле, на первой же шиномонтажке ему озвучили то, что он знал и так: заделать покрышку можно, ездить – нельзя! «Бриджстоуна» подходящей размерности и марки не нашлось. Тратить время на поиски Ивлев не хотел и приобрел тут же, в мастерской, бэушные «Тойо» – резина поплоше, зато и дешевле. Плохо, но ничего не поделаешь, не ехать же до Барнаула на докатке: дороже станет. Он заплатил за шиномонтаж вертлявому парнишке в промасленном комбинезоне и слесарю за ключ к «секретке». Ключик обошелся дороже. Колеса Ивлев менял сам, морщась от тупых болей в поврежденной руке и мстительно присовокупляя затраты к той сумме, которую уже озвучил родственнику по сотовому телефону сразу после покупки. Уж он объяснит, за что…
Ночевать устроился за городом, на пустой площадке для дальнобойщиков. Маленький «Витц» смотрелся здесь как жук в углу спичечной коробки. Ивлев вяло пожевал хот-доги, запивая еду газировкой. Выкурил пару сигарет, глядя в темнеющее небо над зубчатым гребнем подступающей прямо к асфальту тайги. Выпала роса, воздух увлажнился и посвежел. Спать, спать. Подгоняемый комариным писком, Ивлев забрался в машину. В дороге он любил ночевки на таких вот стоянках, прямо в автомобиле. Он чувствовал себя уютно в маленьком мирке, словно моряк в тесном кубрике. Нарастающий рокот двигателей и шелест шин проезжающих мимо машин сквозь дремоту напоминали шорох прибрежных волн, шипение пены на мокром галечнике. Успокаивали, убаюкивали.
Одиночные ночевки могли оказаться небезопасными, но, к счастью, такое случалось редко. Обычно на площадке «ночевало» несколько автомобилей: перегонщики, дальнобойщики, просто путешествующие на машине, хотя, конечно, последние предпочитали относительную безопасность платных стоянок кемпингов и сомнительный комфорт продавленных кроватей. Впрочем, сколько денег – столько песен… В эту поездку Ивлева поджимало. Устраиваясь на ночлег, он не забыл переложить травматический «Удар» из сумки в карман водительской двери, в аккурат под правую руку. Аргумент слабоватый, но все-таки…
Он погрузился в сон.
Часа через три его разбудил телефонный звонок.
– Ты где? Уже подъезжаешь?..
Ивлев уловил знакомые интонации, еще не разобрав смысла. Она была пьяна.
– Через два дня, – сказал он. – Дети дома?
– Дети?.. – Жена удивилась, как будто он спрашивал об инопланетянах. После паузы, заполненной невнятным шуршанием, Ивлев услышал: – Д-дома…
Казалось, она не очень в этом уверена.
– Ты скоро? – повторила она. – Сегодня, да?..
– Через два дня.
Ивлев нажал отбой и, подумав, выключил телефон вовсе. Стервь. Мысль была привычной, не вызывала ни раздражения, ни злости. Некоторые вещи не меняются. Что-то не отпускает никогда… Например, то, что он – водитель и Дорога цепко держит его сердце паутиной вен. Или, например, то, что его жена…
Он уснул.
Ему снилась грязная вода.
Он сидел в машине, на той же стоянке, где остановился на ночлег. Воздух снаружи был прозрачен и неподвижен, как стекло. Цвета – блеклыми, словно лес, небо и дорога выгорели на солнце. Сперва послышался слабый гул. В отдалении, неясный и слабый, как жужжание весеннего шмеля, только-только выбравшегося из своей норы, а потом сверху на капот «Витца» спикировал крошечный самолетик, вроде Ан-2. За ним волочился грязно-зеленый шлейф чего-то. Биплан взвыл, выходя из пике, и скрылся из виду. На капот обрушились потоки воды. Машина пошатнулась. Ивлев не пошевелился. Он себя почти не осознавал. Вода прибывала. Самолета не было больше видно, но гудение его двигателя, меняя тональность, не прекращалось. Клочки коричневатой пены ползли вверх по лобовому стеклу, подталкиваемые уровнем воды. Зеленоватая толща мутнела в отдалении. Что-то приближалось из глубины. Дверные уплотнения давили «слезу». Под ногами хлюпало. Потом «лобовик» треснул…
Ивлев открыл глаза и едва не закричал: окна машины затянуты серой мутью. Низкий нарастающий гул доносился снаружи. В нем слышалась угроза. Он подался вперед и провел ладонью по стеклу, стирая мельчайшие капельки влаги. Уф, запотело. Сердце колотилось, но уже тише, ровнее. По дороге пронесся здоровенный «Мак» с трехосной фурой. «Витц» ощутимо качнуло. Ивлев выбрался наружу, поеживаясь от утренней прохлады и разминая затекшие ноги. Жиденький рассвет вяло сочился с неба, оседая на разлапистых ветвях придорожных лиственниц.
Он обхватил плечи ладонями. Несколько мгновений с удивлением разглядывал повязку на левой, потом вспомнил. Действительность быстро заслонила собою сон, и в памяти остались только грязная вода да смутная тревога. Плохой сон, нехороший…
Сразу подумалось о доме: все ли в порядке? Звонок жены и ее пьяная болтовня, словно она и вправду надеялась увидеть его сворачивающим с дороги к дому, хотя несколькими часами ранее он разговаривал с ней из Иркутска. Ивлев включил телефон, но набирать домашних медлил: в Барнауле глубокая ночь, жена вряд ли проснется, а пугать детей ночными звонками он не хотел. Они, конечно, взрослые, но их отец в дороге, и звонок в неурочный час означал бы только одно: что-то случилось. К чему лишние переживания?
Ивлев подождал, сообщений об упущенных вызовах не пришло. Жена не перезванивала. Он немного успокоился, но собрался быстро, наскоро перекусив.
Отдохнувший «Витц» бодро разогнался и привычно увял на своих ста двадцати. Ивлев сбросил до сотни: чего зря машину насиловать? Да и продавцов полосатых палок дразнить не стоило. Машины с транзитными номерами, с мордами, залепленными автомобильным скотчем, на трассе останавливали охотно, проверяли вдумчиво и со вкусом. За двадцать лет водительского стажа Ивлев перевидал всяких блюстителей ПДД. Нынешние в большинстве своем казались ему моложе, жаднее и циничнее, хотя к формальностям относились куда трепетнее прежних. Впрочем, за дорогами не следили ни те, ни другие.
Дорога…
Вечная беда и бедовая же любовь, что давно въелась в плоть и кровь вместе с машинным маслом и бензиновыми парами. За эти годы много чего было: под лед проваливался, плутал в снежном буране, и сбрасывала его Дорога с себя, будто норовистая лошадь. В беспредельные девяностые его и грабили, и стреляли в него, били, случалось. Когда не удавалось отмахаться, крепко били, да Дорога отводила – не калечили. Собственно, у него и аварий-то серьезных не было, не без Дорожнего промысла. Вот «Лады» гонял с Тольятти. Недалеко от Омска поздней осенью вылетел на пригорок, хорошо вылетел, а под горкой – ДТП из трех фур и пары легковушек прямо посреди полотна. Ему с верхотуры и зазор между машинами с игольное ушко показался. Словом, как ни тормозил – потащило. Потом завертело, потом он и сопротивляться перестал, подумал: «Шестым побуду, недолго…» Жигуленок «поймал» дорогу уже за скоплением машин, за дежурным «уазиком» ГАИ и скорой. Протащило Ивлева между аварийных горемык – ни одной царапинки. Задом протащило. С час потом в себя приходил, в первые минуты сигаретой в рот попасть не мог. Не видел никого и не слышал, только чувствовал: стоят вокруг, по плечам хлопают, хохочут. И менты, и водилы, и в халате белом кто-то… Отошел, ничего.
Зарекался только раз, когда уже с Востока пригнал домой «крузака» с двумя пулевыми отверстиями в лобовом стекле. Жене сказал, что камешки отлетели. Не поверила, губы побелели. Коснулась пальцами паутинки трещин и заплакала. Вот тогда Ивлев и зарекся, но… Горбатого могила исправит. Отмяк сердцем, телом в баньке распарился. Бедовый «Крузер» продал во-о-о-от с таким наваром и заскучал… Часто выходил на улицу рано и жадно втягивал ноздрями свежий воздух, угадывая скорую пыльную взвесь над дорогой и аромат выхлопа. Горизонты распахивались от моря и до моря, с севера на юг, с востока на запад и обратно, и серая лента рассекала землю с четким пунктиром на осевой. Ничего он больше не умел делать. Да и не хотел…
Ивлев глянул на часы. Звонить домой еще рано. Он ткнул пальцем в кнопку CD-проигрывателя. Второпях прихватил из дома всего один диск, как оказалось, с хитами шестидесятых. Схватил из стопки в комнате дочери первый попавшийся и… сбежал. Да-да! Пожалуй, именно сбежал, за два часа до отправления поезда, пока жена не пришла из школы, чтобы не чувствовать ее безмолвный укор и тоскливый взгляд брошенной собаки…
Второй день он слушал песенки времен родительской молодости и собственного слюнявого детства, бездумного, беззаботного и счастливого. Про черного кота, про глаза напротив, про ландыши, про девчонок и королев красоты, про электрички, шпалы и прочее. Откуда у дочери сборник ретро, он понятия не имел. Он прокрутил диск не один раз и, наверное, сейчас с удовольствием послушал бы радио, но японцы, при всем техническом совершенстве их автомобилей, до сих пор не додумались ставить на свои магнитолы FM-конверторы под российскую сеть вещания. Примочка копеечная, но – увы! – без нее нельзя было насладиться трескотней сермяжных диджеев и музыкой в паузах их натужного остроумия. Во Владивостоке он закрутился и забыл об этой ерунде.
Кажется, после того случая с «Крузером» жена и приохотилась пить во время его поездок. Не то от страха за него, не то из чувства протеста, потому что никак не могла уговорить его найти работу в городе, без долгих командировок и дальних перегонов. Не сразу, конечно. Сначала она снова плакала, потом злилась, следом угрожала, что наставит ему рога, и так всякий раз, когда он собирался за новой машиной. Уезжать стало пыткой. Долгие проводы – лишние слезы. В конце концов дошло до того, что она пообещала ему «замыть» дорогу. И еще кое-что, про Попутчика… Вот тут его проняло. Проняло и взбесило, потому что некоторые вещи нельзя делать. Кое о чем не стоило говорить просто так…
В общем, она и сама испугалась. А после принялась пить. Она много пила, по-мужски запойно и зло, отчего кожа на лице быстро увяла, приобрела нездоровый цвет, а глаза утратили привычный задорный блеск.
Да, он долго «плавал». Может, стоило послушать ее…
Какого черта! Ивлев выключил проигрыватель. Он же не только для себя старается! Да, риск есть. И не всегда прибыльно заниматься перегонами. Ну и что? Что теперь? На дядю ишачить? В такси, на маршрутке? В персональных водителях состоять при какой-нибудь жопе? Без выходных, с утра до вечера?..
Нет. Нахлебался он этого. По самые ноздри.
Стерва – она и есть стерва! Чего надо? Все ведь есть: дом свой, гараж, две машины, деньги. Ребятишки подросли… Эх, да чего там? Ивлев привычно оборвал себя. Бесполезно. Чего травить душу?..
Солнце догнало его и повисло над машиной, словно предлагая потягаться в скорости. В салоне стало жарковато, Ивлев включил кондиционер, направив поток воздуха в ноги. Двухлитровый «Ипсум» резво обошел его на подъеме, устремляясь к вершине холма. Давай, родной, двигай. Там под горкой заправка, а напротив обычно устраиваются красноярские областники с радаром. Оп-па! От оне, туточки! Иди к ним, мой радостный, голоси, руками размахивай, отпирайся…
Ивлев завернул на заправку. Купил сигарет и попытался позвонить жене. Прием устойчивый, сигнал дозвона проходил, но трубку она не брала. Ивлев послушал гудки, наблюдая, как водитель «Ипсума» разводил руками, что-то втолковывая коротко стриженному лейтенантику в фуражке не по размеру. Обгоревшие на солнце уши топорщились, как локаторы.
Через час Ивлев с дороги позвонил жене еще раз и с тем же результатом. Не отвечали ни дочь, ни сын. Что за ерунда? Ивлев терзал телефон, пока не посадил батарею. Зарядное устройство лежало в дверном кармане. Ивлев наклонился, не глядя нащупывая разъемом гнездо прикуривателя: по встречке неспешно катил «Беларусь» с косилкой. Увядшие стебли травы, застрявшие в зубьях, волочились по асфальту. Трактор подпрыгивал и раскачивался, косилка вихлялась. Ивлев осторожно поравнялся с этой сноповязалкой, забирая вправо, на обочину. Пейзанин в кабине щербато ухмыльнулся и сделал ручкой.
Миновав залихватски пританцовывающее сооружение, Ивлев с облегчением опустил взгляд, чтобы воткнуть капризный штекер на место, и… заметил налет.
Тоннель с селектором коробки-автомата между сиденьями покрывал тонкий слой серой дряни, порошкообразной на вид, матово отсвечивающей на солнце. Взгляд скользнул чуть дальше. Та же гадость испачкала обивку пассажирского сиденья. Мгновение спустя Ивлев сообразил, что налет образовался там, где накануне он заляпал салон кровью.
Рев автомобильной сирены вернул Ивлева к действительности.
Прямо по курсу на него надвигался «КамАЗ», плюясь черным дизельным выхлопом. Пальцы в долю секунды сплющили упругую оплетку руля. «Витц» вильнул на свою полосу, но не удержался на полотне, гравий обочины очередью выстрелил в придорожные кусты. Кое-как Ивлев выровнял машину и ударил по тормозам, чувствуя толчковое сопротивление АБС на педали. Машина остановилась в облаке пыли. Самосвал удалялся, возмущенно порыкивая.
Очень аккуратно Ивлев передвинул селектор коробки в положение «Р», отпустил педаль тормоза, заглушил двигатель и выдохнул. Пальцы подрагивали, но не слишком. Давненько, давненько, подумал он. А очко-то сыграло… Ивлев с облегчением рассмеялся. Все еще смеясь, он посмотрел на безобразный налет. Улыбка сползла с лица. Он прикоснулся пальцами к сиденью, ощущая слабую шероховатость, надавил. Велюр схватился коркой запекшейся крови, серая плесень присохла к свалявшимся ворсинкам.
Нет, не плесень. Ивлев провел рукой по пластику. Раздался неприятный шелестяще-скребущий звук. Слабый, но различимый. Ивлев отнял ладонь, в папиллярных линиях задержались мельчайшие крупинки вещества. Раньше, чем он сообразил, что делает, Ивлев поднес ладонь к лицу и лизнул пальцы. Горчит, хмыкнул он и тут же обругал себя. Идиот! Минут десять полоскал рот газировкой и плевал на обочину, в открытую дверь. Господи, какой же идиот! Травануться еще не хватало.
Он набрал в рот очередной глоток и принялся сосредоточенно булькать и швыркать. На ум пришло коротенькое слово: «Топляк». Оно всплыло на поверхность сознания мутным пузырем и лопнуло, распространяя зловоние.
Топляк, мать его!!!
Ночной кошмар перекупщика. Хуже всего! Полный, окончательный и бесповоротный пипец!
Ивлев поймал взглядом свое отражение в панорамном зеркале заднего вида: выпученные глаза и раздутые щеки. Портрет лоха. Анфас. Он с отвращением сплюнул воду. Пыль на обочине сворачивалась в темно-серые влажные шарики. Воздух над асфальтом дрожал, размывая горизонт вязкими струями.
Нет, подумал Ивлев, соваться к шурину с этой машиной нельзя. Затрахает потом, деньги назад потребует. Выход один: гнать на рынок и толкать по-быстрому. Чужаку. Лучше – слепому, глухому, с хроническим синуситом. Он зашвырнул пустую бутылку в кусты и закурил. Грязная вода снилась, вот…
Погоди-ка. Ну он-то не слепой, не глухой… Глядели же глазоньки. Ивлев бросил окурок.
Следующий час он потратил на поиски косвенных признаков «утопленника».
Запах. Основная примета. Сколько ни суши, затхлость в салоне сохранится. Многие маскируют ее ароматизаторами, освежителями воздуха, но помогает это плохо. В этой машине ничего подобного не было. Ивлев сунул нос куда только смог и ничего не учуял – только велюр и пластик. Так, теперь разводы на обивке салона. У «утопленника» они смываются с трудом и неокончательно. Сантиметр за сантиметром Ивлев вновь облазил все внутри. Кроме налета на торпеде, который он смахнул влажной тряпкой, и побуревшего кровяного пятна на сиденье, ничего не нашел. Дьявол!
Он снова закурил. Если «утопленник» побывал у «рукастых» пацанов – он ничего не найдет. Это ясно. А что может вылезти через тысячу-другую километров пробега – неизвестно. Или через пять верст… М-да. В кузове полно скрытых полостей, которые нельзя осмотреть, а вода, ессно, проникает туда в легкую и вызывает скрытые очаги коррозии. В особенности соленая вода…
Покряхтывая, Ивлев заглянул под приборную панель, прекрасно осознавая тщету усилий. Ржавчина легко сгрызает металл в местах, обычно не подверженных воздействию влаги, антикор там другой, а то и вовсе его нет, но разглядеть это можно, только все разобрав. Ивлев поднялся, отряхивая брючины. Что еще? Электрика?
Еще полчаса он нажимал все кнопки и дергал рычажки. Вглядывался в нишу приборной панели, включал и выключал кондиционер, мучил отопитель и вентилятор. Подержал ладонь над каждым дефлектором. Работало все: свет, датчики непристегнутых ремней безопасности, подогрев сидений и зеркал, электрические регулировки, насосы омывателей и прочая, и прочая… А чего он, собственно, хотел? Все это было проверено еще на «зеленке».
Он снова выбрался из машины. Подумал и присел перед передним бампером, всматриваясь в дефлекторы каждой фары по очереди. Вода оставляет на зеркальной поверхности заметные пятна и… Ничего, хотя сами фары явно не новые: он нашел парочку микроскопических сколов на поверхности рассеивателя.
Ивлев открыл капот. Масло в двигателе и коробке чистое, без следов эмульсии, но и не первой свежести. Он капнул на салфетку. Механических примесей не было. Японский бог! Сюда он тоже заглядывал. Но что тогда?! Ивлев забрался в машину, не испытывая облегчения. Пятно на сиденье притягивало взгляд, и он поставил сверху дорожную сумку. Посидел бездумно, барабаня указательными пальцами по ободу руля, очнулся: «Ну, чего сидим? Кого ждем?»
В Тайшете он вновь позвонил домой. Никто не отвечал: ни жена, ни дети. Одно к одному. С тяжелым сердцем двинул к Красноярску. Телефон с поводком зарядки выглядывал из подстаканника, как той-терьер.
Небо затянуло тучами. Шквалистый боковой ветер норовил столкнуть легкий «Витц» с дороги. Ивлеву приходилось часто подруливать, но скорости он не снижал. Предплечья ныли от напряжения, немела шея. Темнело, ближний свет фар становился различим: светлое пятнышко бежало перед машиной по осевой. Ивлев не останавливался, курил на ходу, чего обычно никогда не делал, тем более в машине, предназначенной к продаже. Дважды пересекал ливневые дождевые полосы, дворники едва справлялись с потоками воды, захлестывающими стекло. В салон тянуло сыростью, Ивлев мрачнел и ловил себя на том, что вспоминает, не случалось ли недавно на Востоке какого-нибудь цунами или урагана с красивым женским именем, почему-то непременно японским, ласковым и нежным, как название яхты, которую он видел в порту, – «Марико».
Ивлев прислушивался к урчанию двигателя, постукиваниям, бряканью. Морщины прорезали лоб, брови сдвинулись. Он не замечал напряжения, припоминая обрывки разговоров на «Зеленом углу»: может, паром какой тонул, попадал в шторм?
«Витц» гнал вперед, как заводная игрушка, расталкивая струи дождя покатым лбом. Ни одной фальшивой ноты в работе движка. Влажное шипение мягкой японской резины изредка прерывалось хлестким ударом воды под крыло. Даже стойка не докучала…
Перед Красноярском развиднелось, солнце брызнуло на мокрую дорогу ярко и весело, горстями разбрасывая по полотну ослепительных зайчиков. Ивлев опустил солнцезащитный козырек и надел очки. Пунктир на осевой бежал навстречу и продолжался длинными безответными гудками сигналов дозвона. У него вдруг возникло чувство, что он едет не туда. Не приближается к дому, а, наоборот, уезжает от него назад, к океану. Он похлопал себя по щекам, с силой потер шею. Голеностоп правой ноги ныл, как больной зуб.
Город Ивлев проскочил, словно наскипидаренный. Вид Енисея, катившего свинцовые воды на север, внушал сумбурный безотчетный страх. Ивлев гнал машину за солнцем, будто надеялся догнать уходящий день. Ему казалось, что у него получится, но на выезде он попал в пробку. Черт! Сразу навалился вечерний зной. Километровая очередь автомобилей ворчала вхолостую и нервно завывала вентиляторами систем охлаждения. Особо хитрых и торопливых посылали долгими гудками. Воспаленные глазки стоп-сигналов вспыхивали злыми огнями. Опускались сумерки.
Ивлев перекрыл забор наружного воздуха, установив кондиционер на внутреннюю циркуляцию, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он за рулем уже около восьми часов. Пожевать бы чего, но выкуренные сигареты забили чувство голода никотиновой горечью. Успеется…
Зазвонил телефон. Ивлев вздрогнул. Ну наконец-то!
– Алло!
– Ты где? Уже подъезжаешь? – услышал он далекий голос жены.
Лицо вытянулось. Она опять пьяна. Уже пьяна!
– Ты обалдела?! – заорал Ивлев. – Кончай жрать! Почему на звонки не отвечаете?!!
– Дети?.. – спросила трубка удивленно. – Д-дома…
У него перехватило дыхание, мигом вспотела ладонь.
– Ты скоро? – настаивала трубка. – Сегодня, да?..
Ивлев не шевелился и молчал. Соединение прервалось. Короткие гудки в такт с участившимся пульсом толкали в висок. Он отнял трубку от уха, экран слабо мерцал зеленым: «Соединение завершено!» Потом медленно погас, словно испустил дух. Очередь в пробке двинулась, сзади сразу же просигналили.
Продвинувшись вперед с десяток метров, очередь остановилась. Ивлев поставил рычаг на нейтраль и затянул ручник. Телефон был все еще зажат в руке, будто дохлая мышь. Он разжал пальцы и с брезгливостью вытер потную ладонь о бедро. Телефон кувыркнулся, ударившись о торпеду, и упал под панель с пассажирской стороны, натянув провод зарядного устройства. Ивлев хотел нагнуться и поднять его, может быть, перезвонить, но остался неподвижен. Он боялся того, что может вытащить из темной ниши за тонкий черный проводок. Домой, подумал он, мне срочно нужно домой… Я возвращаюсь…
Через час он вырвался за город и ушел на Кемерово. Облака впереди, над лесом, вытянулись в сине-розовые полосы и спешили за горизонт вслед уходящему солнцу. Ивлев посматривал на них изредка, и ему казалось, что машина стоит на месте. Он утапливал педаль в пол, зеленые цифры в глубине приборной ниши менялись, но он не чувствовал скорости. Ничего не происходило. Обман. Дорога не отпускала его. Мелькали километровые столбы: двадцать пять, двадцать шесть… тридцать два… Ивлеву сдавливало грудь, словно он погружался под воду. Мошкара летела навстречу, в свет фар, и ее мельтешение напоминало кусочки взбаламученного, поднятого со дна ила в свете прожектора. Дальний свет тонул в бездонной черноте. Ивлев машинально переключал на ближний, когда впереди появлялись покачивающиеся огни встречных автомобилей, но сознание едва замечало этот факт.
Домой. Ему срочно нужно домой. Что-то случилось…
Повороты казались незнакомыми. Названия деревень на белых указателях ничего не напоминали. Красные огоньки на столбиках ограждений вдруг гасли, будто дорога закрывала глаза. Заправка – остров света в ночном море под невидимым небом с нездешним рисунком созвездий. Небритый Робинзон с опухшими веками долго считает сдачу, шевеля потрескавшимися губами. Его Пятница, словно маленькая разбойница с большой дороги, тычет в машину заправочным пистолетом, но взгляд тоскливый и умоляющий.
Нет, Ивлев не хочет расслабиться. Ему нужно домой, к жене. С ней что-то случилось…
Не стоило обманываться с самого начала. Он знал, что так будет. Она никак не хотела понять: есть что-то, что не отпускает никогда.
Встречные знаки и указатели согласно мерцали, будто обломки кораблекрушения. Они несли еще какой-то смысл, потаенный. При желании этот второй смысл можно было легко понять, но Ивлев старался не замечать его проблески и закуривал новую сигарету, опуская взгляд, едва улавливал слабое свечение впереди. Пепельница в торпеде топорщилась окурками, словно морской еж. Кондиционер работал, но воздух в салоне только густел и наполнялся холодным запахом водорослей, мазута и разложения.
Ивлев почувствовал, что рядом с ним на сиденье кто-то есть. Не сумка.
Такое случалось с ним второй раз в жизни.
Попутчик. Кто или что он – никто не знает. И зачем…
Безмолвное нечто, чье присутствие ощущаешь кожей. Волосы топорщатся, будто наэлектризованные. Нельзя повернуть головы, отнять руки от руля. Глаза становятся неподвижными, словно стеклянные шарики. Перехватывает дыхание, кажется, Попутчик вот-вот заговорит… Собственный крик застревает в горле, и… все проходит.
«Не кричи на меня, – слышит Ивлев и вздрагивает: ничего подобного раньше, в тот первый раз не было. Попутчик не разговаривает. – Ты мне не муж. И другие – тоже. Разве ты против, когда я прихожу? Что я ищу в тебе: утешения, забвения? Какая разница? Почти все время мы проводим голыми, в постели или еще где-то, но тоже голыми… Мы никуда не ходим, кроме редких вылазок в магазин. Мы почти не разговариваем, лишь во время коротких промежутков между совокуплениями: задыхающиеся, потные, на смятых простынях, забрызганных спермой. Это продолжается и продолжается, пока у тебя не начинает ныть в паху, а я не ухожу, как правило, утром, рано… иначе мы не можем остановиться…
Но я же возвращалась. Всегда возвращалась.
И иногда мне хотелось только говорить. Говорить, говорить… Все то немногое, что ты узнал обо мне, я рассказала именно в такие дни. Может быть, я врала. А может, и нет.
Я рассказывала истории, сидя у тебя на коленях, а ты гладил мне грудь или бедра, раздувая огонек плотского желания. И раздувал, но соития были мимолетными, словно случайными, а может быть, даже ненужными перерывами, как ненужными были наши попытки разговаривать в дни секс-марафонов.
Тебе же это нравилось. Разговоры. Ты потакал мне вниманием, побуждая говорить больше и больше. Ты подливал мне саке и выпытывал историю происхождения шрамов на запястьях: белых, выпуклых. Ты говорил мне о силе притяжения и привлекательности порока. Об ухе Ван Гога, подаренном проститутке. Ты читал мне вслух: то “Повесть о Гэндзи”, то “Ворота Расемон”, наблюдая, как горячечные вибрации звуков твоего голоса заставляют трепетать мою плоть. Ты слышал малейшие изменения ритма моего дыхания. Вокруг нас всегда лежали книги, грудами; горели свечи, бумажные фонарики, курились ароматические палочки и сигареты; саке грелось в крошечных чашечках; слова колебали воздух и рисовую бумагу на фусума, доставляя физическое наслаждение нам обоим. Реальность становилась относительной, с разных точек пространства и времени все выглядело по-другому, но всегда зыбким и кажущимся. Помнишь, временами я брала бумагу, кисть и принималась рисовать образы, витающие над нами? Ты говорил, что больше всего рисунки походят на изображение наших совокупляющихся душ. Я улыбалась с закрытыми глазами…
Ты помнишь это? Что тебе было нужно? Ты хотел большего?
Но ты ведь знал… Прекрасно знал это. Всегда. Когда целовал меня на прощание в тот последний раз. Знал, когда надпиливал тормозные трубки в моей машине, в начале улочки, круто опускающейся к морю.
Некоторые вещи никогда не меняются. Что-то не отпускает никогда…»
Глаза Ивлева вылезли из орбит. Он прирос к сиденью, нога прилипла к педали. Рук он не чувствовал. Дорога летела под колеса, шелест шин напоминал шипение прибрежных волн на галечнике…
«Я хочу вернуть тебе поцелуй, – услышал он. – Посмотри на меня, пожалуйста».
«Это не я!» – хотел закричать Ивлев, но не смог разлепить губы.
Он повернул голову. Тень на пассажирском сиденье сгустилась и потянулась к нему. Фары встречной машины осветили салон. Мимолетная вспышка выхватила из темноты спутанные пряди прямых иссиня-черных волос, напоминающих водоросли, белые губы, приоткрытые для поцелуя, вздувшуюся щеку с черной сетью вен и блестящий глаз, подернутый мутной пленкой.
Ивлев глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду…
Сердце его остановилось раньше, чем морская вода целиком заполнила легкие.
Мертвые – не выбирают.
Это дар Бога живым.
«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».
Это свобода и… ответственность. Поэтому я не собираюсь что-то оправдывать, объяснять, произносить нравоучение, нет. Только рассказать.
Тот апрель выдался теплым. Снег сошел рано, и земля нежилась в солнечных лучах, потягиваясь к небу молодой порослью, яркой, свежей, словно сама природа готовилась к светлому празднику Воскресения Христова. Редкие облачка, прозрачные и невесомые, как пух, неспешно проплывали в ясном небе, солнышко «играло».
В ночь с предпасхальной субботы, после крестного хода, когда он протягивал настоятелю церкви Св. Сергия кадило, а потом вместе со всеми запел радостный пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», – так вот, в это самое время трое молодых подонков совершали насилие над его пятнадцатилетней дочерью в заброшенном доме, на южной окраине Сутеми.
В конце утрени, когда отец-настоятель читал «Огласительное слово святителя Иоанна Златоуста», провозглашая вечную победу Христа над смертью и адом: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси. Воскресе Христос, и падоша демони. Воскресе Христос, и радуются ангели. Воскресе Христос, и жизнь жительствует. Воскресе Христос, и мертвый не един во гробе», – насильники продолжали свое дело, а девушка перестала сопротивляться. Четвертый, которому через две недели исполнялось четырнадцать лет, снимал происходящее на камеру мобильного телефона.
Это продолжалось и продолжалось.
Жертву перетаскивали из комнаты в комнату, из комнаты в кухню, из кухни в сени и обратно. Крошечный глазок камеры следовал за нею повсюду, пока в телефоне не сел аккумулятор.
Под утро насильники утомились, забава им наскучила, и они оставили истерзанное тело. Самому старшему шел двадцать второй год. Двумя часами позже девушка смогла выползти на дорогу, где ее и подобрал патруль ППС.
Сутемь содрогнулась.
Под пасхальный перезвон двухсоттысячный городок окунулся в тягостный, леденящий кровь кошмар слухов, сплетен, пересудов и недолгого судебного разбирательства, в котором потерпевшей оказалась дочь диакона церкви Св. Сергия, отца Василия Скородомского. Казалось, люди ждали знака свыше, грома небесного, наказания Господнего, знамения…
Но был только суд.
Диакон редко виделся с семьей. Давным-давно, когда он принял решение посвятить остаток своей жизни служению, мать его дочери наотрез отказалась становиться матушкой. «Ты все время прячешься от жизни! – заявила она. – Двадцать лет ты прятался от нее в армии, а теперь решил перебраться под крылышко церкви. Я – не хочу! Хватит с меня уставов!» Он понимал ее. Она не была злой или дурной женщиной, но натура ее – суетная и мирская – не терпела каких-либо сдерживающих рамок. Они тихо развелись до его рукоположения в сан. Бывшая жена контактам с дочерью не препятствовала, но и не поощряла их. Для нее он почти перестал существовать, вплоть до этого дня боли и скорби.
«Ну и где Он был, твой Бог?!! – кричала она в больнице, куда доставили их девочку, заламывая руки и расталкивая медсестер. – Где Он был, я тебя спрашиваю?! Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты!»
Потом она обмякла и тихо заплакала. Ее усадили на кушетку в больничном коридоре, и он, высокий, широкоплечий, с мертвенно-бледным лицом и глубоко запавшими глазами, немного нескладный в своей черной рясе и взъерошенный, словно ворон на колокольне, молча стоял рядом и гладил женщину по голове.
Она не была злой. Он мог бы сказать ей, что Господь каждый день и час стучит в сердце каждого человека, призывая принять дар жизни полной мерой, против смерти и зла, отринуть от себя вражду, пристрастия, себялюбие и еще многое. Но Он никогда не войдет силой, уважая человеческую свободу, которую даровал Сам. Он будет стучать вновь и вновь, ожидая, когда отворит ему человек, вольный в выборе своем.
Да, он мог бы все это сказать, но там, у постели истерзанного ребенка было не место и не время. Скучно и тускло поблескивал серый линолеум, визгливо скрипели колесики каталок, буднично бубнили в приемном покое, пахло карболкой, нашатырем и казенным дерматином обивки на кушетках. Он задыхался. Его родительский гнев, глубокое отвращение мужского начала к насилию над женщиной, ужас и кощунственность содеянного людьми пронизали не только сознание, но и каждую клеточку тела, задевали каждый нерв и душили, душили…
Преступников схватили очень быстро. Они и не думали скрываться. «Все по согласию» – такова была их версия.
На суде диакон Василий не следил за ходом разбирательства. Не мог. Он беспрестанно молил Бога даровать насильникам прощение. У него на это не хватало сил, как и на подробности дела: кто, как, почему, зачем? Скованный внутренним холодом, он смотрел на скамью подсудимых в бесконечных попытках понять. Ведь и в их сердца стучит Господь, к ним обращается с призывом. Как можно простить того, кто даже не осознает своей вины?
Они вели себя очень дерзко. Перемигивались, посмеивались, отпускали скабрезные комментарии, пока судья не пригрозила удалением из зала и продолжением разбирательства в отсутствие обвиняемых. Адвокат не протестовал. Те немногие слова, сказанные им за время разбирательства, проскальзывали почти незамеченными никем, кроме судебного секретаря, словно засаленные от частого употребления в процессуальной процедуре. Солнечный свет лился из зарешеченных окон, в косых лучах плавали пылинки, буднично, неспешно. Отец Василий поймал взгляд одного из обвиняемых…
И отшатнулся, пальцы пронизала дрожь. Он глубже просунул руки в рукава рясы.
Глаза молодого человека были пусты.
В них не было печати порока, страха перед наказанием, злобы на притесняющих его. В них не плескалось отчаяние от невозможности исправить содеянное. Проблески сострадания, мерцание Божьей искры, казалось, погасли навсегда. Но в глазах этих не было тьмы и зарева сатанинского огня, словно сам Ад отвернулся от него. Зеркала души не отражали ничего, как будто сама душа этого человека отсутствовала в теле.
Взгляд диакона заметался от одного лица к другому, ногти вонзились в предплечья, но он не чувствовал боли. Несколько долгих минут спустя отец Василий обессиленно обмяк в кресле и зажмурился. Глаза подсудимых походили друг на друга, как стеклянные бусины на нитке. «Тело, разобщенное с душой, – лишь мертвая плоть, – подумал диакон заученно, а потом мысль эта отозвалась в сердце с силой громового раската. – Мертвая плоть… мертвая плоть… мертвая».
Он пришел в себя на чтении приговора.
Старший из преступников получил восемь лет строгого режима, еще двое – семь и пять лет. Подростка приговорили к трем годам условно с отсрочкой приговора до достижения им четырнадцатилетнего возраста. Суд постановил взыскать с обвиняемых материальное возмещение причиненного ущерба здоровью и морального вреда в пользу потерпевшей в размере шестидесяти пяти тысяч рублей. Сотовый телефон, на камеру которого снималось преступление, был возвращен владельцу – условно осужденному подростку. Запись, естественно, была удалена…
«Это тебе на память», – сказал кто-то из старших осужденных и ухмыльнулся.
Отец Василий вздрогнул. Он знавал жестокосердных и некогда сам крепил сердце и черствел душою, чтобы сохранить рассудок, но это… И много дней спустя тревожила диакона жадная, сосущая пустота в глазах-шариках осужденных, знакомая до боли безжизненная муть умершей плоти, которую уже не заполнить ни Светом, ни Тьмой.
Привычный, спокойный порядок жизни диакона нарушился. Он сделался задумчив и молчалив, стал рассеян на службах. Скорбные складки у рта угадывались под окладистой бородой, глаза потухли. Он не находил привычного утешения в молитве, о чем и пожаловался настоятелю.
– Крепись, отец Василий, – сказал настоятель, – неисповедимы пути и дела Его. Тяжкое испытание ниспослано тебе. Молись!..
И диакон молился.
В середине мая на территории больничного комплекса, где находился храм Спаса-на-Крови, уничтоженный большевиками в двадцатые годы, поставили и освятили крест. Заложили первый камень. Великопермский приход, в административном подчинении которого находилась церковь Св. Сергия, прислал своего представителя и решение о начале сбора пожертвований на восстановление некогда поруганного храма.
Отец Василий трудил себя бесконечными заботами: искал фотографии, рисунки и чертежи, выезжая в архивы Перми и Соликамска; хлопотал в администрации о разрешении на строительство и согласовывал размеры площади под застройку; вместе с инженерами-строителями и геодезистами подрядчика искал остатки фундамента прежней церкви.
Дел было много, но не проходило и дня, чтобы отец Василий не навестил дочь – Надежду – в больнице и потом, когда ее выписали, дома, в обычной «хрущевской» двушке, которую оставил семье. В Сутеми не существовало центра психологической поддержки для жертв насилия. С девушкой работала штатный психолог женской консультации, но результат оставался неутешительным. И хотя молодой организм быстро залечил физические раны, девочка оставалась безучастной ко всему, являя собой лишь тень того человечка, каким она была прежде. Чаще всего она лежала на постели, отвернувшись к стене, почти не разговаривала и не ела.
«Сделай же что-нибудь! – твердила ее мать отцу Василию сердитым шепотом. – Ты же поп! Ты должен знать нужные слова!»
Он молчал, глядя в дверную щель на худенькую спину под покрывалом, остренькое плечико и черный хвостик волос на подушке. «Поп, – думал он с тоской, – поп, да не тот!» Она не поворачивалась, когда он входил. Они не разговаривали. Он усаживался у постели, клал широкую шершавую ладонь на плечо дочери и молился про себя, испрашивая сил для нее, утоления горестей. Несколько раз он пытался заговорить словами утешения, участия, но привычные за время служения обороты речи застревали в горле. В девичьей комнате с компьютером, яркими (частью – страшными) постерами на стенах, фотографиями каких-то знаменитостей, горкой DVD-дисков у плеера такая речь казалась еще нелепей, чем в больничной палате, как литургия онлайн, передаваемая прихожанину-пользователю с помощью веб-камеры.
Отец Василий сжимал челюсти и молился истовее. Уходя, он не забывал перекрестить спину дочери, беззвучно шевеля губами, а потом приходил снова. В один из вечеров июня, едва он опустился на стул у постели, девочка вдруг спросила:
– Почему ты стал священником?
Он радостно замер при звуках ее голоса, а потом смысл вопроса достиг сознания, и у него перехватило горло: горечи и затаенного упрека там было больше, чем интереса. Он не нашелся с ответом и через некоторое время вышел, хрипло пробормотав на бегу:
– Потом… Обязательно…
На следующий день геодезисты закончили работы по определению остатков фундамента церкви Спаса-на-Крови, был вычерчен план. Специалисты предполагали хорошее состояние каменной кладки. Отец Софроний, настоятель церкви Св. Сергия, немедля отписал об этом в Великопермский приход. Решение о восстановлении храма на старом фундаменте вызревало само собой…
Церковь была построена в тысяча семьсот втором году, под призором местного рудознатца и промышленника Михайлы Ведимова, держателя железного рудника в недрах горы Стылой и царского поставщика. В архиве Великопермского прихода диакон Василий отыскал свидетельства, относящиеся к тысяча семьсот тридцать второму году, о мироточении иконы Пресвятой Богородицы в церкви Спаса-на-Крови, начертанные рукой тогдашнего настоятеля – отца Амвросия. К сожалению, не сохранилось бумаг, проливающих свет на дальнейшую историю этого чуда, а в тысяча девятьсот двадцать третьем году храм был уничтожен воинствующими безбожниками. Трагично оборвалась жизнь и последнего настоятеля, великого страстотерпца и мученика, отца Феодосия Игнатова: он был подвергнут жестокому публичному поруганию, замучен и утоплен в Стылой Мглинке.
Всего этого оказалось достаточно, чтобы главы светских властей вняли просьбам главы епархии. Надзирать за работами поручили диакону Василию.
Несмотря на протесты больничной администрации, жалобы на шум и запыленность, тяжелыми машинами сняли верхний слой почвы, обнажили фундамент и вскрыли старый церковный подвал. Диакон Василий дивился умению старых каменотесов: столь ровно обтесаны и точно пригнаны друг к другу оказались старые камни. Строители приступили к обследованию фундамента, а диакон получил небольшую передышку.
Тяжело было у него на сердце. Дело уже не отвлекало от мыслей о состоянии Надежды, и ему было немного стыдно, что до сих пор он так и не ответил на ее вопрос, который мог бы звучать и так: «Почему ты нас бросил?» Он решился. Его «потом» наступило…
В тот июньский вечер он заехал в свою старую квартиру прямо с работ на территории больницы. От рясы пахло солнцем и пылью, под ногти набилась грязь. Он уселся как обычно, но руки спрятал в рукава и сразу заговорил, словно боялся, что ему не хватит духу, неотрывно глядя в стену, на постер в мрачных синих тонах, изображающий несколько молодых людей, у каждого из которых на одной половине лица проступал под плотью оскаленный череп.
Рассказ диакона относился к последним годам его армейской службы. Большинство дел и тогдашних мыслей совсем не предназначались для девичьих ушей. Он не смотрел на дочь, но ничего не таил. Память вела все дальше, приоткрывая дверцы, которые, как ему казалось, он заколотил навсегда. За ними хранилось время, которое он проводил в ожидании и рядом со смертью. Время, заполненное тяжелой, жестокой работой, потерями, победами, ложью, предательством и снова смертью. Тогда он почувствовал, что еще чуть-чуть, и он не сможет вернуться к семье, которую так любил. Жизнь, отличная от той, которую он вел, начала казаться ненастоящей и игрушечной, как лубок, и смысла в ней было не больше, чем в клочках разорванных фотографий, припорошенных жирным пеплом. Стоило ли туда возвращаться? Что он туда принесет? Грязь, пот и кровь? Надсадный крик по ночам и зубовный скрежет?
На плановом курсе реабилитации он вывалил все это на психолога с мятыми погонами майора. Тот подвигал морщинами на лице, напоминающими складки на морде шарпея, и почиркал авторучкой в медицинской карте, назначая лечебный курс препаратами в сочетании с ароматерапией и релаксационными водными процедурами. Больше он ничем не мог ему помочь…
Через день в палату вошел священник. Большой, грузный, ростом под два метра. Ему пришлось пригнуться, чтобы скуфьей не задеть притолоку. Он тяжело уселся на кровать (сосед ушел на процедуры) и молча уставился на Скородомского ясными синими глазами. Василий остался равнодушен. Многое из того, что он видел и делал, утвердило его в мысли, что никакого Бога нет, но, едва завидев огромного попа, он почувствовал всплеск злого озорства и острое желание съездить ему по физиономии. Просто так, посмотреть, что он станет делать…
«По канону Святого Василия Великого, – начал вдруг священник таким густым и глубоким голосом, что, казалось, модерновые двойные стеклопакеты в окнах вот-вот треснут, – солдата, исполнившего свой долг на войне, можно не допускать к причастию три года. Грех должен быть очищен, даже необходимый».
То ли оттого, что святой оказался тезкой, то ли от спокойной мощи голоса священника, но злость тут же ушла, оставив только горечь.
«Чем?! Чем ты его очистишь?» – спросил Скородомский, садясь на кровати. Память уже волочила его сквозь строй мертвецов с пустыми глазами, своих и чужих. Они молча смотрели на него: рваные осколками, культяпые, в кровавых ошметках, с двойными улыбками от уха до уха, обугленные, в красных сочащихся трещинах…
«Молитвой. Покаянием…»
Скородомский криво усмехнулся, перед глазами поплыло.
«Покаяние – это дар, о котором тоже нужно молиться, – услышал он сквозь гул крови в ушах. – “Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением. Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешили вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух; и зачем вам умирать?” Новое сердце и новый дух, понимаешь? Есть всего два пути. Это просто, только надо услышать, не пройти мимо»…
Нет, качал головой Василий, все еще не видя ничего. Нет, это не может быть так просто, но голос, густой и сильный, звучал в голове:
«Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты».
– Так началось мое возвращение домой, – сказал диакон Василий, глядя на постер в мрачно-синих тонах с лаконичной подписью: «Пункт назначения». – По-другому я не сумел, а я очень хотел вернуться к вам… к тебе…
Он замолчал, к горлу подступил комок. Диакон заставил себя посмотреть на дочь. Она давно повернулась к нему, и глаза ее, чистые и глубокие, как закатное небо, кричали о жизни. Она все понимала…
– Пап, – сказала она. – Я хочу покреститься.
Диакон Василий заплакал…
Таинство совершил отец Софроний через несколько дней. Лицо Надежды под скромным ситцевым платочком светилось, словно снизошла на нее благодать. Простенький оловянный крестик на черном шнурке невесомо лег на грудь.
Только тогда диакон Василий ощутил, какой камень свалился с его души, и в радости своей он испытал греховную гордыню – самую малость – за свое дитя. Она выстояла. Вынесла боль, поругание и обратилась к Свету. Выбрала жизнь…
Через два месяца, в начале сентября, Надежда дождалась момента, когда мать ушла на работу в ночь, набрала ванну, погрузилась в воду – как была, в одежде – и вскрыла себе вены. Крестик она сжимала в кулаке. На столе в ее комнате остался чистый лист бумаги с одним-единственным словом, адресованным не то матери, не то диакону Василию: «Прости».
Он не поверил.
Он не поверил в это, когда рано утром к дому при церкви, где он жил, прибежала его бывшая жена: босиком, простоволосая, в слезах и с размазанной по лицу помадой. Он еще не верил в это, когда стоял у гроба и смотрел в бескровное лицо, казавшееся таким маленьким, детским и удивительно живым…
Он читал погребальный канон самовольно, прямо в квартире. Отец Софроний запретил отпевать покойницу в церкви.
– Ты знаешь сам, – сказал он диакону, красные пятна уродовали его обычно добродушное лицо. – Он – никому не дает непосильного креста! И совершить такой грех! Не проси! Нет, нет… и в поминальных службах имя ее чтобы не звучало! Запрещаю!..
«Как же так? – думал диакон Василий. – Как же это?»
И мерещилась ему долина смертной тени, куда рукою Божией был взят пророк Иезекиль, долина смерти и отчаяния, долина мертвенный пустоты и бесконечной тьмы. Здесь ничто не имело дыхания жизни – только мертвые сухие кости.
«Ну почему, почему?» – спрашивал он беспрестанно то ли у Господа, то ли у мертвой дочери.
Никто ему не отвечал.
После похорон он сник, сгорбился, согнулся. Стал ходить тихо, словно старик. На людей не смотрел, отводил глаза в сторону. Строительство Спаса-на-Крови не занимало его, но он ходил на площадку по-прежнему, стоял подолгу, скользя бессмысленным взглядом по растущим ввысь стенам, и губы его беззвучно шевелились. И всегда, возвращаясь обратно, к церкви Св. Сергия, он заходил в знакомый двор, в подъезд старой пятиэтажки, поднимался, шаркая, на четвертый этаж, в квартиру бывшей жены.
Она впускала его без слов, если была дома, и уходила куда-нибудь: на кухню или в комнату, всегда плотно притворяя за собой дверь, а диакон Василий шел в спальню дочери, где все осталось так, как было при ее жизни, вплоть до клейких постиков на мониторе компьютера с какими-то быстрыми, летящими пометками ее рукой. Ее вещи – что-то из одежды, – небрежно брошенные на кровать, ее сотовый телефон с севшей батареей на тумбочке, потрепанные учебники на книжной полке, ощетинившиеся закладками, – все это еще хранило ее прикосновения, создавая ауру присутствия: здесь, сейчас…
Наверное, он хотел говорить с ней. Объяснить…
«Смерть – не есть освобождение бессмертной души из-под непосильного гнета физического тела. Это распространенное заблуждение, чуждое духу Святого Писания, проистекало из греческих, языческих источников.
Смерть – это наказание за первородный грех. Прах не станет источником жизни. Умершее однажды – умерло навсегда. “Мы умрем и будем как вода, пролитая на землю, которую нельзя собрать”. Такова участь человека без Бога, вне Истины. Прах и пепел в долине смертной тени, пустота и тьма.
Истинное бессмертие души человеческой заключается в постоянном пребывании человека в познании Отца и Его Единородного Сына, Господа нашего, в силе Духа Святого. Только тогда слава Креста и Воскресения будет явлена в собственной нашей жизни».
Так писал отец Георгий Флоровский, так думал диакон Василий, оплакивая дочь.
Он проводил в ее комнате около часа и уходил с тяжелым сердцем. Замок на двери щелкал, словно иссушенная кость. «Умершее однажды – умерло навсегда».
Но он приходил снова, на следующий день или позже. Может быть, он приходил бы еще много раз, но в первых числах ноября, когда небо роняло на мерзлую землю колкие снежинки, сидя в прохладном сумраке комнаты дочери, он почувствовал что-то.
И включил компьютер…
Так же бездумно диакон Василий открыл электронную почту. Почтовый сервер послушно скинул в ящик шелуху спама. Он не обратил на это внимания. Сердце отчего-то замедлило свой бег. В теме последнего прочитанного сообщения стояло: «Приколись, че нарыл!!!» Диакон щелкнул мышкой. В тексте письма была только одна ссылка. Щелчок. Очнувшийся от спячки «Эксплорер» стремительно перебирал адреса, а потом распахнулся, будто окно в Содом и Гоморру.
Сердце диакона Василия замерло.
На экране, в маленьком дополнительном окне для просмотра файлов видео, он увидел искаженное страданием лицо дочери. Рука диакона дернулась. Белая стрелка курсора метнулась и остановилась в кружке с треугольником, запускающим просмотр. Над курсором всплыла любезная подсказка: «Продолжить».
Диакон Василий понял в долю секунды.
Все.
И закричал, вцепившись ногтями в лицо.
Не важно, кто и когда поместил во Всемирную паутину, на англоязычный порносайт видео с насилием над его дочерью. Не важно, кто прислал ей эту роковую ссылку. Важно было другое.
В ту пасхальную ночь ничего не закончилось.
Все эти месяцы кто-то продолжал насиловать Надежду, пусть мысленно, но источая каждой порой вполне реальные похоть и пот, раз за разом щелкая мышью: «Продолжить… Продолжить… Продолжить…»
Возможно, кто-то делал это прямо сейчас.
Полторы тысячи просмотров. Шестьсот двадцать пять скачиваний. Три сотни комментариев.
Она не вынесла этого.
Крик застрял в горле диакона, воздух в легких кончился. Что-то рвалось в груди и лопалось с пронзительным звоном, но мысль работала ясно и четко. Он твердо знал, что больше не хочет быть пастырем стада – носителя заразы, смерти и горя. Ему будет невыносимо заметить в глазах своих прихожан, где-то на самом донышке, крошечную язвочку пустоты мертвой плоти…
И его не стало. Как раньше не стало офицера спецназа внутренних войск в отставке, «крапового берета». Не стало двух чеченских кампаний и тяжелых снов о «зеленке»: бесконечной, шепчущей, источающей угрозу и ненависть.
Остался только я.
И я услышал: «Вот, Я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, и дабы жил ты…»
Я слышу это и сейчас, но не сомневаюсь ни единого мгновения.
Трудно было ждать, когда освободятся твои дружки, и не выпускать вас из виду, а собрать всех в одном месте оказалось несложно. Достаточно было взять одного. Знаешь, некоторые услуги операторов сотовой связи могут оказаться полезны не только для разговоров. «Розыгрыш», например…
Не хнычь. Мертвые не выбирают…
Вот, возьми. Это телефон моей дочери. У него отличная камера. Тебе придется припомнить свои операторские навыки. Не забыл?
Открой глаза! Открой глаза, я сказал! Иначе я вырежу тебе веки. Ты не поверишь, как быстро можно унять кровь. Ты отснимешь все. До последней секунды…
Теперь держи руку повыше и смотри туда.
Прямо в темноту…
Телевизор был старый, с выпуклым экраном сантиметров тридцати по диагонали и желтой тряпицей, обтягивающей переднюю панель, за которой угадывался темный овал динамика. На экране, за завесой редкого «снега» маячил сытенький субъект с чуть отвисающими щеками и роскошной гривой благородно-седых волос. Субъект анемично смотрел в камеру сквозь линзы очков в толстой роговой оправе и шевелил руками на манер засыпающего дирижера или генерального секретаря, приветствующего демонстрантов с трибуны мавзолея.
На табуретке перед рябым экраном стояли две трехлитровые банки с водой и пол-литра «пшеничной»: бледно-желтые, будто вылинявшие колосья на этикетке полегли под ветром, вращавшем крылья мельницы у горизонта.
– А водка-то зачем? – спросил Старшинов.
– Щас, Игнатьич, обожди, етить-колотить… ну, пять минут, ну…
Старшинов вздохнул.
«До чего у людей мозги мягкие», – подумал он, глядя на Сумеренковых, чинным рядком устроившихся на грубо сколоченной лавке, терпеливо и с благоговением ожидающих конца сеанса. Степан поглаживал культи ног и беспрестанно моргал красными веками. Нинка сидела неподвижно, как статуя: лицо испитое, тонкая кожа обтягивала скулы и, казалось, вот-вот лопнет, стоит женщине моргнуть или открыть рот. На вопрос участкового она не отреагировала. Оба походили на кроликов, завороженных удавом. Жирные мухи барражировали над столом, застеленным прошлогодней газеткой, изредка пикируя на остатки пищи в разномастной посуде. В кухне витали застоявшиеся ароматы испорченных продуктов, вчерашней попойки, табачного дыма, немытых тел и грязной одежды.
Субъект в телевизоре прочистил горло и сказал дребезжащим тенорком:
– Сеанс окончен. Воду можно употреблять и наружно, и внутрь…
Далее следовал перечень хворей длиной с медицинский справочник, после чего субъект попрощался, обозвав телезрителей братьями и сестрами, не преминул пожелать им здоровья и присовокупил надежду встретиться в следующее воскресенье. Сумеренковы зашевелились. Нинка немедленно сунула в желто-коричневые зубы «беломорину», чиркнула спичка. Взгляд у хозяйки был испуганно-выжидательный. Она сделала малюсенькую затяжку, замерла, словно прислушивалась, и наконец с облегчением выдохнула сизый дым к потолку. Степан следил за ней с интересом, для Старшинова непонятным.
– Так зачем водку поставили? – повторил участковый свой вопрос.
– Дык, понимашь, заряженная-то она мя-я-я-яконькая, – ответил Степан, плутовато щуря слезящиеся глаза. – Опять же, веришь-нет, ее после ентова дела сколько угодно можно выкушать – и хоть бы хны! Понимает рабочего человека…
«Понимает», очевидно, относилось к экстрасенсу в телевизоре, которого сменила «Утренняя почта». Бодрые аккорды надрывали высохший динамик. Старшинов хмыкнул.
– Что-то не похоже, – усомнился он. – Жалоба на вас, граждане Сумеренковы, опять поступила. Вам, может, и «хны», а вот окружающим – беспокойство…
– Это кому это?! – мигом вскинулась Нинка, злые глазки рассыпали искры, как ее потрескивающая папироса. Склочный характер Нинки спалил не одну тысячу нервных клеток соседей. Старшинов отвечать не торопился, но этого и не потребовалось.
– Это ей, что ли?! – Женщина ткнула папиросой в стену. – Да она сама! Ведьма!
Степан дернул жену за рукав засаленного халата, но та только отмахнулась: отвали! Скулы ее пылали, хоть прикуривай.
– Мешаем мы ей, проститутке! – выстрелила Нинка. – Ишь ты?! Да у нее музыка еженощно трындит, как кота за яйца тянут, вонища через вентиляцию к нам идет, а сама орет что ни день так, словно ее черти пежат! Правильно от нее мужик сбег. Мало сам – так и ребенка отнял у этой шалавы. Ты разберись, участковый, разберись! А то ходишь тут, трудящих людей стращаешь. Притон у нее там! Точно тебе говорю. Люди шастают постоянно. Коноплей из вентиляции несет. И это самое, – пожелтелый от никотина палец несколько раз юркнул в колечко из большого и указательного пальцев другой руки, – напропалую, понял?
– Заявление писать будете? – спросил Старшинов и открыл планшет. От скрипучих воплей у него разболелась голова.
Нинка замолчала мгновенно, будто подавилась капустной кочерыжкой. Степан осадил-таки горластую половину сильным рывком, глаза его сочились неподдельным страхом.
– Нет, – сказал он, дернув щетинистой шеей.
Сумеренкова зло молчала, делая вид, что занята раскуриванием потухшей папиросы. Участковый ждал. Скандалистка со стажем, женщина трезво понимала разницу между словом, брошенным в перепалке, и словом в грязно-желтом бланке заявления, собственноручно подписанным и упрятанным в милицейский планшет. Вот только неясно, подумал Старшинов, чего это Степан так испугался. Обычно на выступления супруги он реагировал стоически, как античный философ.
– Значит, не будете, – заключил участковый через минуту. – В таком случае делаю вам тридцать третье китайское. Но в следующий раз – оштрафую! В печенках вы у меня сидите со своими выкрутасами. Ладно… Пошел я. – Он еще раз окинул взглядом кухню. – Прибрались бы. А, Степан? К тебе ж врачи с соцобеспечения приезжают – не стыдно?
Нинка дернулась, словно ее кольнули шилом в энное место, но промолчала.
Участковый вздохнул и вышел в коридор.
– Проводи власть, дура! – услышал он свистящий шепот Сумеренкова, а потом уже громче: – Доброго здоровья, Иван Игнатьич! Ты заходи, етить-колотить…
Сумеренкова, шаркая шлепанцами, догнала Старшинова у входных дверей.
– Иван Игнатьич. – Она придержала его за рукав кителя. – Ты прости. Несет меня…
Старшинов посмотрел в увядшее лицо. А она ведь красивая была, Нинка. Он помнил. И Степан, еще на своих двоих, молодой, с нездешним казацким чубом, не раз и не два сходился на кулачках за смешливую девчонку после поселковых танцулек. Одним характером взял. Впрочем, он и до работы был злой, упертый. «Шахтерские славы» за красивые глаза не дают. Раз пять его заваливало в шахте. Шрамы на голове были сизыми от въевшейся угольной пыли. В последнюю аварию крепко засыпало – обезножил. Но пенсия была хорошей. Старшинов вдруг подумал, что и нынешний доход Сумеренковых раза в три-четыре больше его зарплаты. Без зависти подумал, скорее с досадой, что так бездарно и глупо доживают свои дни не самые плохие на свете люди, будто бес их какой зовет.
– Язык у тебя, Нина Тимофеевна, – сказал Старшинов, – нехороший язык-то…
Он заметил потухшую папиросу, что Сумеренкова еще держала в пальцах.
– Слушай, – сменил тему участковый. – А что это ты куришь теперь так, словно по минному полю ходишь?
Женщина хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Потом воровато оглянулась в конец коридора и зашептала Старшинову в плечо:
– Помнишь, Игнатьич, когда Кашпировский по телевизору бошки всем крутил? Ну вот. Стала я тогда своего алконавта у экрана присаживать. Думала, он его от пьянки-то вылечит. Мало ли? Охота, думаешь, с ним глыкать? Пью, чтоб ему, вражине, меньше досталось. Только не вышло ничего. Вернее, вышло, да не совсем…
– Это как?
– А так. Пить Степка не перестал, а я после третьего сеанса закурить не смогла. Затяжку сделаю, и такая тошнота накатывает, до унитаза еле-еле успевала добежать.
– Ну?! – Старшинов с трудом сдерживал смех.
– Вот те и ну. И такая меня, знаешь, обида взяла. Как так, думаю. Аспид-то мой льет в себя да посмеивается, прямо во время сеанса, а этот, в телевизоре, исподлобья зыркает и бубнит: «Вы не будете курить! Табачный дым вызывает у вас отвращение!» Змей! Мужик же, что с него взять. Все против женщины… Короче, помучилась я маленько, а потом думаю: «Шиш вам!»
– И что?
– За три дня еле-еле раскурилась… – сказала Сумеренкова страшным шепотом. – Теперь вот боюсь. Вдруг и этот, – она махнула рукой в сторону кухни, – зарядит мне по самое «не хочу»…
Старшинов выскочил за дверь, едва не выворотив косяк. На крыльце подъезда он отсмеялся, сотрясаясь большим, грузным телом, и присел на скамейку, утирая слезу. Солнечные лучи пробивали неподвижные кроны берез у дома и пятнали зайчиками старый изломанный асфальт. У мусорных баков мяукала кошка. Мальчишка промчался мимо на велосипеде, в корзине, прикрученной к багажнику проволокой, брякали пустые бутылки. Воздух был неподвижен и сух.
Участковый закурил, улыбка сползла с лица. Он подумал о том, что на шумных алкоголиков жаловалась молодая пара с грудным ребенком, живущая этажом выше над Сумеренковыми, а вовсе не женщина из квартиры в соседнем подъезде. Почему Нинка выдала свой панегирик именно в ее адрес? Без задержки и других предположений. Кто там живет, Старшинов не помнил. Были ли у хозяйки квартиры конфликты с Сумеренковыми, он тоже не знал, но пламенная и сумбурная речь возмущенной Нинки говорила, скорее всего, о том же, о чем говорили глаза Степана. Она боялась женщины за стеной. А это было уже нечто из ряда вон… Даже интересно.
Милиционер бросил окурок в урну и, чувствуя себя мальчишкой, зашел в соседний подъезд. Двери в квартире номер семь мало чем отличались от остальных в этом доме: двустворчатые, с облупившейся краской, черным ромбиком таблички с бледной от времени цифрой. Старый простой замок, из тех, что открываются ногтем. Только кнопка звонка выглядела новенькой и даже забавной, как шильдик от «мерседеса» на горбатом «запорожце». Участковый надавил пальцем, послушал мелодичную трель и приближающийся звук легких, почти неслышных шагов. Дверь открылась.
В принципе, он увидел то, что и ожидал. Для Сумеренковой «проститутками» были все одинокие независимые женщины не старше сорока. Ухоженные, тщательно следящие за собой, подтянутые и стройные, с хорошей фигурой и чистой кожей, что позволяло им смело и без стеснения следовать некоторым веяниям современной моды: носить обтягивающие или довольно открытые одежды; неброские, но со вкусом подобранные украшения и обходиться минимально необходимым количеством макияжа. Старшинов вскинул руку к козырьку, приготовившись скороговоркой выдать сакраментальную формулу представления.
Обитательница квартиры выглядела усталой. Темные круги залегли под глазами, щеки запали, четче обозначились скулы, короткая прическа выглядела немного сбившейся. Она была одета в какое-то просторное домашнее одеяние из ткани с едва заметной искрой. Крупный кулон из цельного куска янтаря в серебряной оправе лежал в ложбинке на слегка декольтированной груди. Кхм-м-м… Старшинов машинально уставился на макушку женщины с чистым и ровным пробором: она едва-едва достигала уровня его подбородка.
– Здравствуйте, – начал участковый.
– Я же сказала вам: нет! Я не буду этим больше заниматься!
Он опешил и сбился, посмотрел женщине прямо в глаза, потемневшие и сейчас напоминавшие тяжелое грозовое небо с редкими всполохами молний. Черты лица заострились и приобрели резкое, неприятное выражение.
– Вам понятно?!
Щелкнул замок.
– Я ваш участковый, – сказал Старшинов закрытой двери, медленно опуская руку. – Инспектор…
Тьфу ты! Милиционер стряхнул оцепенение, словно медведь, отгоняющий надоедливую пчелу. Что это было, интересно? Етить, понимаешь, колотить… Он позвонил еще раз. Дверь открылась.
– Вам нужно повторить? – поинтересовалась женщина, несколько прищурив глаза.
– Гражданка, у вас все в порядке? – спросил участковый, глядя в сумрак поверх ее головы. В зеркале на стене коридора отражалась часть комнаты с круглым столом и низко нависающей над ним лампы с абажуром. Из квартиры действительно тянуло непривычным, немного пряным ароматом, но скорее приятным.
– Что это за вопрос? Впрочем, радует, что вам не все равно, – заметила женщина с усмешкой и открыла дверь шире, отступая в сторону и поворачиваясь к Старшинову боком. – Вы можете убедиться сами, если покажете документы. Если же это прелюдия, то повторяю: нет! И еще раз нет!
Вот интересно, подумал Старшинов, а что у нее в руке? По нынешним временам это может быть все что угодно: от скалки до газового пистолета. Странно, но сейчас ее лицо показалось знакомым. Цепкая память механически принялась перебирать карточки в личном банке данных, но вдруг споткнулась: ему пришло в голову, что слово «прелюдия» прозвучало как-то двусмысленно. Участковый невольно бросил взгляд на кулон и… смутился. Черт знает что такое! Нелепость.
– Извините, гражданка, – сказал Старшинов и отвернулся.
Женщина закрыла дверь, когда участковый уже выходил из подъезда. Он ясно расслышал плотный стук, и твердая уверенность, что он видел ее раньше, вновь напомнила о себе, оставив ощущение, что это связано с работой. Старшинов чуть помедлил на крыльце, склонив голову набок. Потом пожал плечами и хмыкнул. Сунул в рот сигарету и, помахивая планшетом, пошел по разбитому тротуару к выходу из двора.
К полудню воздух раскалился и, казалось, тлел, обжигая легкие. Деревья на проспекте Шахтеров поникли, листья припорошила пыль, которую вздымали грузовики, сворачивая с асфальта на объездную дорогу. На Весенней улице мимо Старшинова с ревом промчалась синяя «бэха», обдав милиционера женским визгом, зычным гоготом и громовым «бум-птыц». В конце улочки машина свернула к реке. Участковый пересек проезжую часть и через тихий дворик детского сада вышел на спортплощадку Горного техникума. Этой весной техникум закрыли, всучив недорослям темно-синие корочки об образовании, но фактически оставив ребят без специальности и видов на будущее: последняя работающая шахта доживала считаные дни. По привычке оболтусы частенько толклись во дворе, занимая себя по своему разумению: игрой в карты, распитием «огнетушителя» с линялой наклейкой «777», бестолковыми мечтами о дорогих машинах, красивых биксах и прочей крутизне и ленивыми размышлениями о том, кого бы гопнуть на нормальный пузырь «белой». Старшинов знал всех как облупленных, по именам вкупе с их незатейливыми родословными.
В это жаркое воскресенье здесь никого не было. Марево дрожало над баскетбольной площадкой. Краснокирпичное здание техникума корчилось за ним в падучей, зияя провалами окон. Хозяйственные халявщики давно повыдирали все рамы и вообще растащили все, что можно было растащить, вплоть до казенно-безликого кафеля туалетов, что еще уцелел в течение учебного процесса.
На Коломейцева, за два квартала до своей общаги Старшинов зашел во двор кирпичной пятиэтажки. Огляделся и вошел в подъезд. Дверь в квартиру пенсионерки Кашевриной оказалась незапертой. Участковый вошел в темный коридорчик.
– Ну че, принесла? – послышалось из кухни.
Старшинов завернул за угол и вышел на свет.
Лелик Кашеврин, костлявый детина тридцати пяти лет с незатейливым погонялом Каша, голый до пояса, с синей от татуировок грудью, ел макароны с хлебом, вылавливая лапшу из алюминиевой кастрюли пальцами.
– А-а-а, гражданин начальник! – заблажил он с набитым ртом. Макаронины, свисающие изо рта, задергались, словно белые черви. – Наше вам!
– Мать где?
Лелик насупился.
– В магазине, наверное. Пенсию ей вчера…
– Я знаю, – сказал Старшинов. В тишине стало слышно, как муха бьется о стекло. В раковину капало.
– Че смотришь? – Каша отрезал ломоть от буханки. – Не трогаю я ее, понял!
– Не работаешь? В спиногрызах не надоело?..
– А нету теперь такого закона, начальник! – осклабился Лелик, обнажая коричневые пеньки вместо зубов. – Чтобы горбатить в обязалово…
– Ты не очень-то улыбайся, – посоветовал Старшинов. – Грустить тебе идет больше…
Взгляд Каши остановился, но улыбочка стала еще шире, участковому это не понравилось. Лелик был неудачливым дебилом, пакостным, но неумным. Имел три судимости за хулиганку и кражу, совершая которую, пьяный до отупения, попросту заснул в обворованной квартире. Конечно, у него были подельники, но кто они – он не помнил совершенно. На воле Лелика никто не ждал, кроме матери, и теперь он прочно обосновался у нее на шее. Отбирал пенсию, случалось – бил. Целыми днями слонялся по двору с компанией «синяков» в надежде на дармовую выпивку, да еще высматривал, что где плохо лежит. Старшинов его давно бы посадил, но старая женщина наотрез отказывалась писать заявление, не поддаваясь на уговоры. Она ходила по дворам «за сыночком», вытаскивая его из компаний, пропуская мимо ушей похабную матерщину «кровинушки», или волочила безвольное тело домой, отыскав под какой-нибудь скамейкой у подъезда. На все увещевания Каша только гаденько улыбался. Как сейчас…
– Значит, так, Кашеврин, – сказал Старшинов. – Еще раз узнаю, что отобрал у матери деньги или, не приведи бог, коснулся пальцем, – отобью последние потроха. А потом оформлю нападение на меня с целью завладения табельным оружием…
Каша увял и вновь насупился, что-то бормоча под нос.
– Не слышу?! – рявкнул Старшинов, багровея. – Понял?!
– Да понял я, начальник! Понял! – огрызнулся Лелик. – Только и знаешь: «Посажу, посажу»! Напугал, мля…
Он демонстративно отвернулся и запустил пятерню в кастрюлю.
Старшинов вышел на улицу, досадуя на себя. Сорвался. Рот наполнился горькой слюной. Он хотел было сплюнуть, но тут увидел в глубине двора Евдокию Кашеврину. Она тоже его заметила, но подходить явно не хотела. Немного постояв посреди дороги, глядя в пространство, она пристроила авоськи на ближайшую скамейку и тяжело опустилась рядом. Узкие поникшие плечи выражали испуг.
«Ну и черт с вами!» – подумал Старшинов и повернул за угол, в соседний двор.
На широченном крыльце панельной «малосемейки» был сооружен продуктовый ларек с зарешеченными окнами. Старшинов купил литровую бутылку водки и сигарет, чуть помедлил на крыльце, размышляя, зайти ли в опорный пункт, расположенный в этом же здании, но с отдельным входом с улицы. Стайка ребятишек мал мала меньше выскочила из темных недр общаги и, хихикая, обтекла Старшинова, словно столб.
– Дядь Вань, – выкрикнул самый смелый постреленок, отбежав на приличное расстояние. – Дай стрельнуть…
Участковый покачал головой, улыбаясь, машинально лапнул кобуру, сегодня пустую – оружие заперто в сейфе, – повернулся и шагнул в темный, пропахший общажной жизнью проем. Зарешеченный плафон ронял жидкий свет на унылый вестибюль с панелями грязно-зеленого цвета и разбитым кафелем на полу. В закутке с лифтовыми шахтами лязгнули двери, по лестничным маршам стекал никогда не умолкающий в общаге гомон: эхо перебранок, шагов, пьяненького бормотания, грохота закрываемых дверей, ребячьего визга, собачьего лая. Вахтерская комнатка пустовала, запертая на замок. Старшинов миновал ее, направляясь в самый конец длинного коридора, к своей квартире.
Солнце расстреливало окно в упор. Воздух в комнате раскалился, будто в духовке. Старшинов сунул водку в холодильник, открыл форточку, задернул шторы и разделся. Он долго плескался в душе, стоя под ледяными жиденькими струйками, пока зубы не принялись выстукивать барабанную дробь. Слегка растерся полотенцем. Теперь в комнате можно было чувствовать себя относительно комфортно, разумеется, только в трусах.
Он немного посидел на тахте, чувствуя, как тепло медленно проникает в тело, все глубже и глубже. И так же медленно в сознании замелькали мысли о том, как он провел сегодняшний выходной день.
Взгляд скользил по незатейливому убранству: тумба с телевизором в углу; трехстворчатый шкаф, на дверце – плечики с форменным кителем; за шкафом – выгородка с кухонным уголком. Две полки с любимыми книгами, по большей части – Салтыкова-Щедрина. Мысли о сегодняшнем дне потянули из глубины сознания пока еще невнятные вопросы о том, так ли он провел свою жизнь. Возможные ответы, еще не оформленные в какое-то четкое суждение, наводили смертельную тоску и уныние, словно кто-то маленький и злобный катил по душе скрипучее тележное колесо: «трик-трак-трик-трак»…
Старшинов поднялся, открыл холодильник и вынул еще толком не остывший графин «Столичной». Сорвал пробку, налил с полстакана, вполголоса матеря неторопливый дозатор. Водка привычно обожгла горло и пищевод, растеклась в желудке едва тлеющим слоем угольков. Старшинов стоял у стола, пока «трик-трак-трик…» не стало утихать, отдаляясь. Соседский ребенок, громыхая по выщербленному кафелю пластиковыми колесами-упорами детского велосипеда, промчался в коридоре мимо дверей. И этот звук, живой, непосредственный и бесстрашный, совсем заглушил скрежет деревянной шестерни.
Участковый поставил воду для пельменей, соорудил бутерброд с вареной колбасой, слегка увядшей, но еще вполне подходящей для перекуса, плеснул водки в стакан. Когда пельмени сварились, по телевизору начали показывать «Красную жару». Похохатывая, Старшинов умял под водочку весь килограмм «Андреевских». Особенно развеселили его «империализм», «кокаинум» и «хулиганы» с забавным акцентом, который он некоторое время пытался воспроизвести, пока Шварценеггер гонялся за русским мафиози с грузинской фамилией.
К концу фильма участковый уснул. Часть мозга, которая никогда не спала, отгораживаясь от алкогольного дурмана непроницаемой завесой, продолжала перебирать карточки, лица, ориентировки, свидетелей, опрашиваемых, задержанных, медэкспертов и следователей. Старшинов проснулся под вечер, в поту, бездумно разглядывая шевелящиеся губы дикторов теленовостей и не слыша ни единого слова.
Женщину из седьмой квартиры дома номер три по улице Домаровского он видел мимоходом в обществе Сашки Коростылева, опера из отдела убийств городской уголовки. Причем видел там же, в полутемных коридорах городского управления. Взгляд женщины таил тот же полунасмешливый жесткий прищур, с которым она отшила Старшинова сегодня. Участковый потянул сигарету из пачки и поднялся с тахты, едва не опрокинув опорожненную на треть бутылку. «Чай, чай», – сказал себе он, пряча графин в холодильник.
По большому счету ему совершенно незачем было ехать в городское управление, но в пыльный и сухой послеобеденный час понедельника Старшинов входил в малоприметный дворик с раскаленным асфальтом, расчерченным полустертыми линиями разметки, по которым равнялись экипажи ППС на разводах. Тяжело и неловко ступая, как марионетка на ниточках, участковый поспешил укрыться в сомнительной тени бетонного козырька над крыльцом.
В сумрачном холле он показал дежурному удостоверение, буркнув, едва ли не смущаясь: «К Коростылеву», и поднялся на второй этаж, вытирая обильный пот с клеенчатой изнанки околыша. Половицы под вышарканным линолеумом нещадно скрипели. В дальнем конце коридора, у окна, забранного частой решеткой, маялся на лавке снулый мужичок в пиджаке с пузырящимися карманами. При виде милиционера он по-черепашьи втянул голову в засаленный воротник и выдохнул только тогда, когда Старшинов потянул за ручку дверь одиннадцатого кабинета.
Саня Коростылев не слишком изменился с тех пор, как стажировался у Старшинова на участке после школы милиции, разве что подрастерял румянец и мальчишескую припухлость щек. Взъерошенный и угрюмый, в рубахе с распахнутым воротом, перетянутой ремнями пустой наплечной кобуры, он зло колотил пальцами по клавишам громоздкой печатной машины. Желтоватый лист дешевой бумаги нехотя полз из ее недр наружу.
– А, Иван Игнатьич, – пробормотал он, подняв отсутствующий взгляд. – Заходи…
Худые кисти замерли на мгновение, взметнувшись над клавиатурой, как у Ван Клиберна перед очередным тактом, и с грохотом обрушились на истертые клавиши.
– Привет, Саня, – сказал Старшинов.
– Угу. Что у тебя? – спросил Коростылев и тут же спохватился: – Извини, Иван Игнатьич, зашиваюсь…
Участковый махнул рукой – знаю, давно не виделись, но давай, мол, без церемоний – и осторожно опустился на шаткий стул, с интересом разглядывая оперативника, подмечая тени под глазами, воспаленные белки глаз, угрюмые носогубные складки и суточную щетину; щеки, что, казалось, готовы были ввалиться прямо на глазах, и височные впадины синеватого оттенка. В кабинете стояла нестерпимая духота, хотя фрамуга на зарешеченном окне была распахнута настежь.
– Понимаешь, какое дело. – Участковый опасливо заерзал на скрипучем стуле. – У меня на участке проживает такая Ветрова Евгения Павловна…
Стук клавиш оборвался, Коростылев глянул на участкового близко, плотно.
– Ну, – сказал опер, глаза настороженно заблестели.
«Ага, – подумал Старшинов. – Значит, не зря я в паспортный стол ходил…»
– Жалоба на нее поступила от соседей, – сказал он вслух, потирая затылок. – Вроде бытовая, и у самих жалобщиков рыльце в пушку, но есть там запашок…
– Да?
– Ну, так, не запашок даже… – Старшинов покряхтел, внимательно изучая лицо Коростылева. – В общем, странно все. Я к ней заглянул, к Ветровой-то…
– Ну?
– А она меня с порога выставила, словно я ей уже давно надоел хуже горькой редьки…
– Да ты что?! – Саня усмехнулся, но как-то грустно.
– Ага, – подтвердил Старшинов. – Уйти-то я ушел, но потом вспомнил, что видел гражданку Ветрову с тобой. Здесь…
Коростылев откинулся на спинку стула.
– И что? – спросил он, что-то соображая.
Участковый помолчал.
– Саня, – сказал он наконец. – Не парь мне мозг. Она на мундир смотрит, как солдат на вошь. Я ее в глаза не видел, никогда не разговаривал и знать про нее ничего не знаю. Не при делах я-то, но ежели инвалид, персональный пенсионер и полный кавалер «Шахтерской славы» подпишет корябеду в прокуратуру про наркопритон и бордель на моем участке, да еще укажет, что участковому сигнализировал… Как ты думаешь, сколько и чего я хлебать из этого корытца буду? Оно мне надо? Кем она у тебя проходит? Свидетель? Потерпевшая? Подозреваемая?
Коростылев обмяк, побарабанил пальцами по столу, уныло глядя в окно.
– Пошли, покурим, – сказал он, доставая из нагрудного кармана мятую пачку «Ту-134», углы рта опустились, тени на лице обозначились четче.
Старшинов поднялся следом. В груди ворохнулось, и давешнее скрипучее колесо прокатилось по сердцу: «трик-трак». Он пожалел, что пришел сюда. Сейчас он будет тянуть в себя горький табачный дым пополам с тяжелым раскаленным воздухом; слушать замотанного в смерть оперативника, скорее всего умножая свою переполненную картотеку человеческой мерзости, что висит на шее много лет серым лишайным камнем и тянет в беспробудное пьянство, беспамятство и угрюмую, злую тоску. Мало ему своих заморочек? Поднявшись со стула, участковый неловко топтался на месте в ожидании. Коростылев вытянул из печатной машинки лист и спрятал его в ящик стола. Накинул мятый пиджак, чтобы скрыть белые ремни портупеи. Пошарил по карманам, озираясь. Старшинов смотрел и наливался глухой злобой на себя, на свои неумение и неспособность жить чем-то другим, кроме цепляющихся друг за друга фактов, наблюдений, соображений, неправильностей и нестыковок в словах, взглядах, жестах, поступках…
Саня толкнул дверь и вышел в коридор, повернулся на каблуках, глядя в сторону, и рявкнул:
– Загибалов, так твою! Я тебе что сказал!..
Старшинов посмотрел поверх плеча оперативника. Мужичок с пузырящимися карманами выглядывал из ворота пиджака, короткие пальцы мяли бумажку.
– Христом богом, Ксан Филипыч, – затянул он гнусавым подьяческим речитативом. – Не губи! Ну, клепаю я те ножики, вытачиваю. Но не убивец я. Какой с меня убивец? Я кроля зарезать не могу. Ты ж правду на шесть вершков вглубь видеть должон…
– Загибалов, иди… к следователю, – сказал Коростылев и впечатал дверь в проем. – Дался ты мне.
Он прихватил Старшинова за локоть и увлек в сумрак коридора, к лестнице, пропахшей старой краской и окаменевшей пылью. Внизу хлопнула дверь, в холле у дежурки сразу стало шумно, многоголосо. Навстречу милиционерам по ступеням покатились пьяненький хохот и женский голос с повизгиванием: «Музыка на-а-а-ас связала,/Тайною на-а-а-ашей стала,/Всем уговорам твержу я в отве-е-е-ет… Больно, мусор! Ай!»…
В обезьянник запихивали проституток с вокзальной площади. Старший наряда царапал авторучкой в журнале у дежурного, фуражка сдвинута на затылок, лоб и крупные залысины в бисеринках пота. Девчонки упирались, хмель на старые дрожжи растягивал раскрашенные помадой рты в истерические гримасы. У одной потекла тушь с ресниц, и она размазала краску в черно-синий бланш. Полная грудь свободно колыхалась в вырезе почти расстегнутой блузы. Ее товарка пыталась лягнуть патрульного в пах, едва удерживаясь на коротких полных ножках, затянутых в крупную нейлоновую сетку. Юбка – у Старшинова ремень был шире – задралась до талии, на трясущихся ягодицах – старые синяки.
– Че уставился, пенек? – Девица с бланшем смотрела на участкового сквозь прутья решетки. – Хочешь?
Она сунула грязный палец в рот и ущипнула себя за сосок через блузку.
– Хо-о-о-о-очешь, – протянула она и призывно рассмеялась. Во рту не хватало зубов. Старшинов вспомнил «Кашу», макаронины-черви и передернул плечами, отворачиваясь.
– Иван Игнатьич. – Саня пропустил участкового вперед, бормоча в спину. – Задрали транспортники со своим ремонтом. Разобрали вокзальное отделение по камешку и все говно к нам стаскивают. Тут теперь каждый день такое шапито, бомжарник – не продохнешь…
Они вышли на крыльцо, словно продавили тугую пленку плотного горячего воздуха, застрявшего в дверях. Уличная духота навалилась, будто пьяный задержанный, повисла на плечах, вызывая безотчетное желание стряхнуть с себя нелепый и никому не нужный груз. Патрульный УАЗ стоял перед крылечком с распахнутыми дверями, распространяя вокруг запахи нагретого металла и бензина. Водитель расстегнул форменную рубашку едва ли не до пупа, галстук висел на булавке, словно прошлогодний увядший лист. К западу над низкими крышами раскаленное до бледной синевы небо наливалось чернотой. Над асфальтом дрожало марево.
– Парит, – сказал Коростылев. – Пошли-ка отсюда.
В соседнем дворе они устроились за рассохшимся деревянным столиком. Старые ломкие тополя тянулись к последним этажам хрупкими ветвями; вяло шевелили поникшей листвой и отпускали пух по воздушным волнам. Пух висел в воздухе долго, будто парил в невесомости, его грязно-серые свалявшиеся комья колыхались по-над землей, как кораллы в толще воды. Коростылев закурил и уронил сигаретную пачку на столешницу, отполированную локтями поколений доминошников.
– Она – экстрасенс, – сказал он, выдохнув дым.
Старшинов выронил сигарету, и она покатилась по столу. Саня смотрел на него хмуро, без улыбки.
– Чего, экстрасенс? – спросил Старшинов.
– Не «чего», а «кто». Ветрова – экстрасенс.
Участковый неловко хлопнул по столу, ощущая, как под ладонью сплющился табачный цилиндрик. «Мои мысли – мои скакуны», – неслось над головой из чьего-то распахнутого окна.
– А со мной ты ее видел потому, что она оказывала кое-какую помощь в одном деле, – сказал Коростылев. – Официально…
Шея у Старшинова внезапно закаменела. Он снял фуражку и покрутил головой. Лицо Коростылева расплылось, а перед глазами возникло отчетливое видение Сумеренковых, «заряжающих» перед телевизором бутылку водки. Такое отчетливое, что участковый с трудом подавил желание повести перед лицом ладонью.
– Ну вы, блин, даете, – сказал он.
Коростылев хмыкнул.
– Ты про «Пионерскую резню» слышал? – спросил он.
Старшинов машинально кивнул. Про кровавую разборку на территории закрытой и заброшенной шахты «Пионерская» в их городишке слышал и глухой. По всей стране катилась волна передела. Новые бандиты стремительно вытесняли старых: они не признавали правил и воровских законов; не боялись применять оружие; активно лезли в легальный бизнес и власть. Аналогичный конфликт в их городке вылился в не слишком затяжное противостояние между авторитетным Крестом и Вячеславом Шалыгиным, который был известен тем, что открыл одно из первых в области частных охранных предприятий по сопровождению грузов. Попутно ЧОП Шалыгина занималось и охраной новейшей мини-фабрики по обогащению местного угля.
Все закончилось слякотным сентябрьским вечером. Резней закончилось.
Почему? Слухи ходили самые разные, но толком никто ничего не знал. Старшинов особенно не усердствовал в собирании информации. Не его ума дело-то. Кто да что…
И все же то, что случилось на «Пионерской», вызвало у него – человека бывалого, с опытом – шок. Городок же бурлил слухами – один страшнее другого. Только при чем здесь это и Ветрова? Каким боком тут прилепилась плешь с эктра… экста…. Тьфу, етить, понимаешь, колотить!
– Мы это говно двое суток разгребали, – сказал Саня и ткнул сигаретой в пролетающий мимо пух. – На третьи, слава богу, дело забрало областное УБОП, но мне хватило. Шахтовый подъемник не работал, все сгнило и проржавело, тела поднимали по «барбосу»…
Старшинов промолчал. Вспоминать подробности не хотелось, тем более – услышать новые. Он зажег смятую сигарету.
– Обогатительную фабрику Шалыгин не только охранял, но и владел контрольным пакетом акций, – продолжал Коростылев. – Там, на территории несколько боксов они превратили в автомастерские, понимаешь?
– Нет.
– Угнанные дорогие тачки завозили на территорию по подъездным путям в «ракетовозах», а потом без помех перекрашивали, перебивали номера, потрошили электронику, делали документы. Никто им не мешал и не видел ничего. С территории машины уходили тем же путем, отмытые и чистенькие, аки христова слеза. Под заказ и просто на рынок… в регионы.
– А при чем Крест?
– Потихоньку Шалыгин стал скупать доли частников в городке, а подмяв бизнес под себя – заметь, совершенно законно, – ставил свою ЧОП-овскую охрану.
– Понятно, – сказал участковый.
Опер кивнул.
– Ну да. Доходы Креста от рэкета серьезно поползли вниз, только когда он Шалыгину стрелку забивал, то и знать не знал, что гнилая «заводка» уже пошла давно.
Старшинов смотрел на Саню непонимающе. Сигаретный дым щекотал ноздри, участковый прищурил один глаз. Коростылев закурил снова.
– Зазноба у Шалыгина была. Деваха молодая, красивая и, видать, неглупая, раз уж он к ней прикипел так, что готов был за нее кожу с людей заживо снимать…
Участковый сглотнул комок.
– Так это личное?
– Похоже. – Коростылев поморщился. – Пропала она. Из качалки женской вышла и исчезла. А через два дня Крест назначил Шалыгину встречу…
– И тот решил, что…
– Угу, что Крест подстраховался, и башню у Шалыгина сорвало. В общем, тогда на «Пионерской» его бойцы сразу стали валить всех подряд, только из машин повыскакивали. Первым начал работать снайпер с крыши шахтоуправления. Креста Шалыгин сам свежевал. Был у него один советчик, отмороженный…
– Ладно, ты, это… – Старшинов раздавил бычок о край столешницы. – С девчонкой-то что?
Коростылев потер лицо ладонями, растирая мертвенную бледность по скулам.
– А ничего, – сказал он. – Ее дело осталось у нас. С «Пионерской резней» его объединять – оснований не нашлось. Не крали ее Крестовские торпеды, понимаешь, не крали! Поисками девчонки занималась «пятерка», но сам знаешь, сколько сейчас народу пропадает в никуда. Потом ее родителям надоело пороги наши обивать, и они обратились к экстрасенсу, Ветровой.
– А-а-а, – протянул Старшинов и хмыкнул. – И чего?
Коростылев помолчал, углы рта дернулись раз, другой.
– Она и нашла, – сказал он, но тут же поправился: – Точнее, указала место. Приблизительно. Она дала описание, что вокруг… ну, разное там. Описала орудие убийства, наши эксперты подтверждают: характер ранений, глубина, ширина порезов – все соответствует. Конечно, мы Ветрову проверяли на причастность, но…
Старшинов крякнул и покрутил головой.
– Саня, это же… – пробормотал он.
– Да знаю я! – вскинулся Коростылев. – Я, что ли, к ней ходил?! То есть до второго случая…
Участковый вдруг понял, что не хочет слушать дальше. Коростылев рассказывал ему больше, чем он просил. И гораздо больше, чем имел на то право. Неспроста это.
Двор потемнел, небо заволокло тучами, тополиный пух местами завивался в крохотных пыльных смерчах. На лбу Старшинова выступил обильный пот. Он тяжело поднялся со скамьи. Кой черт понес его на эти галеры?!
– Иван Игнатьич! – сказал Коростылев, глядя на обшарпанный стол, лицо кривилось. – Помоги, а?
У капитана перехватило дыхание. Да чем?!
– У меня три эпизода. Глухарь полный. Кто-то очень плохой в нашем Мухосранске режет женщин наживую. Придушит до беспамятства и режет. Восемь месяцев работы. Ничего, кроме Ветровой и этого задрипанного жестянщика Загибалова, что клепает в скобяной мастерской точно такие же кухонные ножики, каким орудует убийца, у меня нет. Только трупы, акты экспертиз, протоколы, фотографии! Дальше – хуже. Слышишь, Иван Игнатьич? Он в раж входит. Убийца-то…
Саня почти кричал. Бдительные старухи на лавочке у ближайшего подъезда навострили сморщенные ушки. Знакомая картина, и старушки кажутся знакомыми. Бесперебойный поставщик информации. Иногда – полезной. Далеко, где-то над старыми терриконами закрытых шахт ворчливо забормотал гром.
– Саша, – начал участковый.
– После второго убийства Ветрова помогать нам отказалась. Наотрез, – перебил Коростылев. – Боится. Что-то знает и боится. Потому на тебя и набросилась. Подумала, что ты ее уговаривать пришел…
Он сбился и замолчал.
«Правильно подумала, – заключил про себя Старшинов. – Или просто почувствовала…»
«Ведьма!» – прозвучал в голове скрипучий вопль Сумеренковой, тут же припомнился и застарелый страх алкашей перед соседкой, страх, насквозь провонявший табачным дымом, скисшими продуктами и вчерашней попойкой. Дела-а-а, до чего дошло.
– Саша, – сказал он вслух, неуверенно улыбаясь. – Это же бред полный. Привлекать к розыску… колдунью.
Коростылев тоже поднялся, плечи опустились.
– Жизнь теперь такая, – сказал он и щелчком отбросил окурок. – Хоть черта привлекай, лишь бы показатели были красивые. Начальник у меня ножонками сучит. Ему областные командиры комиссией пригрозили и служебным несоответствием. Меня так он просто пережевывает, а скоро и выплюнет. Так поговоришь с ней? Ты умеешь с людьми…
Он смотрел безучастно, уже настроившись на отказ, глаза потускнели, белки с желтизной. Эх, паря…
– Попробую, – вырвалось у Старшинова раньше, чем его несговорчивый и методичный милицейский разум выудил из памяти и примерил на себя видение гоголевского Вакулы перед Пузатым Пацюком. С галушкой во рту и подбородком, перемазанным сметаной.
Он не любил откладывать дела и разговоры. Тем более трудные, неприятные или… нелепые. Поэтому Старшинов, недолго думая, из горотдела отправился прямо на Домаровского через Ипатьевскую рощу, напрямик. Ветер, что нес на плечах грозу, усиливался и подталкивал в спину. Он сделался прохладным и влажным, словно уже напитался дождем, но вздымал пыль с пересохших тропинок яростно и легко, гоняя колкую взвесь по улицам и здесь, между гнущихся деревьев. Его упругие волны с хряском ломились в редкий кустарник, трясли ветки тополей и старых лип, трепали тонкую отслоившуюся бересту на березах, то уныло посвистывая, то тяжело стеная в сухих расщепах старых неубранных коммунальщиками стволов. Лишь сгустившаяся мгла под набрякшим небом стояла здесь неподвижно и плотно. Ей было наплевать на ветер, редкие всполохи вдалеке и глухие раскаты.
Старшинов шел, опустив голову и нахмурившись. Среди мятущихся ветвей и листьев, полегшей травы, среди сырых и мрачных теней в глубине зарослей он как никогда походил на медведя. Грузная фигура с покатыми плечами. Валкая, тяжелая поступь – носы форменных туфель чуть внутрь, косолапо. Угрюмая целеустремленность в наклоне корпуса, слегка вперед, словно в постоянной готовности броситься, проломить, продавить.
Поймав торопливо-испуганный взгляд не по погоде задержавшейся в роще мамаши с детской коляской, он вдруг увидел себя со стороны и чуть расслабился. Предстоящий разговор тяготил его. Дело даже не в абсурдности ситуации – чего-чего, а абсурда в работе всегда хватало, – но такого с ним еще не случалось. Уж лучше бы он еще раз послушал Сумеренкову про папиросы. Хоть посмеялся бы…
Стоп!
Участковый остановился. Сдвинул на затылок фуражку, упер кулаки в бока и постоял так несколько минут, слегка покачиваясь с пятки на носок.
А не разыграл ли его Саня?!
Фу-у-ух! Старшинов даже хохотнул. Нет, правда!
Мог ли Коростылев его разыграть вот так, с ходу? Мог. У оперов мозги заточены на комбинации, а Саня – опер хороший. Мог ли он наворотить ужасов ради розыгрыша, мешая правду («Пионерскую резню») с вымыслом? Мог. У милиционеров чувство юмора специфическое, черное. У Сашки-то точно, причем – природное. Это ведь он в самом начале работы в убойном отделе оставил у себя на столе с вечера женскую прокладку, измазанную кетчупом. А когда утром на летучке при всех начальник отдела, страдающий брезгливостью (особенно по отношению к новым или молодым сотрудникам), поинтересовался: «Что это за гадость?! Ты, Коростылев, не по службе оборзел со своими бабами!» – спокойно взял прокладку со стола. «Товарищ майор, – сказал он обиженно. – Это от экспертов. По делу об изнасиловании с убийством. Отчет я еще не читал, но… – Он лизнул кетчуп, почмокал и радостно возвестил: – Вот! Группа крови первая, резус – положительный. Можете проверить».
Хе-хе…
Старшинов, все еще улыбаясь, едва не споткнулся о выбоину в асфальте. За спиной громыхнуло. Гроза нагоняла его быстро и неумолимо. Сырой ветер трепал полы кителя. Улыбка участкового увяла.
Нет, Саня, конечно, мог его разыграть, мог.
Вот только из кабинета не стал бы уходить ради этого. Даже если бы знал, что Сумеренковы заряжают водку перед телевизором и по-настоящему боятся женщины за стеной.
Молния сверкнула совсем близко. Воздух на мгновение сделался густым и плотным, казалось, его невозможно вдохнуть. Раньше, чем прозвучал гром, начался дождь, сразу, да такой сильный, словно в первую же секунду на голову вылили ведро воды.
Ветрова распахнула дверь и отступила вглубь коридора. Глаза ее широко раскрылись, рука взметнулась, прикрывая ладошкой рот. Через секунду она звонко рассмеялась.
Выглядел Старшинов, конечно, комично. Мокрые форменные брюки прилипли к лодыжкам. Китель, напитавшийся влагой, потерял форму и принял несерьезный отекший вид. Погоны сгорбились, на звездочках блестели капли. Края тульи по бокам обвисли так, что фуражка теперь напоминала головной убор карикатурного эсэсовца из боевых киносборников сороковых годов. С участкового текло. Он стоял в центре лужи, переминаясь с ноги на ногу. В размокших туфлях противно хлюпало.
– Извините, Иван Игнатьевич, – сказала сквозь смех хозяйка. – Входите же. Ну! На вас сухой нитки нет…
Он машинально отметил это «Иван Игнатьевич» (справки наводила?), но безропотно дал едва ли не втащить себя за порог, глухо бормоча сбивчивые «натопчу», «зачем», «беспокойство»…
– Ничего не знаю, – отрезала женщина. – Быстро в ванную, под душ…
Через двадцать минут Старшинов – в шлепанцах на босу ногу, тренировочных брюках и тесной майке («это мужа, вещи чистые, не волнуйтесь») – сидел за круглым столом в большой квадратной комнате под мягким светом низкого потолочного абажура и проклинал все на свете: Коростылева, дождь и собственное нудное ментовское нутро. Носки, брюки и форменная рубашка бултыхались в стиральной машине. Китель и фуражка роняли последние капли дождя в желтый пластиковый таз в коридоре. Ветрова хлопотала на кухне…
«Черт знает что такое!» – думал участковый, но не в смущении, как следовало бы ожидать.
Он был ошеломлен и встревожен. А то и испуган…
И хотел знать почему.
Милиционер едва узнал Ветрову. Меньше чем за сутки женщина, казалось, постарела лет на пять-семь. Если накануне она выглядела усталой, то сегодня, несмотря на энергичность и решительность, казалась изможденной до крайней степени. Тени под глазами превратились в черные круги. Кожа на лице приобрела сухой стариковский блеск и облепила скулы восковой пленкой. Прическа превратилась в свалявшиеся, перепутанные пряди. У нее рак, что ли?!
Старшинов пригладил влажный ежик волос на макушке.
Ничто в комнате не указывало на экзотические занятия хозяйки. Обычная мебель, как у многих. Стандартный набор книг в шкафу: Достоевский, Толстой, Дюма, Дрюон, детективы. Никаких хрустальных шаров, толстых оплывших свечей, четок, мела, сушеных трав в мутных баночках и… Что там еще у колдуний бывает? Магические книги в толстых переплетах и медных позеленевших окладах? Зеркала? Карты для гаданий? Определенные настроения навевал лишь круглый стол с тяжелой скатертью и шестью венскими стульями вокруг. На память приходили картинки спиритических сеансов: сюртуки, жабо и лиселя; восковые плечи и оборки. «Дух императора, явись! Явись и скажи: долго ли будут у власти большевики?»
Серый сумрак с улицы сочился сквозь тюлевые занавески. В окно хлестали струи воды. Ветер размазывал их по стеклу в полупрозрачные кляксы и срывал капли, барабаня по жестяному откосу. Вдалеке басовито раскатился гром. Старшинов вздохнул, ощущая дымный аромат чего-то незнакомого, что он отметил еще вчера. В самой квартире запах был сильнее, но по-прежнему казался приятным…
– Погода ужасная, – сказала Ветрова, входя в комнату с подносом в руках. – Льет и льет. Ветер. Как это вас угораздило?
– Да вот… – Старшинов неловко поднялся со стула. Вопрос возвращал его к неприятной необходимости, но, к счастью, отвечать на него не потребовалось. Пока…
– Сидите, я сама…
Женщина быстро расставила чашки, чайник, розетку с конфетами и крохотную хрустальную рюмку, пододвинув ее к участковому. Вышла с пустым подносом и скоро вернулась с бутылкой коньяка.
– Выпейте, – сказала она, наполнив рюмку. – Для профилактики…
Старшинов помедлил, но осторожно взял крохотную посудинку. Ветрова разливала чай, густой, ароматный. Коньяк легко обжег язык и приятным теплом скатился по пищеводу.
– Спасибо.
Женщина уселась напротив.
– А теперь сразу чай, пока горячий. Это важно, он с травами…
Милиционер кивнул, сосредоточившись на том, чтобы, упаси бог, не швыркнуть шумно, по-крестьянски. Обжегся, но стерпел. После двух глотков его бросило в жар, минуты через две на лбу выступила испарина.
– Хороший сбор, – улыбнулась хозяйка. – Прогревающий…
Он чувствовал себя неловко под взглядом ее темно-карих, с оранжевой искрой глаз, скованно. Боялся шевельнуться лишний раз на тонконогом стуле. И понятия не имел, как высказать то, зачем пришел. Или хотя бы справиться о здоровье. Или спросить, откуда она знает его имя-отчество. Взгляд отчего-то цеплялся за коньячную этикетку – «Белый аист», – а потом испуганно шарахался в сторону: еще подумает чего…
– Иван Игнатьевич, на меня соседи жаловались, – сказала вдруг Ветрова, опуская чашку на блюдце с легким стуком. – Я знаю, и…
Она замолчала и опустила взгляд, губы сжались в тонкую линию. Стало слышно завывание стиральной машины, отжимавшей атрибуты его милицейского звания. «Хорошо хоть пистолет не взял», – подумал участковый, живо представив себе «Макарова», громыхающего в барабане. Чтобы не рассмеяться, он заторопился сказать первое, что пришло в голову.
– Евгения Павловна, я Сумеренковых знаю давно. Очень. Со всеми их плюсами и минусами. Совсем не важно, что они о вас говорят, точнее, что говорит Сумеренкова. Важно то, что они вас боятся.
– Люди часто боятся того, чего не понимают…
– Возможно. Вы можете мне не верить, но вчера я заходил к вам только для того, чтобы посмотреть на женщину, которая смогла напугать саму Сумеренкову…
Он замолчал, сообразив вдруг, что крики, запах и музыка в жалобах Нинки, вполне возможно, суть факты, на которых она выстраивала свои скабрезные домыслы. А еще через секунду он понял, что сейчас скажет Ветрова. Понял по ее резкому взгляду, сузившимся зрачкам; по тому, как напряглись плечи; как рот скривился в горькой усмешке. «Умная женщина, – подумал он. – А ты, Старшинов, старый болван!»
– То есть мне стоило именно сегодня закрыть перед вами дверь…
Как вопрос это не прозвучало, но и особенного напора в голосе не было – только усталость и констатация факта. Ветрова смежила веки. Тонкая жилка пульсировала на шее. Старшинов откашлялся.
– Поймите меня правильно, я ведь о вас до вчерашнего дня не знал ничего, совершенно. После Сумеренковых мне захотелось взглянуть и познакомиться. Помимо желания – это и часть моей работы: знать людей на участке. Да чего там – работы! Это большой кусок жизни. У меня ведь…
Он оборвал себя, почувствовав, что несет его не туда: не то оправдывается, не то жалуется. Собрался.
– Вы меня, конечно, малость озадачили, но в то же время я понимал, что уже видел вас раньше, хотя никогда с вами и не общался. Дальше мне и делать-то ничего не пришлось, понимаете? То есть мозги милицейские так устроены, что всякие странности и неувязки, полузабытые ощущения и прочие «звоночки» – вроде красной тряпки для быка. Ни о чем таком ты явно и не думаешь, не пытаешься свести концы с концами, а мозги все равно чего-то там себе мерекают. Потом – бац! – и сложилась картинка, мысль появилась, догадка, четкое воспоминание. И чем дольше ты в системе работаешь, тем труднее отключаться, понимаете? Словно тянет что-то внутри, зовет. Вот к вечеру я и вспомнил, что видел вас в городском УГРо вместе с Саней… простите, старшим оперуполномоченным Коростылевым…
Ветрова подняла взгляд. Глаза заблестели; кажется, она смотрела с интересом и пониманием, вновь взяла чашку, отпила.
– Мне бы на этом и остановиться, – продолжил участковый, сокрушаясь. – Так нет же, куда там. Взыграло ретивое. Тут и Сумеренковы, и ваша реакция на визит милиционера, и Коростылев. Да и переключаться мне особенно не на что…
«Да что со мной такое?» Старшинов уткнулся носом в чашку, Ветрова кивнула: «Продолжайте». Она хорошо слушала, проникновенно. И явно слышала, что рвалось наружу, помимо слов: что-то наболевшее, горькое. Невысказанное не исчезало, после того как звуки таяли и сходили на нет, словно пар над чайником; не отступало в сумеречные углы комнаты; не пряталось за портьерами. Нет. Оно оставалось в круге света над столом и сновало между ними подобно ткацкому челноку, сплетая взгляды, интонации… мысли? Участковый поежился. «Да она точно ведьма! Или психованная!» Он был готов встать и выйти под дождь прямо так: в шлепанцах и одежке с чужого плеча.
– В общем, наскреб я на свой хребет, – закруглился Старшинов. – Очень меня Коростылев просил… помочь, хотя и огорошил изрядно…
Женщина поднялась и отошла к окну, обняв себя за плечи. За стеклом мелькнула тень, словно снаружи кто-то отшатнулся прочь и в сторону, но она не отреагировала, как будто это ветер трепал и сильно раскачивал мокрые ветки тополей, мотая их как на качелях, разбрасывая по окнам бледные, едва заметные тени.
– Дико это все для меня, – закончил участковый. – Понимаете? Неправильно. Все равно, как если бы я – или там Коростылев – искал преступника, не опираясь на факты и логику, а всякий раз ходил в церковь и ставил свечки, мол: «Господи, вразуми! Открой истину!» В голове не укладывается, как вы что-то такое там узнаете. Как это возможно вообще! Поэтому… вот.
Он замолчал.
Ветрова все так же смотрела в окно, плечи ее чуть приподнялись, словно она хотела пожать ими или была в затруднении, подбирая слова.
– Вы знакомы с понятием «ноосферы» Вернадского?
Старшинов уставился в ее напряженную спину, плеч она так и не опустила, пальцы побелели.
– Евгения Павловна…
– Женя…
– М-м-м… хорошо. Женя. – Старшинов в свою очередь пожал плечами и улыбнулся. – У меня четыре класса, ремесленное училище и школа милиции за плечами. Как вы думаете?..
– Точнее, даже не Вернадского. – Она словно бы не услышала. – А с тем, как трактовали ноосферу Леруа и Тейяр де Шарден? Мыслящая оболочка, формируемая человеческим сознанием… Что вы сказали?
– Я говорю, четыре класса…
– Ах, да. Но это не важно. – Она повернулась к нему и прислонилась к подоконнику. Лицо скрывала густая тень. Женщина потирала плечи, будто прогоняла внезапный озноб. – Не хочу утомлять вас подробностями…
Ее силуэт четко выделялся на фоне окна. Черной дырой в обстановке комнаты и реальности снаружи.
– Каждый человек, – заговорила Ветрова, – подобен игле в автомате грамзаписи на фирме «Мелодия». От рождения и до смерти он оставляет в едином информационном поле Земли уникальную запись о себе, дорожку: незатухающие колебания мыслей, образов, событий и субъективных восприятий реальности…
Ее голос звучал сухо и ровно, без напора. Ей было все равно, что он подумает. Участковый старательно напрягал мускулы лица, чтобы на нем не отразилось ничего. Почва уходила из-под ног. Мозг лихорадочно обрабатывал информацию и перебирал факты. Кто-то убивает женщин – это факт. Ветрова может указать, где нужно искать жертву, и не только – это тоже факт. К убийствам она не причастна – Саня заявил об этом прямо, – и это третий факт…
– И есть люди, очень немногие, – продолжала между тем женщина, – которые могут находить эти конкретные дорожки и воспринимать колебания. Вот, коротко если. На пальцах…
На улице громыхнуло, россыпь капель ударила в стекло. Старшинов шумно выдохнул. Казалось, воздух в комнате пришел в движение, потревожив тяжелую тишину в квартире, даже стиральной машины не было слышно. «За три дня еле-еле раскурилась», – прозвучал в голове скрипучий голос Сумеренчихи, отдававший застарелым похмельем и ядреным дымом дешевых папирос. Сразу же захотелось курить, но его сигареты, наверное, вымокли. Старшинов нервно хихикнул, спохватился.
– Извините, – сказал он. – А-а-а… Как вы это делаете?
– Как я это делаю?
Ветрова шагнула к столу.
– Как я это делаю, – повторила она, приближаясь. Ее босые ступни оказались в круге света на ковре. Заискрился подол платья. Она наклонилась к участковому, упираясь исхудавшими руками в край стола. Пряди волос качнулись вперед. Лицо исказила короткая судорога. Голос ни на секунду не менял тональности и звучал безжизненно, механически. Горло странно сжималось, словно выдавливало мертвые звуки.
– Лучше я расскажу вам, как это бывает, – пообещал голос. – Как это бывает, когда вы выходите на улицу, в сырой промозглый воздух. Капельки влаги висят перед лицом и оседают на ресницах, а вы опасаетесь, что потечет тушь. Огни фонарей размыты, размазаны среди голых и мокрых ветвей. Деревья стоят черные. По их стволам ползают пятна света автомобильных фар. Из-под колес летят брызги прямо на зазевавшихся пешеходов. Вы отступаете к стене, потому что джинсы новые. Их Славик подарил. При мысли о Славике в груди возникает теплый шар, и сладко тянет внизу живота, ощущение сменяется чувством наполненности. Губы растягиваются в улыбке. Приятно. Приятно ощущать молодое тело, чуть утомленное упражнениями сейчас. Шагать упругой походкой – здесь недалеко, совсем рядом, – а не толпиться среди унылых, невзрачных фигур на автобусной остановке. «Куда можно ехать в десятом часу вечера?»… Во рту возникает вкус кофе, коньяка и «Баунти»… А может, это «Рафаэлло»… Славик обещал… Вы поворачиваете за угол, осторожно, чтобы не зацепить плечом выщербленный кирпич, кожа на куртке очень тонкая, нежная… ее купили в Сиде. Там лазоревое теплое море, песок, и нет щербатого асфальта, не нужно ежесекундно смотреть вниз, чтобы не подвернуть ногу. Сломать каблук… Вы поднимаете голову и утыкаетесь лицом в темноту…
Старшинов попытался сглотнуть. Во рту пересохло. Пальцы Ветровой смяли скатерть на столе, чашки поехали, бряцая ложечками в блюдцах. Глаза женщины стали черными, бездонными. Зрачки расширились почти до границ радужки. Губы кривились, подергивались углы рта.
– …Представьте себе, – заговорила она вновь. – Представьте себе хорошенько. Темнота влажная и холодная. Она льнет к лицу, плечам, бедрам. Тело ломит так, что выворачивает суставы. Темнота раскачивается перед глазами, в затылок словно вбили гвоздь. Тошнит. Челюсти онемели. Языку тесно во рту. Он извивается, будто гусеница, раз за разом натыкаясь на твердое, колючее, раздирающее рот от уха до уха. В груди хрипит и клокочет, хочется откашляться. Плечи содрогаются, и множество режущих болей врывается в сознание. Вы вдруг чувствуете себя. Всю. Вы – голая! Ноги широко раздвинуты и согнуты в коленях. На внутреннюю сторону бедер что-то сильно давит. Под ягодицами – твердое. Под ступнями – холодная пыль, и камешки царапают пальцы. Мамочка! Мамочка! Да что же это такое?! Ы-ы-ы-ы-и-и-и! Полусогнутая, вы сидите на стуле верхом. Лодыжки прикручены к ножкам. Плечи прижаты к спинке, грудь расплющена, запястья стянуты веревками… Дыхание и всхлипы рвутся из перекошенного рта. Между зубами – толстая волосяная веревка, волокна щекочут небо. О господи, господи! Кто здесь?! Отпустите, пожалуйста! Отпусти-и-и-и! Волосы липнут к щекам, смоченные слезами. В носу хлюпает, по губам и подбородку течет… Мама! Кто-нибудь?!.. Пожалуйста!!! Вы слышите слабый шорох. Кто это?! Кто?! В глазах ломота, но вы по-прежнему ничего не видите вокруг, только бессмысленные, неузнаваемые пятна. Отпустите!!! Вы дергаетесь всем телом, боль грызет руки и ноги, стул сотрясается, но не двигается с места… Не трогайте! Не трогайте меня!!! Кровь стучит в виски камнепадом, как тогда, в горах под Алуштой, катились с каменных зубьев Демерджи обломки выветренных плит, и тихая конная прогулка превратилась в бешеную скачку. Горло судорожно сжималось, как сейчас, когда его равномерно сдавливают колючей веревкой. Узел давит на шею, где-то за ухом, а плотная петля перекрывает дыхание. Кожу покалывает, судороги пробегают по телу. Горло – не толще иголки. Легкие еще тянут воздух со свистом и шипением, а перед глазами уже зажигаются звезды – яркая мерцающая россыпь. Вы чувствуете, как тяжелеет лицо, словно под кожу набивают свинцовой дроби. Как расслабляются сфинктер и мочевой пузырь. Ногам становится горячо и мокро, но это не имеет значения. Это далеко. Ближе только звезды перед закатившимися глазами… Они мерцают и вспыхивают, как драгоценные камни, как откровение… В этот момент давление на шее ослабевает, воздух с запахами сырости и кирпичной пыли врывается в легкие, кровь несет крохи кислорода в галлюцинирующий мозг, звезды бледнеют, а на вашей спине делают первый надрез. Сердце стремительно доносит вопль нервных окончаний до горла, и ваш бессмысленный и животный крик-мычание, расщепленный веревкой, несется к самой яркой последней непогасшей звезде. Будто зов. Вы больше не зовете маму, Славика… Вы зовете только эту звезду. До тех пор, пока она не взрывается в вашем мозгу самой последней вспышкой…
Ветрова рухнула на пол, потянув за собою скатерть. Загремели чашки, бутылка опрокинулась и покатилась по столу. Старшинов вцепился в край ускользающей ткани, потянул на себя, потом вскочил и подхватил бутылку. Несколько секунд он стоял, нелепо раскорячившись над столом с бутылкой в руке, и вновь слышал, как рвется за окном небо, шумит дождь, сигналит чья-то машина.
– Вот это да, – пробормотал участковый и спохватился. – Женя! Евгения!.. А, черт!!!
Он перенес женщину на диван, прижал артерию на шее. Пульс был частый и слабый, кожа влажная. Участковый легонько похлопал Ветрову по щекам. Безрезультатно. Хотел принести воды, но передумал. Цапнул со стола бутылку, сорвал пробку и попытался влить изрядную порцию в вялый рот. Синюшные веки сразу затрепетали, женщина открыла глаза и закашлялась. Взгляд прояснился, она приподнялась и села, массируя виски и виновато глядя на Старшинова. Тот только покрутил головой.
– Это что, всегда так? – спросил участковый, переводя дух. – Э-э-э, ничего, что я спросил?
– Нет, не всегда… Ничего. Все хорошо…
Она слабо улыбнулась. Щеки чуть порозовели.
– Вы мне верите?
Он пожал плечами. Посмотрел на женщину, чуть наклонил бутылку.
– Вы позволите?
– Сделайте одолжение. Можете курить, если хотите.
Старшинов вернулся к столу и выпил две рюмки подряд. Вышел в коридор, шаркая шлепанцами, вернулся с влажной, но, к счастью, не промокшей насквозь пачкой сигарет. Закурил и уселся на стул, лицом к Ветровой. Кажется, она приходила в себя. Сумерки вползли в комнату через окно. Дождь утих, гроза отдалилась, стал слышен шелест листьев и перестук ветвей.
– Я не знаю, – сказал участковый, – верю вам или нет. Вы либо серьезно больны, либо действительно чего-то такое можете, но… это вам явно не на пользу.
Евгения поднялась, достала из шкафа пепельницу и закурила сама из его пачки, села рядом, почти касаясь своими коленями его.
– Это ведь не самое страшное, – сказала она, неопределенно поведя рукой.
Участковый вопросительно приподнял бровь.
– Я хочу сказать, что обычно я не отключаюсь во время сеансов. Как у вас. Часть сознания сохраняется в том уголке меня, которое здесь и сейчас. Впервые погружение было таким полным и затягивающим, что мой организм себя не контролировал…
Старшинов поперхнулся дымом, закашлялся.
– То есть…
– Да, вы правильно поняли. Уж простите за интимную подробность…
Капитан оценил откровенность. Вряд ли она хотела его шокировать или явно поиздеваться. Для этого она была слишком опустошена, ослаблена. Эмоционально и физически. Он ее разозлил, конечно, своим праздным интересом, но… Влажный дым царапал горло, отдавая кислятиной.
– Вы поэтому отказываетесь помогать Коростылеву? – спросил он. Хотя – чего спрашивать? – и так ясно.
– Нет…
– Тогда я не понимаю…
– Ну… – Ветрова оставила дымящуюся сигарету в пепельнице и достала из шкафа вторую рюмку. Вернулась к столу, кивком предложив Старшинову похозяйничать. – Это не первый случай, когда я разыскивала трагически погибшего человека, которого считали пропавшим без вести… Спасибо.
Она отпила крохотный глоточек.
– Фантомные боли бывают всегда. Чувственный след остается дольше, но с этим можно справиться. Есть релаксирующие методики, музыка, ароматические составы, медитативные техники. Остается только память, четкие подробности, словно картинку вырезали в мозгу острым ножом. И это хуже всего. В вашей работе разве не так?
Старшинов промолчал. Она права, он понимал, о чем идет речь. Некоторые вещи впечатываются в тебя намертво, как ни старайся забыть. Он вот простой участковый, но в его личном архиве много всякого. Старшинов посмотрел на Женю. Она больше не казалась кем-то не от мира сего. Стала понятней и, да, ближе…
– В конце концов вы говорите себе: «Все это случилось не с тобой. Прекрати рефлексировать, жалеть себя и работай. Такая работа». Вы разбираете картинку по винтикам. То, что утонувший в ужасе мозг фиксирует, но не видит, не может видеть. Так появляются детали, подсказки. Характерные выбоины на асфальте, надпись «Аптека» на светящейся вывеске. Вы подсчитываете количество шагов по ритмичному стуку каблуков от остановки и до того, как вы повернули за угол. Вы вспоминаете речитативный шепот за спиной, неразборчивый и певучий, словно наговор; резкий запах пота, не вашего пота, мужского; звуки ритмичной музыки и обрывки слов – «музыка», «уговорам», «нет», – голос женский. Вы отмечаете запах кирпичной пыли и плесени, привкус ржавчины во рту; тусклый и почему-то розоватый отблеск короткого лезвия; а потом понимаете, что розоватый он из-за слабого свечения крохотного пыльного оконца над головой, слева, на самой периферии зрения. Еще немного, и вы разбираете вспыхивающие розовым размытые линии. Это как испорченный телефон…
– Горный техникум! – выкрикнул вдруг Старшинов, в изумлении уставившись на Ветрову.
– Да, – подтвердила она. – Подвал горного техникума, точнее, крохотный закуток с пыльным оконцем в цоколе, выходящем на дискотеку-бар «Розовая пантера». Там и нашли Яну Подплавскую. Задушенную молодую женщину с тремя длинными порезами на обнаженной спине. Тело упаковали в полиэтиленовый плотный мешок и завалили обрезками заплесневелого, ни на что не годного ДВП… Вы хорошо знаете город.
– Бог ты мой! – пробормотал Старшинов, сердце колотилось о ребра, словно он пробежал стометровку. «Это же мой участок! – думал он. – И ориентировку на розыск Подплавской я помню. Была такая, точно. Почему не знаю ничего об убийстве? Или знаю? Может, то указание о предоставлении справки на лиц, находящихся под наблюдением психдиспансера? Или докладная о регистрации и роде занятий ранее осужденных по статьям с телесными? Черт! После “Пионерской резни” факс в опорном пункте плевался предписаниями и запросами, будто юродивый…»
– Их двое или больше, – сказала вдруг Ветрова.
– Кого?
– Убийц.
– Почему вы так решили?
– А разве Коростылев не рассказывал вам об этом деле?
Старшинов задумался. «Кто-то очень плохой в нашем Мухосранске режет женщин наживую. Придушит до беспамятства и режет».
– Нет. Пожалуй, нет. Да он и не должен. Не имеет права просто.
Она недобро усмехнулась.
– Но ко мне-то он вас отправил… Нет, не говорите ничего! Я вас не упрекаю…
Все-таки он перебил ее, не удержался. Милицию сейчас хаяли все кому не лень. Слов нет, наверное, есть за что. Но в этой обличительной вакханалии как-то забывалось, что в ситуации бандитского передела, роста бытового насилия, полной сумятицы в правовых системах на милиционеров нападали много чаще, чем во времена «Лекарства против страха» Вайнеров. И не травили их теперь – били насмерть. Он не для красного словца пугал Кашеврина. На участковых нападали чаще, чем на оперативников. И пистолеты отнимали. А они по-прежнему отписывались за каждый патрон и отдувались в службах собственной безопасности по любому факту применения табельного оружия…
– Ему нелегко, – пробурчал Старшинов. – За любую соломинку хватается. За любые возможности, даже самые… кхм… невозможные. Давят на него сильно…
Ветрова расхохоталась. Громко и зло. Зубы блестели от слюны, она чуть прищурилась.
– Да… давят? – сказала она сквозь смех, который вдруг смялся, скрутился в жгут и стал походить на сдавленное рыдание, но глаза были сухими и колючими.
– Я вам расскажу, что такое «давят», – пообещала она и заметила его намерение подняться. – Нет уж, подождите! Вы все поймете сейчас. И поймете, почему я отказываюсь. Впрочем, это уже не важно…
На столе появились листы бумаги и потрепанная пачка цветных карандашей. Ветрова взяла один. Старшинов заметил, как побелели суставы.
– О скольких эпизодах вам рассказал Коростылев? Что-то же он должен был вам сказать…
– О трех.
Она усмехнулась, пробормотала: «Ну конечно! Нету тела – нету дела»…
– Смотрите. – Ветрова стремительно провела три синие пересекающиеся линии на чистом листе, повернула к участковому. – Раны, нанесенные Подплавской…
Она отодвинула лист и принялась чиркать на следующем, потом взяла карандаш другого цвета.
– Эти раны, – показала она, – нанесены второй жертве, Желудевой Ирине, тридцати лет.
К синим линиям, повторявшим первый рисунок, Ветрова добавила две красных, почти перпендикулярных черты. Старшинов кивнул.
– А это… – Женщина быстро водила рукой, меняя карандаши и сильно прижимая крошащийся грифель к поверхности. – Порезы на спине так называемой третьей жертвы. Что вы видите?
Участковый насчитал три синих, две красных и еще одиннадцать темно-багровых линий более сложной формы, с закруглениями и зигзагами.
– Итак, – настаивала Ветрова, быстро касаясь подрагивающими пальцами выложенных в ряд листов. – Три, пять и сразу шестнадцать. О чем вам это говорит?!
«Дальше – хуже. Слышишь, Иван Игнатьич? Он в раж входит. Убийца-то»
Старшинов сглотнул горький комок слюны.
– Убийца больше не может себя контролировать во время… во время… ну, когда он…
– И только?!
– Женя, чего вы хотите от меня добиться?! Я не специалист по серийным преступлениям! Черт! Да вся моя работа – это бить ноги, разговаривать и отписываться! А Коростылев определенно сказал: «Три эпизода»!
– Лучше бы он вам рассказал об отчетах судебных медиков, из которых следует, что все порезы нанесены очень аккуратно. Настолько, что ни на ребрах, ни на позвонках жертв не обнаружено ни малейших царапин. Во всех случаях! Это значит, что тот, кто их наносил, очень хорошо контролировал и себя, и состояние жертвы: ее движения, каждый вздох…
– А это-то из чего следует?! – Он почти кричал.
– Странгуляционная борозда! В каждом последующем случае она выражена более явно, с наложениями. Это значит, что прежде, чем нанести каждый порез, жертву лишали сознания удушением! Методично и тщательно следя за тем, чтобы несчастная женщина не умерла раньше времени! Я, конечно, не криминалист и не психиатр, но здравый смысл мне подсказывает, что подобный образ действий плохо вяжется с неконтролируемыми вспышками ярости. Это скорее ритуал…
Старшинов открыл рот и закрыл.
«После второго убийства Ветрова помогать нам отказалась…»
Он задумался о том, откуда она может знать так много. Неужели только из своих… трансов? Но как? Кто приходит к ней и приносит информацию? Или просит найти кого-то еще? «Нет тела – нет дела». Участковый смотрел, как Ветрова мнет свой последний рисунок в кулаке. Что она хочет этим сказать? Бумажный комок улетел на пол. Женщина молча взяла чистый лист. Через минуту перед Старшиновым лежало пять листов бумаги. Последний рисунок так же насчитывал те же шестнадцать линий, но уже пяти цветов. Ветрова придвинула к участковому третий и четвертый.
– Тела этих женщин не найдены, потому что их никто не ищет. Я их тоже не искала и ничего о них не знаю, но я знаю, что с ними случилось…
Участковый мотнул головой.
– Нет, – сказал он, испытывая сложную смесь усталости и разочарования от напрасно потраченного времени. Бог его знает, что там Саня себе напридумывал. – Вы не можете этого знать. Сначала кто-то должен обратиться к вам за помощью, рассказать…
Он замолчал, заметив, как быстро отхлынула кровь от лица Ветровой. «В точку попал, – подумал Старшинов. – Непонятно зачем, но она либо выдумала эти “ненайденные” жертвы, либо кто-то ей о них рассказывал…»
– Я отказалась участвовать в расследовании, – сказала Женя, поднимаясь и вновь обнимая себя, словно отгораживаясь от его недоверия, – когда стало ясно, что больше нет нужды что-то рассказывать мне о вероятных жертвах…
– Не понял…
Женщина повернулась к нему спиной и резко передернула плечами. Руки ее скользнули и безвольно упали вдоль тела. Участковый вскочил, опрокидывая стул. В глаза ослепительно брызнуло. Платье Ветровой съехало до пояса, обнажая худенькую спину.
– Что вы де…
Он поперхнулся возмущением и подавил первый порыв отвернуться.
Темные, уже поджившие царапины расчертили бледную кожу. Взгляд участкового метался из стороны в сторону, от одной к другой, будто бился в паутине. Он тяжело оперся о стол и закрыл глаза, но все равно видел тонкие шрамы, словно следы на сетчатке от раскаленных вольфрамовых нитей, которые поочередно вспыхивали в мозгу: синим, красным, темно-багровым. Три, пять… шестнадцать.
Ветрова заплакала.
В начале одиннадцатого, возвращаясь домой, Старшинов бездумно повторил маршрут, которым шел накануне. Погода бесновалась. Зонтик, которым его снабдила Евгения, оказался бесполезен. Ветер рвал его из рук, выворачивал наизнанку, выгибая спицы, и, словно издеваясь, горстями забрасывал под неважную защиту дождевые капли. В конце концов участковый сложил зонт и сунул его под мышку. Нахлобучил фуражку и поднял воротник кителя. В туфлях снова хлюпало. Отглаженные, высушенные утюгом брюки вновь намокли, штанины тяжело мотались на ветру туда-сюда.
Редкие огни фонарей вязли в мокрых сумерках.
Всклокоченные тучи кружились над ржавой крышей горного техникума, будто воронье. Продуваемые насквозь улицы казались опустевшими сотни лет назад. Отчего-то светящиеся в домах окна только усиливали это впечатление. Крадущиеся вдоль тротуаров машины щурили подслеповатые фары, словно старались сделаться незаметнее. Шипение шин терялось среди мокрого шелеста листьев.
Старшинов втягивал голову в плечи. Ему казалось, что за ним наблюдают со всех сторон, из каждого окна и дома, из каждой машины. И даже пустые провалы черных окон техникума бросали в его сторону колкие взгляды, пока он не скрылся за поворотом улицы Коломейцева, невольно ускоряя шаг, не разбирая дороги, не обходя лужи… Его шатало, словно пьяного.
Долгий разговор не отпускал. Он перебирал в памяти подробности, раскладывая факты по полочкам, но целый ворох того, что он не мог считать фактами, ничуть не уменьшался. Это раздражало и заставляло вновь и вновь вспоминать слова, голос, мимику, интонации и то, что было за словами, будто беспрестанно тянуло облизнуть разбитую в кровь губу.
«…Шрамы появились после работы с делом Ирины Желудевой, второй жертвы. Собственно, это даже не шрамы, не царапины. Я думала, это психосоматический след слишком глубоких и болезненных трансов, но это не так. Дерматолог определил изменения пигментации кожи, ничего более, а мне кажется – меня пометили. С тех пор видения приходят самостоятельно, вопреки моим желаниям и усилиям…»
Старшинов заметил, что стоит у бровки тротуара на перекрестке и таращится на желтый мигающий сигнал светофора. Мокрый китель давил на плечи. Гнойные блики плескались в пузырящихся лужах на мостовой. Казалось невозможным ни переступить их, ни наступить. Он стоял столбом на бордюрном камне, пока рядом не остановилась машина, успокаивающе тарахтя мощным двигателем. Белый свет ее фар залил все расплавленным оловом. Участковый шагнул вперед.
«…Мой муж служил на подводной лодке. Еще до свадьбы, ухаживая за мной, он рассказывал много флотских баек. В основном – смешные, но я отчетливо запомнила только одну. Он говорил о болезненно неприятном ощущении у позвоночника, когда луч гидролокатора находит в толще воды корпус корабля. Хлещет, словно плетью. Он говорил, к этому звуку невозможно привыкнуть. Его можно ждать, готовиться, но всякий раз чудится, что это именно тебя вытянули вдоль спины. Чем ближе корабль-охотник, тем меньше промежутки времени между ударами. Единственная возможность скрыться – это лечь на грунт, слиться с рельефом дна и ждать. Ждать, когда удары плетью станут реже, пока не прекратятся совсем. В моем случае этот способ не работает…»
Воздух в его квартире был спертым, провонявшим табачным дымом. Старшинов не зажигал свет. Он стоял в коридорчике, с одежды вновь стекала вода, а за дверью в длинном тоннеле общего житья, тускло освещенном пыльными сорокаваттными лампочками, которые еще не успели выкрутить, было удивительно тихо. Не по-здешнему…
«…Я не могу это вынести. Я всегда кричу, и крик мой такой же глухой, расщепленный, будто во рту у меня веревка. Всякий раз перед глазами одна и та же звезда, и я зову ее. Зову снова и снова, бессмысленным мычанием, словно жертвенное животное. Я сплю на клеенчатом белье. Подружка из хосписа снабжает меня громадными стариковскими памперсами. Курьер из магазина ароматических трав и смол возит мне благовония коробками. Я включаю музыку громче. Почти никуда не выхожу, стараюсь ни о чем не думать, ни на что не реагировать, будто хочу стереть себя. Я лежу на грунте, но плеть достает меня все чаще. Чем бы оно ни было – оно приближается…»
Сырой ветер врывался в комнату через приоткрытую форточку. Он нес нескончаемый шелест и водяные брызги, заблудившиеся блики света и разорванные в клочья звуки. Он стряхивал пепел с сигареты Старшинова и уносил невидимые хлопья в коридор, к подножию грязно-мокрого комка одежды, которая сползла с хилых пластиковых плечиков и теперь валялась под вешалкой неясной грудой. Участковый сидел на диване в сухих и чистых трусах со стаканом водки в руке и смотрел на темный экран телевизора.
«…Он уговаривал меня лечь в клинику. Я пугала и его, и сына. Он уговаривал, а я не могла ему объяснить, что там, одурманенная лекарствами, я стану еще более беззащитной перед этим. Приступы будут повторяться все чаще, а потом мне просто выжгут мозг электрошоком. Может, так было бы и лучше для меня, но не для них. Они все равно были бы где-нибудь поблизости. Не могла я этого допустить… Я… Я напилась в “Розовой пантере”, позволяла себя угощать, трогать. Меня сняли два молокососа. Их распирало от тестостерона и моей сговорчивости. Они трахали меня там же, в туалете. Я не помню, что они со мной делали. Честно говоря, я не уверена, что их было только двое. Вернулась домой под утро, едва передвигая ноги. От меня разило перегаром и похотью. Трусики лежали в кармане пальто. Рваные колготки. Бедра перепачканы спермой… Возможно, муж смог бы перенести это. Он умен. Он бы понял, не простил бы, но понял. Но там был наш сын. Он видел меня… такой. Они уехали к свекрови, на Урал, а я жалела, что не на другую планету…»
Старшинов вытянул стакан водки разом, как воду. Занюхал новой сигаретой, закурил. Ступни не чувствовали пола. Ему казалось, что бездна, заглядевшаяся на Ветрову, теперь под ним. А кусочек кошмара, в который она вольно или невольно погружала себя несколько месяцев, надолго застрял в мозгу крохотной занозой. Водка горючим комком застряла чуть ниже солнечного сплетения. Он не ощущал тепла, только жжение. Табачный дым был горьким. Его знобило, волосы на предплечьях встали торчком. Старшинов вновь сорвал пробку с бутылки «Столичной».
«…Помните, я говорила о Леруа, де Шардене и ноосфере? В основе их теорий лежат воззрения Плотина и неоплатоников. Сфера разума каждого человека существует не в пустоте. Она плещется в океане эманаций некоей непознаваемой первоосновы, божества, которое принято отождествлять с абсолютным благом, и является его неотделимой частью, как разум, душа и материя являются неразделимыми частями меня… или вас. Конечная цель человека – выйти за пределы души в сферу разума и через экстаз слиться с первоосновой. Но люди обычно не торопятся это делать, верно? А что, если божеству надоело ждать? И что является благом в его представлении? Какова цель его собственного бытия? Каков он, этот экстаз?.. А эти порезы на спинах жертв? Изобразите их на бумаге рядом друг с другом, без наложений. Видите? Похоже на буквы. Название первоосновы. “Имя бога”…»
К черту! Старшинов оглушил себя вторым стаканом. Наконец-то в голове все смешалось. Голос Ветровой отдалился, превратившись в бессвязное бормотание, и заглох, как обычно глохла его персональная шестерня. Зато аппетит, напротив, очнулся; требовательно и недвусмысленно. Горячая волна прокатилась по телу. Участковый поднялся и закрыл окно. Готовить в первом часу ночи он не собирался, но пара дежурных банок сайры или сардин в холодильнике всегда найдется.
Свет он так и не зажег. Батон зачерствел, но еще не отдавал плесенью, а значит, вполне годился. Телевизор Старшинов тоже не стал включать: хватит на сегодня информационного бреда. Из открытых банок остро пахло рыбой и маслом, водка не успела согреться, батон смачно хрустел на крепких зубах. Потом он курил, стряхивая пепел в опустевшие жестянки, снова шарил в холодильнике, передвигая бутылочки с остатками засохшего кетчупа, сморщенные, как чернослив, пакеты из-под сметаны. Снова что-то грыз, закусывал. Курил и ни о чем не думал, словно лежал на грунте…
Телефон зазвонил в начале пятого.
Старшинов рефлекторно поднялся, добрел до тумбочки, не открывая глаз, и снял трубку.
– Слушаю, Старшинов. – В горле стоял отвратительный привкус консервированной рыбы.
Пронзительный и визгливый голос ввинтился в ухо и мгновенно распустился ветвистыми корнями, раздирая мозг. Конечно, он узнал Сумеренкову, даже не разбирая слов…
– Тимофеевна, – буркнул он в паузе. – Звони ноль два…
– Да позвонила я! Час назад звонила! Нет никого…
Участковый открыл глаза. Солнце где-то уже карабкалось к горизонту, но город за мокрым стеклом выглядел так, будто утро не наступит никогда. Низкие тучи неслись галопом, цепляя подбрюшьями телевизионные антенны на крышах. На его глазах синий ветвистый блиц проколол шевелящееся грязное одеяло неба и оглушительно щелкнул, словно кнут. Стекло в окне задребезжало.
– Иван Игнатьич, миленький, выручай! Пока твои аспиды приедут, из нас уже козленочков наделают… Шабаш! Чистый шабаш!
То ли она завыла, то ли ветер лизнул микрофон. Связь оборвалась. Старшинов опустил трубку на рычаг и, осторожно ступая, приблизился к окну. Деревья под ударами ветра дрожали, будто в лихорадке, по тротуару волочило картонную коробку, машины на маленькой стоянке перед общежитием ощутимо раскачивались, некоторые тревожно моргали оранжевыми глазками и испуганно звали владельцев. Провода на столбах выгибались в напряженные дуги. Снова громыхнуло. Участковый отпрянул от дребезжащего окна.
Телефона у Сумеренковых нет, подумал Старшинов, если это не «белочка», то трудно представить, что могло выгнать женщину на улицу в такую погоду. Да еще дважды. Ох, е-е!
Он бросился к шкафу, на котором в плотном рулоне лежал комплект охотничьего камуфляжа с ветро- и водонепроницаемой пропиткой. Пять минут спустя в опорном пункте он лихорадочно снаряжал магазин «Макарова» короткими тупорылыми патронами. Ронял их, чертыхался и брал с подставки новый. Недра сейфа глядели на него с укоризной. Старшинов натянул наплечную кобуру, пристроил пистолет под мышкой и быстро накинул камуфляжную куртку с капюшоном. Замер, невидяще глядя в угол. Потом сделал одну вещь, которую за тридцать с хвостиком лет своей службы делал только на стрельбище: достал пистолет и дослал патрон в ствол.
Березы во дворе на Домаровского напоминали измученных плакальщиц. Ветви-руки бессильно, но все так же гибко бились на ветру. Дождь прекратился. Где-то вставало солнце, подсвечивая клочковатое небо цветами окисленной меди. Тучи ходили кругами, словно кто-то там, над ними, ворочал огромным половником. У Сумеренковых свет не горел. Окна в квартире Ветровой плотно зашторены. Старшинов обошел дом и по отмостке прокрался к подъезду Евгении. Внутри было темно и тихо. Тянуло сыростью и подмокшим деревом. Участковый расстегнул куртку и правым плечом вперед проскользнул за дверь.
Сдерживая хриплое дыхание, Старшинов быстро поднялся на площадку. Он ступал по деревянным ступеням ближе к стене и скривился, когда под ногами все-таки скрипнуло. Дверь в квартиру Ветровой выглядела запертой. Грязно-зеленый свет сочился из пыльного окна на площадке пролетом выше. На улице громыхнуло. Гроза не то уходила, не то приближалась, будто насыщенные электричеством тучи водили замысловатые хороводы. И здесь хныкала сигнализация чьей-то машины. Под этот аккомпанемент Старшинов пересек площадку и приложил ладони к двери, надавил. Заперто…
К сырому воздуху на площадке примешивался слабый будоражащий запах. Ладони покалывало. В следующий момент ему показалось, что под ними слабо пульсирует. Старшинов отдернул руки. Сердце часто колотилось. Он чуть отдышался, успокаиваясь. Все это кровь, его собственная кровь, что проталкивается сейчас через сосуды, усохшие от никотина. Уф!
За дверями ни звука. Никакого шабаша. Позвонить?
Он приложил палец к кнопке звонка. Она спит. Измученная, истерзанная бредом, она только-только сомкнула глаза и вздрагивает во сне, когда на улице грохочет и капли дождя бьют в окно. Может быть, ей ничего не снится сейчас, у нее ровное дыхание, и глаза под веками неподвижны, словно у статуи в парке. Она на дне, на грунте, в безмолвии и покое. И в этой сраной ноосфере от нее не осталось и следа. А он, старый дурак, хочет поднять ее на поверхность, вытащить из безопасной и уютной реальности только потому, что одна старая пьянь наконец-то дожралась до зеленых чертей!..
– Й-и-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-и!!!
Старшинов отшатнулся. Рука скользнула под куртку и выхватила из кобуры пистолет. Сердце остановилось, превратившись в кусок льда. Звук, глухой и невнятный, шел из-за двери, определенно. И был похож…
Большим пальцем участковый сдвинул предохранитель. Качнулся на носках и бросил стокилограммовое тело вперед, нацелившись плечом чуть повыше замка. Хрустнуло. На долю секунды его охватил испуг, что дверь устоит. Он даже поверил в это, ощутил…
И тут же ввалился в полутемный коридор.
Воздух в квартире, густой и плотный, будто вода, поддержал его, дал устоять на ногах. Он видел щепу от филенки, летящую впереди него. Видел дрожащие волны, расходящиеся от зазубренного острия. Блики цвета сегодняшнего утра – медно-красные, закисшие зеленью – танцевали в рифленом стекле дверей в комнату. Странный запах, который он услышал в подъезде, усилился и мгновенно набился в ноздри. Так пахнет заболоченное озеро с гниющей в тростниках рыбой. Старшинов прижал свободную ладонь к носу. В голове гудело, казалось, лицевые кости поползли, словно гнилая тряпка. За слабо освещенными дверями невнятно бормотали. Кто-то хрипел.
Участковый распахнул створки ногой.
Круглый стол, за которым они пили чай, был отодвинут к стене. Стулья опрокинуты. Край ковра завернут. Одинокая свеча чадно коптила воздух зеленовато-багровым пламенем. Тени корчились в углах, позли по стенам, выглядывали из складок портьер. Воздух шевелился. У Старшинова двоилось в глазах. Низкий гул прокатился по комнате. На потолке лопнула штукатурка. Пол дрогнул. Фигуры в центре комнаты пошатнулись.
Старшинов часто заморгал. Он никак не мог осознать, что видит, будто множество слайдов наложили друг на друга. Милиционер ударил себя рукояткой пистолета по скуле. На грудь закапало, и он сразу ощутил ее запах. Кровь. От боли прояснилось в глазах, но странно исказилась перспектива. Левая сторона комнаты отъехала в сторону. Книжные шкафы казались не больше спичечных коробков. Правый дальний угол, напротив, взметнулся вверх. Портьеры на окне перекосились…
Милиционер мотнул головой. Шагнул в комнату, раз. Другой…
Лелик Кашеврин (?!) стоял к Старшинову боком, с опущенной головой. Локоть его ходил вверх и вниз, словно он закручивал что-то. Щетинистый подбородок блестел от слюны. По щекам катился пот. Клетчатая ковбойка болталась мятыми складками. Трико с вытянутыми коленями бугрилось в паху. На участкового он не реагировал. Старшинов вскинул руку с оружием. Взгляд его скользнул правее. Окрик застрял в горле. Лелик тоже застыл. Сгорбленная сутулая фигурка справа от него резко выпрямилась…
– Й-и-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-и!!!
Старшинов выстрелил. Не прицельно, от неожиданности. Звук выстрела, обычно громкий в замкнутом пространстве, прозвучал не сильнее хлопка ладонями. Крик-мычание заглушил все звуки. Пуля ушла в сторону и смачно шлепнулась в стену. Пороховая гарь едва пробилась сквозь запахи гниющего болота и тут же сгинула.
Лелик повернул к Старшинову лицо. Гаденькая ухмылка обнажила пеньки зубов: «Напугал, мля!» Горбатая фигурка развернулась на пятке, качнулась в сторону. Участковый охнул. Эхо мучительного крика металось в голове, перерастая в грохот, – внутри ли, снаружи? – с потолка сыпалась труха.
Он смотрел на обнаженную спину с острыми лопатками, трепещущие мышцы. Порезы вспухли расходящимися краями. Ручейки крови соединялись в ручьи и, огибая полушария ягодиц, собирались на свободном участке сиденья венского стула, будто в чаше; кровь переливалась через край. Кожа на пересечениях распускалась багряными бутонами. Концы волос короткой прически слиплись в кровавые острия. Уродливый узел на шее, сбоку, намок от пота. В узле торчала дюралевая трубка, которую Каша держал в руке. Тело на стуле трепетало. Судороги пробегали волнами, голова жертвы тряслась. Шумное дыхание напоминало работу дырявых кузнечных мехов.
Тошнотворный ком подкатил к горлу. Пистолет в руке задрожал. Краем глаза Старшинов уловил движение и с трудом оторвал взгляд от истерзанного тела Евгении.
Седые букли Кашевриной ореолом окружали сморщенное личико. Не мигая, она смотрела участковому в глаза, приближаясь крохотными шажками. Половина лица скрывалась в густой тени. Морщины на лице шевелились, губы подергивались, словно она хотела виновато улыбнуться. И тут же новая мимическая волна стирала с лица всякое выражение, только лихорадочно блестели водянистые бесцветные глаза. Гул в комнате нарастал. У Старшинова завибрировали кости. В груди жгло неимоверно. Кашеврина выставила вперед сухонькие кулачки. Из правого торчало короткое окровавленное лезвие. Вязаный жакет на плоской груди измазан темными потеками.
Старшинов отступил на шаг.
– Е… Евдокия…
Дыхания ему не хватило. Звуки имени упали на пол и рассыпались вместе с непрозвучавшими «как?» и «почему?». Женщина придвинулась. Волоски над верхней губой встали торчком. Сморщенный подбородок дрогнул. Зрачки резко сузились…
Участковый рефлекторно отшатнулся, закрываясь рукой. Нож ударил его в предплечье, царапнул по кости. Он почувствовал скребущий звук. Нога зацепилась за край ковра. Старшинов упал, Кашеврина выпустила рукоять, чтобы не упасть самой. Боль рвала руку, пистолет он не выпустил, но и выстрелить сейчас не смог бы: пальцы онемели. Он ударил ногой, маховым движением, подсекая нападавшую. Кашеврина рухнула. Лелик заревел. Старшинов перехватил «Макарова» левой рукой, вскинул…
Он нажал на спусковой крючок дважды.
Лелика отбросило, смяло, будто тряпичную куклу. Он уцепился за край стола и тяжело повалился, волоча за собою скатерть. Свеча опрокинулась, поехала следом за тканью, но не погасла. Она не погасла и после того, как, свалившись на тело Кашеврина, соскользнула на пол. Ее не накрыло складками. Крохотный огонек трепетал, извиваясь. Шевелящиеся тени прянули из углов, словно хотели погасить последний источник света. Справа от Старшинова зашевелилось.
Он сел, тяжело дыша. Нож торчал из предплечья. Пусть, не до него. Морщась от боли, он толкал тело каблуками, отползая на заднице, пока не уперся в стену спиной. Темнота завыла голосом Кашевриной. Пламя свечи лизнуло ближайшие кисти на скатерти. Повалил дым, занялось. Пятно света выхватило из темноты фигуру на стуле. Тело дергалось, стул качался…
– Сейчас, – забормотал Старшинов, не слыша себя. – Сейчас, сейчас…
Он пытался подняться на ослабевших ногах и разглядеть в неверном свете сумасшедшую старуху в том месте, где ворочалась куча тряпья. Адреналин гудел в его крови, будто пламя в печке.
– Сейчас, – повторил он и поднялся, опираясь на содрогающуюся стену.
Тяжкий удар вновь сотряс здание. Ноги подогнулись, участковый съехал на пол. Пыль смешалась с дымом, запорошила глаза. Старшинов закашлялся. Он отчаянно моргал, закрывая рот и нос рукавом. В дымной пелене отчетливо хрустнуло. Участковый снова поднялся, всматриваясь…
Рука с пистолетом упала вдоль тела.
Налитыми кровью глазами Ветрова смотрела прямо на него. Ее исполосованное тело было все так же прикручено к стулу и обращено к Старшинову спиной, но голова…
Челюсти шевелились, словно пережевывали веревку, рассекавшую лицо ножевой раной. Багрово-зеленые тени скользили по синюшным отекшим щекам; лбу; глубоким перекрученным складкам на шее. Что-то выпирало в сторону, как кадык. Только…
Веревка лопнула. Шея Ветровой задергалась. Изо рта вывалился комок толстых, словно макароны, зеленых нитей и вяло распался. Челюсти женщины вновь задвигались.
– Пх’нглуи мглв’н…
Тело дернулось, звуки оборвались. В них невозможно было узнать голос Ветровой. Трещало пламя. Его языки лизали ножку стола. Под ногами Старшинова ползла к горящему телу сына Кашеврина. И выла. Запах гнилого озера и паленого мяса усилился. От дыма и вони участкового тошнило, но он не мог оторвать взгляда от того, что когда-то было человеческим лицом.
«Помоги мне?»
Зеленые нити на подбородке Ветровой зашевелись, приподнялись в воздух, потом задергались, совсем как макаронины во рту Каши.
– Пх’нглуи мглв’нафх…
Старшинов замотал головой. «Нет» застряло в гортани. Губы склеило намертво. Веревки, оплетающие тело Ветровой, лопнули. Концы со свистом заметались по комнате. Узлы хлестали по мебели, стенам, горящему телу Лелика, вышибая искры. Тело Ветровой сползло со стула, щелкая суставами. Кашеврина, воя, заползла в костер…
– Пх’нглуи…
Участковый поднял пистолет и выстрелил.
Потом, уже зажмурившись, он давил и давил на спуск.
Давил и после того, как затворная планка отскочила назад.
На ухабе проигрыватель запнулся и начал новый трек, заикаясь, словно новичок на музыкальном конкурсе. Потом дорога пошла ровнее, звуки набрали силу, окрепли.
«Вышел из комы ночью там, где храм на крови без крова,
Капельницы – в клочья, жить начинаю снова…»
Федор почти не воспринимал слов. Хриплый голос ложился на мелодию, и вместе они вплетались в надрывное гудение мостов, раздатки, двигателя. Сознание мерцало, глаза слипались. Машина раскачивалась в колее, козлила в рытвинах. Голова Федора моталась из стороны в сторону. Деревья по обочинам стояли зеленой стеной. Плотно стояли. Синяя лента неба над верхушками время от времени пачкалась полупрозрачными полосками облаков.
А потом он снова клевал носом, засыпал на несколько секунд и тут же выдергивал себя из сна, с усилием выворачивая руль и возвращая УАЗ на дорогу. Автомат, прислоненный к пассажирскому сиденью, заваливался и бил стволом по бедру, заглядывая вороненым глазом в лицо. Федор машинально поправлял оружие, выпрастывая ремень из рычагов на тоннеле; бросал быстрые взгляды в стекло на разбитые глинистые колеи и лужи, непересыхающие в густой тени ельника, – не угодить бы. В пятнах солнечного света над лужами роилась мошкара. Влажный, душный воздух с запахами земли, глины и мятой травы сочился внутрь машины через пробоины. Иногда ему казалось, что среди всех этих обычных ароматов он слышит сладковатый трупный запах, и Федор недовольно тряс головой, разгоняя и наваждение, и сон.
Блестящая паутинка полетела навстречу, сверкая, словно серебряная проволока. Зацепилась за крышу, легла на правую сторону стекла, выгнувшись под напором воздуха, а потом потерялась среди десятков, сотен мелких трещин вокруг двух пулевых отверстий. Машину качнуло, две РГДшки на сиденье перекатились, легко постукивая друг о друга гладкими корпусами, и сиротливо приткнулись к стопке из трех снаряженных магазинов – весь его боезапас.
Кожу на лице стянуло в маску из пота, пыли и ветра. Руки заскорузли от грязи и машинного масла. Он не умывался несколько дней. И почти не спал. Ныли плечи и спина. Правый голеностоп ломило, будто в пятку вставили стальной штифт до самого колена. Левую ногу он пока еще ощущал как нечто свое, хотя с тех пор, как съехал с шоссе, сцеплением работать приходилось не меньше.
Дорога качнулась вправо, солнце поползло за макушками елей и вынырнуло над просекой, снайперски пуская лучи в глаза. Федор прищурился и заметил их…
При жизни женщина была беременной, на сносях. Сейчас ее ребенок полз рядом на поводке из пуповины, словно охотничья собака, родовая отечность давно превратилась в раздувшиеся трупные пятна. Над головкой кружились крупные мухи, словно нимб, мерцающий изумрудным хитином. За женщиной, подтягиваясь на руках, полз мужик в джинсовой рубахе с раздавленными ногами. Голова расплющена и болталась перед грудью, как грязно-бумажный лист с рельефным отпечатком автомобильного протектора.
«Новая жизнь, – хрипел Шевчук, – разбежалась весенним ручьем…»
Не показался, значит, трупный запашок.
Федор аккуратно принял левее, на противоположную обочину. Руль норовил вырваться из рук. Жесткий кустарник царапал борт машины.
Мертвяки остановились. Он понятия не имел: слышат ли они? Видят? Каким неведомым локатором безголовые определяют, где находится живое? Как до него добраться? Какая разница? Могут. Его опыт, вскормленный сказками зомби-ужасов, почти отказал, оказавшись вдруг не полезнее СD-дисков в мире, лишенном электричества. Например, мертвяки не пытались с утробным рычанием и хрипами броситься сейчас на машину, чтобы выковырять его изнутри, как улитку из раковины; размозжить голову, высосать мозг; вцепиться зубами в шею, рвать и жрать, жрать, жрать…
Мертвые – не голодают. Он уяснил.
И далеко не все способны выбраться из могилы самостоятельно.
Женщина провожала УАЗ мутными бельмами.
Давить троицу было бесполезно, но Федор пожалел, что не разметал мертвяков по проселку, поймав слепой взгляд в зеркале. Мимолетная, почти незаметная досада быстро растворилась в усталости, подмешав в его сонное безразличие автомата слабый привкус давнишней утраты или полустертого воспоминания о Федоре Стукове, восемнадцатилетнем парне в армейском камуфляже, солдате, каким он являлся еще три недели назад, до того как выстрелил в затылок своему сержанту. Да, странный поступок (хотя как посмотреть) для человека, который привязывал веревку с петлей к оконной решетке ротного умывальника в казарме, твердо намереваясь повеситься, но конец света для Федора наступил именно с этого момента.
После него прошлое утратило смысл, хотя и существовало в памяти как последовательность событий во времени и пространстве. Первое детское воспоминание: ему четыре, он сидит у деда на коленях и читает по складам праздничную передовицу «Правды»; кумачовая шапка газеты; жирные буквы заголовков, транспаранты на фотографиях; красное и черное. «Горизонт» в углу, словно горизонт событий, происходящих в жарко натопленной маленькой комнате и большой жизни, там, на другой стороне земного шара. Детский сад. Рыбалка с отцом и теплые руки матери: она стряпает фирменное печенье. Школа, класс за классом. Неуверенная попытка поступления в институт. Все как картинки в диаскопе с эффектом Доплера, он – зритель и, среди прочего, смотрит, как мозги Смелякова брызгают на броню.
Да, еще книги. До армии – были книги.
«Ты не переживай, – говорит отец на перроне перед отправкой. – Я в армию пошел очкариком. На призывном пункте в тот день отобрали пятерых. Все после первого курса института – да в роту охраны дисциплинарного батальона. Напугался я очень сперва. Потом понял. Там, где есть боевая служба и толковый, неравнодушный офицер, – никакой “дедовщины” не бывает. И когда у самого башка варит – только на пользу. “Прогнуться” можно, ломаться нельзя: затопчут. В крайнем случае – отключай “башню”. Страх не уйдет, он никогда не уходит, зато будет не так больно…»
Смешной он, батя-то. Реальность, она другая.
Первый пинок по копчику. Боль бьет снизу вверх, как разряд, и застревает тошнотворным комочком у темени, навсегда. Он ходит, словно у него в заднице застрял сапог командира отделения сержанта Смелякова. Бегает. Ест. Спит… Попробуйте угадать с трех раз: какая кличка у Федора Стукова? Ротного чмыря Иргинской мотострелковой бригады? Если вам понадобилось больше одной попытки, то, вероятнее всего, вы никогда не служили в армии. Шесть месяцев в аду. Невозможность понимания. Уголовные «по понятиям», помноженные на выкладки Уставов. Десятки нарядов по роте. Бесконечное «дрочево»: строевая, тактика, физподготовка. Непреходящие желания – спать и есть, порядок любой, на выбор. «Фанера» желтая, воскового цвета от беспрестанных выговоров с «занесением в грудную клетку». Толчковые миазмы навсегда въелись в ткань обмундирования, пальцы изрезаны бритвами, будто он не «очко» скоблил, а пытался срезать отпечатки пальцев и превратиться в невидимку. Синяки по всему телу, каждый прыщик норовит превратиться в «сибирскую розочку» – безболезненно гниющую язву, глубокую, как Марианская впадина. Еженощные скачки по «взлетке» ротного расположения под седлом командира отделения: кажется, он уже доскакал до канадской границы – ни дюймом меньше. Его сторонятся даже вновь прибывшие «духи». Письма родителей – весточки с обратной стороны луны. Он с трудом понимает, о чем они пишут, спрашивают…
Отец ошибался. Страх уходит, а боль остается. Всегда.
Она сломила его сопротивление, превысив порог, и все наконец затянулось в скользящий узел на петле, но и здесь ему не повезло. Он же не знал тогда, что весь мир оказался в неудачниках.
Дежурный по роте офицер истерично кроет матом отсутствующего на тумбочке дневального. Это он – дневальный. Рядовой Коп… Ой! Стуков.
Тревога!!! Твою мать! Коня тебе в дышло, боец! Вешайся, сука (ха-ха)! Живей поршнями, живей!!! Всем получить личное оружие!
Батальон выгоняют на плац, до последнего человека, включая наряды по ротам, столовой, кухне… Ночь холодная. Ветер тугими струями уносит в сторону шепотки и злое ворчание. Из парка слышится непонятное, там что-то многогласно взрыкивает и тяжко ворочается, сотрясая землю. Редкие столбы света изредка пятнают ночное небо, да тянет густым, как сметана, дизельным выхлопом. Неужели всю бригаду поднимают? Не два пальца обоссать. Солдаты нервно подсмыкивают ремни автоматов. Стволы раскачиваются за плечами, словно редкая трава. Жилетные основы и ранцы УМТБС уродуют фигуры дряблыми наростами. Магазины в подсумках пустые, как и фляги. У бедра – противогаз. На «Копчике» сбруя под снарягу сидит, как на корове седло. Ему все равно. Он испытывает только досаду от ненужной отсрочки, едва замечая команды офицеров, которых наконец привезли из городка; зычной ор «батяни»; топот кирзачей; толчки локтями и безостановочное движение. Становится жарко. «Снаряга» набирает вес и давит на плечи: три полностью снаряженных магазина и еще триста патронов; две РГД, одна «фенька», аптечка, сухпай, противотанковая (ептать?!) мина. За голову, поверх ранца – валик ОЗК, завязки царапают кадык: он так и не научился обращаться с этим гондоном из резины для супердолгого траха. Еще «Копчику» достается трехкилограммовая труба «Аглени» и напутственные матюги прапорщика – осколками, в каску.
А вот и она – тоненькая и назойливая, как комариный писк, мыслишка. Ясная и различимая идейка, рожденная коротким замыканием синапсов среди рева двигателей тяжелой техники, командных окриков и грохота сапог по асфальту: «Я убью его». Черт, как просто! И весомо, словно снаряженный магазин; медноцветное, разбавленное охрой острие патрона 5,45 выглядит как обещание. «Я убью его», – стучит в виски. Страх вдруг приобретает новую окраску: «Копчик» боится, что его сейчас разлучат с командиром отделения.
Он думает только об убийстве. Он думает, что если не убьет Смелякова, то навсегда останется «Копчиком» и никогда не вернется домой, чтобы сказать отцу, что боль остается. Это страх уходит, силы. А боль остается. Веревка с петлей на решетке умывальника кажется теперь «ошибкой молодости» вроде глупых и малодушных переживаний по поводу юношеских угрей. «Копчик» испытывает смутное удовлетворение (впервые за полгода!) от осознания превратностей воинской службы.
Он так «заточен» на новое желание, что ему совершенно насрать, почему их третья мотострелковая рота второго батальона Иргинской бригады выдвигается на марш первой. Первой из многотонной, многоногой массы людей, техники и орудий убийства. Почему не разведрота ДШБ, к примеру? Или первая рота? Куда? Зачем? Почему? Сейчас важно не оторваться от Смелякова, будто от мамы в переполненном универмаге среди шелестящих юбок и пыльных брючин.
«Не бзди, “Копчик”, не потеряешься!» – говорит сержант, отпихивая Федора локтем, но усмешечка на лице кривенькая, неуверенная. А того то забирает колотье, то швыряет в горячий обильный пот. Команды «замка» он слушает вполуха и просто делает то же, что и остальные, приклеившись к Смелякову, словно банный лист к заднице.
Ротный выкрикивает задачу рыкающей скороговоркой. Как обычно, смысл ее в том, что она проста до зубовного скрежета. У капитана Нагурного по-другому не бывает: выдвинуться, занять, блокировать. «И чтобы ни одна мразь не выскочила!» До Стукова едва доходит, что никакими учениями и не пахнет. Все по-честному. В областном центре заварушка вроде войны: не то террористы, не то пиндосы высадились, не то эпидемия. Серьезно все. Вот и взвод «самоварщиков» с «Подносами» придают их роте.
Нагурный исчезает. БМП с разведотделением, фыркнув выхлопами, катит в густой сумрак. Через пятнадцать минут и сама рота пошла. Ревут двигатели, «Копчик» корчится за спиной Смелякова, судорожно цепляясь за железку на броне. Плотный воздух хлещет по лицу, будто березовым веничком. От Ирги до Сочмарово меньше ста километров, а значит, идти им часа полтора. Только вот как момент выбрать? Или сейчас?! Почему не сейчас? Магазин пристегнут, спина Смелякова – вот она. Снять с предохранителя, передернуть затвор – за шумом и грохотом, лязгом гусениц, выкрашивающих дряблый асфальт, никто не услышит, – качнуть стволом и надавить спуск…
Или все сделать, когда начнется?
Знать бы – что?
Акварельно-черное небо на востоке начинает светлеть, словно его размывают водой. Из темноты отчетливей проступают детали пейзажа. Дорожные знаки сверкают в свете фар, отливая фосфоресцирующей краской, как глаза голодных псов. Белый указатель: «Малые Топи». Слева от дороги – косогор, справа – зубчатый контур крыш. Воздух наполняется запахами навоза, скошенной травы, прошлогоднего сена, а еще сладковатым и незнакомым ароматом. Ни огонька…
В следующую секунду «Копчик» едва не слетает с брони от резкого торможения. Колонна, лязгнув траками и фыркнув, замирает, и сразу становятся слышными впереди раздельный перестук – «тах-тах-тах-тах-тах-тах» – и частое обрывистое стрекотание. На пустой дороге у тихой деревеньки звуки кажутся невозможными: залпы автоматической пушки БМП-2 и автоматная стрельба. «К машине!» – орет Смеляков мимо эбонитовой таблетки у рта. Ему виднее, он на связи с комвзвода. Голова лейтенанта Мухина торчит из люка головной машины, голос далеко разносится в прохладном влажном воздухе:
«Ветер-два, повторите, прием. Ветер-два, не понял, повторите, прием».
Федор скатывается с брони, как мешок с говном: ноги затекли, пальцы не гнутся. Вокруг бряцают оружием, возня, чей-то шепот: «Че за муйня-то?» Из деревни доносится собачий вой.
«Ветер-два, повторяю. Направление ориентир один, силами одного эмэсвэ. Уточните данные о противнике, прием. Не понял. Ветер-два, Михалыч? Михалыч?!!»
Взводный ныряет в люк.
От хвоста колонны – окрик:
«Эй, стой! Стой, мужик, ептать! Ты кто такой?! Отвечай…. ТЫ КТО ТАКОЙ, МЛЯ-Я-Я-ЯТЬ!!!!»
Крик срывается на визг. Звук, от которого кишки завязывает в узел и, кажется, зубы проворачиваются в деснах. Оглушительная тишина повисает над дорогой – один, два, три, закипает в легких – и обрывается гранатным разрывом: хлопок, осколочная дробь по броне, еще крики (а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! на одной захлебывающейся ноте), вспышки беспорядочных выстрелов в темноте. Воздух стремительно густеет, наполняясь сладковато-гнилостной патокой. Кто-то надсадно кашляет, словно старается выблевать внутренности.
– На склоне! На склоне, мать их!
БМП взводного дергается, сотрясаемая запущенным двигателем, и скребет асфальт неподвижными траками, разворачиваясь. Солдаты с матами отшатываются от борта. Над головой у «Копчика» гудят сервоприводы башни, разворачивающей ствол и сноп света в сторону обрывистого склона. Смеляков вытягивает шею, заглядывая в темноту через груду воняющего соляркой железа. «Вот оно», – думает Стуков. Пальцы сдвигают предохранитель.
– К бою! – кричат слева-сверху.
«Копчик» дергает затвор. Частое клацанье сменяется беспорядочной стрельбой. «Тах-тах-тах-тах» рвет перепонки. Смеляков отворачивается, вглядываясь в огонек, посылающий в сторону склона тридцатимиллиметровые трассеры. Стуков стреляет одиночным. Голова сержанта лопается, как воздушный шарик, расплескивая на броню черно-белые сгустки. Тело валится вперед. Носки ботинок царапают асфальт, пороховая гарь скребет «Копчику» горло…
…Он таки уснул за рулем. Уснул, тяжело уронив голову на жесткий обод, и не почувствовал удара о переносицу. Правая рука упала на бедро. Ступня надавила на педаль газа. «Уазик» рыкнул, вильнул, словно освободившийся от пут жеребец, вскидывая задом; резво перескочил через канаву и, сломав передним мостом ощеп на толстом пне, плотно сел брюхом. Двигатель взвыл и захлебнулся. Машина дернулась, замерла. Федор спал. Из носа мерно капало. Автомат вновь привалился стволом к бедру спящего, будто прикорнул уютно, покойно. Проигрыватель пережевывал очередной трек:
Глаза под веками задвигались…
…Плотный воздух бьет его тугими волнами в бока, по спине, словно огромными подушками. Земля под ногами сотрясается. Косогор обкладывают с «Подносов», в отдалении слышится характерный кашель, земляные кусты вырастают на склоне и выше, разбрасывая окрест комья земли. Пыль забивает ноздри, рот, земля скрипит на зубах. Перед глазами – рубчатая подошва ботинок Смелякова. Вот сейчас! Вот сейчас его схватят за шиворот, тряхнут хорошенько, так, что клацнут зубы, отберут автомат и… а может, просто застрелят.
С плеча рвут «Аглень» и тянут за шиворот. Завязки ОЗК больно врезаются в горло. Вот так, наверно, его шею сдавила бы веревка…
– Ты чего, мудак, по роже захотел?! Стреляй!
Привычка повиноваться и сильный рывок вверх срабатывают безотказно. Мысль о своем преступлении испуганно прячется, а ее место занимает другая: «У меня шок. Я никого не убивал».
– Жопу прикрывай! Из деревни идут! – Еще крик, на который он не обращает внимания.
Он выставляет автомат перед собой, как полено. На броне – комочки земли, гильзы и распухшая синюшная кисть руки с черными ногтями. Справа ухает «Аглень», словно гигантский филин. Дымно-огненный след гранаты пролетает мимо сознания и лопается на близком склоне, как огненный гриб-дождевик под сапогом.
Оторванная кисть ощупывает пальцами броню и подтягивается ближе к стволу его оружия. Мысли исчезают, подскочивший вверх тошнотворный ком вышибает мозг под каску, как бильярдный шар: свояка – в середину!
– Ложись!!!
Федор упал бы и сам. Его скрючивает у катка, а над головой по броне шаркает, грохочет, и в склон кювета неразорвавшимся снарядом вонзается крашеный конус на прямоугольном основании. На конусе – овальный портрет с размытыми чертами лица и надпись: 12.07.1997 – 25.12.20… Последние цифры не видны. Он щурится, будто прицеливаясь, будто от того, разберет он эти цифры или нет, зависит его жизнь.
В светлеющем небе возникает ревущий гул. Он нарастает и снижается.
– Очнись, придурок!..
Его тащат в кювет и дальше, к поваленному забору. Автомат волочится на ремне, скребет по асфальту прикладом. Вокруг крики, стрельба, разрывы – голову рвет вопреки физическим законам: в пустоте звуки ведь не должны распространяться. Перед глазами все пляшет и плывет под ноги, пока земля не ударяет в лицо. Горячие волны звука катятся по спине давящим катком, темнота над дорогой с чмоканьем лопается и вдруг рассветает оранжевым жаром. Струи пламени хлещут во все стороны…
Все правильно. Безопасен только пепел. Жирный пепел с запахом горелого мяса. Когда их рота выдвигалась на Сочмарово, кто-то уже знал об этом…
– …Не приближайтесь к останкам!.. Повторяю, не приближайтесь к любым останкам, фрагментам тел, как бы медленно они ни двигались! Остерегайтесь любых животных, особенно птиц! Это опасно! Если вы передвигаетесь по открытой местности, найдите автомобиль! Если такой возможности нет – находитесь в помещении. Забаррикадируйтесь! Если у вас есть рация, выходите на связь на частоте… Сборные пункты… Работа над вакциной…
Волна плывет, сигнал уходит, белый шум из динамиков дорогой аудиосистемы звучит едва ли не понятнее человеческой речи: миру, каким вы его знали, пришел конец. Неважно, впрочем. Радиостанции у него нет, а все остальное он уже знает. Поэтому сейчас он и один. И сборные пункты искать не собирается. Его задача проста… хе-хе… до зубовного скрежета. Он хочет добраться домой, чтобы рассказать отцу, что боль остается.
На трассе М-16 – грандиозный затор из брошенных автомобилей, напоминающий кладбище динозавров: распахнутые двери, изуродованный металл. В сырых кюветах – развороченные колеи. Пробку объезжали на внедорожниках. Вот Х5-й сидит в грязи по самое брюхо, его водитель думал, что у него под задницей грязеход. Зато Федору достается обрывок передачи из прошлого мира и шикарный навигатор. Спутники еще летают. Вероятно, местами еще есть электричество…
Ему нужна машина. Пальцы сводит от напряжения, глаза слезятся от пристального всматривания, и все же он их прозевал.
Фонтанчики из дерна распускаются в кювете раньше, чем звуки выстрелов долетают до него. По Х5-му хлещет, словно плетью…
…В окне заправки – картонка с большими буквами: FUCK FUEL SAVINGS. Очень интересно. Вряд ли мертвяки малюют плакаты. Заправка выглядит пустой. За будкой заправщика стоит бензовоз. Колонки под навесом повалены. Оторванные шланги с пистолетами валяются рядом, будто дохлые змеи. Ветер гоняет газетный ком по потрескавшемуся бетону. Он думает, есть ли внутри магазинчик. Курить он не курит, но вот пожевать чего-нибудь и попить – не помешает. Ну и бензин… само собой. Навигатор подсказывает, что следующая заправка только на М-5 и до нее сто двадцать три километра, а у него почти сухой бак, и канистры гремят, как пустые кастрюли. Бензин придется или сливать из бензовоза, или доставать из заправочных емкостей. Бензовоз предпочтительнее. Но Федор не двигается с места. Есть ли там топливо – неизвестно. С такими-то лозунгами. К заправке пристроен гараж с подъемными воротами. На воротах вывеска: «Шиномонтаж». Ворота закрыты. В лесополосе за заправкой – дощатый сортир, ветер качает полуоткрытую дверь, скрип сюда не доносится.
Зато становится слышен слабый жужжащий звук. Он становится громче, и из-за поворота выезжает «Крузер», заляпанный по самую крышу грязью. Федор чуть пригибается, но не более. Свою машину он загнал в лесополосу, на самом – камуфляж. Разглядеть его в пыльной траве можно, только если знать, что он тут залег. Или почуять…
«Крузер» замедляет ход, не доезжая до заправки. Вероятно, те, что внутри, тоже читают оригинальную вывеску. Колеса выворачиваются, и машина заезжает прямо на бетон между поваленных колонок. Двигатель глохнет. Сколько людей в машине – не видно. Довольно долго ничего не происходит. Поднятая машиной пыль закручивается фонтанчиками. Наконец передние двери автомобиля открываются. Водитель – низкорослый плотный парень в кожанке, помповое ружье с пистолетной рукоятью он держит наизготовку. С ним худенькая женщина в синих джинсах и короткой курточке. Спутанные грязные волосы скрывают лицо, в опущенной руке пистолет. ПМ, похоже…
Они перебрасываются парой слов (парень на секунду поворачивается к ней, губы шевелятся), он приближается к пыльному окну, заглядывает внутрь. Потом «кожанка» трогает дверь: не заперто. Он открывает ее шире. Женщина прячется за машину, руки с пистолетом лежат на капоте, ей даже не приходится сгибать ноги в коленях. Парень скрывается внутри. Секунды тикают: тик-так, тик-так… Женщина вдруг расслабляется и тоже направляется к двери.
Внутри бахает выстрел. Женщина подпрыгивает на месте. Федор снимает автомат с предохранителя. Расстояние – метров двести, для прицельной стрельбы не так чтобы очень здорово, но – нормально. Женщина кричит. Судя по тому, что она вновь нацелилась стволом в двери, ей либо не отвечают, либо то, что она слышит, ей не нравится. «Прячься, дура, прячься!» – шепчет Федор, но она бестолково топчется перед заправкой и кричит. Пистолет в руке заметно трясется.
Он тоже нервничает. Слишком долго на одном месте, на открытом воздухе. Один шальной ворон – и через пять минут их будет сотня. Драный тент его УАЗа – неважная защита. Он отвлекается, бросая взгляд в небо, и тут же от заправки слышится выстрел помповухи. Женщину отбрасывает к машине, она сползает по колесу на землю, руки безвольно вытянулись вдоль бедер, голова свесилась на грудь. Из заправки выходит небритый мужик с ружьем ее спутника в руках, на нем спортивные штаны с лампасами и линялая майка. Бросив взгляд на тело, он осматривает машину. Людей больше нет, и сам он, похоже, один. Мужик возвращается к женщине. Подбирает пистолет и забрасывает его в машину. Долго смотрит сверху вниз, потом стволом дробовика распахивает куртку у нее на груди. Присаживается на корточки, шарит там руками, зачем-то запускает окровавленную пятерню ей в пах. Опять смотрит, подхватывает ее за ногу и волочит к двери. Затейник, однако. FUCK FUEL SAVINGS.
Федор дает две коротких – патронов на пять-шесть – очереди. Не попал! Мужик бросает ногу и пригибается. Следующая очередь, длинная, швыряет его о стену.
Ну, вот и все! Около часа у него есть, но он все равно торопится, это всегда по-разному. И перспектива пересесть в «Крузер» подгоняет. Урча двигателем, УАЗ выбирается на дорожное полотно…
Впрочем, на «японце» кататься ему не светит: под радиатором – лужа антифриза.
…На воротах деревенской церквушки распят священник. Кому-то этого показалось мало, и батюшке вспороли живот. Вывалившиеся внутренности свисают, словно щупальца гигантского осьминога. Глаз нет, их давно выклевали птицы, и лицо в оспинах от клювов, лоскуты кожи трепещут на ветру. В звоннице дребезжаще брякает надтреснутый колокол.
Он подходит ближе. Картина отталкивает и завораживает одновременно. Метрах в двух он останавливается, зажимая нос. В пустых глазницах священника – вся правда о его армейской жизни.
Брякает колокол.
Внутренности взметаются зловонными плетьми, оплетают ноги, тисками сдавливают кисти. Он отшатывается, но не падает, потому что осклизлая петля захлестывает шею и вдруг сжимается с неистовой силой. Безгубый рот священника открывается. Ему в лицо вылетают шелест и шорох электронных помех и далекий усталый голос:
– …не приближайтесь к останкам! Повторяю, не приближайтесь к любым останкам, фрагментам тел, как бы медленно они ни двигались!..
В глазах темнеет…
…Федор просыпается.
Сдавленное дыхание рвется сквозь зубы свистящими выдохами. Липкая темнота наваливается на грудь. Лицо мокрое. Он ночует в придорожном ангаре ДРСУ-5, как гласит табличка на воротах. Техники в нем нет. Под вечер он загнал УАЗ внутрь, предварительно сбив навесной замок с калитки. Гулкое и пустое, как бочка, помещение. Каждый шорох звучит громовым эхом. Он заперся изнутри и вырубился прямо на сиденье, словно выключили лампочку. Но поспать не удалось…
Он вытирает холодный пот со лба. Дышать все еще трудно, подробности сна клочками всплывают на поверхность сознания.
Так погиб рядовой, с которым они выбирались из «Малых Топей». Федор не успел ему помочь. То есть он отсек вонючие ленты штык-ножом, но вот срезать затягивающиеся кишки с шеи можно было, только перепилив несчастному горло. Как же его звали?
Легкие с трудом качают пыльный воздух. Кровь стучит в висках все громче. Он хочет поднять руку и потереть шею, но не может. Мгновенный испуг останавливает сердце…
Динамики в дверях машины перебрасывались фразой на разные голоса, как шариком для пинг-понга. Федор с трудом разлепил опухшие, тяжелые веки. Мозг вяло реагировал на сигналы извне: зловоние, набившееся в ноздри, словно комки ваты; тяжелое жужжание; слабые крохотные пальцы мнут кадык; беззубые десны щиплют огрубевшую кожу шеи.
Через мгновение Федор пришел в себя.
Он остановился и уснул. Мертвяки нагнали его и уже внутри.
Федор вскинулся. Ударил правым локтем в мягкое, оторвал от себя, сшиб на соседнее сиденье. Рука выхватила автомат из ниши за ствол. Младенец барахтался рядом, как жук. Федор столкнул его вниз прикладом. Пуповина натянулась, истончаясь. Конец ее скрывался в прорехе брезентового верха. Женщина сумела расширить пулевую пробоину, но плотные швы одолеть не смогла и теперь заглядывала внутрь бельмами. Справа о борт машины скребся безногий. Мухи барражировали по салону, как шмели. Динамики затянули новую мелодию…
Стрелять бесполезно.
Федор бросил автомат на колени, повернул ключ в замке. Стартер скрежетнул, машина дернулась вперед. Передача! Пуповина лопнула, мазнув кончиком по щеке, зацепилась за рычаг переключения передач, обвила змейкой. Федор выжал сцепление, поставил на нейтраль…
Проигрыватель запнулся, когда он включил зажигание. Двигатель взревел. Младенец в нише перевернулся на четвереньки. Пальцы его матери заскребли подголовник над ухом.
Он включил заднюю, наддал, сцепление отпускал в натяг, прибавляя обороты. УАЗ обиженно ревел, прополз с полметра. Колеса взрыли дерн, ошметки полетели во все стороны. Младенец уцепился за край сиденья. Федор почувствовал, как его пытаются схватить за короткие волосы. Он выжал сцепление и воткнул первую. В салоне остро запахло палеными фрикционными накладками. Двигатель взревел. Машина поползла, рванулась. Под днищем заскрежетало. Кузов завибрировал. УАЗ дернулся вперед и словно натолкнулся на стену.
Младенец скатился на пол. Рука отпустила волосы. Двигатель заглох.
Все!
Брезент на крыше треснул, будто сломали сухую палку. Между рядами тяжело упало. Зловоние усилилось. Федор схватил с сиденья гранату и выдернул чеку, прижав скобу. Брать остальное – не хватало рук.
И времени.
Он дернул дверную ручку, ухватил покрепче автомат. Напрягся. Выпустил гранату из пальцев, толкая дверь наружу плечом. Выпрыгнул. Одна. Мгновенная вспышка боли в голени – кажется, ободрал о закраину или замок, – и он оказался снаружи, метрах в двух от машины. Две. Он побежал прямо, не оглядываясь. Три. Ветви хлестали по груди, царапали шею, когда он прятал лицо. Четыре. Два длинных шага, и он вытянулся в прыжке, нацелившись в противоположный от дороги кювет.
Пальцы уже коснулись земли, он начал группироваться, когда за спиной сдвоенно ахнуло.
Его оглушило, конечно же. Показалось, на секунду голову сдавило двумя многотонными подушками. Он скорее чувствовал, чем слышал, как разлетаются осколки, вспарывая воздух, листву, кору елей. На спину упала срезанная ветка. Тонкий звон повис между ушей, словно без конца теребили туго натянутую внутри черепа струну. Виски ломило, к горлу подкатил тошнотворный комок.
От дороги тянуло жаром.
Федор в три приема поднялся на ноги. Его шатало.
УАЗ горел. Столб черного дыма лизал верхушки елей. Огненное пятно растеклось вокруг быстро чернеющего остова машины.
– Безопасен только пепел, – пробормотал Федор потрескавшимися губами.
Этой деревни на карте навигатора не значилось. Кажется. Впрочем, он не помнил и никак не мог сосредоточиться. Без машины он чувствовал себя голым. Черепахой без панциря. Немилосердно саднило голень. Содранная кожа, едва ли не до кости. Рана шириной около сантиметра, от голенища ботинка до самого колена. Штанина почернела от крови. Нога горячо пульсировала, но еще слушалась его. В единственном магазине остался двадцать один патрон. Он посчитал. На открытом месте он обречен и никогда не доберется домой. Разум подсказывал, что родителей, скорее всего, уже нет в живых. Они…
Он заставил себя замолчать. Чтобы делать хоть что-нибудь, он залез на дерево. Не слишком высоко, но достаточно, чтобы обзор на деревню стал лучше.
И сразу увидел буквы.
Дорога поднималась по склону холма и переходила в улицу. Два ряда неказистых бревенчатых домов лепились к ней, как ягодины к виноградной грозди. Огороды, расчерченные грядками, причудливыми штампами пятнали землю. Дальше и выше порядок, казалось, рушился, и на макушке холма дома выглядели как на картинке про рыбу-кита из сказки Ершова. Кроме одной детали. На крыше одного из них белой краской и громадными буквами выведено: SOS.
Так!
Он едва не свалился с ветки. Живые? Чего же они тут сидят? Деревня выглядела брошенной. В спешке брошенной. Распахнутые ворота, калитки, незапертые дома, битые окна. Утварь, в беспорядке разбросанная по дворам, зарастающие сором огороды, ни единого дымка, звука, шевеления. Еще один затейник? Нет, не похоже. Сигнал явно для вертолетов-самолетов. Но шансов, что там кто-нибудь еще есть, – пятьдесят на пятьдесят.
До дома – около километра. По прямой, через огороды. Интересно, что сталось с деревенскими собаками, скотиной? Федор вновь и вновь всматривался в крыши, окна, дворы. Голова закружилась, и тошнотворный звон стоял в ней болотной водицей, внешние звуки доносились с другой стороны вселенной. Он крепче уцепился за ветку. Ему надо поспать. Да не вполглаза – от души. Ну и пожевать чего. Того, кто написал на крыше SOS, Федор не боялся. Он уже давно ничего не боялся…
Километр – ерунда! Несколько заборов не сравнить с полосой препятствий на бригадном полигоне. Вот только нога…
Он выбрал ориентир и спустился. Пошел, шурша травой, предохранительную планку поставил на одиночный огонь, проверил, есть ли патрон в стволе. Под горку перешел на бег, валкий ускоренный шаг пьяного человека, взгляд с тревогой шарил окрест.
Через триста метров он выбежал на окраину. Первый забор перевалил с ходу, упал в укроп, вскочил. Нашел взглядом ориентир, побежал, оступаясь между грядок. Остро запахло мятой зеленью и землей. Еще забор. Над деревьями показалась крыша с полукружьями белых букв, Федор взял левее, в гору, клонясь вперед. Еще забор, картофельные ряды. Сердце колотилось у горла, в глазах – темные точки. Полпути позади. Он пересек пустой двор, выглянул из калитки на улицу: пусто. Отдышался. Один, два, три. Пошел!
Взметнув желтую пыль, он выскочил на улицу. Ворота напротив открыты, в глубине двора – просвет, открытое пространство, грядки, кусты.
Он добежал до середины улицы, когда боковым зрением уловил слева движение.
Из проулка деревянной походкой вышел пес: опущенная голова болталась, свалявшаяся шерсть в репьях. На секунду он замер, потом развернулся и чудовищным прыгающим шагом засеменил к нему. Федор наддал и только у ворот сообразил, что времени закрывать створки нет. Черт! Но ничего. Один, передвигается медленно. Федор проскочил двор, пригнулся, пробежал вдоль дома и выскочил на огород. Он не оглядывался, до цели ему оставалось еще метров триста – два открытых участка и улица.
Опа!
Справа и впереди через смородиновые кусты ему наперерез двигались еще две собаки. Помельче, одна на трех лапах, но бежали они быстрее. Федор сблизился и выстрелил на бегу два раза подряд. Одну сшиб наземь, задняя часть туловища теперь волочилась по ботве, второй выстрелил в голову.
В упор.
Брызнуло кашицей. В спину летело сухое щелканье челюстей ее товарки с перебитым хребтом.
Дыхание срывалось. Правая нога онемела. Он приближался к дому, словно на протезе, взгляд блуждал: под водостоком на углу – две ржавые бочки; бухта поливочного шланга завалилась набок; занавески на окнах в пыльных, линялых цветочках; трещины в бревнах сруба глубоки, как борозды на пашне; впереди, над крышами, километрах в трех небо вдруг потемнело множеством темных точек…
Птицы!
Федор едва не выронил автомат, ноги заплелись, он почти упал и мимо дома, через двор к калитке бежал, как стартовавший спринтер. Ботинки стучали по бетонной отмостке. Он задыхался. Слева, метрах в тридцати по штакетнику скользили приземистые тени. Да сколько же их здесь?! Крыша с надписью SOS манила обманчивой – через улицу – близостью.
На секунду мелькнула мысль, что за ограду выбегать не надо, а надо прятаться здесь, в доме, мимо которого он так стремительно несся, но он не успел очень уж задуматься.
– Быстрее! Давай сюда!
Федор врезался в калитку правым плечом.
Он выскочил на улицу боком и увидел все сразу: длинный оштукатуренный дом, приоткрытую железную дверь, окна, закрытые ставнями, вывеску с неразборчивой надписью и красным крестом; кавказскую овчарку с мордой, траченной картечью, и вытекшими глазами; огромного кота с торчащим вверх обрубком хвоста; черную, словно обугленную человеческую фигуру в начале улочки и шевелящийся ковер грязно-серых спин, мутных бусинок и длинных голых хвостов.
– Скорее! – торопили его.
Палец дергал спусковую скобу. Бездумно он сосредоточил огонь на «кавказце», блеклая шерсть летела клочьями, грузное тело отбрасывало: два шага вперед, шаг назад.
Федор ввалился за порог дома с красным крестом, металлическая дверь с грохотом отсекла свет и сокрушительную волну зловония. Снаружи ударилось грузно, заскребло когтями, плеснуло мелким царапающим шелестом и раскатилось по стенам едва слышными крысиными шорохами.
В горле клокотало. Федор сделал попытку подняться, но лишь перевалился набок. Чужая рука тряхнула его за плечо.
– Ты из спасательного отряда?! Где остальные?
Он не хотел, правда, но сухие губы поползли, лопаясь до крови, легкие сжались, вытолкнув через воспаленное горло звук, похожий на карканье ворона.
Вот только вороны теперь летают молча…
– Солдат, очнись! Что с тобой?!
Федор с трудом разлепил веки, коридор качался перед глазами, узкий, полутемный; кушетки с дерматиновым верхом; заколоченные по фасаду окна; крашеные двери, одна приоткрыта, и желтая полоска трепещущего света перечеркнула широкие половицы. В носу стало щекотно, воздух – как в больнице.
– Не спал… давно…
Взгляд остановился на мужской фигуре, сфокусировался. Над плечами в клетчатой ковбойке – изможденное морщинистое лицо. Брови сошлись на переносице, запавшие синие глаза, тонкий хрящеватый нос, волосы – перец с солью, бесцветные губы подрагивали.
– Где твое… подразделение? Войска где?
– Сгорели под Малыми Топями…
– Что?!
– Безопасен только пепел…
Язык у Федора заплетался, в голове гудело.
– О чем ты говоришь?! – Сильно тряхнуло за плечо. – Очнись! За нами придут?!
В голосе мужика послышались отчаяние и истерика. Федор нащупал автомат и только потом попытался пожать плечами. Он не почувствовал, вышло у него или нет, но человек вдруг закрыл глаза, лоб собрался глубокими морщинами. «Старик», – подумал Федор.
Протяжно скрипнула дверь.
– Пап?
Стуков приподнял автомат.
– Оставь, – попросил старик. – Здесь дети… тебе ничего не угрожает.
– Сколько вас? – Федор облизнул сухие кровоточащие губы. Соленое…
– Трое… Я, мои дочь и сын… Неужели наш сигнал никто не видит?! Ведь летают же самолеты!
– Не видел. – Федор покачал головой. Он посмотрел в сторону, из-за приоткрытой двери выглядывал мальчишка лет десяти: большелобый, большеглазый; с маленьким скорбным ртом и скошенным подбородком. Костыли приподнимали плечи, как у взъерошенного галчонка. Птицы…
– Что здесь за зоопарк? – спросил Федор. – Еще не видел столько… сразу… и крысы…
За стенами еще шелестело, шаркало, но уже не так сильно.
Старик вздохнул, глаза его влажно блестели.
– За деревней – костный заводик и скотобойня, – отмахнулся он. – Может, могильник, не знаю… Слетаются, сбегаются на запах. Постоянно появляются новые, прежние – уходят, улетают, возвращаются. Много. Уже мертвые. Я буквы на крыше рисовал четыре дня. Без транспорта отсюда не выбраться…
Федор закрыл глаза. Спать. Они что-нибудь придумают. Потом. Сейчас спать…
– Ты что, ранен? – Голос не отпускал его, звал обратно в полумрак и шуршание за стеной.
– Царапина, ерунда… не мертвяки… сам, о железяку…
Слова скребли сухое горло. Его опять замутило, на секунду он отключился.
Холодная влага коснулась губ, Федор открыл глаза.
– Пей…
Он выпил кружку воды, не отрываясь. Зубы ломило, тоненькие струйки лились по подбородку, он едва не поперхнулся, но все равно натужно закашлялся. Голова гудела, словно колокол.
– Пойдем. – Старик помог ему подняться, придержал за локоть. – Ты откуда здесь взялся?
– Иргинская мотострелковая бригада. – Ноги у Федора подгибались, в правой горячо пульсировало на каждом шаге.
– Где это?
– Под Сочмарово…
На мгновение предплечье сдавило, как в тисках.
– Так далеко, – пробормотал старик. – Машина?
– Нет. Уже нет. – Федор качнул головой.
Они прошли в полумраке мимо очередной двери.
– Что это за место? – Федору хотелось вытянуть руки вперед.
– ФАП, деревенский медпункт, – ответил старик. Казалось, он думал о другом, но говорил быстро, оживленно. – Здание добротное, перекрытия и те бетонные, но крысы грызут и бетон. Надеюсь, выдержит. – Он открыл следующую дверь и мягко подтолкнул Федора внутрь. – Здесь есть почти все: кое-какие лекарства, бинты, спирт, эфир, инструменты – все как в справочнике фельдшера, полный набор. Признаться, я таких пунктов никогда не видел. Своя скважина, насос, радио и дизель-генератор в подсобке. Соляры только маловато… Ложись, я посмотрю твою ногу…
Комната казалась светлее коридора. Дневной свет сочился в щели между ставнями. Белые стены и потолок отражали свет. У стен стояли две кровати, умывальник с раковиной в углу. В тени маячили стойки, похожие на вешалки, шкаф…
Федор завалился на постель, не разуваясь, автомат сунул под кровать, под руку. От белья пахло затхлостью и карболкой.
– Сейчас принесу лампу и…
Стуков не дослушал. Он спал.
Ему приснилось, как родители провожают его на вокзале. Слякотная осень, с неба сыплет крошевом: не то снег, не то дождь. Мать кутается в платок и беспрестанно трогает его за рукав, словно хочет удержать. Отец поднял воротник пальто. Он зябнет, уши под кепкой покраснели. Сам Федор уже в камуфляже и ботинках, при полной выкладке, форменную кепку держит в руке. Голове холодно, на коротких волосах оседают снежинки и тают.
– Ты запомни, – говорит отец. Он улыбается, но глаза тревожны и грустны. – «Прогнуться» можно, ломаться нельзя: затопчут. В крайнем случае – отключай «башню». Страх не уйдет, он никогда не уходит, зато будет не так больно…
Он протягивает ладонь, морщинки собираются у глаз.
– Пап, – говорит Федор, пожимая холодную руку. – Боль не уходит. Слышишь? Боль не уходит!
Отец кивает.
– Да, – повторяет он и улыбается, но теперь так, будто просит прощения за свою беспомощную ложь, – будет не так больно…
– Боль не уходит!!! – кричит Федор прямо ему в лицо…
Конечно, она не ушла.
Вот она – ослепительный раскаленный шар крутится в кипящей, искрящейся массе, разбрызгивая колючие искры. Вращение все быстрее, быстрее. Центробежные силы растягивают, сплющивают огненную сферу, она раскачивается, смещается из стороны в сторону и вдруг вытягивается в дрожащий язычок плазмы – огонек за стеклом «летучей мыши». Влага дрожит на ресницах, и огонек вновь расплывается в сферическое нечто с янтарными наплывами.
Влажные цветные пятна плавают под веками. Они сливаются, вытягиваются и отрываются друг от друга, словно делящиеся клетки под микроскопом, а потом испаряются, истончаясь до невидимости, уступая место ослепительному раскаленному шару…
Внутри него грохочет: бу-бу-бу-бу….
– Очнулся?
Федор застонал. Он почувствовал свое тело, от макушки до пяток, будто сбитую в кровь ногу с неумело намотанными портянками втиснули в заскорузлый сапог. Он попытался шевельнуться, но у него ничего не вышло. От ничтожного усилия возникло ощущение, что пламя из лампы запустили ему под кожу. Горло распухло. Федор попытался сглотнуть, но, кажется, забыл, как это делается. В ушах стоял грохот, за белым потолком били в невидимый барабан.
Легкая тень скользнула в толще извести. Федор попытался не выпустить ее из поля зрения, но взгляд наткнулся на перевернутую бутылку в штативе, легкие пузырьки всплывали за стеклом в толще прозрачной жидкости. Пластиковая трубка тянулась вниз. Он следил за ней, опуская взгляд, казалось, в глазницы насыпали толченое стекло. Трубка оказалась приклеенной пластырем к его локтевому сгибу. За ней маячило лицо старика. Он сидел на низком стуле в ногах кровати. Багровые тени играли в прятки в сетке морщин. Слезящиеся веки воспалены. Белки глаз иссечены кровавыми прожилками.
– Пить хочешь? Не тошнит? Дышать не тяжело?
Кажется, он выпил кружку воды пять минут назад. Слова едва доносились до него сквозь грохот барабана за потолком. Он таки сделал глотательное движение, в голове оглушительно щелкнуло, словно выстрелили из гаубицы. Саднило гортань, сердце колотилось.
– Ты извини, местный фельдшер, похоже, баловался наркотой. С морфием здесь туго…
– Что со мной?
Слова так и остались во рту сухими бумажными комками.
– Ничего. Все худшее уже случилось, до того как ты пришел сюда…
Федор закрыл глаза, пережидая волну дурноты и стискивая зубы.
– Ты пьян? – спросил он.
В полумраке сухо зашелестело. Старик смеялся. Радужные пятна под веками пришли в беспокойное движение.
– Теперь это непозволительная роскошь, хе-хе…
Воздух тек в легкие, как расплавленное олово, скапливался на донышке и просачивался через диафрагму, заполняя обжигающей тяжестью ноги, словно пустые бутылки. Нестерпимо чесались ступни. Особенно правая. Поврежденную голень саднило.
– Мне пришлось ампутировать тебе ногу, – услышал Федор. – Для одного лишь хирурга при здешнем оснащении шаг более чем рискованный, но выбора у меня нет. Странно, что ты вообще выжил, хотя что теперь говорить о странностях…
Старик сбился и замолчал.
Слова поднимались к потолку, радужно переливаясь, как мыльные пузыри, и лопались там беззвучно, бессмысленно. Федор напрягся. Он хотел сесть на постели, но сумел только приподнять голову. Вены на шее вздулись. Он увидел широкий ремень, обхватывающий грудь, и сразу же ощутил запястья, прикрученные к… нет, не к кровати. Он лежал на каталке высоко над полом, а старик сидел на обычном стуле. Голова его торчала рядом…
Взгляд заметался по складкам простыни. Глаза вылезли из орбит. Свинцовая кровь бросилась в лицо. Федор видел белый холмик ткани, натягивающий простыню слева, и… ничего не находил с правой стороны. Он упрямо попытался пошевелить ступней, хотя глаза говорили ему, что правая нога под простыней заканчивается безобразным утолщением чуть выше середины бедра. В пустоте нестерпимо чесалось и пульсировало.
Голова упала на подушку. Крик ветвился в бронхах, теряя силу, и лишь слабый выдох сочился через стиснутые зубы.
– Ты что сделал, а?! Ты что натворил, сука?!
Пальцы сжались в кулаки. Ремни заскрипели.
– Тихо, тихо…
– Ты же меня убил, тварь!
В глазах потемнело. Комната закружилась, верх стал низом и обратно. Кровь стучала в висках. Он задыхался, словно только что пробежал от подножия холма через огороды до проклятого дома с призывом о помощи на крыше. В темноте металлически звякнуло. Запахло спиртом. В плечо ужалило. По виску тихонько скатилась невидимая бусина, оставляя влажный след.
– Как по-твоему, сколько мне лет?
Федор стиснул зубы. Он думал, что если сейчас сможет высвободить руки, то…
– Тридцать семь… А свое отражение ты когда в последний раз видел?
– Иди ты на хер!
– Тебе ведь лет восемнадцать-девятнадцать? Верно?
Послышался шорох, старик зашевелился в стороне от каталки.
– Открой глаза, – велел его надтреснутый голос.
Федор не хотел, но подчинился. Злость истаяла, сошла на нет. Он открыл глаза и увидел перед собой на подушке лицо отца, может быть, чуть моложе, каким он помнил его: «гусиные лапки» у воспаленных глаз, глубокие носогубные складки, заострившийся нос и скулы, туго обтянутые обветренной кожей; вот только вместо виноватой улыбки – оскал, зубы и десны в крови. Слеза набухла, повисела на мокрых ресницах и скатилась на висок. Федор моргнул. Лицо отца исчезло. Старик опустил зеркало…
– Что происходит? – спросил Федор, казалось, его голос тоже состарился.
Старик сел, тяжело опираясь о край каталки.
– Мы мертвы, – сказал он. – Мертвы с той самой минуты, когда случилось ЭТО…
Он махнул рукой куда-то в сторону заколоченного окна. Помолчал…
– Я не знаю тонкостей, я просто хирург районной больницы заштатного городишки, не генетик, понимаешь?
– Нет…
– Человеческий организм состоит из многих типов клеток. Разные ткани – разные клетки. Они постоянно обновляются и тоже с разной скоростью. Время жизни – неодинаково. Клетки умирают и повреждаются от внешних воздействий: ионизирующего излучения, питания, условий жизни, токсинов и так далее. Организм отторгает мертвые клетки либо частично поглощает их фагоцитами и использует как строительный материал для замены и заполнения пробелов, понимаешь? Мы стареем, потому что организм теряет способности к возобновлению: код ДНК в ядре клетки с каждым повреждением и восстановлением перезаписывается, но с ошибкой…
Он замолчал. Язычок пламени в лампе затрещал…
– Теперь мертвые клетки ведут себя несколько активнее. – Он вновь засмеялся скрипучим смехом и внезапно оборвал его, глядя на Федора затуманенными глазами. – Они вообще себя странно ведут, и можно только гадать, на что и как это влияет. Совершенно иная биохимия… М-да. Очевидно, фагоцитоз ускоряет процесс. Лейкоциты крови, что боролись с бактериями в твоей ерундовой ране, погибали и тут же переходили на сторону врага, понимаешь? Возможно, ты этого не чувствовал. Возможно, побочная реакция процесса – анестетический эффект. Возможно все! Понимаешь?! По радио все еще говорят, ЭТО – вирус. Вакцину вот-вот найдут… Жалкая, беспомощная ложь!
Он закашлялся. В легких сипело и свистело.
– А что тогда? – спросил Федор.
Старик перевел дух и пожал плечами.
– Не знаю, – сказал он. – Какая разница? Что-то сдвинулось в фундаменте. Изменился основополагающий закон Вселенной, может быть. А на белковых формах он «выспался» именно так. Там, – он снова махнул рукой в стену, – не ходячие мертвецы. Миллиарды колоний новой клеточной жизни. Да, ограниченной сроками распада и тления, но жизни, чья единственная программа – превращение всего вокруг в свое подобие: без злобы, ненависти, жажды убийства, голода. Без мысли и оправданий… До конца времен, пока весь мир не рассыплется в прах…
– Ну и топай к ним, теоретик… или удавись, – сказал Федор, ему стало противно до тошноты, но он верил человеку, который так безжалостно его искалечил. – Чего ты тут прячешься? Один бывший сержант говорил: «Если не можешь изменить правила – прими их»…
Старик посмотрел на Федора с интересом.
– Да, да, – кивнул он, – именно так. Но я не могу, у меня близнецы на руках…
Федор вспомнил маленькое личико, скорбный рот, костыли…
– Убей их сам, – посоветовал он, закрывая глаза. Он больше не чувствовал правую ногу, боль вспучилась на конце культи, как гигантский нарыв. – Избавишь от… всего.
– Нет, – услышал Федор. – Нельзя. У них есть шанс, и… я не могу предать память жены. Она собой пожертвовала, чтобы они жили…
Федор рассмеялся. Неожиданно для себя рассмеялся, может, боль заставила его.
– Глупо, – сказал он и посмотрел старику в глаза.
– А вот и нет! – Тот слюняво заулыбался, у него не хватало половины зубов.
– Что?
Старик качал головой, словно китайский болванчик. Потом принялся раскачиваться на стуле всем телом, мечтательно прикрыв глаза.
– Нет, нет, нет, – бормотал он. Тощая морщинистая шея в распахнутом воротнике ковбойки вызывала непреодолимое желание сдавить ее пальцами.
– Заткнись!
Старик замер и выпрямил спину. Тонкие полупрозрачные веки опустились и поднялись, улыбка сделалась шире.
– Ты просто не знаешь, – сказал он. – Они наши единственные дети. В восемь месяцев от роду у них обнаружили симптомы прогерии. Знаешь, что это? Синдром преждевременного старения, редкое генетическое ненаследственное заболевание. – Он пошевелил тонкими птичьими пальцами. – Во всем мире не больше сотни случаев.
Он выглядел так, будто рассказывал анекдот.
– За один год они старели лет на десять-пятнадцать. Жуткое, невыносимое зрелище. И ничего нельзя сделать. И никто не виноват. К восьми годам у них уже имелся полный букет старческих болезней, от катаракты до полиартрита; морщинистая кожа; волосы выпадали. Когда случилось ЭТО, они уже не могли самостоятельно передвигаться, слишком больно. Не могли обходиться без постоянной врачебной помощи. Я не мог смотреть им в глаза…
Он замолчал, повернул голову и прислушался. Тишина поползла из углов робкими тенями. Барабан за потолком начал выбивать ритм. Боль выкручивала руки, ломала уцелевшие суставы, она подсказывала Федору, что будет дальше.
– Хочешь сказать, что это… сдвиг все в них исправил? Вылечил…
Улыбка старика увяла. Федор обрадовался, его мозг купался в лужице боли и плевать хотел на сантименты.
– Да. Представь себе… – сказал старик просто и поднялся. – Они выздоравливают. Они будут жить…
Он подрегулировал капельницу.
– Как долго? – усмехнулся Федор, во рту вновь стало солоно. – Они обречены, ты знаешь.
Старик молча пошел к выходу. В дверях он остановился, взялся за дверную ручку.
– Может быть, но я хочу, чтобы они жили. Я все сделаю. Все что угодно, как и моя жена.
– А что она сделала?
– Ты узнаешь со временем… – Он открыл дверь, но не уходил. Стоял и смотрел в угол. – Что бы ты ни думал, я благодарен тебе за помощь…
Из коридора в комнату проник странный аромат. Сердце Федора забилось чаще, он нахмурился, ноздри жадно раздувались. Запах будоражил, вызывал знакомое, но подзабытое ощущение. Рот наполнился слюной. Взгляд Федора встретился с глазами старика. Он держал лампу в руке, дрожащие отсветы плавали в черных зрачках. Потом старик кивнул.
– Безопасен не только пепел. – Он усмехнулся. – Термическая обработка при соблюдении определенных условий тоже помогает.
Он вышел в коридор.
– Я варю его в автоклаве, – сказал старик из полумрака. – На вкус – не так уж и плохо…
Дверь закрылась.
Темнота прильнула к Федору, накрыла лицо удушливой ладонью. Барабанный ритм рвал голову, как минометный огонь. Он задергался, каталка опасно закачалась, покатилась на невидимых колесиках, но устояла. Ремни тоже выдержали. Федор бешено вращал запястьями и тянул, кисти намокли горячим, боль грызла огрубевшую кожу, но вяло – нехотя. Запах забил ноздри, слюна наполняла рот, словно открыли кран. Он выталкивал ее языком прямо на подбородок, плевался, как юродивый. Мысль о том, чтобы проглотить ее, казалась отвратительной. Кровь ухала в голове, сердце бесновалось. Рот вновь наполнялся влагой. «Копчик» вдруг всеми силами возненавидел то, что заставляло тело истекать слюной по самому себе, лишь бы только жить. Жить в мире, в котором само понятие жизни утратило прежний смысл…
Под грохот барабана и хриплый голос в голове Федор открыл рот и высунул язык. Темнота помогла ему, ухватила плоть невидимыми пальцами. Он с хрустом сомкнул челюсти. Рот мгновенно заполнился горячим, бурлящим. Губы разошлись. Кровавый фонтан выбросил ошметок на кафельный пол.
Вариантов всегда полно, главное – правильно их оценить. Когда Кит усвоил эту нехитрую истину, он перестал беспокоиться и начал жить. Потихоньку все наладилось.
Город, который жрал его заживо до тринадцати лет, перетирая гнилыми зубами бетонных коробок. Улицы, что раньше казались нитями прочной путины, в которой он запутался, словно жалкая муха. Люди, которые всегда были чужими, черствыми и злыми, как пара законченных алкоголиков, что перестали притворяться родителями года три назад. Все изменилось и стало его личным карманом, а полное не может быть пустым. Верно? Стоило запустить туда пятерню, немного подождать, полуприкрыв глаза, и – оп-ля! – получить желаемое. И конечно, не забыть загодя произнести про себя волшебные слова: «Горшочек, вари!»
Кит усмехнулся в залепленное мокрым снегом окно старой маршрутки. На улице мело, раздолбанный «пазик» понуро тащил короткое тело по нечищеной мостовой, взметая колесами буруны грязной шуги. Он подпрыгивал перед светофорами на буграх снежного наката и вихлял задом на остановках, словно бульварная девка, вышедшая на съем. Кит ерзал вместе с сиденьем, не прикрепленным к трубчатому каркасу, вцепившись в поручень спинки перед собой. В салоне воняло дизельным выхлопом, мокрыми шубами и шерстью. Водитель вяло переругивался по сотовому с таким же, как он, рыцарем рубля и баранки, который промешкал у диспетчерской и теперь нагло сгребал пассажиров с остановок в паре светофоров впереди, как снегоуборочная машина.
«За бабки рубится, – подумал Кит. – Час пик. Новый год через два дня. Красота…»
Он оглядел полупустой салон. Парочка ярких девчонок, три бабуси, две тетки с объемистыми пакетами, безуспешно пытающиеся пристроить их на коленях, будто шкодливых щенков. Снулый мужичок лет пятидесяти клевал носом на заднем сиденье, и мотало его хорошо – с новогоднего корпоратива, не иначе: дорогое черное пальто распахнуто, галстук с булавкой, шелковый шарфик, которые Кит называл бизнесменскими, остроносые полуботинки с солевыми разводами. Потоптал снежок, видно. Кит почти любил своих случайных попутчиков. И тех, кто носился сейчас по магазинам, выбирая подарки, затариваясь шампанским и апельсинами, вареной колбасой для оливье и петардами для «безпятиминутдвенадцатого» салюта во дворе.
Все они были для него.
Они носили его норковые шапки и телефоны, кошелки с продуктами и дорогие блестящие сумочки, шубки, купленные в кредит, и сережки, подаренные на день рождения или Восьмое марта. Для него они таскали в кошельках кредитные карточки вместе с паролями прямо на банковских бланках, испещренных предупредительными надписями, полтинники для школьных завтраков; и пили они исключительно для него, размягчаясь и добрея до умопомрачения. Разве можно было их не любить? Не обожать тайно?
За свою не слишком длинную жизнь Кит прочитал полкниги, когда валялся в инфекционке с желтухой: первый том «Виконта де Бражелона» Александра Дюма. То ли из-за синюшной больничной овсянки, то ли из-за того, что и дома его не слишком баловали разнообразной едой, но самое большое и неизгладимое впечатление из прочитанного осталось от потрясающей трапезы д'Артаньяна и господина дю Валлона де Брасье де Пьерфона. Много позже он сообразил, что рассматривает людей так, как гурман любовно разглядывает перепелиное крылышко в соусе из белого французского вина, причмокивая повлажневшими от предвкушения губами. И ему это нравилось…
Главное – правильно оценить варианты.
А еще у него были волшебные слова.
На улице Кит жил одиночкой. Шестнадцатилетним волчонком с обветренными скулами, взглядом исподлобья, широкой улыбкой и карманами, в которых, помимо полутора-двух тысяч, всегда лежало несколько дешевых авторучек: шариковых, гелевых – все равно. «Кит-Авторучка», так его называли. И он знал многих, но держался особняком, не желая сближаться с болтливой и откровенно тупой гопотой.
За «Насыпью» рыцарю на сером в ржавое яблоко павловском скакуне повезло, и он подобрал престарелую принцессу с тремя пятаками в морщинистой ладони. Поджарая бабка в старой цигейковой шубе с вытертым воротником и норковой шапке с проплешинами там, где остевой мех повылазил до подшерстка. Тощая хозяйственная сумка болталась на сгибе локтя, пока она расплачивалась за билет, ворча по поводу двухрублевой сдачи, которую скупой рыцарь выдал десятикопеечными монетками.
Кит вновь отвернулся к окну. Маршрутка катила мимо двадцать первого микрорайона, где дешевые и безликие муниципальные девятиэтажки соседствовали с оригинальными свечками элитных домов и целой улочкой двухэтажных таунхаусов. Повсюду горели огни. По фасадам сверкали вывески бутиков, аптек и минимаркетов с новогодними гирляндами. По тротуарам сновали люди. Автобус выбирался из района новостроек, чтобы через два километра въехать в частный сектор – «Плесики». Такое вот смешное название, но Кит ехал туда за «травой» по заветному адресочку. К тяжелым наркотикам он так и не пристрастился, не успел подсесть, а вот забить косячок любил, если потом еще и пивком оттянуться – лепота.
Он едва обратил внимание на мелодичную трель телефонного звонка, которую за ревом двигателя было почти не разобрать, но скрипучий голос с визгливыми подвываниями вырвал его из задумчивости. Бабка в шубе с облезлым воротником, устроившаяся впереди него через сиденье, сдвинула набекрень шапку, выпростав неожиданно большое ухо и несколько грязно-седых прядей, прижимала к сморщенной щеке…
Мать твою! Айфон!
Кит подобрался, ощущая знакомый холодок под ложечкой, мигом позабыв про «траву» и прочие удовольствия. Секунду спустя он рассмотрел под желтыми пальцами с разбухшими артритными суставами изображение серебристого надкушенного яблочка.
– А?! Чего?!! В маршрутке я! Слышь, Никитична? А? Еду, говорю… Чего купить?! Обожди, супермаркет, кажись, проехала… Чего?!! Говори громче!..
Не может быть, думал Кит, откуда у старой карги «Эппл»? Неужели китайцы научились шлепать за «Эппл»? Все равно, даже китайский в магазине весит тыщ двадцать пять, а венгерский – все сорок. Бабка-то – рвань плесиковская, наверняка. Кит и сам в руках айфон никогда не держал. Так, издали видел. Вари, горшочек, вари…
Старуха вертела головой, высматривая в окнах что-то ведомое только ей и собеседнице. Кит заметил, что сухие губы она подмазала розовым блеском, жирно подрисовала брови и наложила на сухие ящеречьи веки голубые тени. Гадость!
Вари, горшочек, вари! Телефончик ей подарили, пожалуй. Кто? Внук, сын, зять… Жест для делового плесиковского пацана нелепый. Кто-то покруче? А чего тогда выпускают в город в таком обсосанном виде, не нашлось пальтишка приличней? Почему на автобусе? Странно это все, странно. На вид и по разговору – русская. Если рвать трубу, то нести потом надо к Ахмеду: его перцы с землячества падки на такие цацки, вещь уйдет в момент, а пересекаться с местной братвой они не любят… Погоди, погоди… Кит даже вспотел. Как это – рвать? Не говори «гоп»… Вари, горшочек, вари!
– Ладно, не стони… Не стони, говорю! Сейчас выйду, вернусь на остановку, есть там аптека…
Может, она бывшая ментовская? Прокурорша какая-нибудь в глубокой и немалой пенсии. Косметикой мажется… С этими ухо держи востро, у нее в кошелке запросто может «оса» лежать, а то и газовик в кармане. Плавали, знаем! Но разговаривает, как торговка семками: полотняный мешок, картонная коробка и граненый стакан с угольно-черными зернами. И так лет двадцать. Кстати, могла и подкопить, хе-хе…
Кит смотрел, как бабка идет по проходу, цепко удерживаясь на ногах, словно морская волчица на раскачивающейся палубе. Трубу она сунула в карман шубы. Кит поднялся следом, спокойно и не торопясь, еще не зная, на что решиться. Он встал в шаге за спиной у старухи, но смотрел на другую сторону дороги, приседая и делая вид, что высматривает нужный дом. Поправил вязаный «гондончик» на голове, прикрываясь предплечьем от зыркающего в зеркало водилы, и надвинул плотную шапочку на самые брови.
– Тут останови! – прокричала бабка.
Дверь лязгнула, старуха проворно ссыпалась на обочину по ступеням с ледяными натоптышами. Кит вышел следом, но сразу повернул в другую сторону. Ветер утих, и мягкий снежок опускался на землю тихо-тихо, как парашютики одуванчика, где похрустывал под ногами, будто попкорн в крепких челюстях завзятого киномана. Кит перешел дорогу метрах в ста от заветного айфона и быстро стал нагонять бесформенную фигурку, разгоняя кровь и энергично насыщая ее кислородом, дыша по-особому: часто и неглубоко, сильно сокращая межреберные мышцы, как учили когда-то в лыжной секции. «Так сделаю, – подумал он, – трубу сдам у политеха, мажоров на папиных тачках там хватает. За пять-семь косых яблочко укатится – не догонишь, и слушок на Улицу от известного перекупщика не просочится. И будь она хоть генеральская дочь…»
Дальше думать Кит перестал.
А сделал все быстро и чисто. И фарт сидел у него на плече, как обезьянка в цирке у дрессировщика. Он нагнал бабку в аккурат между высоток, у крутого спуска во дворы. До длинного дома с магазинами и аптекой, освещенными тротуарами и невнятно бубнившей музыкой оставалось метров двести. Ближайшие пешеходы месили свежий снег немного ближе, но не настолько, чтобы ясно разглядеть Кита в сгущающихся сумерках и снежной карусели.
Старуха вновь разговаривала по телефону, разгоняя скрипучим визгом снежинки. Ай, молодца! Кит наддал, плавным скользящим шагом сократив последние десять метров, и легонько хлопнул драную шубейку по плечу. Рефлекс сработал как часы: детский сад, ей-богу, старый да малый. Женщина повернула голову и немного плечи. Правая рука с телефоном осталась сиротливо висеть в воздухе, словно еще прижимала трубку к уху. Кит привычно и нежно выхватил плоскую коробочку из сухой ладони, не останавливаясь, не сбивая шага, и метнулся во дворы.
Кажется, жертва охнула, а потом запричитала что-то – Кит не расслышал. В голове слегка шумело, и дыхание едва заметными на пятиградусном морозце струйками энергично рвалось наружу. Он не ждал, что старушка пустится вдогон (хотя и так бывало), максимум, что она видела несколько секунд, – быстро удаляющуюся фигуру в черной куртке и черной же шапочке. Кит пересек двор наискосок, обежав заброшенную хоккейную коробку, и устремился к арке в углу Г-образной пятиэтажки, замыкавшей пространство между домами. Там он остановился, скинул куртку и быстро вывернул ее наизнанку, то же проделал и с шапочкой. Из арки Кит вышел в стеганой квадратами серой куртке с яркой иностранной надписью на спине, вязаной шапочке в тон и шарфом, повязанным на шее поверх воротника.
Он повернул направо и пошел по улочке между домами в сторону ярко освещенного проспекта, на ходу вынимая аккумулятор из трофейного «Эппла». Мегафоновскую симку он бросил в урну, трубу сунул в нагрудный карман, бывший внутренний аккумулятор – в джинсы, с удовольствием закурил. Великая вещь – двусторонняя одежка. Такая вот канитель. Кит поймал себя на том, что лыбится во весь рот. Покупку «травы» он решил отложить на денек.
Трофейный телефон зазвонил минут двадцать спустя, когда Кит уже ехал в центр в уютно гудящем новеньком троллейбусе. Кто-то очень близко, словно над ухом, негромко произнес: «Странные праздники. Что-то меня знобит от этого веселья…» Кит выпрямился на сиденье и обернулся, уткнувшись носом в толстое стекло, забрызганное талой грязью: по давней привычке он предпочитал задние места в общественном транспорте. В груди что-то затрепыхалось, и первые такты смутно знакомой мелодии донеслись до слуха.
Кит поперхнулся, в паху возникла тянущая боль, словно его аккуратно прихватили за яйца. Он лапнул за грудь и под вспотевшей ладонью ощутил, как мелко, с перебоями дрожит сердце. Глаза полезли из орбит, Кит задыхался и хлопал себя по груди, как будто хотел сбить аритмию и пустить мотор положенным «тук-тук, тук-тук», а тошнотворный дребезг становился все сильнее, и музыка – громче. Кит расстегнул молнию на кармане, выломав собачку и не заметив этого. Рука скользнула в темное и теплое нутро, словно между ребрами, и вырвала из груди на бледный свет длинных потолочных плафонов плоскую трепещущую коробочку…
Плотный узел в горле распустился, и хриплый громкий смех вырвался наружу. Тело растеклось по сиденью потной квашней, прядь волос выбилась из-под шапки и прилипла ко лбу. Кондукторша покосилась на Кита из глубины салона, а он смотрел на мерцающий багрово-зеленым экран айфона с двумя надписями: «Вызов» и «Номер абонента скрыт». Кит ощущал углы аккумулятора в брючном кармане, но недоверчиво пощупал пальцами через плотную ткань. Смех застрял на донышке легких, вызывая слабый щекотный зуд.
Кит перевернул телефон и открыл крышку аккумуляторного отсека. Айфон в очередной раз содрогнулся в пальцах, словно мышь, которую вспороли перочинным ножиком, и продолжал содрогаться, пока Кит рассматривал пустое гнездо для сим-карты, фабричный штамп со штриховым кодом и серийным номером на дне отсека. «Трам-па-рааам, трам-па-рааам», – надрывалась трубка жестким повторяющимся ритмом.
«Глюк, – подумал Кит, чувствуя на себе множество взглядов других пассажиров, – просто глюк».
Он закрыл крышку, перевернул трубку и придавил большим пальцем сенсорный экран, где была нарисована кнопка отбоя, как клопа размазал. «Эппл» пискнул и замер, Кит сунул телефон в карман. В голове у правого виска, но выше и ближе ко лбу вспучился комок боли. Он пульсировал, распространяя жаркие ритмичные волны до самого затылка: трам-па-рааам, трам-па-рааам. Рот наполнился кислой слюной, Кит сглотнул, но желудок протестующе дернулся, как пустой мешок на веревочке.
Парень беззвучно, но матерно шевельнул губами. Есть надо вовремя.
При мысли о еде в голове хрустнуло, словно он разгрыз целый грецкий орех, глазное яблоко заломило, и Кит ослеп на одну сторону. Больно-то как! Он прижал ладонь к лицу. Голова гудела. Комок боли носился по всему черепу, как било в колоколе на звоннице Петровского собора под рукой пьяного служки. Кит понял, что его сейчас вырвет. Он вывалился в центральный проход, слепо нащупывая поручни сидений – тусклый свет салона резал зрячий глаз, как солнце в ясный день, – и не успел…
– Что ж такое?! Наркошня поганая, не передохнут никак!..
– Подождите, может, ему плохо?..
– Ага, плохо. Ну, бери его тогда, и вперед!..
– Ой-й!..
Его без затей вытолкали из троллейбуса на следующей остановке. Кит немного пришел в себя, сидя на скамье в углу павильона, обильно оклеенного рекламой и афишами. Свежий воздух остудил лицо. Боль в голове утихла. Зрение прояснилось. Кислая горечь вязала рот, но тошнота не проходила. Улица кружилась, мельтешила разноцветными огоньками витрин и освещенных окон. Фары проносились мимо. Колеса разбрызгивали снежно-песчаную жижу. Кит не имел понятия, где находится. Люди на остановке его сторонились – не спросишь, да и он не был уверен, что сможет произнести хоть слово. Скрипя тормозами, остановился автобус, двери призывно прогрохотали, но Кит не двинулся с места, пережидая сильное головокружение. Ватные ноги казались чужими, и он вцепился в сиденье, чтобы не свалиться на заплеванный, усеянный бычками тротуар.
Он закрыл глаза, стало немного легче. Плевать на цветные пятна и круги, главное, улица не переворачивается вверх тормашками и автобусы не летают. Он поймал себя на мысли, что неплохо было бы купить литр водки и прийти в квартиру, где существуют люди, до сих пор считающие себя его родителями. Водка была паролем, как у шпионов, и здорово повышала шансы отлежаться: без расспросов, приставаний и игры в воспитание…
Нет! Кит резко поднялся. Нет, и хватит здесь сидеть! Он не боялся, что его ищут, но случайные ППС-ники могли принять за пьяного, а он был не в настроении общаться с ментами. Сейчас часика два не курить, походить, воздухом подышать…
Он прошел по Советскому проспекту двести метров и вновь почувствовал себя нехорошо. Ливер мелко затрясся, в пузе закрутило, словно кишки наматывали на половник. Кит свернул во дворы, потом засеменил по обледенелому накату, как прогулочная лодка по речной зыби, и спрятался за здоровенным внедорожником. Выдох рвался из раскрытого рта зловонными облачками. Кит подождал немного, прислушиваясь к шевелениям внутри себя, и его вывернуло кровавым слизистым сгустком прямо в сугроб.
В сумерках, едва-едва разбавленных безжизненным светом фонарей над подъездными козырьками, кровь казалась черной. Капли срывались с губ ягодами черноплодной рябины и кропили снег рядом с неглубокой, словно обугленной, ямкой. Кит закашлялся, рвотные спазмы плющили и мяли желудок…
– Странные праздники, – произнес голос в кармане.
«Да уж», – согласился Кит, отплевываясь, а потом резко выпрямился.
Голова все еще кружилась, он оперся рукой о припорошенный снежком высокий бампер джипа, оставив четкий подтаявший отпечаток ладони. Ноги ослабли в коленях и подрагивали, пот катился по позвоночнику под пуловером, надетым на голое тело.
«Так не бывает, – подумал Кит заторможенно. – Так просто не бывает!»
В кармане трепыхнулось, словно в насмешку: а ты проверь.
Кит вытащил глючный айфон. Экран светился. Плотный ярко-желтый конвертик с подписью «отправитель не определен» красовался в центре. Кит не собирался открывать сообщение. Выключенные телефоны не принимают сообщений, а выпотрошенные телефоны – без аккумулятора, без сим-карты – тем более. Пока он думал об этом, конвертик лопнул, как гнойник:
«Верни яблочко, верни. Ул. Гоголя, 13, Плесики».
Снежинки таяли на мягкой сенсорной панели, капельки сверкали крохотными радужными звездочками.
«Верни яблочко, верни»…
Неловким отталкивающим жестом Кит бросил айфон в сугроб и побежал по дворам, широко расставляя ноги, пьяной походкой утомленного пловца. Дома с облупившейся штукатуркой раскачивались, словно ржавые речные пароходы, навеки пришвартованные к берегу. Темные арки, провонявшие мочой и метками, безмолвно разевали беззубые пасти и дышали вслед колкими сквозняками. Резкие тени ломались в нагромождениях снега едва замаскированными капканами. Деревья торчали из сугробов обгоревшими в морозном дыхании ветра черными остовами и тянули к нему скрюченные мертвые пальцы.
«Верни яблочко»…
Кит бежал, не разбирая дороги, чудом огибая припаркованные во дворах машины и ямы, вырубленные в накате до асфальта и канализационных люков. Голова пульсировала. В ушах тонко звенело. Воздух вокруг стремительно густел. Кит толкал его грудью, широко разевал рот, с силой втягивая в легкие прохладную патоку, но все равно задыхался. Несколько раз он сворачивал наугад, ныряя в проходы между гаражами, изрисованными торопливыми граффити. Нелепые крохотные собачки с лаем выкатывались под ноги. Кто-то гоготал и свистел ему вслед из темных углов. Ограды детских садов устраивали ловушки, остроконечными пиками подпирая невидимое небо. Узкие тропинки, словно ручейки, вновь собирались в речки дворовых проездов, по которым вчерашний ветер гнал застывшую мелкую волну. Все мелькало в снежной карусели. Затуманенное сознание едва успевало реагировать на детали. Мысли прыгали в голове, как жабы, и ни одну из них Кит не мог толком осознать, кроме такой: он хотел к маме…
«Ежики… моргают, – привычно одернул себя Кит. Он всегда так делал, когда детские страхи и слабость понуждали желать того, чего на этом свете не было. – Ежики моргают…»
Обычно это помогало, но не сегодня. В следующую секунду ему показалось, что он наглотался этих самых ежиков по самые гланды и они, рассерженные тряской и бестолковой беготней, растревоженные в своем уютном гнезде, вдруг разом зафыркали, завозились и растопырили иголки во все стороны.
Боль заплела ноги. Сознание выключилось перегоревшей лампочкой. Тело еще пыталось устоять на ногах. Руки болтались, будто сломанные ветви, его потащило-повело вправо, в щель между припаркованными у сугроба автомобилями. Кит боком упал в снег. Ботинки проскребли накат, и тело сползло в густую тень, более густую и плотную, чем окружающие сумерки. Одна из машин мигнула оранжевыми огнями, но сигнал тревоги не подала…
В обмороке Кит пробыл недолго. Он открыл глаза и некоторое время рассматривал темноту под машиной, в которой угадывались трубы, рычаги и шланги. Слабый свет подползал под высоко сидящий кузов на массивных широких колесах, бампер нависал над Китом, как скальный карниз. Снег таял на губах, и Кит облизнул безвкусные пресные капли. Ежики еще ворочались внутри, но уже не топорщили иглы. И на том спасибо…
– Странные праздники, – послышалось неподалеку.
Кит ощутил тошнотворную пустоту у самого горла, как это бывает, когда пропустишь удар по копчику. Челюсти сжались, казалось, зубы вот-вот начнут крошиться.
– Странные праздники, – не унимался голос.
Парень заворочался, подтягивая колени к животу и толкая тело на снежный бруствер, как солдат в окопе. Руки проваливались в снег по локоть, подошвы скользили, но он поднимался выше. Кровь на снегу кажется черной, смазанные капли; отпечаток падения тела, вдавленный в сугроб, смерзшийся черный комок рвоты, словно кусочек угля. Кит ошалело смотрел на распашные двери «Крузера»-восьмидесятки и отпечаток ладони на высоком бампере, который еще не успело присыпать свежей порошей. Его ладони…
В голове было ясно и холодно, ежики в животе затаились, осторожно шевеля крохотными ушками. Кит почувствовал их ожидание.
«Верни яблочко, верни»…
Кит выдохнул и полез наверх на четвереньках.
Через десять минут, набрав полные рукава и штанины снега, он съехал на проезжую часть двора, сжимая в покрасневших негнущихся пальцах мокрую коробочку. Сообщений пришло два. «Катись, катись яблочко по тарелочке» и «Верни, хуже будет». В этом Кит уже не сомневался. Не повезло так не повезло. Хреново горшочек сварил! Ой, хреново!
На Улице Кит не раз слышал о подобных вещах, хотя никогда особенно не верил.
Наговаривают. Наговаривают на деньги, вещи, еду, воду… Бросают. Если ты нашел под лавкой на бульваре червонец – вполне возможно, ты нашел и что-то еще, не обязательно хорошее. Знакомый шкет, который нес всю эту лабуду про порчу и сглазы, «обзывался», что нашел однажды золотую цепочку и заболел. Причем ничего особенного у него не болело, но он стремительно худел. Жрал все подряд, как свинья, и худел. Худел до тех пор, пока не отнес цепочку на то место, где нашел. Хорошо еще, что толкнуть не успел, а то бы совсем хана… Кит тогда посмеялся. Костистое, обтянутое серой кожей лицо рассказчика с тонкими бесцветными губами говорило, на его взгляд, только об одном: ширяться надо поменьше. На кой хрен кому-то надо швыряться деньгами и барахлом, как мультяшному злодею, в надежде, что кто-то найдет, подберет и как-то там заболеет, а может быть, даже умрет? В чем кайф-то?! Кит не верил в безадресное зло. Это было глупо… Но на своем мнении он тогда не настаивал. Жаль было портить «хорошо сидим» пьяной склокой из-за всякой херни. Тем более тощего все равно уже несло, и он болтал без умолку. Основной принцип любого знахарства, колдовства: не лечить болезнь, а забирать хворь, выгонять ее из организма. А потом куда деть? Не себе же оставлять. Вот и помещает знахарь заразу в предметы, еду, деньги, вещи и пускает по ветру: авось кто найдет. Говорят еще, что, если колдун сделает что-то хорошее, потом он непременно должен сделать что-то плохое, не обязательно кому-то конкретно. Нельзя по-другому. Иначе силы, которые дают ему такие возможности и сверхъестественную власть, сделают плохо ему самому. Пурга, короче, но сейчас смеяться не хотелось. Не смешно.
А маршрутка была та же самая.
Кит ерзал вместе с сиденьем, вцепившись в поручень спинки переднего диванчика, истерзанного неведомыми вандалами. В салоне воняло дизельным выхлопом, мокрыми шубами и шерстью. Водила молчал, а Кит думал, что, подобрав золотую цепочку, тощий нашел своих ежиков, которые и жрали его заживо, выедая мясо до костей. А еще он думал, что хитрая бабка – не простая плесиковская рвань, раз сумела наговорить на дорогую и заметную вещь охранный заговор. Непривычные мысли едва ворочались в голове. Кит с безмолвной запинкой составлял в предложения малознакомые слова и понятия.
Как, драный стоц, теперь из всего этого говна выбираться – непонятно. Он не верил, что бабка растает, получив назад телефон, и примется кормить заблудшее дитя шанежками, попутно наставляя уму-разуму. Сама ситуация казалась Киту нелепой. Он не чувствовал за собой никакой вины, не умел просить прощения и извиняться. Чего ради-то? М-да, попадалово…
За «Насыпью» Кит протолкался к водиле, плюхнулся на короткое сиденье у дверей за кожухом двигателя и прокричал:
– Ты в Плесиках улицу Гоголя знаешь?
Водила кивнул, по-прежнему глядя на дорогу, осторожно вписывая в поворот брыкающийся автобус.
– Тормознешь поближе? – попросил Кит с надеждой, что улица Гоголя где-то рядышком с маршрутом и ему не придется черт знает сколько месить снег по нечищеным переулкам. Плесики он знал плохо, а то, что знал, не вызывало желания прогуливаться там перед сном.
Водила еще раз кивнул.
Кит отодвинулся в угол, к окну, и приложил голову к стеклу. Проезжая часть сузилась, вдоль дороги потянулись промбазы и мехколонны. Они перемахнули мосток через речушку со смешным названием на указателе: Кура-Китим. Покосившиеся домишки с нахлобученными снежными шапками жались к асфальту в свете редких фонарей и выглядели так, словно собирались перепрыгнуть щелястые заборы и броситься под колеса, обрывая нищую, постылую и никому не нужную жизнь. А дальше, в глубине улочек, переулков и заснеженных огородов была только темнота: глазастая, словно паук, на все стороны. Кит задремал, просыпаясь изредка, когда с лязгом открывалась дверь или машину подбрасывало на колдобинах. Зловредные ежики дремали вместе с ним, свернувшись в тугие клубочки, их присутствие почти не ощущалось, но Кит знал, что они внутри. Прежде чем сесть в маршрутку, он проверял.
– Э, просыпайся, приехали…
Кит разлепил глаза. Автобус стоял, двери были распахнуты, с улицы тянуло холодным влажным воздухом пополам с печным дымком. В окне маячила будка диспетчерской с ярко освещенными окнами, кто-то внутри размахивал руками, и слышалось невнятное «бу-бу-бу» на повышенных тонах. Шофер курил за рулем, с шелестом перебирая в заскорузлых промасленных пальцах мятые червонцы, щелкал остывающий двигатель.
– Это ж конечная, – пробормотал Кит, сглатывая слюну. – Ты чего?
– Конечная, – легко согласился водила, а кончик сигареты выпрыгивал: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. – А Гоголя? Вон она, Гоголя….
Кит посмотрел в треснутое лобовое стекло. Маршрутка стояла мордой в поле. Точнее, с одной стороны прямо по курсу он видел сплошное белое покрывало до смутных, едва видневшихся за косыми росчерками очумелых снежинок контуров лесопосадки, а с другой – плотную массу домов и домиков с дымящимися печными трубами, самый краешек Кирчановска, от которого до ближайших совхозов и прочих свинячьих хозяйств – рукой подать.
Он перешел через дорогу, которая вела куда-то наверх, в сторону загадочной башни, черным ожиревшим пальцем указующей в невидимое небо. Улица Гоголя начиналась петляющей тропинкой – где шире, где уже, – но и слепой бы понял, что машины по ней не ездят. Тропинка напоминала ущелье со стенами около полуметра высотой. Окна углового дома были ярко освещены. Плотные занавеси скрывали происходящее внутри. Кит закурил, рассматривая на углу дома две таблички. Одна, вполне современная, как тысячи подобных по всему городу, была обращена прямо к нему и площади с диспетчерской. Другая походила на идиотский скворечник без дна и передней стенки, под крышу которого кому-то взбрело в голову присобачить электрическую лампочку. На обеих было написано одно и то же: ул. Гоголя, 1.
Кит пожевал фильтр сигареты, добивая ее длинными затяжками, и сплюнул бычок на обочину с застывшим отпечатком автомобильного протектора. Хер ли стоять? Идти надо, пока ежики не проснулись. Трам-па-раам, трам-па-раам…
Улочка оказалась без единого фонарного столба и короткой, в шесть домов. За заборами бесновались собаки, гремя цепями. Кита до смерти перепугал башкастый «кавказец», в исступлении обгрызающий низ деревянной калитки: сухо хрустело, летела щепа. Перекусит надвое – не хер делать.
Дом номер тринадцать стоял наособицу, в конце тропинки перед плотно утоптанным пятачком метрах в десяти в поперечнике, среди стройных сосенок, чьи высокие кроны прятали проваленную крышу от тихо падающего снега. Остатки символической ограды указывали на границы участка. Унылый домишко в два тускло освещенных окна.
– Эй! – крикнул Кит в сторону дома, остановившись у приоткрытой калитки.
За спиной, на погруженной во тьму улице взлаяли коротко, но больше для порядка. Кит обернулся. Диспетчерская казалась далекой и нездешней, как космическая станция на околоземной орбите. По дороге проехала машина, шум работающего двигателя быстро утих. Кит осторожно ступил за ограду. Не похоже, чтобы где-то поблизости притаилась собака, но мало ли… Хотя зачем такой хозяйке собака? Слева от дома громоздилась шаткая на вид постройка, от которой к крылечку была протоптана дорожка. Такая же тропинка вела от калитки к темному крыльцу в три ступени. В остальном дворик был пуст, гол и засыпан ровным слоем непотревоженного снега. Местами виднелись бугры, от которых в сторону дома тянулись густые синие тени, но что под ними – перевернутое ведро, оставленное с осени, или куча ботвы вперемешку с листьями, – кто бы знал?
Мягкий снег явственно поскрипывал под ногами. Кит морщился на каждом шагу, хотя таиться вроде и не собирался. Окна в доме были освещены слабо (телевизор? настольная лампа?) и задернуты занавесками в пол-окна. Он пытался уловить малейшее движение, перемещение теней, звуки, но тщетно.
– Эй, – позвал Кит, в горле запершило, и голос дал петуха.
Возглас увяз в ватной тишине без остатка. Кит смотрел на входную дверь. Накидная петля висела вдоль коробки: если и заперто, то изнутри. Воздух стоял неподвижно, как в банке, казалось, Кит слышал ломкий хруст, с которым падающие вертикально снежинки ложились на своих собратьев. Прошелестела ткань куртки, ладонь ухватилась за простую дверную скобу с многолетними наслоениями краски. Кит рывком потянул дверь на себя. Она открылась легко и беззвучно, и Кит чудом не шлепнулся на задницу, повиснув на скобе. Уф-ф-ф…
Он постоял несколько секунд, вглядываясь внутрь. Прямо напротив входа в дальней стене виднелось пыльное оконце, слабый свет с улицы сочился навстречу распахнутой двери. Кит поднялся по ступеням, перешагнув порог. Сени были холодные, несерьезные, как летняя веранда, и неподвижный воздух, казалось, впитал в себя застарелый смог прошедших морозов, осевший на стенах колючим инеем. В дальних углах угадывалось что-то похожее на ящики, у порога Кит заметил только веник из прутьев, прислоненный к бревенчатой стене. Дверь в дом, обитая дерматином, простроченная шляпками обойных гвоздей, походила на драный ватник, зачем-то распятый на стене. Мощные петли для навесного замка смотрели на вошедшего пустым мертвым глазом.
Далеко на улице просигналила машина. Кит вздрогнул, испытав мгновенное, почти непреодолимое желание опрометью броситься прочь. Ежики тоже что-то такое почувствовали, в животе заворочались тугие комки: шалишь, парниша. Кит выдохнул несколько облачков пара, особенно заметных в косом столбе жиденького света из оконца, и ткнул пару раз кулаком дерматиновую дверь – постучал вроде. «Зачем? – мелькнуло в голове. – Меня здесь и так ждут». Угол рта опустился. Кит не стал ждать приглашения, старуха могла быть глухой, как осиновая колода, зря, что ли, в трубку так орала…
– Эй, хозяйка, – позвал Кит, переступая порог, – можно?
Не было у него никаких ожиданий. Какие, на хрен, ожидания, если тебя попросту поставили раком и дерут несколько часов, прозрачно намекая, мол, будешь трепыхаться – выблюешь собственные кишки? А все же торкнуло.
Кит зажмурился и перестал дышать. Потом вытаращил глаза, рот открылся сам по себе, руки безвольно повисли, словно приставленные к телу посторонние предметы. Легкие запылали, и Кит таки вдохнул теплый, но свежий воздух с ароматом дорогих сигарет. Глаза увлажнились от напряжения, он заморгал часто-часто, как будто надеялся смахнуть наваждение движениями век.
Перегородок внутри дома не было – совсем. В центре комнаты пылал открытый огонь в квадратном поддоне, выложенном облицовочным камнем. Раструб вытяжки жадно нависал над языками оранжевого пламени, труба квадратного сечения врезалась в потолок. Кит «поплыл», словно жестко получил в бубен. В ушах тонко звенело, взгляд не мог задержаться на чем-либо. Череда деталей обстановки никак не складывалась в голове в цельную картинку. Пластины дорогого ламината и угол длинноворсного бежевого ковра. Плазменная панель на стене и музыкальный комплекс, мигающий разноцветными огоньками, как приборная доска в самолете. Угловая тахта в дальнем углу с разбросанными подушками и подушечками и кресла замысловатой формы, напоминающие спеленатые облака. Кухонная зона, отделенная от остального пространства высокой стойкой, нашпигованная техникой, как космический корабль в фантастическом фильме. Большие панорамные окна, в одно из которых виднелась голая, до самого горизонта, холмистая равнина с тремя лунами в дымчатом фиолетовом небе, другое же было плотно зашторено.
Кит сглотнул, в ушах щелкнуло, слуха коснулись тихие заунывные звуки, изредка прерываемые неритмичным «бум-бубух», от которого вибрировали зубы и выворачивало суставы, как в горячке.
– Пришел. – Знакомый скрипучий голос проткнул Кита насквозь, будто вязальной спицей.
Он завертел головой, но никак не мог определить, откуда донесся звук, и детским жестом потер глаза. Когда черные мухи и цветные круги истончились до прозрачности и разлетелись к периферии зрения, он увидел ее.
Старуха сидела за кухонной стойкой на высоком табурете со сверкающими в отсветах пламени хромированными ножками. В окружающем ее великолепии она казалась не уместнее печного ухвата в роли пульта дистанционного управления плазменной панелью на стене. Грязно-седые космы обрамляли морщинистое лицо с пигментными пятнами, которых раньше Кит не заметил. Губы еще сохранили немного розового блеска в сухих трещинах, а вот голубые тени с век почти осыпались. Глаза с желтоватыми влажными белками были почти черными. Кит не мог различить зрачки.
– Пришел, – повторила бабка и заулыбалась. Большие уши поехали вверх, губы растянулись, как два дождевых червя, обнажая ослепительную белизну искусственных зубов. Редкая щетина топорщилась на подбородке. Четыре низких светильника роняли свет на стойку. В пепельнице дымилась длинная черная сигарета, перед бабкой стояла бутылка «Гиннеса», а в высоком стакане над столбом дегтярного цвета шипела мелкая пена. Кит слышал, как лопается каждый крохотный пузырек.
– Ну, – сказала хозяйка и глотнула из стакана. С донышка сорвалась капля, бабка утерла пену с верхней губы, мокрые усы сделались заметнее.
Кит выпрыгнул из ботинок, словно в них насыпали угольев, и подошел к стойке на негнущихся ногах, оставляя на ламинате влажные отпечатки.
– Вот, – пробормотал он, выкладывая на стойку айфон, аккумулятор и новый пакет подключения от «Мегафона». – Я…
– Что?
– Я, – повторил Кит, рассматривая замысловатый узор столешницы, – я больше не буду. Извините…
Его бросило в жар. «Бум-бубух» стало повторяться чаще, и у Кита появилось ощущение, что его череп стал пластилиновым, а заунывные звуки формуют кости заново. Пот мелкими капельками выступил на верхней губе, во рту пересохло.
– И?
– И… – Кит сунул руки в карманы, правая нащупала одну из шариковых ручек и принялась тискать пластик подрагивающими пальцами. – И ежиков уберите, пожалуйста…
– Ежиков? – Бабка вздернула карандашные брови, а потом захихикала. – А-а-а, ежиков…
– Пожалуйста, – попросил Кит и неожиданно для себя выпалил: – С наступающим вас…
На секунду все звуки замерли, словно сам воздух застыл янтарной жижей, а потом тишина лопнула, разбитая вдребезги утробным кастрюльным звоном. Кит вскинул взгляд. Старая ведьма звонко смеялась, вздрагивая плечами в плюшевой жилетке, сигарета дергалась в артритных пальцах, дымок выплясывал антраша. Черные глаза увлажнились.
Краем глаза Кит заметил неясное движение в окне, что-то изменилось в пейзаже, двинулось, дрогнуло и пошло рябью. Бум-бубух, бум-бубух…
– Уберу! – выкрикнула бабка сквозь смех и слезы. – Ох, уберу, милай! Вона у меня в подполе скляница с красной крышечкой, а в ней – настоечка. Как рукой сымет…
В подполе?! Кита затрясло. Какой, в жопу, подпол?!
– Ты уж сам… Прости старую. Колени не гнутся лезть, а скляница одна такая там – не спутаешь… хи-хи-хи-хи… слева, в углу настоечка…
Кит почувствовал запах ее дыхания: вонь мусорной кучи, пропитанной «Гиннесом». В животе закрутило.
– Пожалуйста, – прошептал он почти беззвучно. – Я же вернул вам те…
Слова застряли в горле, столпившись в панике. Кит забыл обо всем: об окне, старухе, ежиках и своей пульсирующей голове. Зеленая коробочка с сим-картой и инструкциями по подключению все так же лежала там, где он оставил ее минуту назад, а рядом – ржаной заплесневелый сухарь размером с ладонь. Угол сухаря обломан, но осколок лежал рядышком. И никакого айфона.
Он поднял глаза, заметив, что в доме вновь наступила строгая тишина.
– А за окном снежинки тают, – пропела старуха без тени улыбки дребезжащим старческим контральто. Кит мгновенно узнал мотив и все понял.
– А и правильно, – осклабилась старуха. – А и верно. На сладенькое вас токмо и приманишь, но откуда бы у меня такому телефону взяться? Я и как он выглядит-то – не знаю…
Она перестала улыбаться и смотрела на Кита неподвижным взглядом, лицо казалось вылепленным из глины. Таких лиц он видал тысячи. Он был для нее никем. Куском мяса, премудрым пескарем, выуженным на банальную наживку, не больше.
– Уж ты мне теперь послужишь, – пообещала ведьма. – Послужишь…
Кит кивнул, в голове все пылало. Он представил, как тискал этот сухарь в троллейбусе, ломал его, воображая, что вытаскивает аккумулятор, скреб ногтем неподатливую корку, «вынимая симку», а на деле лишь загоняя под ноготь жесткие, как наждак, крошки. Потом он живо вообразил, как толкается на широком крыльце политеха между массивных колонн и, тыча сухарем в мажоров, важно произносит: «“Эппл” надо? Возьми, недорого отдам». Но это было бы лучше, чем заявиться к Ахмеду…
Кит прикрыл глаза, вынул правую руку из кармана, большим пальцем скинул колпачок и воткнул авторучку под тонкое веко с осыпавшимися голубыми тенями.
– Ох, – сказала бабка. Рот ее разом ослаб, распустился в плаксивую гримасу, а целый глаз смешно съехал к переносью. Кит смотрел очень внимательно и даже разглядел зрачок. Сильным толчком ладони он загнал авторучку глубже. Что-то хрупнуло. Тело опрокинулось навзничь, грохнуло об пол, словно с табурета упал промерзший насквозь суповой набор.
Боль в голове усилилась, собираясь в маленький шар над правой бровью, ежики в животе мстительно заворочались. «Пипец, – подумал Кит, – странные праздники». Голова закружилась, Кит плотнее сомкнул веки, а когда открыл, то обнаружил, что стоит, привалившись к огромной и холодной печи. Ну, так и должно быть: какие телефоны – такие и избы. На грубо сколоченном столе горела оплывшая свеча. Алюминиевая кружка с темным пойлом соседствовала с неуместной коробочкой. Логотип «Мегафона» смотрелся странно, словно кто-то блевал крошками гнилого сухаря, что лежал тут же, рядышком: «Будущее зависит от тебя». Это верно, решил Кит, рассматривая кучу тряпья на полу: плюшевая жилетка, задранные ситцевые юбки, грубые чулки, раздувшиеся на коленях, колченогий табурет между бесстыдно раскинутых ног, войлочные ботики на резиновом ходу, с замочком, модель «прощай, молодость». Остальное было погружено в густой полумрак. Чернильные углы, заскорузлые от пыли занавески на окнах. Кит еще раз посмотрел на тело. Убил?! Нет?! Плевать, в сущности. С ним-то что будет?
Ага, понятно. Ежики проснулись.
Кит оттолкнулся от печи и побрел к выходу, но через два шага запнулся. Коротко брякнуло железо, большой палец заломило так, что Кит на мгновение позабыл об остальном. Боль была яростно-белой, и…
Кольцо.
Металлическое кольцо в полу. Поперек половиц – немалая щель.
Мысли ворочались тяжело и больно, пока не столкнулись с оглушительной вспышкой.
Подпол!
«…Вона у меня в подполе скляница с красной крышечкой, а в ней – настоечка. Как рукой сымет…»
Кит стоял на крышке люка, покачиваясь, как дряблая водоросль в тихой воде. Брехала все старая, нет там ничего, ни с красной крышечкой, ни с зеленой. Вари, горшочек, вари! Да? А как она, интересно, хотела, чтобы ты ей послужил? С ежиками в пузе, а?! Кит взял со стола кружку со свечой, пламя затрепетало, слабые хлопки звучали как щелчки пальцами. Нет, замануха это. Очередной сухарик, как в пакетике с «Кириешками». Нельзя туда. Да?! А че делать?! Сдохнуть?!
Надо посмотреть, решил Кит, хуже не будет. Чтоб ты, горшочек, треснул!
Он потянул за кольцо, превозмогая тошноту и боль. Из черного проема дохнуло сырым холодом. Кит посветил вниз, разглядывая не слишком пологую лестницу и часть полок с пыльными банками, за которыми смутно проглядывали краснощекие помидоры и пупырчатые огурчики, заплесневелые грибочки и еще какая-то гадость – не разглядеть. Кит немного подумал и надел ботинки, потом присел на край, свесив ноги вниз. Ежики затеяли игривую возню, пришлось немного обождать, Кит сплевывал кисло-горькую слюну вниз, между коленей. Пора…
Спускался осторожно, как старик, проверяя каждую перекладину на прочность, прислушиваясь к малейшему треску. Бегло осматривался по пути и, кажется, заприметил на стене электрический выключатель метрах в двух от подножия лестницы. Подпол оказался неожиданно большим, дальние углы и полки не просматривались. Справа или слева? Что карга говорила? Быстрее, некогда уже думать! Кит стоял на предпоследней ступени лестницы, водя свечным огарком из стороны в сторону, воск стекал на пальцы…
Крышка люка с грохотом закрылась.
Кит вскрикнул и выронил импровизированный светильник. Свеча погасла.
– Эй, – сказал Кит громким шепотом. – Эй!..
На большее – не осмелился.
Темнота прильнула к нему холодным телом, коснулась лица. Кит задрожал, лестница под ним опасно зашаталась. Он не знал, на что решиться: лезть наверх или сначала найти и зажечь свечу, попробовать выключатель, и… не двинулся с места, обратившись в слух. Все в нем клокотало: кровь, сердце, дыхание. Воздух с присвистом сочился сквозь зубы, как он ни сдерживался. Ни единого звука над головой. Сама, что ль, свалилась? Крышка откидывалась не полностью, упираясь в угол печи. Вот гадство!
Свет, решил Кит несколько томительных секунд спустя, свет.
Не паникуй…
Он стал нащупывать ногой последнюю перекладину. Куртка шелестела оглушительно. Ага, вот она! Кит встал на земляной пол, одна рука выпустила лестницу и опустилась. Он перевел дыхание. Так, не забыть: справа – полки, слева – стена, до угла с выключателем – не больше полутора метров.
Зажигалка, идиот!
Кит едва не рассмеялся и тут же расслышал в темноте впереди неясный шорох. Е-мое! Некоторое время он не шевелился, да и не смог бы. Горло перехватило спазмом, но ничего не происходило. Темнота по-прежнему нежно целовала в щеки, глаза, губы. Ежики трепыхались.
Показалось тебе, показалось, не бзди!
Шорох повторился, ближе или нет, Кит не понял. Свободная рука медленно – чтобы не шелестела говорливая пропитка – потянулась в карман. Пальцы нащупали зажигалку с почти выкрошенным кремнем. Через секунду, а может быть, пять минут Кит осмелился вытащить руку и даже протянуть ее вперед-вверх. Палец лег на колесико, напрягся…
Слабое частое постукивание, словно сухими деревянными палочками легонько касались стекла, прозвучало как автоматная очередь. Кит крутанул колесико, вспыхнуло пламя, темнота на секунду-две отшатнулась прочь. В двух метрах от себя Кит увидел…
Огонек погас, захлебнувшийся ужасом мозг еще пытался сложить из затейливого переплетения непонятных палочек и махрящегося тряпья какой-нибудь знакомый образ, а палец, живущий отдельной жизнью, чиркал и чиркал колесиком, рассыпавшим бесполезные искры. В темноте по-паучьи шевелилось. Теперь ближе…
– А за окном собаки лают, – пропели вдруг над головой и ненадолго подавились скрипучим смешком. – А за окном кого-то… Трам-па-раам! Трам-па-раам! Трам-па-раам!..
Впервые Кит-Авторучка пожалел о том, что его никто не будет искать.
– Молодец, Кира, – сказал Сыромятников и закрыл последнюю папку. – Оперативно сработала…
Он покачал головой, словно китайский божок: широкие скулы, глаза с прищуром, коротко стриженная голова, полные плечи, явственный животик, угадывающийся даже за столешницей.
– Молодец, упертая ты… – повторил он и замялся.
Кира улыбнулась про себя. Обычно в таких случаях начальник отдела дознания Кировского РОВД говорил: «Молодец, упертый ты парень!» А тут? «Девка» – прозвучало бы грубовато, а грубости майор Сыромятников обычно излагал ласково и поэтично – заслушаешься. «Баба»? И вовсе смешно, стоило посмотреть на Киру: метр пятьдесят с хвостиком, плоскогрудую, с мальчишескими бедрами, кукольным личиком – не красивеньким, а жестким, словно отлитым из пластмассы, – и нелепыми редкими веснушками. Кира деликатно отвернулась к окну, шевельнув рыжей гривой. Из приоткрытой форточки тянуло сыростью. Моросил дождик. Мокрые крыши среди волн зелени напоминали спины доисторических животных, которым вдруг взбрело в голову всплыть на поверхность: все в лишаях облупившейся краски, кораллах телевизионных антенн и пучках водорослей непонятных веревок.
– Слушай, – нашелся Сыромятников, – ребята болтают, что у тебя двадцать пять прыжков с парашютом. Правда?
– Правда. – Кира не смогла сдержать улыбку.
– Но-но, улыбается она, – посуровел майор, подумал и решил-таки уравновесить похвалу легким пистоном. Для порядка. – Ты почему до сих пор не сдала дело этого, беспризорника? Чего тебе не ясно?!
– Станислав Палыч, – протянула Кира, – у меня двадцать дней…
– Не знаю! – рявкнул Сыромятников и передразнил плаксивую интонацию Киры: – Двадцать дней… «Не парь мне моск», как моя дочь говорит. Ты еще скажи: по закону… Зачем держишь-то? Мало тебе? Так еще будут, не переживай…
Кира потупилась и промолчала. Какое там «мало». На ее столе лежала пачка заявлений толщиной с том Большой Советской Энциклопедии: о незаконном лишении свободы и принуждении к рабскому труду; о краже магнитолы из автомобиля; об изнасиловании, на поверку оказавшемся обыкновенной житейской нечистоплотностью на почве пьянки, и членовредительстве в виде двух выбитых зубов «по причине супружеской измены»; и еще, и еще… Как говорил Митька Шмелев по прозвищу Пчела: «Эти говна – гребсти и гребсти»…
– Ладно, ступай, – сказал Сыромятников. – Но завтра чтоб сдала! Все ясно?!
– Ясно, товарищ майор! – Кира выкатила глаза.
Сыромятников только крякнул.
– Дура ты, девка, – сказал-таки он беззлобно, ласково сказал. – Упертая и есть. Верю в твои двадцать пять… Иди, иди…
«Чего он так?» – с обидой подумала Кира в пустом полутемном коридоре управления. Половина ламп не горела, несколько штук согласно мигали с едва слышным треском: «Чего он так – Чего он так – Обидно». Кире хотелось заплакать. Слез не было, давно не было, только обычно дергало щеку, и она ломалась, как кусок пластика, уродливой складкой. Кира ощутила знакомое подергивание, глядя в зашарканный линолеум с дырявыми островками, и стиснула зубы. Помогало плохо, подошвы кроссовок поскрипывали на каждом шагу: «Чего он так – Чего он так – Обидно». И все же острый слух Киры уловил неясный гомон, в разноголосицу, идущий откуда-то снизу, из недр здания. Она с раскаянием вспомнила, что ребята из убойного отдела приглашали ее обмывать четвертую звездочку Сашки Гольца, и тут же ощутила дикую усталость. Нет, не сегодня. Не тот настрой…
Кабинет дознавателей встретил Киру полумраком и знакомыми запахами: бумажной пыли, дряхлой мебели, заплесневелых обоев, воздуха, нагретого допотопным монитором, и бессчетного количества лживых слов, произнесенных в кирпичной коробке за много лет.
Она не стала включать свет, прошла к окну мимо трех столов по узкому проходу, привычно вильнув бедрами там, где принтер на Митькином столе далеко высунул жадный серый язык держателя для бумаги. Кира щелкнула по пластику коротко обрезанным ногтем, и тот отозвался обиженным дребезжанием.
Дождь припустил сильнее. Ветер барабанил гроздьями капель по ржавому откосу за окном, словно сеятель, швыряющий на город семена осени. Август в этом году был особенно дождливым и холодным. Сырость висела в воздухе целыми сутками, и бетонные стены недостроенного бокса в заброшенном гаражном кооперативе, где четыре дня назад нашли мертвого двенадцатилетнего мальчика, сочились влагой, словно оплакивали его.
Кира прижала лоб к холодному стеклу. Город растаял в дымке ее дыхания, одинокий УАЗ на стоянке перед управлением расплылся в серо-синюю кляксу.
Мальчик лежал на спине в дальнем углу бокса, очень прямо, руки вытянуты вдоль тела, голова повернута набок, словно он не хотел, чтобы те, кто обнаружит его, сразу увидели лицо. Ворот байковой рубахи в бело-синюю крупную клетку слегка распахнут, штанины не очень чистых спортивных штанов задрались, обнажив худые щиколотки, носы растоптанных кроссовок смотрели в разные стороны. На фотографиях с места происшествия он выглядел очень маленьким, ненастоящим, будто старая тряпичная кукла, заботливо и аккуратно уложенная в картонную коробку, которую все-таки забыли при переезде неведомые великаны. Вот грязный линолеум в пустых комнатах усыпан клочками бумаги и старых обоев, и катыхи пыли, что до времени лежали в недосягаемых углах под диванами и шкафами, вяло колышутся, словно их шевелит жилой дух, утекающий из квартиры вместе со сквозняком. Осталась только сломанная игрушка, которую теперь оплакивала неровная бетонная стена, склонившаяся над ней в изголовье.
Тело обнаружил молоденький участковый на второй неделе самостоятельной работы. Заброшенный кооператив находился на его территории: хилая полупрозрачная рощица отделяла квартал девятиэтажного новостроя от мрачноватых приплюснутых коробок, зияющих пустыми провалами ворот, словно беззубыми ртами.
Оперативная группа, дежурившая по городу, сработала четко и скрупулезно: таких подробных и внятных протоколов осмотра места происшествия Кире еще читать не доводилось, но выводы, проистекающие из сухого изложения основных фактов, сводились к нескольким предложениям, общим признаком которых было коротенькое слово «не»: не обнаружены, не найдены, не установлены…
Внимания – правда, только по мнению Киры, – заслуживали два факта: искаженное судорогой лицо мальчика, а попросту – застывшая гримаса ужаса; и надпись, процарапанная на стене, над телом, на высоте около метра от пола: «шу-шу».
Кира не понимала, зачем Сыромятников сунул ей эту папку, мимоходом, в коридоре, торопливо буркнув:
– На, разберись по-быстрому.
Слишком серьезное было дело, не для дознавателя. Опера из убойного отдела наверняка до позднего вечера били ноги, обходя близлежащие дома в поисках очевидцев, а участковый со всем нерастраченным пылом опрашивал старушек, выискивал на участке бомжей: кто что видел? знал? слышал?
Заключение судебно-медицинской экспертизы частично развеяло ее недоумение. Опуская научно-медицинские канцеляриты и подробности, мальчик умер сам и, как бы дико это ни звучало, в силу естественных причин.
– У него сердце – словно тряпочка, – пояснял Кире старый эксперт Федяев, быстро моргая слезящимися глазами.
В служебном помещении было сумрачно. На столе закипал электрический чайник, и пар из носика смешивался с клубами табачного дыма, которым Федяев окутывал себя, будто в этой завесе ему легче дышалось.
– Жить ему оставалось недолго. Фактически он уже был инвалидом. Печень, почки, головной мозг, почти все – сплошь патологии, медицинский справочник нарколога. В любой момент один из органов мог запросто остановиться. Сердце – это случайность, уверяю тебя… Ну, что еще? Застарелые следы многочисленных инъекций. Есть свежие, но и более профессиональные… В крови следы кое-каких препаратов, что обычно применяют в наркологических клиниках. Выводы сделаешь сама, но, думаю, совсем недавно он проходил курс очистки организма… у них это называется – «омолодиться».
– У кого – у них? – зачем-то спросила Кира.
– У них, Кира, у них, – покивал Федяев. – В отчете, разумеется, я этого не писал, но тогда сразу подумал, что этот ребенок долгое время жил на улице, бродяжничал… Впрочем, что я? Так ведь оно и оказалось?
Кира промолчала, пальцы сжимали кружку, не чувствуя жара. Да, личность мальчика установили очень быстро, в первые же сутки, почти одновременно с получением заключения судмедэкспертов. Сазонов Кирилл Степанович, по прозвищу Кыша, тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения, уроженец села Знаменское Лысьгорского района области, состоящий на учете в детской комнате милиции Ленинского РОВД города Кирчановска и находящийся в розыске по заявлению директора детского дома номер шесть трехлетней давности. Тогда Кыша сбежал в последний раз.
– Он букву «р» не выговаривал, – рассказывала капитан Нефедова, начальник детской комнаты. – А любимое выражение – «крыша поехала»! «У вас кыша поехала? Да?» Это он у меня спрашивал. И не только у меня, конечно. «Кыша поехала? Кыша поехала?»… Вот его и окрестили на улице… Три месяца назад мы нашли его в наркодиспансере на Аграновского: пришел сам, но курс лечения не закончил, сбежал.
– У него есть родители? – спросила Кира.
Увядшее лицо капитана с аккуратным, едва заметным макияжем скривилось, мешки под глазами проступили четче.
– Отец убит в местах лишения свободы семь лет назад. Мать – алкоголичка, ее лишили родительских прав, когда ребенку было шесть. Я была у нее вчера. Она не поняла, что произошло. Кричала только: «Какой сын?! Не знаю ничего!» Пьяная, естественно, до синевы. Двадцать девять лет, но по виду не скажешь: может, и сорок, а может, и все восемьдесят…
Порыв ветра уныло свистнул сквозь неплотно пригнанные рамы. Кира вздрогнула и очнулась. Город погружался в густые темно-синие сумерки, словно тонул в безбрежном грозовом океане. Девушка прошла за свой стол и уселась в кресло, не зажигая света. Тощая папка с делом Кирилла Сазонова, придавленная большим канцелярским дыроколом, словно кладбищенской землей, притягивала взгляд и, казалось, светилась в полумраке.
Кышу похоронили сегодня. Оснований для возбуждения уголовного дела у Киры нет. Все. Точка.
Щека у Киры вновь сломалась, и она торопливо приложила к ней ладонь, будто надеялась удержать расходящиеся обломки.
«Оснований нет, – подумала она, – оснований нет».
Прижала ладонь сильнее и подумала еще: «Нет ли?»
«Не торопись, не торопись, – сдерживала она бездумное упрямство, – что у тебя есть?»
Первое – гримаса, исказившая лицо мальчика.
Второе – надпись «шу-шу» над телом.
Третье… третье…
Третье – убежденность, что мальчик умер не в гараже. Его туда принесли. Принесли и аккуратно положили в угол. Кто? Откуда? Почему?
И, наконец, четвертое… Четвертое… А есть ли четвертое?
Скрипнула дверь, и в щель посунулся хазарский фас Влада Желтовского, обрамленный недельной щетиной.
– Кир, – сказал фас. – Ну ты чего?! Мы же ждем…
– Что? – Кира зажмурилась. Тусклый свет из коридора резал глаза. – А… ребята, вы извините, я не могу. Божок наехал, мне дел завтра надо сдать кучу…
– Какие могут быть дела?! – возмутился Влад, старательно выговаривая слова. Он распахнул дверь пошире и, словно наткнувшись на невидимый в полумраке взгляд Киры, замер в проеме.
– Удивительное дело, – сказал Влад после секундной паузы. – Кира отказывается кирять!
– Влад!
– Ладно, – сказал он вдруг совершенно трезвым голосом, отчего злость Киры испарилась. – Тебе, может, чем помочь?..
– Не сейчас, – ответила Кира. – Ты…
– Ладно, – повторил Желтовский и добавил: – Не сиди допоздна. Я к тебе загляну… после того как…
– Хорошо, – сказала Кира.
Влад закрыл дверь. Кира послушала легкие удаляющиеся шаги, и улыбка ее увяла.
Первое…
– В его случае, – отвечал на ее вопрос Федяев, – боль была очень сильной и вполне могла вызвать такой мышечный спазм. Приступ, если он длится хотя бы несколько секунд, способен исказить лицо человека до неузнаваемости. После двух инфарктов я могу тебе это сказать со всей определенностью. Второй случился у меня утром, во время бритья. Первое, что понял, глядя в зеркало: я не узнаю человека с измазанными пеной щеками. Еще до того, как почувствовал боль…
– Но вдруг его кто-то напугал? – упорствовала Кира. – Или что-то?
Федяев помолчал, закуривая новую сигарету, и его ногти, желтые от никотина, сухо щелкали, словно кастаньеты в руках танцовщицы фламенко.
– Не знаю, девочка, возможно, – сказал он, выпустив очередной клуб дыма. – Но я плохо представляю себе, что могло бы напугать до смерти мальчика, выживающего на улице три-пять лет… Хотя, с другой стороны, с его-то сердцем это мог быть просто громкий хлопок над ухом…
Сигарета сломалась в тонких пальцах. Половинка с тлеющим огоньком коротко шикнула в кружке с чаем.
– А второе? – не сдавалась Кира.
– Что – второе? – переспросил Митька Шмелев, и Кира почти различила в полумраке за столом напротив его грузную фигуру. – Ты про надпись? Не смеши. Кто ее сделал, когда и зачем – черт знает. Что она означает – тем более непонятно. Между ней и мальчишкой нет никакой мало-мальски видимой связи. Так что не стоит умножать сущности и притягивать за уши разные нелепости…
У Киры заломило виски. Да, все правильно, все верно… и все же она была убеждена, что мальчика принесли или привезли в этот заброшенный бокс. Экспертиза не подтверждала этот факт однозначно. Да, на одежде, обуви, некоторых участках тела было обнаружено множество следов почвенного, растительного происхождения, пищевых пятен, волокон – синтетических и органических, – но, учитывая, как мальчик жил, делать на основании этих результатов какие-то выводы было опрометчиво. В то же время грязь на подошвах содержала вкрапления, совпадающие по составу с цементно-почвенной смесью аллеи, тянувшейся вдоль недостроенных гаражей. А это значит…
– Он пришел туда сам, – подытожил Шмелев.
– Митя, время смерти установлено: между двумя и четырьмя часами ночи, – настаивала Кира, понимая слабость этого довода. – Ты бы стал ночевать в пустом боксе, на бетонном полу, даже не попытавшись развести костер? Один…
– Вряд ли парнишка соблюдал режим, – заметил Шмелев. – У него могла быть сотня причин оказаться рядом с этими развалинами ночью, без компании. Тут его и прихватило. Он забрался в гараж, под крышу, чисто инстинктивно, как зверек, который ищет укромное место, когда становится плохо…
Нет, не соглашалась Кира, он же не зверь. Ему приходилось зарабатывать, попрошайничать, воровать, наверное. Он с кем-то общался, у кого-то доставал дурь, с кем-то дружил. Он должен был иметь более-менее постоянное место для ночлега: уютное на свой лад, обустроенное, создающее иллюзию безопасности…
Где он и умер.
Кира была уверена в этом. И те, кто был рядом – спал, ел, пил, – перенесли его на нейтральную территорию, потому что спать, есть и пить там, где умер твой друг, знакомый, что приносил в общий котел еду и клей, одежду и наркоту, улыбку и злость, деньги и пустой желудок, к которому ты прижимался во время холодных ночей, укрываясь тощим одеялком, – трудно и тяжело. Почти невозможно, словно он до сих пор лежит рядом, только вместо тепла распространяет вокруг липкий, высасывающий холод могилы. Кто такое выдержит?.. Вот место, которое ты считал своим домом, осквернено смертью: не от передоза, не от пьяного угара, не от ран, болезни, которую ты мог бы заметить, различить. Смертью, от которой лицо завязывает в узел. Двенадцатилетние мальчики не умирают так. Они вообще не умирают…
Они перетащили его, сказала Кира себе и кивнула темноте, пропахшей старой мебелью, обоями и бумажной пылью. Импульсивно, больше от страха, но не бросили тело в укромном уголке, где труп мог пролежать еще долго, пока крысы не объели бы лицо, ступни и кисти, не выгрызли бы внутренности. Они перенесли его поближе к людям: хоть похоронят по-человечески. Кто-то из них и сделал эту надпись: «шу-шу».
– Твою мать! – Шмелев сдержанностью не отличался. – Кира, что ты докопалась до этой надписи?! Она тебе о чем-нибудь говорит?!
– Нет, – отвечала Кира. Она не лгала, но чувствовала, что не говорит правды. Чувство пришло извне, словно чужое дыхание коснулось щеки, и Кира с трудом подавила желание обернуться. – Может быть, это чья-то кличка?
– Да?! И что? – Скепсис Пчелы был рыхлым, но, казалось, полным перезрелых молочнокислых бактерий, как простокваша в служебной столовой.
– Ничего…
– Ничего, – повторила Кира в темноту и осеклась, уловив в тишине слабое пыльное эхо коротенького слова, покойно затихшее где-то за шкафом, рядом с другими, отзвучавшими в этой комнате за много лет. Черт! Кира шлепнула ладонью по выключателю настольной лампы, темнота нехотя отступила в углы, спряталась за мебелью: чего там, мол, еще? чего тянуть-то?.. Нет, подумала Кира, длинно выдохнув, она не готова слить бумаги… и мальчика. Его перетащили не только из боязни оставаться рядом с покойником. Зачем-то же сделали эту странную надпись? Было что-то еще. Она должна знать, должна…
Рот вдруг наполнился горечью. Сколько раз за двадцать пять лет своей упертой сиротской жизни она повторяла это? И сразу же под сердцем чуть ворохнулось – недоброе. Что-то сродни упертости, о которой говорил Сыромятников и которая давно стала притчей во языцех в управлении; стержневому упрямству, с которым она делала свои «двадцать пять», только злее и отчаяннее, до ручки, до багровой мути перед глазами. Кире уже случалось отдаваться этому чувству целиком, и она не любила вспоминать об этом.
Она сосчитала до десяти и обратно, тщательно контролируя дыхание, и вдруг усмехнулась: знали бы ребята про эти пресловутые прыжки. Ее ведь купили за рупь за двадцать. Подначили, как дурочку, на спор еще на первом курсе университета: мол, пять раз с парашютом прыгнуть – слабо? Откуда ей было знать, что три-то раза прыгнуть дают всем, без особых напрягов. А вот чтобы продолжать сигать с самолета, потребуется нечто большее, чем короткие подготовительные курсы, а именно: усиленная физподготовка, затяжные кроссы по пересеченке, в том числе и зимой, с колким ветром в лицо пополам с ледяной крупой, долгие часы в классе на теории и еще более выматывающие занятия на бесконечных укладках… Она и прыгала так много раз во многом потому, что ей просто было жаль потраченных усилий.
За окном совсем стемнело. Отсветы фонарей блестящими струями скользили по стеклу, огибая жемчужные капли, поверх неясного отражения слабо освещенного кабинета. Гомон внизу стих: или все разошлись, или пошли за водкой. Ноги у Киры затекли, и она чуть переменила позу, кресло сварливо скрипнуло: двенадцатый час, пора бы и честь знать. Мысли бродили по замкнутому кругу: лицо, надпись, место, кто переносил тело? Мышечный спазм, «сердце, словно тряпочка», сырой бокс, царапины на стене, грязь на подошвах…
«Ну, предположим, зацепки у меня есть, – оборвала Кира цепочку фактов и домыслов. – Далеко тело не могли отнести: тяжело, и чем дольше несешь, тем больше вероятность, что заметят. Значит, минут десять-пятнадцать. Полчаса – в самом пиковом случае. Откуда?»
Впрочем, и тут гадать особенно было нечего.
За гаражным кооперативом проходила объездная трасса, а за ней – заброшенные, полуразвалившиеся дачки догорбачевских времен: в три сотки и с разновеликими городушками, больше напоминающими таежные времянки на строительстве ЛЭП, чем места отдыха притомившихся от урбанистического угара горожан. Крыши имелись далеко не у всех строений, не говоря уже о подобиях очага, но некоторые еще вполне годились для обустройства ночлега летом, даже таким сырым и холодным, как нынешнее. Будь у Киры больше времени, она обязательно бы нашла несколько таких лежек-пристанищ бездомных и беспризорников, но и это ей мало бы что дало. Кто? Вот главный вопрос, ответив на который, можно было бы сконцентрироваться на остальном: почему? при каких обстоятельствах?..
– Даже если вы их найдете – случается и в нашей работе чудовищное везение, – вряд ли они станут с вами разговаривать, – резонно рассуждала Нефедова. – Вернее, говорить они будут очень много и весьма охотно, но вот о Кыше не скажут ни слова. Кто вы им, мать родная? Просто еще один мент…
Да, не мать. Она вообще не знает, что это. У нее и такой, как у Кыши, не было…
Мать?!
Кира смахнула с дела Сазонова дырокол, и тот с грохотом закатился под Митькин стол. Ладонь ныла, но Кира лихорадочно листала тоненькие листочки официальных бланков, заполненных разными почерками. Где-то здесь. Она точно помнила, что сунула квадратную бумажку с телефоном в папку незадолго до того, как ее вызвал Божок.
– Вот вам телефон одной женщины. – Нефедова вырвала листок из толстенькой пачки. – Может, она вам что-нибудь подскажет. Дети зовут ее мамой…
– А почему? – спросила Кира, но капитан лишь пожала плечами.
Кира уже звонила днем, но телефон не отвечал. Первые цифры – семьдесят два. Это где-то в Заречном районе, который принято считать спальным. Вероятно, владелица была на работе. Черт! Да где же он? Ага! Кира выхватила листок, подхватила трубку, мимолетно подумав, что звонить, пожалуй, поздновато, но пальцы уже стремительно тыкали в клавиши, сигналы набора сменились гудками. На втором Кире ответили.
– Доброй ночи! – затараторила она, услышав женский голос. – Прошу прощения за поздний звонок. Вас беспокоит дознаватель Кировского РОВД Симакова Кира. Мне очень нужно поговорить с Инной Сергеевной…
– Давайте поговорим, раз нужно, – ответила трубка. – Я слушаю.
– Инна Сергеевна, ваш телефон мне дали в детской комнате Ленинского ОВД. Вы Кирилла Сазонова знаете… знали?
В трубке помолчали.
– Это я привела его в наркологическую клинику несколько месяцев назад. Он умер?
– Да.
Несколько секунд в трубке мертво шелестело электрическими сигналами. Кире показалось, что она разобрала всхлип, но, когда женщина заговорила, голос звучал ровно.
– Передоз? – спросила она. – Я знаю, из клиники он сбежал…
– Нет, – ответила Кира. – Инна Сергеевна, извините, я не могу об этом говорить. Мне предстоит принять решение об отказе или о возбуждении уголовного дела, но обстоятельства смерти мальчика таковы, что мне необходима дополнительная информация…
– Спрашивайте.
Кира смотрела на едва различимый в полумраке плакатик с любимым Митькиным изречением давно умершего философа – маньяка по сущностям.
– Вы знаете, с кем Сазонов жил… на улице? Ну, ночевал, может быть, дружил…
– Саймон, Вера и Лека, – последовал быстрый ответ, потом женщина запнулась. – Простите, это их уличные имена, конечно. Саймон – Петр Самойлов. Он самый старший, ему пятнадцать. Вера Ляпина, тринадцать лет, и Лека, Леша Зыбин. Он самый маленький: ему шесть.
Кира внимательно выслушала словесное описание детей, делая пометки на листе бумаги.
– А кого-нибудь по прозвищу Шу-шу вы знаете? – спросила она.
– Как? – переспросила Инна Сергеевна и, когда Кира повторила, сказала: – Нет, не знаю. Никогда не слышала… Это как-то связано с тем, что Кыша?..
– А где их можно найти? – перебила Кира: невежливо, но ей не хотелось вдаваться в зыбкие предположения и подробности.
– Где они ночевали, я не знаю. Часто видела кого-то из них на Мытном пятаке у торгового центра «Мираж»… Последний раз, три дня назад, видела Веру и Леку…
– «Мираж» первый или второй?
– Второй…
– Спасибо, – пробормотала Кира, с нажимом чиркая на бумаге: стержни дешевых шариковых авторучек отказывались писать с постоянством злостных рецидивистов.
Вновь повисла пауза. На другом конце провода установилась особенная тишина: тяжелая и густая, как кусок расплавленного битума. Кира не знала, как закончить разговор.
– Почему они зовут вас мамой? – выпалила она вдруг. Для себя вдруг…
– Его уже похоронили? – одновременно спросила женщина.
Слова перемешались, столкнувшись в проводах, словно элементарные частицы, разгоняемые в скандальном коллайдере. Эхом брызнули осколки и застряли у Киры под ложечкой, горло перехватило.
– Не знаю, – услышала она усталый голос. – На самом деле я мало что могу для них сделать. Иногда кормлю, даю что-нибудь из одежды, просто беру за руку и веду в больницу, детскую комнату или в интернат. Разговариваю… В большинстве случаев это не помогает.
Голос ослабел и растаял в электронном шуршании, Кира сглотнула комок вместе с дурацкими вопросами, которые лезли на язык.
– Его похоронили сегодня, – сказала она. – На новом кладбище. Двенадцатая аллея, участок двести тридцать пять.
– Спасибо. – Кира скорее догадалась, чем услышала это. Потом связь прервалась.
Кира уронила трубку на рычаг. Перед глазами плыли цветные круги. Никакого удовлетворения она не испытывала, только усталость. Времени на поиски этих ребят ей никто не даст, на это может уйти не один день. Да чего там, будь она сама на месте Сыромятникова, и она бы не позволила гоняться за химерами на столь зыбких основаниях. Безнадега все это, безнадега. Пустышку тянешь, Кира. Раз, два, три, четыре… Руки на столе сжались в кулаки. Побелевшая на суставах тонкая кожа в свете настольной лампы отливала желтизной, словно кость. Думать, какое сейчас у нее лицо, не хотелось. Кира зажмурилась.
…Остро пахло дезинфекцией, ржавчиной и жестким, много раз стиранным бельем. Светящийся непроглядный туман окутал все вокруг. Справа порывами тянуло ледяной сыростью, и ощущение бездонной пасти близкого провала побуждало отодвинуться, но сил не было. С противоположной стороны из глубины замкнутого пространства доносилось негромкое журчание, что-то размеренно и влажно шлепало. Свет, холодный и липкий, не согревал. Хотелось кричать, но вдохнуть туман не получалось, и выдох был слабым, неслышным. Громкий щелчок привел белесые слои в движение, смешал их в плотные угрожающие клубы. Они неспешно надвигались, толкая перед собой ослепительную белизну. Что-то твердое уперлось в плечо, сильно подтолкнуло в сторону пропасти: раз, другой… Нет! Нельзя! Это – нельзя! Там опасно! Нет! Помогите! Слабые руки молотили в пустоту, будто их дергали за веревочки, пальцы на ступнях поджались, ноги согнулись в коленях, рот судорожно разевался, но крика вновь не получилось – только стон…
– Кира. Кира!
Она вскинулась, ощущая струйку слюны на подбородке и красный оттиск кулака на лбу. Островки сна клочками туманили сознание, явь проступала неохотно, Кире потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Желтовский тряс ее за плечо.
– Ну, мать, ты совсем заработалась, – покачал он головой.
Разило от оперативника изрядно, но взгляд был ясным.
– Вставай, поехали, – сказал Влад со вздохом.
– Куда? – Кира потерла глаза, украдкой мазнув ладонью по подбородку.
Ночь качалась за окном на мокрых проводах, шебуршилась в ветвях деревьев, роняя в рябые лужи тяжелые капли.
– Домой. Куда еще? – удивился Желтовский. – Ну, пошли, пошли, ребята на дежурке до общаги подкинут…
Кира не стала сопротивляться. В уазике было тепло, пахло бензином, оружейной смазкой и куревом, и ее вновь разморило. Сон был неглубоким, прерывистым, жесткая подвеска мотала Киру на ухабах, подбрасывала на сиденье, глаза открывались и закрывались так, что недолгий путь домой превратился в цепочку обрывочных картин: кроваво-красные огни стопарей идущей впереди машины; гнойный мигающий глаз светофора; пятна света, ползущие по мусорным бакам; взъерошенные фигуры в глубокой тени автобусных остановок; рекламные щиты с подсветкой, на которых дорогие джипы вдруг превращались в оскаленные физиономии бесполых существ; витрины магазинов с манекенами, застывшими, словно клиенты Федяева на жестяных столах с желобами. Скрипели колодки, взрыкивал на разгоне двигатель, щелкал сигнал поворота, приборная панель сочилась зеленоватым светом болотных огней…
Она не помнила, как поднялась домой, разве что лифт трясся и скрипел тросами больше обычного, будто жаловался на судьбу: на сожженные кнопки, ободранный пластик, матерные граффити и застарелую лужицу блевотины в углу.
Сон с холодным туманом над пропастью приходил к Кире еще дважды. Она просыпалась в поту, тяжело дыша, слушала совиное уханье в груди, и пятно безжизненного света на потолке казалось ей нарисованной дверью в ночное небо. Сон изменился. Она была уверена, но в чем конкретно он стал другим – не помнила. Когда Кира уже засыпала – в последний раз перед яростной трелью будильника, – это смутное впечатление на миг приобрело четкие очертания.
Ее отчаянный призыв о помощи кто-то услышал.
Остаток ночи прошел спокойно. Кира спала тихо-тихо, как младенец у материнской груди.
Около девяти часов пасмурного моросящего утра Кира стояла чуть в стороне от ступеней центрального входа торгового центра «Мираж-2» и, придав кукольному лицу туповатое выражение, делала вид, что считает низкие клочковатые облака. Старый свитер с рукавами, вытянутыми на локтях, мешком свисал до середины бедер. Из кармана застиранных, мятых джинсов с прорехами под коленями торчал тюбик «Момента». Растоптанные кроссовки выглядели так, будто Кира стащила их из мусорного бака. Она не причесывалась сегодня, и рыжая шевелюра напоминала моток медной проволоки в лавке приемщика цветных металлов. Самой отвратительной деталью ее легенды был налет на зубах. Кира с тоской ощупывала его языком, стараясь не вспоминать ту ахинею, которую она наговорила Пчеле перед просьбой прикрыть ее от Божка. «Один день, – подумала Кира, – один день… Господи, только бы не попасться на глаза кому-нибудь из знакомых. Бредовая идея…»
Время неспешно сочилось сверху мелкой крупкой.
Небо расползалось, словно кусок серого пластика, облитого кислотой. В прорехах пенилась та же серая муть. Автоматические двери торгового центра с шипением разъезжались перед людьми и с плотоядным стуком смыкали створки. На Киру обращали внимание не больше чем на низенький рекламный щит, на котором служащий местного фастфуда скоро выведет мелом корявое: «Специальное предложение! Сегодня бизнес-ланч – 135 руб.». На стоянке с пыхтением ворочались автомобили, пуская сердитые дымки. Кира смотрела в глубину Мытникова переулка, в конце которого меж лип виднелось здание Федеральной налоговой службы по Кирчановской области. Мытный пятак, подумала Кира, щека сломалась насмешливой складкой, и тут же взгляд зацепил на периферии две неподвижные маленькие фигурки.
Она вытащила из кармана клей и, отвинтив колпачок, сделала вид, что нюхает: перепонка в горловине тюбика не была нарушена, хотя сам он старательно измят.
Кира зашлась коротким лающим смехом. Пара гламурных девиц, выходящая из дверей, шарахнулась с крыльца в сторону на подламывающихся каблуках. Накрашенные губки сложились в испуганно-презрительное «Фи!».
– Слышь, коза, ты че тут пасешься? – услышала Кира. – Это наша поляна…
– По-ля-на, – повторила она и вновь засмеялась, оборачиваясь.
«Случается и в нашей работе чудовищное везение…»
Скупое описание Инны Сергеевны оказалось на редкость точным.
Если бы не жесткий взгляд, Вера ничем бы не отличалась от других девочек-подростков: худенькая, голенастая, с едва наметившейся грудью. На полголовы ниже Киры, не очень высокая для девочки своих лет. Синий спортивный костюм сидел на ней ладно, бедра уже распирали штанины скорой близостью девичества. Волосы стянуты в короткий хвостик на затылке, перехваченный резинкой, украшенной имитацией стразов. Но глаза… Зеленые, с медной жилкой, они были подернуты старческой пленкой: уставшей, всезнающей. И руки. Обветренные красноватые ладони с грубой кожей и глубоко въевшейся в папилляры грязью. Нет, она следила за собой. Лицо свежее, умытое, тонкие губы, подведенные гигиенической помадой с блестками, пушистые ресницы. Только взгляд выдавал ее с головой. Вера не была ребенком уже очень давно, как и Лека, хотя он еще походил на щенка: беззащитного, мягкого и пушистого. Карие глаза широко распахнуты, веки и щеки по-ребячьи припухлые, каштановая шевелюра в пацанячьем беспорядке. Короткая курточка была уже ему мала, а вот шерстяные штанишки, напротив, велики: нескладной гармошкой брючины спускались на сандалии. Судя по испачканным бахромистым краям, Лека вечно на них наступал.
– Тетя, ты дурочка? – спросил он бесхитростно, глядя Кире прямо в лицо. Разумеется, он не подначивал. Вопрос был задан прямо и по-детски простодушно. Вера одернула мальчика за рукав.
– А чего? – возмутился Лека. – Сама, что ли, не видишь?
– Вижу. Помолчи, – сказала Вера и обратилась к Кире: – Тебя как зовут?
Кира на секунду наморщила лоб, потом пожала плечами и хихикнула. Лека закатил глаза.
– Кому собираешь? – не отставала Вера. – Почему здесь? Сколько тебе лет?
– Кира, – сказала Кира.
– Чего? – переспросила Вера. – Чего «Кира»? Тебя так зовут?
Кира закивала.
– Ни фига тормозит. – Вера посмотрела на мальчика, но тот лишь дернул ее за руку, как капризный братишка.
– Вер, ну пойдем, – затянул он плаксиво. – Видишь же, она ку-ку. Еще и нюхает… Ты с ней разговаривать до утра будешь. Стоит – и пусть стоит, чего ты?..
А ведь действительно, подумала Кира, могут и уйти. Запросто. Она вдруг растерялась, весь утренний настрой, сдобренный изрядной долей сумасшедшинки, улетучился. Глупость какая. И что дальше? Сказать что-нибудь про Кышу? Нет, нельзя. Нельзя. В лучшем случае сбегут, в худшем – замкнутся. Они ведь едва-едва поверили в ее маскарад… Да и поверили ли? Девчонка вон как зыркает, как опер на перекрестном допросе…
– Ты где живешь? – не унималась Вера.
Кира пожала плечами и отвернулась, словно дети ей надоели. Она попыталась выключить их из сферы внимания, мысленно ретушируя картинку парковки со снующими между автомобилями людьми, обремененными объемистыми пакетами с фирменной эмблемой «Миража». Как в «Фотошопе». Один мазок ластиком, другой – и на фотографии появляются белые пятна, потом применить пару эффектов вроде размытия – и пожалуйста: никаких детей. Так, дрожание воздуха, редкий фотографический дефект… Кира очень надеялась, что со стороны отсутствие всякого интереса продолжать разговор выглядит как выпадение внимания, неспособность долго концентрироваться на чем-то одном… «Мне нужно пойти с ними», – думала она, совершенно по-идиотски пуская слюни, глядя на гирлянду зеленых надувных шариков с гелием, что болтались на короткой стойке у входа в недавно открывшуюся на другой стороне улицы аптеку. Машины проносились по мостовой точно так же, как и мысли в голове: чужие, исключительно по своим делам.
Вера вдруг придвинулась, пристав на цыпочки, и жарко зашептала Кире в скулу:
– Ну вот что, подруга. Увижу, что ты тут сироту работаешь, – сдам Царику на разбор. Поняла?!
Она чуть подождала, ожидая какой-нибудь реакции, не дождалась и дернула Леку за руку.
– Ладно, пойдем…
Кира не пошевелилась, вслушиваясь в легкие удаляющиеся шаги. Ну вот и все: поиграли в «Место встречи изменить нельзя», пора и к своим баранам. Что же, так их и отпустить?
– Попробуешь сегодня один, – услышала Кира Верин голос. – К теткам с кошелками не лезь. Выбирай пары: молодые, но посолиднее…
– Да знаю я… – отмахнулся Лека.
– Ага, знаешь. – Вера потом еще говорила что-то сердитое, но слова растворились в уличном гомоне.
Кира обернулась, ребятишки зашли в торговый центр. Хлоп! Двери сошлись и тут же выплюнули на улицу смурного похмельного мужичка с банкой «девятки» в руке. Мужик с хлюпаньем приложился на пару длинных глотков – острый кадык ходил, словно поршень, – потом утер подбородок и зашагал к автобусной остановке. Легчало ему на глазах.
Порыв ветра щелкнул рекламным транспарантом на тросах. Сверху сыпануло горстью крупных капель, Кира поежилась. Хреновый из вас оперативник, мадам. Отчетливо представилось недовольное лицо Сыромятникова: «Симакова, тебе, как настоящему милиционеру, два раза повторять надо? Повторяю. Где постановление по Сазонову?»
– Где, где, – прошептала Кира. – Тама….
Стайка ранних пожелтелых листьев крутанулась над асфальтом маленьким смерчем и рассыпалась. Кто-то угодил под каблук прохожего, кого-то понесло дальше, один взмыл и прилип к ветровому стеклу черного «Лексуса», но его тут же слизнули дворники, бродячая кошка у мусорного контейнера машинально придавила лапкой последний листок, словно зазевавшегося воробья. В молниеносном движении не было ничего от игры, только голод.
– Жрать хочешь?
Кира вздрогнула и обернулась.
Вера с бумажным пакетом в руке, на боку которого проступало жирное пятно, стояла на ступеньках. Вкусно пахло свежей выпечкой. Кира пожала плечами, не отрывая взгляда от пятна. Девочка удовлетворенно кивнула.
– Хочешь, – сказала она. – Тогда пошли… Мультики свои кидай сюда.
Вера раскрыла пластиковый пакет, болтавшийся на запястье.
– Кидай, кидай. Не бойся, не заберу. Меня от него не торкает…
Кира сунула тюбик в шелестящий мешок, Вера бросила пакет с выпечкой туда же и поманила ее за собой.
К вечеру ноги Киры гудели, как старые столбы на деревенском проселке под сильным ветром, натруженные икры подрагивали. Изредка кружилась голова, слегка подташнивало. Лестничные пролеты качались перед глазами и ступени, ступени, ступени… Выщербленные, заплеванные, усыпанные подсолнечной шелухой, с лужами подсыхающей мочи. Трели домофонов все еще звучали в унисон с курлыканьем сотен дверных звонков. Запахи чужих квартир смешались в обонятельную какофонию, человеческие голоса заглушались собачьим лаем. Мельтешение бесконечных лиц, которые наконец начинают сливаться в одно, как на фотороботе: брови ниже, глаза мельче, ближе к переносью, нет, не настолько, подбородок лисий… не маленький, а лисий… волосы короткие, с проседью… это седые, а были перец с солью… нет, не похож.
Они обошли десятка два хрущевских пятиэтажек. Не так уж и много, казалось. За три года работы дознавателем Кира потопала ногами изрядно, но сегодняшние хождения показались ей одним бесконечным подъемом на Вавилонскую башню. «Это хорошо, что люди разговаривают на разных языках, – думала Кира, спускаясь в каком-то там по счету подъезде, – даже очень хорошо». Она с содроганием представила, что строительство подобных зданий вошло бы у людей в привычку.
Пот намертво приклеил к лицу маску придурковатой взрослой девчонки. Она изнемогала от необходимости играть сразу на двух сценах: для людей, которые открывали им двери, и для Веры. Для последней – в особенности. Девочка оказалась природным интуитивом, тонким уличным психологом, изобретательной и психически гибкой, словно проходила практические курсы выживания под руководством инструктора спецназа ГРУ. В общей сложности у Веры наготове было около пяти-шести историй, поясняющих их появление на пороге чужой квартиры, чьи скрытые пружины на поверку оказались просты, как сюжетная тяга телемыла: любовь, смерть, месть, ненависть, убийство, сумасшествие… Может быть, было что-то еще, но Вера не рассказывала романов с продолжениями, а комбинировала отрывочные факты, подходящие, по ее мнению, для очередного индивида. Разумеется, Кира была чем-то вроде верительной грамоты, немым – в крайнем случае, мычащим – кадром старого черно-белого кино «Верьте мне, люди!».
Все это Кира кое-как додумала потом, во время коротких перерывов-переходов между домами или когда меланхолично жевала сплющенный беляш, выданный Верой на обед. Сказалась привычка анализировать поступки, слова, интонации, выражение лица, глаз, жесты. Одно она заметила сразу: девчонка не только не просила денег, но и намеков на это не делала. И еще. Вера совсем не походила на ребенка, который несколько ночей назад нес на себе мертвого мальчика или царапал на бетонной стене короткую надпись: «шу-шу». Не то чтобы она должна была выглядеть как-то особенно, но все же никаких следов подавленности, признаков страха, отголосков печали Кира не замечала. Сомнения крепли. Кто-то маленький и настойчивый внутри нее, нахватавшийся Митькиного скепсиса, начинал потихоньку поднимать голову: «А она должна так выглядеть? С чего ты взяла, что она вообще там была или кого-то тащила среди ночи?»
Вера привычно затягивалась сигаретным дымом и, когда замечала взгляд Киры, подмигивала.
– Ну что, подруга? Дела идут, а?
«Понятия не имею», – могла бы сказать Кира, но только моргала и беззвучно шевелила губами, словно переводила вопрос на санскрит. Она перебирала в памяти свои зацепки, которые при свете дня казались надуманными: первое, второе, третье… четвертое? Кира никак не могла вспомнить четвертый аргумент, побудивший ее выйти на улицу. Мысль ускользала, и вспоминался только давешний сон, да и то – как нечто серое, комковатое, но неприятно живое, присутствующее здесь и сейчас. Он распускал внутри Киры холодные чуткие щупальца и осторожно шевелил ими, не давая о себе забыть.
Вера смеялась, затаптывала окурок, и они шли к очередному дому: подъезды, ступени, двери, лица, выплывающие из полумрака квартир, раскачивались гирляндами воздушных шариков, как у той новой аптеки. Лязгали замки, бубнили голоса, а Кира думала о просторных помещениях с простыми панцирными кроватями и старыми матрасами, на которых пятна высохшей мочи составляли загадочные архипелаги. Она вспоминала, что дужки у кроватных спинок легко снимаются и ими можно ударить по голове, рассекая кожу в кровь, металлический привкус холодной перловки на воде заполнял вдруг рот, окружающие краски блекли, скрипели рассыхающиеся полы, и старая краска в лунном свете блестела, как антрацит. Тоска забиралась под одеяло и сворачивалась в ногах клубком, словно кошка, наволочка царапала щеку, кто-то всхлипывал приглушенно в дальнем углу, но на этот звук сознание почти не реагировало, как на постукивание веток в окно: это старый карагач рассказывал сказку на ночь о тех, кто спал здесь до них и будет спать после.
А потом Вера пихала ее локтем в бок, Кира односложно мычала, а картинки ее собственного сиротского детства нехотя растворялись в серой мути, которой были выкрашены стены в подъезде. Она задыхалась…
Часам к пяти Вера тоже сникла.
– Пошли, что ли, Леку искать?..
По прикидкам Киры, им надавали не меньше полутора тысяч только деньгами. Много, наверное. Руки оттягивали пакеты: две булки хлеба, пакет молока, кусок сыра, сметана, немного печенья, сок в тетрапаке, полбатона – грамм на двести – вареной колбасы, пусть и слегка подсохшей (у Киры в холодильнике время от времени гнездились и более мумифицированные экземпляры), яблоки, чай в одноразовых пакетиках, две банки рыбных консервов, плов в полиэтиленовом мешочке, творог… Вера несла что-то из одежды: пару свитеров, куртку, вязаную шапочку с шарфом и маленькие, на Леку, осенние полуботинки без шнурков, на липучке.
Ветер усилился, похолодало градусов до семнадцати, Кира порадовалась, что надела свитер. Вечерний поток транспорта и людей забил улицы плотными, вяло шевелящимися пробками. При этом все суетились, торопились, озабоченно хмурили брови, пихались локтями, гудели клаксонами, моргали фарами, а иногда крыли матом.
Лека сидел на лавочке в одной остановке от торгового центра, где они расстались, и баюкал литровую бутылку дешевой газировки. Выглядел он так, словно собирался просидеть там всю оставшуюся жизнь. Вера ускорила шаг. Мальчик заметил их не сразу, а когда увидел, бровки поползли вверх, точнее, одна только попыталась: левый глаз уже заплыл багрово-синим.
– Кто?!
Кира непроизвольно вздернула плечи, будто над ухом ударили молотком по ржавой железяке.
– Я его не знаю, – вздохнул Лека.
– Мажор?
– Не-а. Вроде нас, только старый, вонючий…
– Деньги были?
Пухлые губы Леки задрожали.
Вера матерно ругнулась.
– Ты что, не мог убежать?! Позвать на помощь?! Ты же мелкий – любой бы помог…
Лека качал головой, слезы брызнули из глаз, крупные, безутешные, ценою в еще один несбывшийся мир.
– Сколько тебя учить?! – наседала Вера.
– Я не мог, понятно?! – Мальчишка вдруг спрыгнул с лавки и ощерился: спереди молочные зубы уже выпали, розовые десны блестели от слюны. Бутылка покатилась по асфальту, шипя и подпрыгивая. – Не мог я!.. Он был похож на Шу-шу… и… страшный…
Кира выронила один пакет. Этого никто не заметил, потому что секундой раньше Вера бросила свои. Она облапила вырывающегося Леку, притянула к себе.
– Я не мог, – всхлипывал мальчик глухо. – Не мог я…
Вера удерживала вздрагивающие плечи, что-то успокаивающе бормоча в вихрастую макушку. Кира не могла разобрать ни слова: на остановке шипела пневматика, лязгали двери, с надрывом гудели электродвигатели троллейбуса, отваливающего от тротуара, словно океанский буксир от пирса. Губы Веры безостановочно шевелились.
– …сон, слышишь?! – услышала вдруг Кира обрывок нежного речитатива. – Нет никакого… никто… не заберет…
Лека долго не мог успокоиться, и курточка, лопнувшая на спине по шву, все вздрагивала, как будто собиралась сорваться с плеч и улететь, но Вера все говорила и говорила, и слова, похоже, удерживали ее на месте. Мысли Киры подпрыгивали в голове, словно пассажиры в проносящихся мимо раздолбанных маршрутных «пазиках», выкрикивающие бессвязные междометия.
Чуть позже автобус-гармошка волочил их в своем пыльном, как внутренности мумии, чреве по сто первому маршруту, постанывая сочленением. Лека увлеченно рылся в пакетах, издавая время от времени радостные восклицания, будто ребенок под новогодней елкой. Кира заметила, как Вера сунула мальчишке в карман несколько мятых десятирублевых купюр. Он не спрашивал, почему Кира едет с ними: и так понятно. Мальчик вновь шелестел пакетами, словно сам звук доставлял ему удовольствие. Он заметно повеселел и почти не морщился, случайно притрагиваясь к синей гуле под глазом.
Кира догадывалась, где они сойдут. Пожалуй, теперь она знала, кто нацарапал на стене гаражного бокса тревожащую надпись «шу-шу». Конечно, Лека был слишком маленький и жил на улице, но это не значило, что он не умеет читать и не смог бы нарисовать простое повторяющееся слово. Он еще боялся чудовищ, призраков, темноты, грозы, глубокой воды и того, кто мог жить там, под мутной толщей. Он боялся крови, уколов, вообще боли – всего, чего боятся маленькие дети, недалеко ушедшие от первобытного в себе. Улица рихтовала его, вколачивая в природные страхи раннюю боязнь одиночества, незнакомых людей, наказания, осуждения со стороны других детей, живущих схожей жизнью, перед которыми ему было бы стыдно расплакаться, но эти тревоги еще не довлели над ним так, как над Верой. Он забывал о них с наступлением ночи, ворочаясь без сна и настороженно вслушиваясь в редкие звуки, которые, казалось, не могли издавать существа из плоти и крови.
Лека мог сделать эту надпись.
А вот чего он не стал бы делать, так это тащить мертвеца в темноте – даже притрагиваться к нему, и уж тем более не догадался бы снять с Кыши кроссовки и испачкать подошвы в жидкой грязи кооперативной аллеи. Это сделали другие, и их мотивы вряд ли объяснялись боязнью чудищ. Может быть, это и было ее четвертое соображение, прислушивалась к себе Кира. Нелепое сочетание рациональных действий и побудительных причин с детской выходкой, неуместной над мертвым телом, если только таким образом не хотели сообщить имя убийцы или настоящую причину смерти. Не эта ли заноза стала решающим толчком к ее авантюрной выходке? Кира вздохнула, автобус скрипел и покачивался, за окном потянулись промышленные кварталы, умирающие заводы и промзоны кололи небо бездымными трубами, как состарившиеся мушкетеры, придорожные деревья и кусты мрачно тянули ветки к земле, в листву намертво въелась многолетняя пыль и сажа.
Они сошли на повороте к городскому аэропорту, перед постом ДПС на выезде из города. Милиционеры в светоотражающих жилетах, с короткими автоматами наперевес, привычно потрошили фуры с номерами соседнего региона. Кира перешла дорогу вслед за ребятишками, пересекла чахлую лесополосу и оказалась на пологом склоне глубокого лога. Километрах в трех над далекими деревьями маячили высотки, те самые, в которых оперативники несколько дней назад искали свидетелей смерти Кирилла Сазонова.
Брошенные дачи рассыпались по логу, теснясь друг к другу, словно крошки в огромной ладони, готовой вот-вот сжаться в кулак. Смеркалось. Было тихо, как на кладбище. Буйно разрослись кусты боярышника, сирени. Одичавшая пересохшая малина топорщилась там и сям голыми ржавыми прутьями. Осот стоял стеной вперемешку с крапивой и полынью, огромные листы лопуха стелились над землей, как разбросанные лопаты. Где-то впереди каркнула ворона.
Вера шла первой, выбирая едва заметные тропки. Лека семенил за ней, вытянув шею и прикрывая лицо локтем: бодулы крапивы хищно раскачивались поперек тропы. Через пять минут штанины Киры вымокли до колен, а свитер нацеплял репья. Лабиринт полусгнивших заборов и перекрученной рабицы, торчащей из земли, вел их вниз по склону. Они обходили ржавые баки и мятые вагончики. Каркасные коробки легких домиков давно расшатали ветер и непогода, шифер и оцинковку с крыш растащили, ободрали со стен щиты из прессованных опилок, выдрали рамы. Рыжий, цвета волос Киры, битый кирпич с нашлепками окаменевшего раствора лежал могильными холмиками, поросшими одуванчиками. Погреба без люков вспухали вдруг невысокими курганами, из черных провалов тянуло гнилой водой и плесенью. Если бы Кышу спустили туда, его бы никто не нашел.
После дождей почва внизу была топкой и пружинила под ногами, но Вера, не останавливаясь, стала подниматься на противоположный склон. Лека сильно кренил тело в сторону: пакет почти волочился по сырой траве. Локоть он уже не выставлял, Кира слышала шумное всхлипывающее дыхание, наступая мальчику на пятки.
Коробка из заливного шлака с пустыми провалами окон преградила дорогу. Вверху шлак уже начал осыпаться, стены утратили геометрию и напоминали картинки старинных замков из детских книжек. Кира почувствовала запах дыма. Странно. С противоположного склона дымок бросался бы в глаза, но она ничего такого не заметила. Вера свернула направо, в обход разваливающегося здания, тропинка проходила под самой стеной. Шлак осыпался с негромким шелестом, когда кто-нибудь задевал стену пакетом или плечом. Поводыри Киры скрылись за углом.
– Привет, – услышала она ломкий хрипловатый басок.
За развалинами на небольшом участке сорняк был выкошен и вытоптан, жесткая стерня чувствовалась даже через подошвы кроссовок. Метрах в десяти от шлаковой стены располагался небольшой сарайчик на сваях, без окон – примерно три на пять, – обшитый фанерой, с односкатной крышей, крытой рубероидом. Над покосившейся трубой дрожало марево, в котором вспыхивали и гасли крохотные искры. На крылечке перед закрытой дверью сидел Саймон. Он криво ухмылялся бесцветными тонкими губами и напоминал Бабу-ягу на пороге избушки с курьими ножками: желтые острые зубы, словно он точил их напильником, как людоед с тропических островов, худое лицо с впалыми щеками, крючковатый нос, серая дряблая кожа, темные круги под глазами, волосы убраны под бандану, сальные кончики падали на воротник потрепанной кожаной куртки. В тонких пальцах дымилась сигарета, между ног на ступеньке стояла полторашка «Охоты», наполовину опорожненная.
– Че за телка? – поинтересовался парень, желтоватые белки влажно блестели.
– Своя, – бросила Вера. – Помоги лучше…
– Смотри, что у меня. – Лека бросился вперед, в вытянутой руке он держал пару полуботинок.
– Круть! А под глазом у тебя что?
Лека насупился.
– Ца, – сказала вдруг Кира. – Рик…
– Чего? – прищурился Саймон. – Ты откуда про него знаешь?
– На улице живет – вот и знает, – ответила Вера, но Кира уловила ее острый взгляд. – Ты, кстати, поговорил бы с ним. Сегодня на Леку бомж напал у ветклиники по Федоровского, рядом с гаражами. Деньги хотел отобрать. Беспредельщик, мозги сгнили, наверное, напрочь!
– Ладно. – Саймон по-прежнему смотрел на Киру, словно на заговорившую мышь. – Отобрал?
Лека протянул дрожащей ручонкой тощую пачку десятирублевок. Саймон сунул деньги в карман куртки, не пересчитывая. Кира поставила пакеты с продуктами на землю и стала отдирать от свитера плотные шарики репейника.
– У тебя сколько? – обратился Саймон к Вере, протягивая руку.
– Сотен семь…
Очередной колючий шарик выпал из пальцев. Оп-па, подумала Кира, как интересно. Мелкий дождик вновь принялся накрапывать, куртка Саймона покрылась мелкими пупырышками.
– Мало, – сказал он. – Че мало-то так? Царик по куску с носа берет в неделю…
– А то я не знаю! – огрызнулась Вера. – Ты сам-то чего принес? Или только на пиво хватило…
– Принес, принес, – проворчал Саймон и посмотрел на Киру. – Слышь, а у тебя деньги есть, а?
Кира невозмутимо продолжала чистить свитер.
– Че, глухая?!
Вера выступила вперед.
– Не наезжай, – попросила она. – У нее, знаешь, в головке сквознячок, притормаживает, но подают на нее – как от тебя отворачиваются, каждый первый. Это она сегодня угощает. – Вера тряхнула пакетами. – Из вещей перепало кое-что. Пусть переночует, посмотрим. Че стали-то тут вообще? Сейчас польет…
Саймон покосился на небо, бросил окурок.
– Пошли, – сказал он. – Я натопил уже…
Внутри света не было. В прямоугольнике дверного проема плескалась темнота, короткая дрожь пробежала по спине Киры, и, когда Лека бесстрашно нырнул вперед, ей захотелось потянуться и оттащить его за ворот сильным рывком. Через секунду он уже чиркал спичками. Саймон поднялся по ступенькам, загородив короткие вспышки. Кира вошла следующей, непроизвольно задержав дыхание.
Тепло окутало ее сразу же, словно пуховое одеяло, и она поняла, насколько сильно похолодало к вечеру. Лека зажег наконец три свечи в настоящем, хотя и довольно уродливом канделябре. Вера захлопнула входную дверь, и трепещущее пламя дрогнуло чуть сильнее. Кира осмотрелась.
Слева от входа, в углу, огороженном асбестовыми плитами, стояла обыкновенная низенькая буржуйка, багровые щели очерчивали дверцу топки и поддувала. На плите эмалированный чайник плевался парком. Труба ломалась коленом в метре от плиты и тянулась наискось к центру помещения почти под самый потолок, до очередного колена, выводившего трубу наружу. Грубо сколоченные двухъярусные нары, заваленные тряпьем, располагались по обеим сторонам неширокого центрального прохода, в конце которого, у дальней торцевой стены, стоял колченогий стол с нехитрой утварью. Справа на гвоздях висели вороха одежды, под ними, у стены – зеленый ящик с крашеными в защитный цвет петлями: что-то военное. Вошек бы не подхватить, подумала Кира, но в целом было скорее уютно.
Вера протиснулась мимо нее и с грохотом водрузила пакеты с продуктами на стол, подвинув какие-то банки.
– Располагайся. – Она небрежно указала рукой на нижнюю постель. – Спать здесь будешь. Я наверху, пацаны – напротив.
Лека быстро стрельнул глазами и отвернулся, острые плечики выражали испуг. Саймон плюхнулся на противоположные нары и забулькал пивом. Глаза с интересом поблескивали из тени желтоватыми тигриными искрами. Кира почувствовала себя в западне. Сомневаться не приходилось: Кыша умер на этом ворохе тонких, как промокашки, одеял. Она опустилась на топчан осторожно, словно на краешек свежей могилы. В спину потянуло погребом, Кира уставилась вперед, в одну точку, живо представляя Кышу: ворот байковой рубахи в бело-синюю крупную клетку слегка распахнут, штанины не очень чистых спортивных штанов задрались, обнажив худые щиколотки, носы растоптанных кроссовок смотрят в разные стороны…
Она не была суеверной, да и пугливой ее никто бы не назвал, но ей вдруг пришла в голову абсурдная мысль: дети что-то замышляют. Разве Вера не нарочито громко разбирает сумки, равнодушно отвернувшись от всех? А Лека? Слишком уж долго он восхищается своими «обновками», притоптывая подошвами по дощатому полу, стараясь при этом не смотреть в сторону Киры. Саймон с вампирическими зубами скрывался в сумерках, просочившихся сюда, казалось, прямо из романов Майер, – этакое игрушечное зло. Вот только ухмылка, прилепленная к этим зубам, выдавала опытного подонка…
А потом ее разобрал смех. Чушь все это! Молодая, здоровая, сильная женщина. Она может встать и уйти прямо сейчас, ничего не объясняя. И она засмеялась, но глубокие грудные звуки вышли жуткими, будто смеялся смертельно больной человек. Саймон подавился пивом, Лека метнулся под крыло к Вере, как цыпленок, и только последняя сохранила какое-то самообладание.
– У нее бывает, – объяснила она. – Ничего…
– Да? – Кожа на лице Саймона приобрела зеленоватый оттенок. – А по темечку она не съездит? Во сне… И вообще, говорят, психи все заразные. В смысле, от них крыша едет и у здоровых…
– Не съездит, – сказала Вера. – Она тихая. Смеется только… и нюхает еще. На, держи свои мульти-пульти…
На колени Кире упал тюбик клея, она неловко подхватила его суетливым, жадным движением.
– Во! – хохотнул Саймон. – Глюконавтка, мля! Ну давай, давай, не стесняйся. Все ж свои…
– Пусть поест сперва. – Вере эта идея явно не понравилась.
– Ага, – поддакнул Саймон. – И потом все тут заблюет. Уж лучше пусть сейчас воткнется…
– Отстань! – Вера отвернулась к столу. – Давайте ужинать.
Кира отвернула колпачок тюбика. В этот момент это показалось хорошей идеей: она не хотела объедать ребятишек. Пусть сейчас у нее нет с собой документов, часов, телефона, ключей от квартиры, холодильника под боком и собственной ванны с горячей водой. Она одета в тряпье, в котором ремонтировала свою комнату, и выглядит полной идиоткой. Но это все маска, понарошку. У нее все есть, и еще будет много чего: дел, встреч, впечатлений, чувств, надежд, мечтаний, вполне достижимых целей и желания что-то сделать в этой жизни…
Она поднесла тюбик к носу. Да, клей нюхают не так, но она же дурочка, верно? Саймон утратил к ней интерес, Лека следил, как Вера режет хлеб аккуратными тонкими ломтиками, и глотал слюнки. Вряд ли он ел что-нибудь с утра. Кира вспомнила свой завтрак: яичница с колбасой, кофе. На секунду ей стало стыдно за то, что она только изображает жизнь, которой живут эти дети. Маска бездомной дурочки едва держалась, словно ее неряшливо прилепили степлером, и теперь скобки расшатались, разогнулись и вот-вот отвалятся. Казачок засланный, так твою!.. Дура набитая! Что ты хотела узнать?! Что Кыша умер в этом сарае? Ну, допустим, узнала. Дальше что? Эти дети перенесли его в другое место? Перенесли. Слишком здесь обжитое и удобное гнездышко, чтобы бросить убежище и искать-обустраивать другое. Вера или Саймон сняли с Кыши кроссовки и испачкали их в грязи перед гаражом? Ну, сделали они это! Не хотели они, чтобы их домик искали. И что? Где здесь состав преступления?! Лека, который наверняка думает о смерти, как о чудовище, забирающем людей куда-то в темноту, откуда не возвращается никто, начертил на стене название своего страха ржавым гвоздем? Пусть! Это же не какое-то жертвоприношение неведомому божеству, ему просто нужен детский психолог. Зачем ты здесь, Кира? Все, что тебе нужно сделать, – отвести этих детей в детприемник. Как эта женщина, Инна Сергеевна. Пока они не закончили так, как Кыша: никому не нужными сломанными куклами. Они должны учиться, спать в кроватях, регулярно питаться. Да, в детдоме – не сахар, и она так жила, и убегала, и ненавидела серую горькую жизнь, лишенную родительской заботы, защиты, любви. И каждую ночь старый карагач рассказывал страшные сказки, постукивая веткой в окно, будто умолял впустить его. Пусть так. Но это тот единственный шанс, который улица не даст никогда: Леку еще вполне могут усыновить…
Кира сильно потянула носом…
Испарения клея, холодные и острые, как вязальная спица, проломили носовой хрящ и застряли где-то над правой бровью под черепом. Кира опустила взгляд, капелька желтоватого и мутного, как гной, клея нехотя выползла из носика, пьяно завалилась набок и соскользнула вниз. Черт. Черт!!!
Пальцы стали словно сосульки, к позвоночнику приложили лед. Кира сильно выдохнула, будто надеялась вытолкнуть из себя отравленный воздух до последней молекулы. Диафрагма трепетала, и выдох получился дрожащим, судорожным. Трое из десяти, подумала Кира, трое из десяти. Голову сдавило обручем, сердце подкатило к горлу. Трое из десяти, попробовавших нюхнуть, умирают сразу же…
Вера зачем-то протягивала ей громоздкий бутерброд с колбасой и сыром. Кира подтянула колени к подбородку, забираясь на топчан с ногами, и отодвинулась в глубину постели, пока не уперлась в дощатую стену.
– Ты чего? – Вера приподняла брови.
Кира замотала головой, звуки грохотали в ушах, словно камни, перетираемые в песок.
Трое из десяти…
– Дай мне, – потянулся Саймон. – Видишь, она уже втарилась…
Он ловко сцапал бутерброд и не мешкая откусил здоровый кусок. Несколько крошек упало на пол. Саймон подмигнул Кире, энергично двигая челюстями. Вера пожала плечами и отвернулась: нет так нет. Лека притоптывал в нетерпении.
– Сделай мне, Верусик, мне сделай…
Секунды осыпались на пол неприметной пылью рядом с хлебными крошками, которые щедро рассыпал чавкающий Саймон. Кира не замечала своего дыхания, будто оно было чужим или вовсе искусственным, как в больнице – на аппарате. Когда у входа в торговый центр она бросала клей в пакет Веры, перепонка в тюбике была целой – это она точно помнила…
Стоп! Не паникуй! Не дихлорэтана нюхнула, ничего тебе не сделается. Кира с трудом возвращала себе способность связно мыслить. Сердце билось уже не так сильно. Кто мог обнаружить, что клей запечатан? Саймон к пакетам не притрагивался, хоть Вера его и просила. Сумки разбирала она. Да еще Лека шарил в автобусе. Только он вряд ли обратил бы внимание, а если и обратил, то спросил бы сразу: чего, мол, тетя-дурочка, клей запечатанный нюхаешь? Похихикал бы… С другой стороны, он мог проткнуть перепонку просто так, из баловства или озорства, как многим маленьким мальчикам нравится лопать воздушные шарики или устраивать из игрушечных автомобилей большие аварии, с поломками, естественно. А потом тут же забыть об этом… Вера могла хорошенько рассмотреть тюбик гораздо раньше: в течение дня она часто рылась в пакетах, перекладывая содержимое, доставая сигареты, что-нибудь перекусить, разыскивая зажигалку. И что? Кира строила свой маскарад вовсе не на токсикомании. Это был просто дополнительный штришок к портрету бездомной дурочки. Может быть, то, что клей оказался запечатанным, добавляло еще больший вес ее придурковатости. Может быть… А еще может быть, что Вере понадобилась именно одурманенная дурочка. Или одурманенная не-дурочка – в том случае, если она раскрыла притворство Киры. Но зачем?.. Да и не похоже. Все, что Вера говорила или делала, совсем не работало на такую версию…
«У тебя паранойя, Симакова. Лучше тебе уйти…»
Шевелиться Кире не хотелось. От тепла ее разморило, и, как только напряжение внезапного испуга прошло, растворяя адреналин в крови без остатка, приятная расслабленность охватила тело. Колеблющееся пламя свечей притягивало взгляд, золотистые шары открытого огня танцевали над оплывающими столбиками, восковые слезы быстро мутнели и обращались в камень, как в сказке про заколдованную принцессу. «Никуда я не пойду, – решила Кира. – Главное – больше не вдыхать этот омерзительный химический запах». Это главное. Она читала… Кира попыталась закрыть тюбик, но руки не поднимались. Ладони тихонько покалывало, ступням в обуви стало жарко, в голове слегка шумело, словно Саймон поделился с ней стаканом крепкой «Охоты».
Как же она устала. Вон и Лека осоловел, клюет носом, и щепоть жирного плова вот-вот выпадет из ослабевших пальцев, но Вера – ах, эта заботливая Вера, все видит – отправляет малыша спать, помогая взобраться на второй ярус. Кира посмотрела на свои руки. Клей куда-то подевался вместе с колпачком. Может быть, она сама сломала перепонку, еще днем, попытавшись закрыть тюбик не той стороной колпачка? Впрочем, неважно. Сейчас клея нет, и это правильно. Глупо спать с открытым тюбиком под боком, можно приклеиться ко всем этим одеялам моментально. Кира хихикнула, представив, как она будет выглядеть, завернутая в лоскутные слои. Как прошлогодняя капуста на овощном складе, слегка покусанная зимой через насквозь промерзающий угол. Смешно… Нет, в самом деле! Она рассмеялась, но сумела оборвать каркающий смех: Лека засыпает. Засыпает, засыпает, засыпает… Кого засыпает? Чем? Горло издало придушенный клекот, смех не желал отсиживаться внутри и рвался наружу, щеки раздувались. Кира испуганно приложила ладони ко рту, но слишком резко вскинула руки и здорово шлепнула себя по губам. На глазах выступили слезы, в носу защипало. Наверное, так ангелы хлопают младенцев по устам при рождении, и оттого они так кричат… Шальная мысль была явно чужой, словно ее произнес в голове Киры незнакомый голос. Она не стала концентрироваться на этом: пусть себе…
Саймон достал сигареты, Вера тоже поднялась с топчана.
О! Покурить! Совершенно верно, после сытного ужина надо покурить. Кира колыхнулась на постели, как студень, пытаясь подняться, но сарайчик вдруг встал на дыбы. Она зажмурилась, ожидая скольжения, удара, под веками плавали радужные пятна, и… Ничего не случилось. Разве что ворс заскорузлого одеяла царапал щеку, да в плечо уперлось что-то твердое. Кира открыла глаза. Вера с Саймоном спокойно шли по вертикальной стене, прилепившись к ней подошвами, будто мухи, направляясь к прямоугольному люку в полу. У них тут еще и погреб есть? Эй, ребята! Печка опрокинулась! Кира очень четко видела толстые раскаленные жгуты щелей между неплотно прилегающими к проемам дверцами топки и поддувала. Эй, эй! Саймон пнул люк погреба, и тот отвалился в черноту, словно весил не одну тонну. Вера упала в проем вслед за кожаной курткой… Оттуда тянуло сыростью и гнилью. Ну и ладно, Кира махнула рукой или только вообразила, что машет – она не могла сказать точно, – а потом сарай крутанулся на пятке, как играющий ребенок, и она поняла, что лежит на топчане, вытянувшись, лицом вверх, разглядывая шершавые доски верхнего яруса. Древесные волокна выглядели такими мягкими и шелковистыми, будто шерстка кота, такими нежными, что хотелось их погладить. Руки потянулись вверх двумя пустотелыми рукавами, наполненными гелием, и повисли. Пальцы неуклюже шевелились, как щупальца сонной каракатицы. Кира ясно различала глубокий папиллярный узор, прочерченный опасной бритвой. Но боли не было.
Кто-то громко и щекотно засопел прямо в ухо, Кира вздрогнула всем телом, как сонная лошадь в стойле. Она сумела повернуть голову, но никого не увидела рядом, только тени в золотистых ореолах танцевали на противоположной стене между кроватями. Потянуло табачным дымком и приглушенными голосами. На невидимых струях слова раскачивались и крутились, словно мартышки в зоопарке:
– Потрахаемся?
– Я тебе привела потрахаться…
– Чего?! Она же простуженная на всю голову!
– И че? Пелотка поперек? Не ссы, зубов там тоже нету…
– Да не буду я! Обдолбанная еще…
– В первый раз, что ли?
– …
– Тогда в узелок завяжи… козел…
– Да? Ну и ты обломись…
– Пошел ты!..
«Чушь какая-то», – подумала Кира и показала словам язык. Над головой кто-то горстями стал рассыпать что-то увесистое, как пятирублевые монеты. Глухой дробный стук распугал кривляющиеся слова-мартышки – они бросились врассыпную. Воздух колыхнулся, поглаживая щеки и лоб Киры, волны принесли с собой ароматы дождя и сырой земли. Надсадно заскрипел пол, нары под Кирой качнулись, а наверху тяжело завозилось, зашебуршало, далеко хлопнула дверь, брякнула щеколда. Саймон показался в проходе плотной тенью, полы куртки хлопали по тощим бедрам, как сломанные крылья. Он нырнул в свою нишу и замер кучей тряпья. Тишина несмело сочилась с потолка вместе с дождевыми каплями: кап, кап, кап… Кира рассмотрела влажные искры, равномерно устремляющиеся к полу около печи. Сочное шлепанье разбивающихся капель напомнило ей неоднократные посещения морга, столы с кровостоками и синюшный свет люминесцентных ламп.
Благодушие выступило из пор холодной влагой. Кира – не пустотелый безвольный мешок с костями, распластанный на постели, как замороженная камбала, а другая Кира, энергичная, упертая, что билась сейчас в паутине нервных окончаний, вен и артерий, – исходила криком: «Тупая ты сука! Очнись! Шевелись, идиотка! Неужели ты думаешь, что тебя так повело с одной понюшки?! Что-то не так здесь! Беги!..»
Легко сказать! Кира не чувствовала тела. Совсем. Оно запросто могло быть сейчас где-нибудь на Марсе, Северном полюсе, в Тимбукту или на рассыхающихся нарах в кое-как обжитом сарае меж заброшенных дач на окраине Кирчановска. Это не имело значения. Сейчас Кира была бестелесным сгустком панических мыслей, обманчивого зрения и ненадежного слуха, застывшим в куске прозрачного пластика; коллекционным приложением к популярному журналу «Мир насекомых» (рекомендованная цена – сто семьдесят девять рублей), которое уже кто-то внимательно и жадно разглядывал…
Разглядывал?!
Эфемерная Кира ворвалась в свое тело, проломив правый висок с вязким чавкающим звуком, с каким пуля вгрызается в дерево. Так оно и было. Руки и ноги одеревенели, налитые сырой окаменелой тяжестью столетней лиственницы, и, казалось, вросли в нары. Грудь едва заметно поднималась и опускалась, голову сдавило, как болванку в струбцинах. Глаза вращались в орбитах двумя крашеными шариками, управляемыми неумелым кукловодом: потолок, затянутый тенями; соседние нары; носы ее кроссовок, прильнувшие друг к другу, как нетерпеливые любовники; печь; щели между досками пола. Все в слабом угасающем свете, неподвижное, сонное. Очередная капля воды с подтекающего потолка летела нестерпимо долго и зависла крохотной жемчужиной в десяти сантиметрах от неизбежного «шлеп». Кира не смогла сделать очередной вдох. Ощущение стороннего взгляда усилилось…
Веки опустились, словно скрипучие рассохшиеся ставни, ресницы сомкнулись неплотно. Сквозь этот штакетник зрачки Киры уловили осторожное движение в углу за военным ящиком, слабое беззвучное шевеление.
– Сай, – услышала Кира, сумрак за ящиком замер, притаился. – Мне нужна доза…
– Ты знаешь… – прозвучало в ответ.
«Кто говорит?!» – крикнула Кира, но звуки застряли в темнице черепа. Голосовые связки бесполезно трепетали, лишенные воздуха; челюсти, казалось, стянуло алюминиевой проволокой, взгляд не отрывался от угла, где секунду назад темнота перебирала воздух когтистыми пальцами, словно клубок полупрозрачной шерсти. Грудь начало жечь, как будто Кира проглотила уголек и он застрял в пищеводе. Дверца печи приоткрылась, багровые отблески вырвались из топки алыми языками, обложенными голубоватым пламенем, дотянулись до угла, куда был устремлен неподвижный взгляд Киры. Она увидела…
Там, где темноту лизнул красноватый свет, как пылинки в солнечном луче, танцевали мохнатые катыхи в обнимку с мелкими щепочками, порхали клочки бумаги, мерцали крохотные осколки зеленоватого стекла, кружилась подсолнечная шелуха и невнятные засохшие комочки. Только на секунду движение показалось хаотичным, следующий удар сердца протолкнул в мозг Киры тошнотворное воспоминание о червях, целеустремленно копошившихся в глазницах трупа двухнедельной давности. Желудок стремительно свернулся с бумажным хрустом, как новогодняя свистулька, испустившая последний выдох. Словно почуяв, что его заметили, клубящийся мусорный ком выкатился из угла в проход между нарами и беззвучно взорвался, распухая в коротконогую сутулую фигуру с покатыми плечами и бесформенной, комкообразной головой-наростом, руки-столбы упирались в пол обрывками пожелтелых газетных клочков. Существо покачивалось на рахитичных ножках уродливым клоуном, связанным на детском празднике из огромного прозрачного воздушного шара, внутри которого под напором воздуха кружил и подпрыгивал разнообразный мусор. В безостановочном мельтешении оставались неподвижными две полуржавые канцелярские кнопки с острыми треугольными зрачками. Бездонная чернота в них была устремлена прямо на Киру. Она почувствовала влажный жар в паху, быстро пропитывающий джинсы на бедрах.
В тот же миг существо подпрыгнуло, уцепившись за стойку соседних нар, и быстрыми паучьими движениями взобралось на верхний ярус. Вопль рвал Кире гортань, но и только, рот казался забитым жеваной промокашкой. Со стуком она скосила глаза-шарики. Существо сгорбилось над Лекой, словно принюхивалось к дыханию мальчика: шу-шу-шу-шу-шу…
Кира испустила слабый стон.
В ту же секунду нестерпимое зловоние обрушилось на нее бетонной плитой. Окрестные погреба вспучились белесой, закисшей пеной, сотни немытых тел в грязной одежде столпились вокруг, десятки гнилых ртов выдохнули в лицо. Треугольные зрачки повисли в нескольких сантиметрах от ее лица.
«Вот мы и встретились… Ты пришла. Я ждал, я всегда жду»…
Бесполый голос, сплетенный из миллионов голосов без возраста и чувства, осыпался ей в лицо щепочками и кусочками палых листьев. Кира рванулась, но давление лишь усилилось. Затрещали ребра, глаза вдруг выскочили из орбит и повисли на зрительных нервах. Левым она видела собственные ухо и прядь волос, правым – прыщавые ягодицы Саймона, словно две ущербные луны.
«Ты сильная. Ты всегда убегала»…
Кира чувствовала, что ее перетирают в жерновах.
«Но я знал. Всегда знал, где ты, и был рядом. Помнишь, когда ты только устроилась на работу, Пчела на лестничной клетке, подмигивая другим курильщикам, хлопнул тебя по заднице и спросил: “Ты мальчик или девочка?” Помнишь? Это я посмотрел на него тогда так, что он заблевал всех, кто не успел отскочить»…
Зубы Киры начали вращаться в деснах.
«А когда старшие мальчики в детдоме решили, что тебе пришла пора стать женщиной… Это же я вложил в твои руки кроватную дужку. Кровь брызгала на стены… Старый карагач до сих пор рассказывает эту историю девчоночьей спальне…»
Кира почувствовала, что в штанины набились теплые юркие комочки. Обвивая щиколотки голыми хвостами, они принялись рвать икры. По лицу ползали насекомые, ощупывая поры чуткими лапками.
«Тебя никто не хотел еще до зачатия. Та безмозглая шестнадцатилетняя сучка, что явилась в больницу в конце шестого месяца, согласилась на заливку, только чтобы избавиться от тебя немедленно. Ко всеобщему сожалению, ты родилась живой, хотя и крохотной – меньше куклы в магазине. Толстая усатая медсестра принесла тебя в туалет и положила на подоконник перед открытым окном, едва закутанную в старую пеленку с казенным штампом. Иногда она возвращалась и тыкала в тебя коротким пальцем, проверяя, жива ты или нет. Сначала ты кричала, поджимала ножки и сучила ручонками. Потом только стонала, как умирающий котенок… Ты выжила, потому что я согревал тебя своим дыханием. Все это снится тебе каждую ночь. Я единственный, кому ты нужна»…
– Нет, – прошептала Кира, распухший язык уже не помещался во рту.
«Я единственный, кто тебя любит»…
– Нет!!! – закричала Кира.
Обжигающие слезы потекли внутрь пустых глазниц. Крик вытянул за собой легкие, и они повисли перед лицом мокрыми губчатыми мешочками.
«Шу-шу-шу-шу»… – слышало то, что осталось от Киры, лопаясь кровавыми пузырями на красно-губчатой поверхности.
Лека заплакал во сне.
Ему снился грязный, вонючий бомж, который отобрал у него деньги и избил. Только во сне он был ласковый и улыбался, но злые глаза на покрытом струпьями лице походили на две ржавые кнопки. Лека плакал и просил не забирать его: у него еще будут дом и семья, он еще должен вырасти. Бомж склонялся к тонкой шее Леки и, складывая потрескавшиеся губы трубочкой, часто втягивал и выталкивал через сжатые зубы воздух, как это, играя с ним, делала мама, которую Лека едва помнил или думал, что помнит:
– Шу-шу-шу-шу-шу….
– Штурман, глубина места?
– Тридцать шесть метров, командир…
Голос мичмана Велеса в переговорной трубе звучал граммофонными нотками.
Капитан-лейтенант Кедрин еще раз крутанул перископ, переступая на свободном пятачке. Мелкая зыбь заливала линзу, но «Спрут», установленный на базе в последний ремонт, глубину держал хорошо. Кап-лей в деталях рассмотрел каменное устье Нордхейма, похожее на неряшливую пасть Чуда-юда: фьорд топили быстрые сумерки, снег в скальных складках лежал на черных камнях, словно зубной налет.
– Убрать перископ!
Командир нырнул в центральный пост. На «эске» перископа два: зенитный и командирский. Оба вынесены в прочную рубку, что увеличивало глубину перископного хода, но при нужде затрудняло одновременную работу в отсеке.
– Акустик? – Кедрин наклонился к раструбу, выдернув заглушку.
– Горизонт чист, – отозвался главстаршина Тиханович. – Грунт скальный, дно ровное, эхо четкое, командир.
Капитан-лейтенант кивнул, хотя акустик видеть этого не мог. Двухсуточная щетина цеплялась за воротник свитера из жесткой верблюжьей шерсти.
– Боцман, принять главный балласт. Ложимся…
– Есть принять главный балласт…
– Докладывать глубину каждые пять метров!
– Есть! Глубина десять!
Вахтенный вращал штурвалы управления клапанами цистерн. Лодка качнулась, приняв дифферент на нос.
– Глубина – пятнадцать!
Штурман уткнулся в хронометр.
– Глубина – двадцать!
Командир снова наклонился к переговорной трубе.
– Внимание в отсеках! Приготовиться к столкновению!
Сколько раз ни повторяй маневр – привыкнуть к нему нельзя: плечи напряжены, голова клонится, по спине пот, – все равно удар будет внезапным. Здесь умения и мастерства мало, хотя у боцмана Танцуры и того и другого – дай морской бог каждому. Вот и сейчас Мироныч уложил их «шестьдесят шестую» на скальный грунт, словно дитя в люлю.
– Моторы стоп! Рули на ноль!
Лодка замерла с небольшим креном на правый борт.
– Осмотреться в отсеках! Доложить о повреждениях!
Кедрин выслушал рапорты. Все в порядке… Теперь – ждать.
– Свободным от вахты – отдыхать. Соблюдать режим тишины… – Кап-лей помедлил, проникая мысленным взором через переборки, переплетенные коммуникации, нагромождение механизмов в седьмой отсек, кормовых торпедных аппаратов, а по совместительству – жилой отсек торпедистов, трюмных матросов и механиков. – Разведгруппе – готовность четыре часа!
– Есть готовность! – отозвался едва знакомый глуховатый голос командира разведчиков. Командира ли? Черт их разберет, кто в этой девятке командир…
– Степан Федорыч, – обратился Кедрин к старпому, лейтенанту Карпухину. – Прими вахту… Я у себя.
– Есть!
У комингса люка в переборке центрального поста Кедрин задержался.
– Штурман, проверь курс к зоне высадки… чтобы комар носа…
– Добро, командир. – Мичман Велес если и был удивлен, виду не подал, да и не бывает на подплаве этого – перебдеть. Он пригладил короткой расческой пышные усы с проседью, из-за которых на лодке его за глаза величали «котом», уважительно подразумевая – «ученый», кивнул и отвернулся, склонившись над штурманским столом.
Каюта командира – сразу за люком центрального поста, слева по борту. Кедрин переступил через комингс, задернул за собой шторку и опустился на рундук. Расстегнул верхние пуговицы кителя и привалился спиной к переборке, ощущая живые, успокаивающие вибрации лодки, словно она участливо похлопала его по спине: «Чего мандражируешь? В первый раз, что ли?!» Тихо гудел вентилятор в подволоке, разгоняя воздух с запахами солярки, масла и жареного лука с сухим консервированным картофелем – кок на камбузе готовил ужин, – но дышалось легко, в полную грудь: на «шестьдесят шестой» была установлена новая регенерационная и конвекционная установка РУКТ-3 с регенерационными патронами РВ-5, при работе которых углекислый газ поглощался с выделением кислорода. Они могли лежать на грунте две недели без какого-либо ущерба для экипажа…
Кап-лей смежил веки.
Да, ничего нового или необычного в этом походе не было: не в первый раз высаживали разведчиков на норвежское побережье; снимать группы с каменных пятачков – тоже приходилось, случалось и под огнем ягдкоманд. И все же…
Начать с того, что задачу ставили не в штабе, а в разведотделе Северного флота, и в кабинете начальника, кроме него самого, командира третьего дивизиона подводных лодок и командира «С»-66 капитан-лейтенанта Кедрина, находился тощий узколицый человек в полувоенном френче без знаков различия, который, казалось, не проявлял никакого интереса к происходящему: не больше, чем рогатая вешалка в углу кабинета. Старшие офицеры старались незнакомца так же не замечать и посматривали друг на друга, словно не понимали, зачем тут собрались: в холодном нетопленом помещении было сумрачно и неуютно, как в зале ожидания провинциального вокзала.
Задача была проста: принять на борт разведывательно-диверсионную группу вместе со снаряжением; выйти в заданный квадрат норвежского побережья; произвести скрытную разведку фьорда Нордхейм-Лааме, определить возможности и варианты подхода к зоне высадки в гирле залива; высадить группу в заданное время; выйти в открытое море и крейсировать в удалении от входа во фьорд семьдесят два часа; от обнаружения, столкновений с противником и преследования уклоняться; через трое суток вернуться в зону высадки, снять парольный сигнал, принять группу на борт и вернуться на базу. Если в указанное время условного сигнала с берега не будет – ложиться курсом на базу, не производя поиск десанта и не ожидая его. Если в момент встречи группа будет находиться в огневом контакте с противником, разведку не прикрывать, принять все меры к предотвращению захвата лодки противником и немедленно выйти в открытое море курсом на базу.
Шел апрель тысяча девятьсот сорок пятого года. Боевые соприкосновения с немецкими войсками регулярных частей Красной армии в Заполярье, на территории Северной Норвегии прекратились еще в ноябре прошлого года. Последний населенный пункт, в который девятого января вошли советские разведчики, – деревушка Лаксэльв в фюльке Финнмарк. Дальше советские войска не продвигались, но это ничего не значило. Под командованием генерала Беме, командующего второй горной армией, на территории Норвегии находилось до четырехсот тысяч человек из разного рода соединений, включая рабочих тодтовских организаций, которых при необходимости можно было поставить под ружье. Немецкие части Беме не подвергались сокрушительному разгрому и давлению, как в Европе, сохраняли боеспособность и капитулировать не собирались.
Война разведгрупп, ягдкоманд, егерей, отрядов норвежского сопротивления, пополняемых советскими военнопленными, бежавшими из концентрационных лагерей, не утихала ни на день и не утратила ни напряжения, ни ожесточенности. Задание, полученное «С»-66-й, – лишнее тому подтверждение, крошечный боевой эпизод в затянувшемся противостоянии миллионов людей.
Этим догадки подводника и ограничивались. Впрочем, ему своих забот хватало: на морских коммуникациях продолжали действовать эсминцы, подводные лодки и катера-охотники противника, самолеты-разведчики и ударные бомбардировщики; минные банки тралить начнут еще не скоро, и натолкнуться на противолодочную сеть можно было с той же долей вероятности, что и в сорок втором году. От его личной выдержки, знаний, силы, воли и решений зависят сорок шесть жизней и боевой корабль. И все же беспокоили его не эти привычные опасности и ответственность. В этом Кедрин отдавал себе совершенный отчет. Ему не нравились пустынные берега крохотного фьорда, на которых не было ничего, как не было ничего и поблизости. Ему не нравилась разношерстная – с бору по сосенке – разведгруппа, в которой на флотских разведчиков походили лишь шестеро, остальные же вызывали острое чувство опасности, как тройка эсминцев, бороздящая холодные волны над головой, нащупывая лодку хлесткими ударами гидрофонов. Но то, что они были здесь, на борту, а сама 66-я лежала на донных скалах в ожидании темноты и высадки странной группы в неизвестность, само задание – все говорило о том, что есть что-то важное на этих пустынных и холодных берегах, что-то важнее их жизней, важнее их корабля и об этом важном ни Кедрину, ни его подчиненным знать не надо.
– Акустик – центральному…
Пост Тихановича, чуть дальше по центральному проходу с правого борта. Его глуховатый голос доносится до Кедрина без особых помех, проводов и электрических импульсов в мембранах переговорных устройств – телефонная связь центрального поста с отсеками тоже есть, правда, только тремя. Акустик кажется озадаченным…
– В чем дело, главстаршина?
Акустик повернул к командиру напряженное лицо, взгляд его блуждал, наконец сфокусировался на Кедрине. Тиханович сдвинул амбушюр за левое ухо.
– Не могу понять, товарищ капитан, я подобного никогда не слышал…
– Охотники? Транспорт?..
– Это не шум винтов, командир, я…
Главстаршина сдернул наушники с головы, намокшие от пота волосы прилипли к виску.
– Послушайте сами…
Кедрин прижал горячий каучук к уху, прикрыл глаза и… ничего не услышал. Точнее, услышал обычные шорохи, треск и шелест, с которыми придонные волны разбивались о береговые скалы, шипение пузырьков воздуха в пенных гребнях, гонимой ветром зыби, скрежет «эски» о дно, когда ее вдруг качало, толкая в скулу плотным валиком придонного течения…
– Ничего не… – начал Кедрин и запнулся.
Далеко, на пределе слышимых частот раздался и разошелся в плотной толще воды низкий, затихающий гул, который тут же растворился в белом шуме океана, чтобы вдруг всплыть рваной нотой на поверхность шелеста и треска непонятным обломком, мелькнуть напоследок и уйти на дно, в непроницаемую толщу, холод и мрак.
Кедрин вздернул бровь. В височную кость давило.
– Интервалы неравные, – доложил Тиханович. – Частота плывет, уклоняясь в инфразвук. Никакой системы не вижу, определить источник не могу… пеленг не берется…
Олесь Тиханович – не кто-нибудь, а кандидат физико-математических наук, и не по прозвищу, как штурман, а взаправду. Не быть бы такому в подплаве никогда, если бы не полесская молчаливая упертость да семья – восемь душ от мала до велика, – которую немец сжег заживо вместе с односельчанами еще в сорок первом. Думает главстаршина и говорит четко, по-ученому, и, если бы какая опасность лодке угрожала, – так и доложил бы, а так выходит, в затруднении он, тревожится. И тревога эта липкая, как дурной сон, отчего Кедрину, боевому офицеру-подводнику на двадцать четвертом походе, в белом шуме океана начинает мерещиться «голос дьявола» из романа писателя Беляева – доводилось читать, еще до войны…
– А ну, дай-ка. – Капитан посунулся вперед, оттесняя главстаршину от переговорной трубы. – Центральный?! Здесь командир. Старшего разведгруппы – на пост акустика!
– Есть!
Ждать долго не пришлось, минуты не прошло. Лязгнул затвор люка, и в отсек гибко скользнула фигура в обычной обмундировке флотских разведчиков: утепленные штаны на фланели, подбушлатник, обжатый ремнями с подсумками, шерстяной подшлемник опущен на манер воротника. Ага, вот это кто… Ну, нельзя сказать, чтобы Кедрин не догадывался: из молодых, да не очень; взгляд холодный, колючий, словно снежной крупой сыплет; над левой бровью старый шрам – белый, рваный, – к виску, и бьется на конце синяя жилка…
Кап-лей протянул разведчику наушники.
– Держи, может, подскажешь чего. Акустик мой в затруднении. Стоит ему волноваться?
Ни удивления, ни паузы. Принял молча, надел, будто сотню вахт отстоял на посту, амбушюры большими пальцами поправил, взгляд провалился внутрь, а там – метет, ох и метет, и ничего в этой круговерти рассмотреть нельзя: не затем ли здесь его группа? Узнал?
Ждал Кедрин напрасно, выдержка у разведчика – только позавидовать. В камнях Нордхейма как родной встанет, с наледью. Так же молча он вернул акустику наушники, глянул близко, холодно…
– Нет, – сказал, – не стоит…
Хуже всего были ночи: долгие, бессонные, заполненные лунным светом, тоскливыми мыслями, скрипами панцирных сеток, зубовным скрежетом и глухими стонами соседей по койкам. Кто-то уходил от засады, кто-то прорывался через линию фронта; кто-то сходился в рукопашной. Не отпускало ребят…
На занятиях Горстин трудил себя до изнеможения. К вечеру тело наливалось дровяной, ноющей тяжестью. В кровать Архип валился, словно чурбан, но сон долго не шел. Сердце никак не желало мириться с тем, что Лизы больше нет. Что ее, исхудавшую, с тонкой до восковой прозрачности кожей, почти невесомую от голода, завернули в синюю милицейскую шинель – с начала блокады, чтобы получать дополнительный паек, она служила в милиции – и похоронили в общей могиле на Пискаревке. Привезли на заиндевелой полуторке в промерзшем насквозь кузове, в штабеле окоченелых тел, а может быть, на обычных санях, и уложили в другой штабель, но уже в яме – огромной, почти бездонной пасти смерти.
Здесь, на Большой Земле, он думал об этом часто. Вспоминал лицо жены: живое, подвижное, с лукавой усмешкой, спрятанной в уголках глаз, пока его не настигло ясное понимание, что он вспоминает не живую Лизу, а ее довоенную фотографию, сохранившуюся среди его личных вещей и документов. Никакой другой он ее не помнит, только смутные образы с размытыми чертами. Не помнит ее голос, походку, прикосновения. Не помнит, как она любила его, торопливо, смущаясь, в полной темноте… Слишком мало они были вместе. Два года до войны. Семьсот тридцать дней и ночей, из которых большую часть он, агент Ленинградского уголовного розыска, провел на работе. Всякий раз, стоило только задуматься об этом, его охватывал жгучий стыд, будто он предал ее. Или память о ней?..
Забывался Горстин на заданиях. Точнее, просто не позволял себе отвлекаться ни на что, кроме цели. Да и времени не было. За год, прошедший со дня перевода в четвертый отдел СМЕРШ, Архип принял участие в шести зафронтовых операциях. В двух – командовал группами. Захват агентурной картотеки Абвера в аусенштелле Ревал в Прибалтике; поиск, обнаружение и ликвидация полевых лагерей разведывательных школ Абвера и СД; захват и переправка в Центр офицеров преподавательского состава, ликвидации. Потом еще и еще…
Получил капитана, неоднократно награжден орденами и медалями. Он терял людей, дважды был легко ранен, но всегда возвращался на Большую землю и выводил свои группы, выбираясь из любых передряг, чем заслужил молчаливое уважение бойцов, смешанное с изрядной долей суеверия. Ходить на задания с Горстиным – словно шапку-невидимку надеть. Его отношение к тренировкам и подготовке граничило с исступлением и служило нескончаемым поводом для инструкторов натаскивать новичков: «Смотрите, салаги, у человека опыт – вам и не снилось, а себя не жалеет. Потому и живой». К слову сказать, начальник первой и второй школ СМЕРШ Кочегаров дважды пытался тихонько переманить Горстина в инструкторы, но попытки эти немедленно пресекались на уровне начальников управлений. Случалось, до скандалов…
Архипа все это мало трогало.
Он воевал и жил одной надеждой: найти дочь, которую вывезли из блокадного Ленинграда еще в сорок третьем, а вот куда? До сих пор на все письма приходил один ответ: «На ваш запрос от такого-то за номером такой-то сообщаю, что адресат, Горстина Лидия Архиповна, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, по месту поиска не найдена». Поначалу он недоумевал. Как же так? Ведь большая девочка, пятый год. Должна же помнить. Пусть не его, но маму, свою фамилию? А душа глохла от дурных предчувствий и рвалась на куски.
Потом Архип злился на всю тыловую канцелярию, всех теток в пыльных платках из собачьего пуха на жирных плечах и их начальников в засаленных френчах и с липовой грыжей, что не могут отыскать его девочку. Может, при отправке поленились записать? Или при распределении не разобрали фамилию?
Следом он вспоминал огромные толпы людей на пыльных дорогах, развороченных снарядами, минами; прошитых очередями истребителей и пикировщиков; залитых кровью, потом и криками. Эшелоны с беженцами, застрявшие на раскаленных станциях, потому что паровоз сняли с состава и подали к платформам с заводским оборудованием оборонного значения; вопли, неразбериху и беготню по путям. Он представлял полуторку с кузовом, полным детей, и кабиной с распахнутыми дверями на ледяной дороге, а в небе над колонной снуют самолеты с крестами на фюзеляжах, воют в пике и бомбят, бомбят… Вот борт машины торчит в полынье, а в свинцовой ладожской волне качаются картонные коробки и узлы с документами, мокнут, тяжелеют и исчезают навсегда…
Злость уходила. Столько людей разметало за эти четыре года, столько исчезло, пропало без следа. Но свою надежду он держал цепко, как щипача, взятого на кармане, чтобы не вывернулась. Ничего, войне конец не сегодня завтра. «Вот добьем гада, – говорил себе Горстин, – демобилизуюсь и Лиду сам найду. Не успокоюсь, пока не отыщу! И бумажек слать не буду, а ножками, ножками, как в розыске». В Василеостровском УГРо он хорошим оперативником был, не оплошает…
Обычно, думая о дочери, Горстин и засыпал, хотя вряд ли отдавал себе отчет в этом.
Сон его был глубоким и спокойным, без сновидений, словно тихий омут. За четыре-шесть часов такого сна организм успевал восстановиться полностью. Капитану Горстину шел двадцать седьмой год.
Начальник четвертого отдела ГУКР «СМЕРШ», полковник госбезопасности Петр Петрович Тимофеевский еще раз перелистал утвержденный и согласованный план операции в норвежском фьорде Нордхейм-Лааме.
Утром его вызвал к себе Абакумов.
– Петр Петрович, – сказал он без долгих предисловий, – сегодня к четырнадцати часам поедешь в Генеральный штаб, пропуск на тебя выписан. Будешь участвовать в разработке операции по захвату немецкого секретного объекта на территории Северной Норвегии. Профиль, в принципе, твой, ничего нового. Все подробности узнаешь там. Сейчас могу сказать, что группой и операцией будет командовать твой человек…
– Кто-то конкретно?
– Да, капитан Горстин…
– Хорошо, – протянул Тимофеевский.
Абакумов усмехнулся. Одутловатые щеки приобрели синеватый оттенок.
– Ты думаешь?
Полковник промолчал, ответа явно не требовалось, но под ложечкой вдруг тоскливо потянуло, ворохнулось под ребрами.
Генерал смотрел в упор, поблескивая глазами.
– Тут, Петр Петрович, такое дело, что не знаешь, что хорошо, а что – не очень…
Глава ВКР обмяк в кресле, потер щеки ладонями. Тимофеевский ждал, но примерно догадывался, в чем дело. Бюрократические интриги между аппаратами ГРУ, НКВД и контрразведкой были обычным делом. Год назад Абакумов попытался переподчинить себе крупнейшие операции по дезинформации генерального штаба Вермахта, «Монастырь» и «Послушники», проводимые 4-м управлением НКВД Судоплатова. Эти радиоигры, имевшие, по сути, контрразведывательный характер, дали начало еще более крупной и не менее успешной операции «Березино». Результаты докладывались Верховному напрямую, по итогам многие сотрудники НКВД были отмечены высокими наградами. Формально у ВКР были все основания переподчинить себе все три радиоигры, но Судоплатов отстоял руководство НКВД. Абакумов был глубоко уязвлен. На уровне начальников отделов ВКР центрального аппарата это понимали все.
Дурные предчувствия полковника усилились. Кажется, руководство предстоящей операцией Абакумова не радовало: или задание невыполнимо, или это руководство – не более чем роль болвана в старом польском преферансе.
– Задачу поставил С А М, – сказал Абакумов. – Он же фактически назначил командира группы…
Тимофеевский кивнул, с трудом сохраняя нейтральное выражение лица. Вот кому понадобилась недавняя справка из личного дела Горстина. Но уровень для капитана, пусть и отличного, успешного сотрудника, что-то уж очень высок. Операция межведомственная. Кто и в какой момент потянет одеяло на себя?.. Как обеспечить секретность? Кто в итоге будет отвечать за провал, упаси господи? Впрочем, лавры делить желающих всегда больше. Хуже нет таких операций…
Абакумов реакцию подчиненного уловил, хлопнул ладонью по столу, словно придавил невысказанное, лишнее.
– Значит, так! Все неотложные дела сдавай на сегодня заместителю. Вызывай Горстина в Москву. На двадцать четыре часа готовь спецрейс на Мурманск. Сам отправляйся в Генштаб. Общий план операции, детали подготовки, ресурсы и средства – все должно быть выработано к восемнадцати ноль-ноль. В двадцать один час – доклад Верховному и утверждение. Все, подполковник, свободен!..
Начальник четвертого отдела в раздражении повторил жест Абакумова, прихлопнув листки с размашистой резолюцией, будто муху. Скоропалительных планов он не любил, и совещание это – цирк с конями! Шапито! Там только ленивого не было. Разведка и контрразведка флота – раз; фронтовая и закордонная разведка Главного разведуправления – два; он сам, то есть диверсионный отдел ВКР ГРУ – три, да еще и Судоплатов собственной персоной. От погон, орденов, зигзагов и звезд в глазах рябило, как на торжественном заседании к юбилею РККА, и в довершение всей этой фантасмагории черной дырой на звездном небе пятнал собрание высокий тощий человек в полувоенном френче без знаков различия, который за все время не произнес ни слова, не пошевелился ни разу, только изредка подергивались складки на сморщенной, как у ящерицы, шее…
Преамбула была такая.
В конце февраля пятый (диверсионный) и шестой (фронтовой, армейской и окружной разведки) отделы ГРУ НКО СССР начали осуществлять масштабную операцию по освобождению и предотвращению полного уничтожения узников концентрационных лагерей перед наступающими фронтами Красной армии. Одним из самых удачных этапов этой сложной и многоходовой акции оказалось предотвращение «марша смерти» заключенных лагеря «Малевицхаузен» в Восточной Германии. Около двух тысяч заключенных колоннами по несколько сотен человек вывели с территории лагеря в направлении балтийского побережья, где их намеревались погрузить на баржи и затопить в море.
Две диверсионные группы ГРУ и четыре отряда из фронтовой разведки атаковали охрану колонны в пути. Еще две группы разведчиков атаковали охрану опустевшего лагеря. Еще одна – здание Центральной инспекции концентрационных лагерей недалеко от «Малевицхаузена», после чего танковый клин 223-й бригады при поддержке пехотного батальона и двух минометных рот стремительно выдвинулся к «Малевицхаузену», поддержал разведчиков, смял и отогнал разрозненные части СС.
Операция была спланирована отлично и скоординирована с подпольным комитетом сопротивления узников лагеря, который гестапо так и не смогло выявить и уничтожить. Две тысячи человек были спасены от тотального уничтожения. Еще одним результатом операции стал захват архива Центральной инспекции лагерей. Немцы не успели вывезти ни одной бумажки.
Так стало известно, что за период с тридцать шестого по сорок четвертый год в больничных бараках «Малевицхаузена» работало несколько врачей-садистов. Курт Вивер исследовал свертываемость крови и испытывал препараты и вещества, влияющие на этот процесс. Артур Хист изучал возможности лечения некоторых новых смертельно опасных болезней. Наконец, в конце сорок четвертого некто Отто Ранке, прозванный заключенными «Голос Дьявола», испытывал на узниках разнообразные методики воздействия на мозг. В чем это воздействие заключалось – неизвестно. Испытуемые Ранке никогда не возвращались в свой блок. Никаких записей о преступных экспериментах не обнаружено, установлено только, что по запросам некоего Хайнца Бойзела не менее сорока заключенных – математиков, физиков, инженеров – были вывезены из лагеря.
Все эти люди – Вивер, Хист, Ранке – были сотрудниками института целевого военного значения и отчитывались непосредственно перед неким Вольфрамом Зиверсом, административным управляющим института, структуры, возникшей из поглощенного СС… «Аненербе»! А пленные ученые, вывезенные из лагеря, решали под общим руководством Бойзела прикладные задачи, которые ставили перед институтом военных исследований вермахт, люфтваффе и кригсмарине.
Здесь Тимофеевский сделал стойку, как пойнтер: Отто Ранке был захвачен оперативной группой СМЕРШ летом сорок третьего года в результате контрразведывательной операции третьего отдела. Старшим опергруппы был не кто иной, как Горстин, тогда – старший лейтенант. Как Ранке оказался в «Малевицхаузене» в сорок четвертом? Полковник мысленно сделал зарубку в этом пункте, но с вопросами своими «умными» решил обождать пока: вводная катилась под гору.
Два дня назад майор главного разведуправления Бывалый, командир сводного отряда норвежского сопротивления и освобожденных военнопленных, действующего на территории оккупированной Норвегии, передал радиограммой, что на входе во фьорд Нордхейм-Лааме его отряд захватил буксир и баржу с тремя десятками заключенных, которых командир конвоя должен был доставить на объект Tiefe 45, или – с немецкого – «Глубина 45». Кто примет заключенных, как будет происходить передача, точные координаты во фьорде – командир конвоя не знает. Его приказы таковы: стать на якорь в глубине фьорда и ждать. Условная фраза при контакте: «Вы слышали Голос Дьявола?» Отзыв: «Не слышал, но внемлю Ему».
Этого на совещании не прозвучало, но, по всей вероятности, были веские основания предполагать, что под «Голосом Дьявола» из парольной фразы подразумевалось прозвище Отто Ранке, врача-садиста и военного преступника.
Задачу разведывательно-диверсионной группе сформулировали так: скрытно высадиться на берег Нордхейма; обнаружить замаскированную базу-лабораторию Отто Ранке либо подземный концентрационный лагерь с такой лабораторией; определить состав и численность охраны; атаковать, а при невозможности прямой атаки – проникнуть на базу, захватить Отто Ранке и экспериментальную документацию; выйти в условленное место на берегу фьорда и подать сигнал к эвакуации. На выполнение отпускалось семьдесят два часа.
Охотников разгадывать командирские ребусы решили набирать из бойцов разведотдела штаба Северного флота. Решение очевидное: знают местность, обучены вести поиск замаскированных объектов, да и сами горазды прятаться: до года в скалах могли провести в рейде, путая следы так, что ни егерям, с ножа кормленым, ни ягдкомандам было до них не достать. После взятия батарей на мысе Крестовом мало их осталось, но те, что выжили, – один к одному специалисты. Шестерых найти можно. Без странностей, правда, и здесь не обошлось. Окончательный отбор разведчиков на выход в Полярном будет проводить некий прикомандированный к группе человек из недр народного комиссариата внутренних дел. А вот из каких недр и за какие такие заслуги полномочия – осталось за дверями совещания. Хорошо хоть к кандидатуре капитана Горстина претензий ни у кого не было. «Хорошо ли?» – вспомнил Тимофеевский генеральские сомнения, и под сердцем опять ворохнулось…
Запасной вариант отхода группы при невозможности эвакуации морем так же предусматривался: в глубь материка, на связь с отрядом Бывалого, но не на соединение. Девятым бойцом-разведчиком в состав диверсантов вошел норвежский патриот – Товарищ Харри.
– Авантюра, – пробормотал Тимофеевский в полумрак кабинета, разжигая потухшую папиросу.
На столе ожил телефон внутренней связи.
– Прибыл капитан Горстин! – доложил дежурный.
Весна в этих краях приходит поздно.
Скоротечная, словно жизнь мотылька-однодневки, и такая же яркая, красивая. Ожидание ее витает в воздухе, но северная стужа, кажется, будет вечно стоять морозными узорами в крохотном оконце барака, будто чахоточные грезы «доходяги». Воздух под двускатной крышей – густой и холодный, как студень. Он пахнет неошкуренным деревом, дранкой, гниющим тряпьем, немытыми телами и баландой. Дневальный подбросил в печь пару замшелых полешек, горький дымок щекочет ноздри.
Пар от дыхания сотни тел оседает на бровях колким инеем, склеивает ресницы.
Вдох. Теплый шар Ци вспухает и закручивается за пупком. Выдох. Он отправляет горячий сгусток по малой макрокосмической орбите вниз, к копчику, отмечая точки пути на спине, шее, макушке; кончик языка касается верхнего неба, замыкая «переключатель», и горячий ток Ци устремляется к надключичной ямке; к точке на середине грудины, примерно против сосков; омывает вешку в районе солнечного сплетения и впадает в вихревой шар Ци за пупком. Малая орбита завершена. Вдох. Следом придет черед Большой, пока ступни и ладони не сделаются горячими, а Ци, следуя сосудами энергетических каналов, не наполнит истощенное тело силой. Выдох.
Учитель Чиа говорил, что следующий Дао способен прожить на энергии Ци и нескольких листьях дерева гинкго сколь угодно долго. Старая притча, но губы его слабо вздрагивают в предрассветном сумраке. Что ж, гинкго здесь не растет, только больные искривленные березки да крохотные сосны, что напоминают ему бонсаи, но отвар из хвои, который зэки настаивают в каждом бараке, помогает. Во всяком случае – от цинги.
В глубине морозных завихрений на окне вспыхивают золотые искры.
Солнце нехотя карабкается за низким горизонтом к здешнему серому утру. Полярный день наступит только через три недели, а ему мерещатся обжигающие лучи над африканскими нагорьями. Он был там, до революции.
А в двадцать втором, когда замерзал на ледниках Гималаев, ему чудилась легендарная Шамбала, снились костистое лицо Глеба Бокия и жадное пламя в его глазах. Кажется, это было вчера. В памяти иногда всплывали лица: Менжинский, Кедров, Артузов. Теперь их уже не было. Никого… Пожалуй, это даже хорошо, что он остался на Востоке. Иначе его убили бы без суда и следствия. Но нет. Он забирался все дальше и дальше. Шел по следам японского агента в приморской тайге, который оказался не совсем агентом и даже не совсем живым. Потом с отрядом ОГПУ гонял банду есаула Северцева, но его, в отличие от командира отряда, интересовал вовсе не есаул, а странный и свирепый человек с черными как смоль волосами и красной, словно обожженной кожей. Он не успел изучить татуированные символы на его спине, так похожие на знаки с древних плит африканских нагорий. Захват был неудачным, почти весь отряд погиб вместе с командиром.
И вновь Артузов не вернул его в Москву.
Потом были Маньчжурия и Китай. Пятнадцать лет работы, жестокой борьбы с японской контрразведкой. Время учебы и постижения Пути: даосские практики, тайцзи и тайцзи-цигун «Железная рубашка», слово Учителя.
После Хасана он не мог там оставаться. Даже посвященные покидают человеческую оболочку, но мудрость Пути в том, что он никогда не заканчивается. И его Путь не закончится здесь, в КамЛаге, в пустынной чахлой тундре на великой стройке социализма за безликим номером 501. Ему никогда не приходило в голову жалеть себя. В отличие от «английских», «немецких», «японских» шпионов, троцкистов и зиновьевцев, прочих «врагов народа» и откровенной уголовщины, он прекрасно знал, почему оказался в КамЛаге.
Его не могли оставить на свободе.
Знания, опыт и возможности не могли использовать для строительства царства социалистического материализма. И убить не захотели. Просто сдали в Гохран, как редкий алмаз, прилепив к ватнику номер: «з/к 19465». Незримые наблюдатели, вероятно, скрупулезно фиксировали каждые его вздох и движение.
Поначалу он дал им немало поводов крепко задуматься. Когда урки погнули пару заточек о его спину или когда навыки «укоренения» не дали рассыпаться вороху заготовок для шпал. Когда он «держал» по два срока карцера – сырого бетонного куба, вкопанного в вечную мерзлоту, как капонир, – или вынужденную голодовку, когда случались перебои с продовольствием, неизменно выходя на работы, и кайло не вываливалось из огрубелых ладоней. Блатные дали незатейливое, но уважительное погоняло – «Колдун». Политические – сторонились. Наверное, он мог бы бежать и выжить. Даже наверняка. Вот только куда? Зачем? Начлаг спал и видел, как з/к 19465 забирают из его лагеря на этап, а по ночам тихонько молился об этом старорежимному богу. Для верности…
Потом началась война…
…На плацу ударили побудку. Тонкий, хрупкий звук перемороженного куска рельса заметался между бараков и спугнул желтые африканские искры в морозных узорах на окошке. Еще до сиплого окрика дневального дружный выдох-стон качнул нары в бараке, зэка зашевелились, кто-то надсадно кашлял. Скрюченные, сгорбленные фигуры вываливались в проход и, покачиваясь, словно заложные покойники, брели к пятну зимнего света с колкой порошей в лицо. Еще один день, но уже не такой, как вчерашний. У ворот барака топтался «кум» в белоснежном полушубке, снежок нетерпеливо хрустел под валенками. Как только ищущий взгляд уперся ему в лицо, толстые мокрые губы вздрогнули:
– 19465! К начлагу! Живей, рванина!
В кабинете начлага, уткнувшись скошенным лбом в слюдяную оконную изморозь, стоял высокий худой человек в полувоенном френче, под которым остро выпирали костлявые птичьи лопатки. Он узнал его со спины, сразу. В спецотделе Глеба Бокия костлявого чаще всего называли Удод…
В точку высадки пришли перед рассветом.
На малом ходу, в надводном положении, поминутно работая эхолотом и определяясь с местом, обогнули мыс Лааме на восточном берегу фьорда, что крючковатым носом запирал гирло. Застопорили ход. Западный берег возвышался отвесной стеной на триста метров. Густая тень накрывала акваторию, до следующего поворота береговой линии – полтора кабельтова. Разведчики выбросили за борт надувные резиновые лодки, началась погрузка снаряжения.
Нордхейм врезался в сушу на две морских мили: узкий залив заканчивался подковообразной бухтой с пологим берегом, который в ста метрах от кромки воды ломался террасами. Западный берег фьорда обрывался в воду почти отвесно на всем протяжении; восточный, начинавшийся с мыса Лааме, опускался к воде плавно.
Глубины во фьорде более чем подходящие, до двухсот пятидесяти метров, но узость акватории превращала любые циркуляции в рискованное мероприятие. Кедрин дождался трех сдвоенных вспышек красного фонарика по борту у самой воды, означавших, что десант отходит, выдернул заглушку переговорной трубы, скомандовал негромко:
– Машинное – самый малый назад! – И чуть громче, палубной команде и вахте: – Всем вниз! К погружению приготовиться!
Лодки с разведчиками растворились в темноте.
За мысом волна слабая, на плоту с Горстиным четверо: радист, матрос Пыхалов, подвижный и пружинистый, как пальцы на ключе, с целой россыпью веснушек на улыбчивой физиономии; старшина первой статьи Гиревой, подрывник и следопыт – огромный, медведеподобный забайкальский казак, невесть как угодивший на Северный флот, такой же стремительный и бесшумный, как таежный хозяин, способный раствориться на местности, пока зазевавшаяся жертва не окажется на расстоянии броска; всегда сумрачный Ян Лиепиньш – снайпер, неразговорчивый и бесстрастный, в разведотряд штаба флота пришел с дальномерного поста эсминца «Рассудительный», погибшего при проводке союзнического конвоя в сорок третьем; и, наконец, Товарищ Харри – непроницаемый и холодный, словно вода за бортом, и с бесцветными, как зимнее скандинавское небо, глазами, отчего смотреть ему в лицо неловко и, кажется, бессмысленно, как облака считать. И если за невозмутимостью Лиепиньша явственно чувствуется обжигающее пламя, то Харри прячет внутри огромный кусок зеленоватого морского льда.
Все четверо сильно выгребают короткими веслами, в лодке, помимо личного оружия – СВТ40 с оптикой и четырех автоматов Судаева сорок третьей модификации, – в прорезиненных мешках уложены комплекты боезапаса, сухпайки, десять килограмм аммонала и мотки детонационного шнура со взрывателями. Снаряжение для ближнего боя разведчики в группах Горстина всегда подбирали сами, под себя.
Капитан всматривался в берег, выбирая место на коротком галечном пляже, утренний ветер набирал силу, волнение за мысом усиливалось, небо светлело, набухая рассветом. Влага в воздухе оседала на губах горькой солью.
Вторая лодка – громоздкая, трофейная М6 без уключин, но с жестким дном – чуть сваливалась под ветер. Гребли в ней тоже четверо, но этого было явно недостаточно. Частые всплески смещались по корме в глубину фьорда. Резон городить такие сложности был, поэтому Рябов, Лонгинов и Антипов – тоже разведчики сто восемьдесят первого, особого, и потомственные поморы с Архангельска – обмундированы егерями второй горнопехотной дивизии с эмблемой северного оленя на утепленных анораках с белым подкладом. Ботинки, обмотки с застежками, горные брюки, кепи с укороченными козырьками – все честь по чести, не подкопаешься. Вооружение – соответствующее, вплоть до ножей.
«Шаман» одет похоже, только на его куртке погоны гауптштурмфюрера с ядовито-зеленым кантом, а вместо нашивки с оленем – ромб с буквами SD. Убедителен он в этой шкуре, словно из карикатурного образа эсэсовца в боевом киносборнике убрали все нелепое и смешное, оставив лишь черты, вызывающие лютую, обжигающую нутро ненависть. Худое, вытянутое лицо с бесцветными губами, крючковатый нос, впалые щеки, ввалившиеся глаза, синюшные виски; и лет сколько – не поймешь, не то тридцать, не то пятьдесят.
Еще в Рыбачьем, на базе разведотряда, когда матерые бойцы по очереди заходили в крохотный кабинет командира с дощатыми стенками для короткого разговора со «специалистом», а потом некоторые выходили, деревянно и осторожно ступая непослушными ногами, не раз и не два Горстин подмечал на их бледных лицах выражение смятения, переходящего в гадливый ужас, который они безуспешно пытались стереть с онемевших лиц грубыми ладонями; выдохнуть со дна легких вместе с махорочным дымом; вытолкнуть разорванным на слоги похабным матюгом. Впечатлительных Горстин потом больше не видел. Впрочем, перед самым выходом из Полярного, когда Шаман вышел к нему из барака в полном маскараде гауптмана СД, у него самого возникло почти непреодолимое желание разрядить в тощую фигуру весь магазин.
«Специалист» это заметил и вдруг коротко улыбнулся – мягко, тепло, по-домашнему, – той же самой улыбкой, которой с довоенной фотографии улыбалась Архипу жена, отчего сразу же перестал походить на маленького человечка с такими же впалыми висками, выпуклым шишковатым лбом, вислым носом и невыразительным – когда ему этого хотелось – взглядом.
Отто Ранке.
Зверя, опасней которого Горстин не встречал. Летом сорок третьего оперативная группа третьего управления контрразведки, которой командовал Архип, вышла на Ранке ценой жизни нескольких человек, во многом только потому, что кто-то из руководства – Абвера или СД – фактически засветил своего глубоко законспирированного агента. Там погиб Костя Трунов – оперативник от Бога и лучший парень на земле. Ранке взяли контуженного, оглушенного и сразу же передали из СМЕРШ в НКВД. Горстин не спрашивал почему. И сейчас не задавался вопросом, как Отто Ранке мог оказаться сначала в «Малевицхаузене» год спустя, а еще через год – в тайной лаборатории СС где-то в норвежском фьорде.
Отто Ранке мог.
Его следовало уничтожить на месте.
…Под днищем лодки скрипнула галька, пена шипела в камнях, не успевая за отступающей волной. Разведчики выскочили на берег.
– Ян, – скомандовал Горстин, махнул рукой, – пятьдесят метров, в охранение.
Вчетвером поволокли лодку от кромки воды. Над зубчатым краем гребня небо набухало розовым. У каменистого склона лодку опустили на камни.
Разгрузили, разделили взрывчатку и взрыватели на троих – большая часть досталась Гиревому, – разобрали по несколько боекомплектов к ППС, гранаты.
– Попрыгали… Пыхалов, посмотри рацию: стучит что-то…
Тихий свист отразился от скал, утонул в расщелинах, сигналил Лиепиньш. Архип уже заметил вторую лодку в серых сумерках. На камни легко выпрыгнул Шаман и сразу же пошел к ним, разворачивая на ходу плотную маскировочную накидку. Ряженые бойцы вытянули шестиметровый плот подальше от набегающих волн.
– Харри, – сказал Горстин, шагая навстречу «гауптштурмфюреру», – ребята, травите воздух с бортов, лодку свернуть…
Через минуту Горстин опустился на колени, раскрывая планшет. Над головой щелчком хлопнуло, словно птица широкими крыльями, и накрыло непроницаемой завесой. Архип зажег фонарик. Красный свет запутался в складках маскировочного плаща и кровяным пятном лег на впалую щеку Шамана, короткая щетина свернула седой искрой. Форменную кепку «специалист» повернул козырьком вбок.
В развороте планшета лежала морская карта фьорда крупного масштаба с указанием береговых высот и глубин. Стоянка немецкой десантной баржи с пленными, которых переправляли в лагерь Ранке, отмечена крестом.
– Ну что? – Горстин накрыл точку пальцем. – Сверим часы, как говорится…
Он угадал согласный наклон головы по шороху накидки.
– Мы выходим через десять минут. За два часа должны подняться по восточному склону гребня вот сюда, высота – четыреста, седло перед утесом. С этого места обзор на точку встречи лучше всего, дистанция… – Архип прикинул масштаб. – Около пятисот метров по прямой. Вы выходите через два часа десять минут, до места вам хода – еще минут сорок. Это время мы осматриваемся, наблюдаем, готовим плавсредство. Ждем контакта…
Капитан замолчал. Штабной план ему не нравился: дробить группу, работая «на живца», притащившего на плечах диверсантов противника, он считал ошибкой, повтором от сорок третьего, когда хозяева Ранке грубо «подсветили» его местонахождение советской контрразведке. Буквально – указали пальцем. Его контрпредложение максимально скрытного рейда по берегам фьорда – ползком, ощупывая и обнюхивая каждые камешек и расщелину, – с постоянным сменным наблюдением по секторам, с тщательной маскировкой своего присутствия в акватории Тимофеевский попросту недослушал: «По существу есть предложения? Предложений по существу нет!»
– Дальше у нас развилка, – подхватил Шаман глуховатым, простуженным голосом. – Первое: контакт состоялся. Мы входим, вы засекаете место, возможные посты внешней охраны и наблюдения – хотя вряд ли, при такой маскировке, – времени у вас будет минут сорок-пятьдесят. Долго морочить тех, кто внутри, не выйдет, хороший немецкий только у Лонгинова, да и того придется выдавать за финна. При наших знаниях о структуре лагеря, организации управления, системе и количестве охраны, их возможностях связи с Большой землей действовать придется нахрапом, изображая жесткий дефицит времени: передать приказ рейхсфюрера о немедленной эвакуации на подводной лодке, которая ожидает нас в устье фьорда, либо захватить Ранке и коменданта и, прикрываясь ими, как щитом, открыть для вас проход. В любом случае ваша атака – в момент повторного открытия ворот. Вы уже должны быть там, на месте. И второе: наживка не сработает. Болтаться посреди фьорда больше часа – смысла не вижу. Значит, по прошествии этого времени мы пойдем в глубину залива, тщательно осматривая берега. Встанем лагерем вот здесь…
Он показал.
– Буду ждать тебя на связь между часом и двумя, определим тактику поиска…
– Ну, допустим, – подытожил Горстин. – Что думаешь, где наиболее вероятное место входа?
– Заключенных принимали с баржи, с воды, – заговорил Шаман. – Значит, нужны подход для швартовки, глубины, укрытие для минимум двух малотоннажных судов: то есть это либо западная стена на этом отрезке…
Он чиркнул ногтем по карте.
– …либо утес на этом берегу. В остальных местах глубины недостаточны.
– Это все?
– Нет. Электричество.
– То есть?..
– Ты же не думаешь, что они факелами свои подземелья освещают?
Горстин почувствовал слабую улыбку в голосе.
– Нужен значительный перепад высот, – объяснил «гауптман». – И вода, чтобы установить маломощную гидроэлектростанцию, а водопадов в норвежских фьордах хватает. Будь у нас больше времени и людей, мы бы нашли этот вход…
«Опять время, – подумал Горстин. – Кто-то слишком торопится…»
– Что он делает с людьми? – спросил он вдруг. – Для чего нужен был твой отбор…
Шаман шевельнулся, Архип почувствовал его движение вверх – разогнуть ноги, подняться – и заторопился.
– Я его брал уже, я знаю: он может человеку в голову залезть, усыпить, заставить видеть и даже делать разное…
Свет погас, «специалист» накрыл ладонями руку капитана с фонарем. Ладони у него горячие, сухие.
– Тогда ты знаешь, что его нужно остановить. Его эксперименты позволят любому человеку по своему желанию делать то же самое, что может он, с помощью лишь небольшого аппарата и количества энергии, выделяемой горящей спичкой…
Шаман убрал руки, свет разделил их, слова упали на влажные окатыши, хрустнули под коленями, подошвами.
– Погоди. – Горстин выключил фонарь, скинул маскировочную накидку, разгибаясь. – На лодке командир вызывал меня к акустику. Их тревожил странный звук низкой частоты в воде. Они не могли его определить. Для нас это важно?
Холодный ветер с моря студил лицо. Шаман поправил кепку с кокардой из черепа и костей.
– Возможно. Никто не знает, как далеко Ранке продвинулся в своих опытах. Я тоже…
Восемь утра. Небо затянули низкие облака. Волнение на море усилилось, барашки стали заметнее, но здесь, в глубине фьорда, свинцовые воды поспокойнее. Группа Горстина вышла в намеченную точку полчаса назад. Лодку уже приготовили. Разведчики рассредоточились по склону. До появления «наживки» – около двадцати минут.
Архип осторожно перевернулся на спину и прикрыл глаза, давая короткий отдых. От напряженного всматривания взгляд «замыливался», примечая то, чего и не было.
Акватория выглядела совершенно безжизненной.
Голые скалы с проплешинами снега и вечнозеленых мхов. Черные трещины в камнях, соль в полосе прилива, как зубной налет. Нигде ни проблеска оптики, отразившей бледный свет, ни дрожания теплого воздуха над вентиляционной отдушиной, ни клочка дыма; ни мусора, который человек оставляет за собой походя, бездумно. Вода в береговой зоне – одинакового цвета и прозрачности: ни нефтяных пятен, ни масляных разводов. Ветер не разносит над скалами запахи нечистот, дыма, пищи – ничего. На переходе они не заметили ни малейших следов человеческого присутствия.
Горстин перекатился на локти, повел биноклем вправо. Вот и они. Немецкая лодка весит сто пятьдесят килограмм, на мелкой зыби прикрытого мысом фьорда у нее ход – как у дредноута с поврежденной машиной, плывущий утюг. Гауптштурмфюрер не гребет, он откинулся спиной на борт, сидя на днище, а не на скамье: капюшон анорака наброшен на голову, кобура с люгером сдвинута на живот. «Егеря» работают короткими веслами изо всех сил, «тридцать восьмые» автоматы прислонены к банкам. Головы повернуты грамотно, Архип, пожалуй, мог назвать сектор их обзора с точностью до градуса. У Шамана явно круговой обзор. Неважно чем…
Капитан повел биноклем.
Сколько еще пар глаз наблюдают за приближением шлюпки? Сколько пальцев застыло на спусковых крючках? Где? Горизонтальная трещина, залитая чернотой, в пятидесяти метрах над водой? Нет, не похоже, угол другой… А там, под скальным козырьком, левее и выше? Нет, просто мох, и чахлый куст тянет к свету тонкие веточки…
Он услышал шорох справа и выше от себя, выронил бинокль и опрокинулся на левый бок, выставляя ППС на звук.
Ян!
Нашел время! Горстин стиснул зубы, заняв прежнюю позицию. Так, Шаман с группой в ста метрах от точки встречи, на лодке – без изменений. От Гиревого никаких сигналов. Стоп, а что у Лиепиньша с лицом?
На секунду каменный узор перед глазами заслонило белое лицо Яна, сведенное мучительной судорогой, словно он получил тяжелое ранение с большой потерей крови. Рядом зашуршало, в трещины посыпались мелкие камешки. Снайпер тяжело дышал сквозь зубы: звук плотный, с присвистом. «Гауптман» в лодке уселся на банку, выпрямился, скинул капюшон, егеря сбавили темп гребли.
– В чем дело, Ян?!
– Я не понимаю, командир…
Сильный прибалтийский акцент прорезался в его сдавленном голосе и звучал тревожней, чем выглядело лицо. И это четко артикулированное, ударное «о»… Архип резких изменений в обстановке не видел. Плохо.
– Туда смотри, – подсказал снайпер, качнув стволом СВТ. – Правее Гири на два пальца, под берег, у самой кромки…
Гиря, понятно, Гиревой… Правее – значит, от охотника этот сектор сейчас скрыт, он на скальном выступе, а внизу, в двухстах метрах прямо перед ним – нагромождение камней скрывает береговую линию…
Горстин покрутил колесико на бинокле.
Что за черт?!
Больше всего это похоже на огромный и гнилой капустный лист с двумя черешками: серый, сморщенный, со скругленными срезами… если бы в нем безошибочно не угадывались огромные, вытянутые, сросшиеся в плавник человеческие ступни на скрещенных ногах. На подошвах – засохшая пена, мелкая волна пытается дотянуться до уродливых больших пальцев… Остальное скрыто за камнями.
Архип сглотнул, сердце стучало так же ровно, но сильнее.
– Что там, Ян?
– Я не понял… – Он запнулся, выдохнул и со свистом набрал воздух в легкие. – Обзор там лучше, но… Заметил еще полосатые тряпки…
Сдвоенный свист оборвал их. Гиревой поднял руку, Горстин вскинул бинокль на лодку Шамана. Вот она, в точке контакта, покачивается на слабой волне. «Гауптман» осматривается: лениво, скучающе. «Егеря» сушат весла, двое вертят головами по сторонам, третий, кажется, смотрит прямо на них – Антипов! Горстин видит, как сошлись брови на лице помора, сжались губы. Под локтем, в сторону восточного берега – в их сторону! – вспыхивает и гаснет огонь.
Морзят!
«Д», «Е», «Л»…
– Ян!
У флотских реакция на световые сигналы лучше.
«А», «Й»…
«Делай».
«К», «А»…
«Делай как я!»
– Ян!
– Обожди, командир, сейчас….
Новая серия вспышек фонарика, но Горстин отводит взгляд. Он смотрит на то, что так смутило снайпера: серое, сморщенное, неподвижное…
– Створы! – репетует сигнал Лиепиньш. – Делай как я!
– Створы? Какие створы?!
Вместо ответа Лиепиньш приник к прицелу, зло бормоча что-то по-латышски. Антипов прекратил передачу и теперь греб вместе со всеми, налегая на весло: лодка взяла курс на… стену?! Мысли проносились стремительно. Действия разведчиков означали только одно: «наживка» обнаружила цель самостоятельно. Шаман, не дожидаясь связников или посыльных, сам направился в лагерь Ранке, что, в общем, говорило о его осведомленности, как офицера «СД», а значит, повышало уровень доверия противника ко всему «маскараду» на порядок.
Архип перекатился на спину и сполз с камней ниже, в узкую расщелину, развернул планшет с картой. Они – здесь. Шаман – на месте встречи. Горстин вытащил химический карандаш из кармашка, приложил к воображаемым точкам и повернул влево на угол, примерно совпадающий с курсом лодки «засадников». Край карандаша уперся в крохотный «карман» береговой линии глубиной – судя по масштабу – не более ста метров и шириной около тридцати. Цифры высот и глубин на карте в этом месте трехзначные, а это означало, что с моря – с основного фарватера – берег выглядел одной сплошной стеной, и, пока не сунешь нос в бухточку, рассмотреть ее отвесные стены-берега никак нельзя: ни с воды, ни с воздуха. Эх, стратеги…
– Командир, – позвал Лиепиньш.
Горстин поднялся и вполз на прежнее место. Лодка сместилась, почти развернувшись к восточному берегу кормой.
– Левее на корпус, – указал снайпер, – и выше двадцать метров, кусок красного гранита…
Архип повел биноклем.
– Есть.
– Вправо на ширину этого камня…
– Ну, снег…
– Это не снег, командир. Краска. И выше смотри, рваную консервную банку видишь?
– …
– Створный фонарь, – пояснил Ян. – Когда пятна не видно. Где-то есть второй и такое же пятно, между ними – проход. Если не знаешь, что искать и где, за снеговые проплешины и ржавое железо сойдет… Уверен, в глубине узости, с воды можно увидеть еще два пятна – одно над другим, пока они не совместятся, входить на крупнотоннажном судне между стен нельзя: наскочишь на камни. Смотри – фокус.
Горстин навел бинокль на лодку, казалось, она уткнулась носом в берег и… вдруг вошла в него, как нож в масло, скрывшись из виду. Вот вам и фокус. Нашли, выходит? Так просто?
– Что дальше, командир? – спросил Лиепиньш. Горстин по голосу понял: про то, что под их бережком, он не забыл.
– Наблюдай. Готовность – двадцать минут…
Капитан отполз ниже от гребня и перебежал к лодке. Свистнул два раза: «Все ко мне».
Через минуту Харри и Пыхалов показались между камней. Гиревой возник рядом вдруг, словно из воздуха.
– Передовая группа обнаружила вход, – сказал Горстин. – Через пятнадцать минут мы должны быть на воде. Рацию – к передаче…
Пыхалов подхватил прорезиненный мешок. Завозился, забрасывая антенну, щелкая переключателями, пристраивая ключ на плоском камне и шифроблокнот, капитан развернул планшет, мысленно составляя текст…
– Готов?!
– Есть!
– Сорок пятого обнаружил. Координаты. – Архип надиктовал цифры. – Фаворит вырвался. Следую своим курсом сорок минут. Одиссей…
Пыхалов вырвал страничку, наклонил голову и быстро заработал на ключе. Карандаш снова зажат в зубах…
– Собирайся, – сказал Горстин через минуту, поднимаясь, – и догоняй…
…Берег раскачивался перед глазами, скалы ходили ходуном, подпрыгивая в низкое небо, веревка резала ладонь, вещмешок давил на спину и плечи. Внимание разделено между тем, куда ставить ногу, и тем, что впереди – через пролив. Радист догнал их, когда до воды оставалось не больше ста метров.
– Смени, – приказал Горстин. Пыхалов перехватил веревку. – Вперед, ребята. Ориентир – расщелина с кустами…
Горстин наддал, уклоняясь к югу, чувствуя затылком тяжелый снайперский взгляд. Он намеренно выводил группу поодаль от места, к которому пробирался сейчас, напрягая все мускулы и привычно сохраняя равновесие, а взгляд уже ловил бело-серое, измочаленное, словно старый матрас. На ходу он перекинул ППС наизготовку. И почти сразу понял: оружие не потребуется. А потом нервные импульсы донесли до сознания то, что видели глаза.
Капитан сбился с шага, в грудь толкнуло, будто он плашмя упал в воду, голова дернулась. Мучительными усилиями он пытался сокращать межреберные мышцы, чтобы набрать воздуха полную грудь и вытолкнуть наружу молча, без крика…
Потом повернулся и на ватных ногах, задыхаясь, побежал к группе, прогоняя видение того, что когда-то было человеком: размозженную о камни, остриженную клочками голову; плечи с костлявыми лопатками, выпирающими под остатками полосатой лагерной робы, словно обрубки ангельских крыльев; руку, застрявшую в камнях, с непомерно большой кистью и растопыренными пальцами-веточками, что растягивали морщинистые перепонки; ребра с прилипшей кожей; тазовые кости – не в меру широкие; перекрученные ниже колен голени, будто жгут мокрого белья, и сросшиеся в гигантский плавник деформированные ступни…
Разведчики спустили лодку на воду, стоят по колено в набегающих волнах.
Гиревой нагнулся, удерживая лодку на месте за резиновый борт; он выглядит удивленным. В бороде Товарища Харри образовался провал, а мохнатые брови ползут вверх, словно две жирные гусеницы. Лицо Яна походит на створный знак: белое, с неровным мазком перекошенного рта. Пыхалов с уродливым наростом рации на спине смотрит озадаченно, как двоечник у доски.
Архип почти добежал до них, когда с другого берега ветер донес частое стрекотание автоматов и сдвоенный грохот гранатных разрывов…
Стрельба оборвалась, когда лодка разведчиков развернулась на входе в заливчик.
– Наддали! – скомандовал Горстин.
Останавливаться поздно. Тишина означала одно из двух: либо передовая группа погибла, либо после первого столкновения наступила короткая передышка – прикидывают с обеих сторон, оценивают: кто, какими силами, что дальше?
Медлить в обоих случаях нельзя. Разведчики в лодке сейчас – как вша на гребешке. Тело невольно сжимается в ожидании выстрелов в упор, и кажется, что все прожитое укладывается между двумя ударами сердца коротким пунктиром, как тире между датами: родился – погиб. Ничего, тело пусть боится, лишь бы голова работала: воля тренированно гасит трепыхание инстинктов.
Вот створные знаки в глубине бухты, о которых говорил Лиепиньш, так и есть – одно над другим. Впереди, у правого берега, в тридцати метрах покачивается лодка Шамана… Стены резко поднимаются вверх и сходятся над головой каменным небом с трещиной, в которой клубится облачное небо. Скала с правого борта колышется, словно живая, прогибается, шевелит пучками пересохшей травы, мятыми лоскутами. Тянет пороховой гарью…
– Камуфляж! – негромко воскликнул Пыхалов. Он впередсмотрящий и реагирует раньше всех.
– К бою, Пыхалов!
Радист бросил весло и выставил перед собой автомат.
Да, маскировочная сеть. Огромное полотнище на стальном тросе, будто занавес в театре, за которым угадывается прямоугольный провал. Высота над водой – подходящая для швартовки десантной баржи, буксира или «морского охотника». Длина причальной стенки должна соответствовать: двадцать пять – тридцать метров. До нее – рукой подать.
Из провала не доносится ни единого звука: ни стонов, ни криков, ни отчетливо-раздельной, лающей немецкой речи, ни стука подкованных подошв. Не скользят смутные тени за маскировкой, только лодка передовой группы медленно разворачивается на мелкой волне под ветром, да колышется край занавеси-сети.
Очевидное решение – пройти вдоль причала и высаживаться там, где пришвартована первая шлюпка: что-то там есть – ступени в скале, шторм-трап…
– Леня, на сеть! – скомандовал Горстин. – Рацию оставь… Прижимаемся к стене!
Если за ними наблюдают, то все начнется прямо сейчас.
Пыхалов быстро скинул лямки вещмешка с передатчиком, автомат – на его место, за спину. Приподнялся, наваливаясь коленями на упругий борт: левая рука вытянута, готовая поймать ячеи сети, в правой – пистолет. Гиревой приготовился прикрывать. «А хорошие у флотских разведчики, – подумал Горстин мимолетно, – все понимают…»
– Что бы там ни увидели… страшного, – произнес он неожиданно для себя самого, – не столбенеть! Секунда на реакцию – много!
Как занозу из сердца вынул. Напряглись плечи Яна, обернулся Товарищ Харри, остальные внешне не отреагировали: у них конкретная задача, они уже действуют и с целью операции знакомы – ясно, что ничего хорошего в месте, где людей используют как подопытных, они не увидят…
Начали.
Нос лодки приподнялся, освободившись от впередсмотрящего. Радист, уцепившись за край сети, мягко соскользнул за борт и заработал руками, поднимаясь к краю провала. Рукоять пистолета торчала за отворотом бушлата. Остальные навалились на весла без всякой команды: десять секунд, пятнадцать…
Архип насчитал тридцать три, когда их лодка уткнулась в первую. Ян с веревкой в руке перебрался на ступени короткой каменной лестницы, потянул на себя. Горстин обернулся, Пыхалова не видно, значит, уже на причале.
Харри перевалился на борт лодки «егерей», вяжет кормовые концы надувнушек, чтобы не расползлись, и одновременно освобождает Горстину проход. Архип, быстро переступая через скамейки – подумалось, неурочно и смешно: «банки», флотские называют их «банки», – протиснулся мимо снайпера и нырнул под маскировочную сеть, словно в воду…
Перекатился, встал на колено, повел стволом. Глаза привыкали к полумраку нестерпимо долго. Прямоугольное помещение размером с ангар, высечено в скале, кнехты на краю причальной стенки, две опорные кран-балки, грузовые крюки тяжело обвисли на тросах. Пахнет порохом, пироксилиновой гарью, каменной пылью и кровью – кислый, медный запах не спутать ни с чем.
Архип ощутил рядом движение: Гиревой, Лиепиньш, Харри поднимались на причал, рассредоточиваясь. На другой стороне замер Пыхалов, изготовившись к стрельбе. Ствол его ППС направлен на искореженные взрывом сдвижные ворота: открыты наполовину, помятые, выглядят так, будто неведомый великан пытался скрутить их в трубку. Слева от проема, на высоте человеческого роста – узкая щель-бойница, иссеченная осколками, щербинами от пуль, стена вокруг – в пятнах жирной копоти.
Это все. В остальном причал пуст: ни ящиков, ни бухт троса, змеящихся по стенам кабелей, электрических щитов – только сетки от разбитых ламп на потолке, стеклянное крошево на полу и россыпь гильз от «тридцать восьмых». Но что-то здесь случилось, и группа Шамана раскрыла себя сразу же. «Маскарад» не сработал… Вот только где они?
Горстин поднял руку, привлекая внимание остальных. Показал на себя, потом на Гиревого и на ворота: «Входим».
Двинулись бесшумной семенящей походкой, у проема замерли. За воротами – скальный коридор около сорока метров по прямой, неровные стены – похоже, естественная пещера, – кабели, лампы тускло горят в конце, освещая небольшую площадку, металлические перила – электричество, стало быть, есть. Слева от ворот – черный провал, помещение с бойницей погружено в темноту, света, проникающего снаружи, не хватает, чтобы хорошенько рассмотреть то, что внутри. Запах крови усилился душной обволакивающей волной.
Архип поднял взгляд на Гиревого – тот справа от проема, укрылся за скрученным листом металла, автомат стволом вниз, – показал на фонарик, очертил пальцем прямоугольник. Разведчик кивнул и быстро приготовил свой, показал три пальца, загнул один: раз. Горстин напрягся: два, три!
Луч света кольнул темноту над плечом, Горстин стремительно посунулся за угол следом, палец на спусковом крючке дрогнул, но сопротивления пружины так и не преодолел. За спиной сдавленно закашлял Гиревой. Архип прикусил губу до крови…
Нет, им и раньше приходилось видеть, что случается, когда в замкнутом помещении с бойцами разрывается граната: как осколки рвут плоть, как взрывная волна мозжит головы, ломает кости, срывает одежду с тел; как пламя прижигает нанесенные раны, присыпая все тротиловой копотью. Они видят то же и… не то. Секунды сочатся с потолка каменной крошкой: одна, две, три, четыре…
Как там, на берегу, разум лихорадочно пытается сложить из того, что видят глаза, осмысленную картину, найти тождество.
Тело в тесной каморке караульного поста всего одно. Кажется, что кто-то попытался втиснуть в угол за опрокинутым столом бычью тушу, ряженую в мундир охранных подразделений СС, разорванный по швам. Голенища коротких сапог лопнули на раздутых икрах, рукава висели лохмотьями на бугрящихся каменными мышцами предплечьях и плечах, оплетенных сетью черных вен, черные пальцы скрючены, ладони напоминают подборные лопаты. Крохотная голова на непомерно толстой шее опущена, лицо разбито выстрелами, воротник разорван, светло-коричневая опушка на погонах рядового и петлице с рунами перемазана черной кровью. Живот разворочен взрывом, кровь на полу повсюду отбрасывает багрово-глянцевые отблески…
Представить, что это двигалось, жило… кажется невозможным.
«Секунда на реакцию – много! – эхом гудит в голове собственный голос. – Не стоять! Не стоять: засосет! В омут, в крик! Сейчас главное – это можно убить! Уничтожить!»
Язык неохотно шевелится в пересохшем рту. Горстин сглотнул шершавый ком. «Что же за тварью надо быть, чтобы из живого человека сделать такое?! И судя по форме СС – заключенных мы здесь уже не найдем…»
– Гиревой! – Тишина кажется нескончаемой.
– Здесь, – отозвался разведчик сдавленным шепотом, и Архипа отпустило: ступора нет, ошарашен, но готов действовать.
– Вперед. Тридцать метров… Аккуратно, по сторонам смотри, проходы могут быть… Леня за тобой пойдет…
Капитан обернулся, подал знак Пыхалову. Гиревой погасил фонарь и протиснулся мимо командира в коридор. Его фигура заслонила слабый свет фонарей в конце коридора, Горстин достал свой фонарь и зажег его, уронив луч в пол, одновременно перебираясь на место забайкальца. Когда радист поравнялся с ним, Архип удержал его за плечо.
– Прикрываешь Гиревого. И… гляди, против кого идем…
Он ткнул лучом фонаря.
Пыхалов дернулся, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, плечо под ладонью Горстина закаменело и… обмякло.
– Не знаю, что еще здешний Айболит выдумал… Все, вперед!
На душе было более чем мерзко, но держать бойцов в потемках нельзя. Еще больше тревожило, что после первого столкновения первая группа не дает о себе знать. Совсем…
Тяжелее всего среагировал Харри. Он был последним, норвежец завалился на спину, завозился, как жук, перевернулся, попытался отползти. Архип навалился, прижимая сопротивляющееся тело к каменному полу, и не удержал бы, но Ян пришел на помощь. Скрутили. Лицо Харри сделалось рыхлым, серым, борода тряслась, глаза зажмурены, он дышал часто, с присвистами…
– Время уходит, Харри, – увещевал проводника Горстин. – Ну! Некогда! Не до того сейчас… Ну, как не совестно, ну?! Наши там… и сволочь эта где-то сидит!..
Затих, краски вернулись, Харри открыл глаза. «Оставить бы его здесь, – подумал Горстин, – кого-то оставить надо, но кто знает, какая огневая мощь потребуется… там, в глубине…»
– Извините, – сказал Харри вдруг, говорил он чисто, без акцента. – Это шок, я… Я готов.
Он сделал движение, чтобы сесть. Горстин и Ян отодвинулись, переглянулись. Харри это увидел.
– Я не останусь здесь. Один, – сказал он. – Лучше всем вместе.
– Добро. – Горстин кивнул. – Пошли…
Коридор прошли быстро, глухие стены, кабели, электролампы – боковых ответвлений нет. Архип приблизился к Гиревому. Впереди открывался вид на небольшой зал, металлические ограждения…
– Ну что?
– Колодец, – доложил следопыт вполголоса. – Похоже, естественный. По этому горизонту ходов не вижу. Лестничные марши – сплошной металл. Не понял сколько, вверх – не меньше трех площадок точно да вниз парочка, что ли? Не пойму: уж больно свет жиденький… Что ж наших-то не слыхать?
– Не знаю, но еще ничего не значит. – Горстин подался вперед, проверяя доклад свежим взглядом. Все верно. Слева марш наверх, справа – вниз, площадки из рубленых листов металла в ячеистую сетку – просматриваются. Кабели ползут по стенам, как змеи, сами стены выглядят сырыми с солевыми разводами, и, кажется, тянет влажным зловонным сквознячком, нет? Нужно двигаться, но куда? Группу Архип делить не желал категорически… Вниз двигаться проще и позиционно выгоднее, но помещения – какие ни есть – ниже уровня воды, а значит – пользоваться ручной артиллерией будет крайне опасно: черт их разберет, какие там ходы, своды и куда выводят, а без гранат здешнего противника, похоже, не взять…
Горстин ощутил вязкий комок тошноты у горла…
– Командир, – позвал Гиревой, – гляди…
Он указывал в сторону подъема, куда-то на стену, где изломанные каменные тени лежали гуще, плотнее. Архип напрягал зрение…
– Не вижу. Что?
– Стрелка. – Гиревой мигнул фонариком, зажигая на секунду пятно света. Теперь Горстин увидел: нацарапанная на плоской грани стрела. – Свежая…
К облегчению и чувству хоть какой-то определенности – Шаман ушел наверх, живы ребята – примешивалось острое ощущение опасности. Штурмовать лестничные пролеты на подъеме сложнее, а на фоне всего остального, здесь, в пещерах, обычная трудность тактических приемов может измениться непредсказуемо.
Капитан повернулся к остальным, бросил раздельно, словно россыпь патронов:
– Лестница вверх. Штурм. Первая пара – я и Гиревой, вторая – Ян и Харри, Пыхалов? Леня – замыкающий, держишь нижние уровни. Всем внимание! На линии огня могут быть наши. Гранаты использовать в крайнем случае…
Он положил руку на плечо Гиревого, сжал и отпустил.
Забайкалец, стремительно и мягко ступая, взбежал до конца первого пролета. Ноги шагают вперед-вверх, плечи повернуты назад, ППС выцеливает следующий ярус. Остановился. Следом Архип взял с места, перескакивая ступени и пригибаясь. Осматривая нижние уровни, он миновал Гиревого, застыл в противоположном углу площадки, вскидывая автомат. На пролет выше – проем в стене, вот только он распахивается не в темный коридор, а почти упирается в глухую стену в метре от площадки. Виден потолок, изломанный, неровный; зарешеченный плафон с тусклой лампочкой, край решетки…
Один, два…
Гиревой пошел, а на его место выдвинулся Ян. Архип напряженно следил, как Гиревой занимает позицию в углу верхней площадки, как вжимается в угол, направляя ствол автомата в глубину коридора направо, когда услышал возглас Лиепиньша, уловил периферическим зрением, как снайпер прижимает приклад СВТ к плечу плотнее, заглядывая в прицел, ствол винтовки обращен вниз…
Глухой гул возник где-то в отдалении, звук, идущий, казалось, отовсюду, заполнил колодец, переходя в низкую давящую ноту, от которой бросало в дрожь так, что вибрировали кости. Тяжкий удар потряс скальный массив, лестничные пролеты дрогнули под ногами и отчаянно заскрипели, снова посыпалась каменная крошка, но ее через мгновение отшвырнуло обратно вверх упругой воздушной пробкой, поднимавшейся по колодцу снизу.
Абразивной пылью она несется в воздухе мелкими комочками, царапая руки, лицо, площадка под ногами содрогается, и плотный воздух ударяет в грудь, бока, затылок, швыряет из стороны в сторону, утюжит перекрученное тело надсадным утробный воем, мнет лицо складками, словно огромной жесткой ладонью. Кажется, в уши вбили тугие пробки, и невыносимо давит на виски…
– Узбрукумс! Узбрукумс! – доносится до Горстина крик Яна. – Атака!
Хлесткие щелчки затвора винтовки рвут, словно плетью, ватный воздух в колодце, и наконец грохот выстрелов и вспышки заполняют его сверху донизу. Короткая очередь из автомата, прямо над головой, окончательно приводит Архипа в чувство, возвращая способность действовать. Разведчики стреляют вниз…
Свет там такой же слабый, как и здесь, несколько редких фонарей, чудом еще не разбитых пулями. Тени ломкие, шевелящиеся, живые. Их продолжения плотными комками стремительно ползут наверх судорожными паучьими рывками: по перилам, по кабелям, цепляясь за трещины в камнях. Одна, две, три… Мелькают изломанные пальцы, нарукавные нашивки, вывернутые коленные суставы в лохмотьях, ломаются погоны на костлявых плечах, руны в петлицах под запрокинутыми бледно-зелеными лицами. Челюсти гротескно вытянуты, щелкают кастаньетами. Глаза в провалившихся глазницах сверкают отраженными вспышками выстрелов, как антрацит. Черные, без белков…
«Пауки в банке», – думает Горстин, плавно нажимая на спусковой крючок.
Он видит свои попадания, видит, как взрывается голова мутным облаком, как тело срывается вниз, но продолжает цепляться длинными пальцами за перила на нижней площадке, а ногами толкать безголовое туловище вверх: сильно, резко…
– Огонь по конечностям! – кричит Архип что есть мочи, стараясь выпускать по три-пять патронов.
– Прикрой! Заряжаю! – Ян снова перешел на русский, справился. Он сноровисто меняет магазин. Пустая коробка скачет по ступеням. Горстин сшибает очередью угловатый комок в лохмотьях, брызжет густым и черным. Внизу взрывается лампа, в темноту летит еще одно искореженное тело. Вновь рявкает СВТ…
– Командир, бой наверху, – докладывает Гиревой.
Он перезаряжает, магазин летит вниз, где что-то дергается на самом дне, шевелится, но навстречу изогнутой коробке ничто не поднимается. В паузе с затихающим эхом выстрелов становятся ясно слышны шелестящее стрекотание немецких автоматов и лающие хлопки «люгера». Эхо гуляет под сводами и врывается в шахту-колодец. Внизу искрят перебитые кабели, но тусклый свет пока не мерцает.
Горячка боя не отпускает, гулко бьется сердце, срывается дыхание.
В коридоре, из которого они начали свое восхождение, слышится яростная возня.
Тут же до Горстина доходит, что ни радист, ни Харри в бою, кажется, не участвовали…
– Пыхалов! Леня!
Сдавленный хрип. Наверху рвутся гранаты – одна, вторая…
– Ян! Проверь… Гиревой, держи верх!
Сам Горстин, перемещаясь на место снайпера на площадке, смотрит вниз не отрываясь…
Еще взрыв над головой – и все стихает, но в голове Горстина вспыхивает догадка ослепительной вспышкой из прошлого.
– Ян, осторожно!
Поздно, в тоннеле раздался вскрик и следом – ругань по-латышски. Ясно, что ругань. Потом шорох, звук удара, падения и топот. Кто-то побежал по каменному полу. Звук удалялся.
– Командир, радист ранен!
Стон. Горстин, бросив взгляд вниз, быстро спустился в тоннель. К стене отползал Пыхалов, оставляя за собой влажный след. К пятну серого света быстро бежала черная фигурка, вжав голову в плечи. Хлопнула винтовка Лиепиньша. Харри сбило с ног, протащило вперед, потом тело замерло неподвижным мешком.
Горстин присел у Пыхалова.
– Ян, к Гиревому! – бросил коротко и, глядя в белое лицо радиста, позвал: – Леня! Что случилось?!
Пыхалов прижимал ладонь к правому боку, сквозь пальцы толчками билась кровь, черная в слабом электрическом свете, как под луной. Крови много, неужели печень задета? Архип отложил автомат, рванул ворот бушлата, за пазухой – индпакет.
– Не знаю… когда бахнуло – он сперва на колени упал, оружие бросил…
Горстин рвал зубами обертку.
– Голову обхватил, закричал вроде… Я к нему, а он как взбесился, глаза кровью налиты… ох, больно…
– Терпи! Убери руку, так. Теперь прижимай сильнее… Еще, кровь остановить надо!
– Не сдюжил я… не успел… никак не думал, что он ножом меня… думал – паника, думал… испугался… он…
Пыхалов уронил руку, ладонь глухо стукнула о камень, голова свесилась набок, веснушки побледнели.
Горстин придавил артерию на шее. Все…
Сверху в колодце раздался тихий свист, а потом окрик:
– Полундра, братишки, не стреляй – свои…
– Кто – свои?
– Волга!
– Днепр! Двигай сюда…
Спустились трое. Перемазанные в каменной пыли, исцарапанные, в изодранных анораках. Шаман без кепи, с оторванным рукавом, на щеке кровь, на боку – немецкая полевая сумка, которой раньше не было…
– Антипов? – спросил Горстин, глядя ему за спину.
«Гауптман» покачал головой и тяжело опустился рядом с мертвым радистом.
– Харри? – спросил он в свою очередь, осторожно касаясь Пыхалова и прикрывая глаза.
Архип с трудом досчитал до пяти, сдерживая злость. До десяти не вышло…
– Что за чертовщина здесь творится?! Это что за чудища, почему без оружия, почему в форме СС?! Заключенные где?! – выпалил он злым шепотом. – Почему про Харри спрашиваешь?! Вон он, твой Харри, с пулей в затылке…
Он ухватил Шамана за ворот. Тот открыл глаза и мягко перехватил руку Горстина выше локтя, пробежался пальцами, надавил – раз, другой. Злость ушла, растеклась горячим током по руке – в плечо, грудь, живот, – закрутилась и истаяла согревающим, унимающим дрожь теплом.
– Заключенных нет. Уже нет… – сказал «специалист» устало, рука Горстина соскользнула с его плеча. – На следующем уровне – камеры, они пусты. Химеры, которых создает Ранке, нестабильны, способность к высшей нервной деятельности утрачивают, а значит, и сложные навыки. Пока утрачивают… Форма СС – потому что это и есть охрана, бывшая… У нашего Отто закончился подопытный материал, а ему зачем-то очень нужно завершить начатое… Охраны было около взвода, больше здесь не требовалось, и пещеры, что использовались под казармы, невелики. Они выше уровнем, над тюрьмой… рядом с машинным залом гидроэлектростанции и служебными помещениями… Харри?..
Шаман помолчал.
– У него были слабые защитные реакции, но я не мог предположить, что его так зацепит только ударной волной, это невозможно спрогнозировать…
– Ударной волной чего?..
– Направленного излучения установки Ранке…
– Какой установки? Почему никто не предупредил нас о ней? Нас десяток генералов в рейд собирал!
– Потому… – ответил Шаман, покосившись на бойцов, но Рябов сейчас страховал Гиревого, Ян опустился на пролет ниже, а Лонгинов занял позицию снайпера и невозмутимо снаряжал прямой немецкий магазин короткими тупорылыми патронами. – Потому что никто у нас, включая меня, не верил, что такую установку вообще возможно построить. Никто, кроме человека во френче…
Горстин непроизвольно дернулся.
– Кто он? Я встречался с ним еще в сорок третьем, когда первый раз охотился на Ранке…
Шаман покачал головой.
– Тебе не нужно знать. Я бы тоже не хотел, теперь, но знаю или знал их всех очень давно… Бокия, Барченко… этого… у него прозвище в спецотделе – Удод, он очень целеустремленный, способный, сильный и чудовищно жестокий человек. Почти как тот, за которым мы пришли…
Архип лихорадочно соображал, взгляд зацепился за ремень сумки на груди Шамана.
– А теперь? – спросил он по наитию.
– Что – теперь?
– Ты сказал, что не верил, что установку можно построить, значит – теперь веришь?
Шаман слабо улыбнулся, и Архипа вновь окатило домашним, близким и родным теплом. «Гауптман» зашевелился, сдвигая сумку на живот и отбрасывая клапан, вынул два листка, один протянул Горстину.
– Смотри. Если ты сталкивался с Ранке, тебе это может быть знакомо…
Капитан повернул листок к свету, рассматривая карандашный набросок… пока кровь вдруг не ударила в голову: сильно, до обморока. Непослушная рука ловила фонарик, болтающийся на кожаном ремешке на груди; негнущиеся пальцы давили на кнопку; лампочка нехотя мигала и наконец загорелась, роняя пятно желтого света на нервный, торопливый изометрический рисунок трехмерного лабиринта, который он узнал сразу же…
Каменные ходы в недрах горы Стылой в городе Краснокаменск. Лабиринт, где ему пришлось убить Костю Трунова по той же причине, из-за которой десять минут назад Ян застрелил Товарища Харри. Чертеж, из-за которого в сорок третьем Отто Ранке убил лейтенанта Мирошникова, командира зенитного расчета, девятнадцатилетнего мальчишку, бредившего шахматными этюдами.
Это было главное. Остальное – стрелки, два конуса, спаянных вершинами, плоскость и труба, в которую был втиснут лабиринт, – было вторично…
– Вижу, – сказал Шаман. – Знакомо… это хорошо…
Он протянул Архипу вторую бумажку.
– Посмотри. Не факт, что тебе и это будет понятно, неважно. Я хорошо знаю, что это…
Горстин посветил.
Контурный рисунок человеческой фигуры. Внутри контура нарисованы несколько линий от макушки до пят, а во множестве мест на линиях – кружочки с номерами, стрелками и спиралями. Рисунок ни о чем ему не говорил. Он вернул обе бумажки Шаману…
– Это все, что осталось от материалов Ранке, кроме тех, что он, несомненно, прихватил с собой. Там, – «гауптман» ткнул пальцем в потолок, – я нашел сейф с кучей пепла внутри. Эти два листка он уронил, видимо, в спешке, когда мы зашли с моря и наткнулись на сторожа… Бумаги спланировали под металлический стол, и я бы тоже их не увидел, если бы стол не сдвинуло взрывной волной от гранаты…
– Что это?
– Двенадцать энергетических каналов человеческого тела, по которым циркулирует жизненная энергия, и основные энергетические узлы. Точек и узлов много больше, на них можно воздействовать акупунктурой. Это основа традиционной китайской терапии, и так я сбросил твое напряжение пару минут назад…
– И?..
– Установка Ранке… оружие… позволяет изменять расположение каналов в теле как угодно. Сплетать их, изменять направления течений энергии, вязать узлы, и еще… нужен гипнотический транс, очевидно. Из этого выходит… то, что мы видели… Химеры, которые выполняют его приказы или приказы тех, кто будет знать, как их отдавать.
Архип поверил. Сразу же. Его не интересовало, как такое возможно. Зачем. Почему. В одном он был совершенно уверен.
– Такого не должно быть, – сказал он. – Ни у кого. Вообще ни у кого…
Показалось, или Шаман вздохнул с облегчением.
– Согласен, – сказал он. В руке щелкнула зажигалка, пламя лизнуло листки, побежало вверх, сворачивая обугленные края багряной стружкой и истаивая дымком. – Нам осталась самая малость…
– Найти эту сволочь и уничтожить его адскую машину вместе с бумагами…
– Есть трудности, – сказал Шаман, пламя обожгло его пальцы, но он не выпустил уголки, пока они не обратились в пепел. Он растер его. – Он успел «выстрелить», мы точно не знаем, сколько осталось человек в его распоряжении, и… Кажется, у нас маловато взрывчатки для твердой уверенности. Я разрушил управление спуском наверху, там сложная система водных резервуаров, гидрозатвор. Похоже, для «выстрела» Ранке нужен сильнейший гидравлический удар…
Архип усмехнулся, поднимаясь.
– Прорвемся…
– У него могут быть свои пути отхода. – Шаман последовал его примеру, потом нагнулся, бормоча «извини, братец», подобрал автомат радиста, помедлил, но расстегнул ремень и стащил с него подсумки с рожками. – Может, он сейчас выжидает, а может, уже уходит…
– Вряд ли на подводной лодке…
– Она ему не нужна. Весь этот массив изрыт ледниковыми водами и ручьями, как швейцарский сыр…
– Вот и узнаем, может ли он свою пушку сунуть в карман…
Горстин вышел на площадку.
– Ребята, – сказал он. – Идем вниз. То, что делает из людей этих… где-то там. Скорее всего, нас будут встречать. Кто? Не знаю, все видели сами… Времени у нас в обрез. Здешний заведующий попытается сбежать, какие у него для этого возможности – мы не знаем. Просчитывать некогда…
Молчали. Тяжело, по-мужски, глухо, недвижимо.
Потом Гиревой выщелкнул магазин, подкинул его в руке, оценивая вес, и начал спускаться, вынимая из подсумка новый. Ян деловито выталкивал патроны из своего, короткого, шевеля губами, хмыкнул и втолкнул их щелчками обратно. Посмотрел на Горстина и улыбнулся, впервые за все время, что Архип знал его. Лонгинов просто ждал, спокойно и невозмутимо. Ждал команды, опоясанный четырьмя опухшими подсумками. Русая щетина блестела на скулах, нос у него, оказывается, шелушился, обветренный…
– Погоди, Иван. – Архип задержал Гиревого на площадке. – Установи там заряд, чтобы оборвать площадку. Запал… – Капитан обернулся к пятну света, кажется, сила и оттенок его за маскировочной сетью ничуть не изменились. – На три минуты… На отходе – зажжем…
Он проверил свое оружие, передернул плечами.
– Начали.
Пошли быстро, слаженно…
Первый уровень ниже – изогнутый ход на одну сторону, с пузырем глухой пещерки. Железные полки. Склад: консервы, галеты, разорванные упаковки, россыпь крупы на полу. Продукты, которые больше никому не понадобятся…
Ниже.
Разбитые лампы, пятна, каменное крошево под подошвами, окатыши гильз – их гильз – и измятые, расплющенные комочки пуль. Лучи фонарей нервно скользят по неровным стенам, пучки кабелей в тяжелой свинцовой оболочке, освещения нет. Гулкое помещение, ящики, тени жмутся в углы, каждый излом кажется норой – проходом куда-то еще. Где-то близко, за стенами шумит море. Лонгинов сбил замки и теперь деловито пихал за ремень длинные рукоятки немецких противопехотных гранат. Горстин вышел на площадку.
– Гиревой! – Он показал за спину. – На пять минут…
Шаман с Рябовым уже на пролет ниже. Черт! Горстин открыл рот, одернуть, остановить.
Разведчик поднял руку: внимание!
Цепочка бойцов замерла, растянувшись на пролетах.
Горстин посмотрел под ноги, сквозь мелкую решетку площадки. Там темно, к ногам беспрепятственно поднимаются осторожные шорохи, скрежет, металлические позвякивания. Секунды тянутся, как резиновые. Звуки не приближаются, но и не стихают. Горстин двинулся к ступеням, ступая на носок и разворачиваясь спиной к стене, расширяя обзор. Лонгинов появился в проходе. Он свинтил крышку с рукоятки гранаты и потихоньку вытягивал запальную нить. Архип предостерегающе поднял руку…
Шаман резко присел, потянув за собой Рябова.
Из темноты ударила автоматная очередь, задергались вспышки, пули, выщелкивая каменную крошку над головой Шамана, нашли грудь разведчика и отбросили Рябова к стене. Рваные прорехи быстро набухали кровью… Шаман открыл огонь. Горстин в два прыжка преодолел пролет, разворачиваясь, и надавил спусковой крючок, автомат в руках задергался. Лестница над головой загудела, Гиревой выскочил на площадку выше, обогнав снайпера, прямо напротив входа и дал короткую очередь вниз, в темноту.
– Шаман, к стене! – закричал Горстин.
«Гауптман» скатился по ступеням в кувырке и вжался в угол…
– Гиревой, ставь заряд, там гранаты! Лонгинов, прикрой!
Напарник выскочил на лестничный пролет, открывая огонь. Архип сместился по площадке к Рябову, перезаряжая: «Дурак! Ну с чего ты решил, что Ранке изуродует всех и они не смогут стрелять! Какой же дурак!» Ответных вспышек из темноты больше не было видно, Горстин зажег фонарь. Луч, расталкивая пороховую гарь, дотянулся в глубину прохода и, не найдя поверхности, растворился в темноте.
– Лонгинов, гранату!
Архип, удерживая автомат в одной руке, не переставая подсвечивать проем, дал короткую очередь и перепрыгнул к Шаману, присел: «Только попади хорошенько, родной»…
Мимо пролетело, кувыркаясь, скрылось из виду, упало в глубине, покатилось…
«Три… четыре… пять… шесть… Чертова “колотушка”!»
Взрыв выбил в колодец пыль и каменное крошево. Грохот заложил уши. Архип толкнул Шамана коленом – «Заходим!» – и взвился на ноги, врываясь внутрь, уходя направо и непрерывно стреляя перед собой. Луч фонаря танцевал вместе со вспышками выстрелов, выхватывая из темноты плотный строй мундиров, перекошенных лиц, пустых глаз, лес изломанных рук, листопад петлиц с рунами СС… Шаман вошел следом и стрелял, упав на колено, пока боек не щелкнул вхолостую, а эхо выстрелов не устремилось к каменным сводам вместе с пороховой гарью…
Вал мертвых и изуродованных тел тяжко осел перед разведчиками чудовищной грудой. Спаянной, монолитной. Сросшейся плечами, перекрученными конечностями, изломанными ладонями. Горстин водил лучом фонаря, выхватывая фрагменты кошмарного сна, осколки фантазий психопата…
В тишине раздалось сдавленное хихиканье. Что-то щелкнуло, багровое пятно замерцало на каменном своде. В луч света над гребнем тел всплыло бледное лицо. Оно почти утратило следы человеческого, но Архип узнал этот высокий выпуклый лоб, обвислый пористый нос, очертания скул и надбровных дуг, опущенный уголок рта, готового распуститься злой усмешкой. Отто Ранке и… уже не совсем он.
Исчезли оттопыренные большие уши, вместо них – хрящи, налипшие на голый череп. Под нижней челюстью дрожат складки кожи с бахромчатыми краями, красные, влажные. И глаза. Абсолютно черные, лишенные радужки и зрачков, изредка прикрываемые влажной перепонкой. В темноте за его узкими плечами шевелятся какие-то гигантские черви…
– Плоть податлива, – говорит Ранке, кривя серые губы. – Как и человеческий разум. И все же глубина его безмерна…
Голову Горстина сжимает тисками, как тогда в Краснокаменске, только в сто крат сильнее. Сквозь боль и грохот в ушах он слышит стон Шамана и голос Ранке, что ввинчивает слова прямо в мозг, словно шурупы.
– Ваши хозяева прислали вас в надежде, что мой гений станет служить их жалким устремлениям? – Он снова захихикал. – Власть над миром? Господство над человечеством?.. Нет, уж лучше я застрелюсь из своего Entsetzen aus der Tiefe. Надежнее не бывает: убить себя ужасом из глубины…
Хлестко щелкает затвор СВТ, грохот выстрела раскалывает выпуклый лоб паутиной красных трещин с черный дырой в центре. Боль отпускает Горстина, и он обессиленно роняет фонарь. Темноту рвет оглушительный рев, и в ней что-то гибко и тяжело хлещет по сторонам тяжкими хоботами, змеиными щупальцами…
Кто-то подхватывает Архипа под руку, тянет.
Голос Шамана – сильный, уверенный и невероятно теплый, человеческий – вливает силы в измученное болью тело:
– Командир, быстрее, давай! Кажется, он запустил механизм самоликвидации. Ну же!
У Горстина подкашиваются ноги. Смысл слов едва доходит до него. Перед глазами – лицо жены с довоенной фотографии, только теперь – много лет спустя, которые они проведут вместе, рядом с дочерью… ах, она теперь так выглядит… какие смешные косички…
Его подхватывают сильные руки, волокут. Гремит металл под подошвами. Что-то тяжело скрипит и раскалывается в стороне. Шумит вода…
– Быстрее!
Его качает и плавно уносит в сторону, потом в другую, будто на гигантских качелях, так, что захватывает дух, и чистый, прохладный воздух бьет в лицо упругими струями, а детский, щенячий восторг наполняет тело ослепительно сияющим счастьем…
– Прошу разрешения!
Оперативный дежурный узла связи приоткрыл дверь в кабинет начальника разведотдела штаба Северного Флота…
– Входи, что у тебя?
Дежурный закрыл за собой дверь. Покосился на тощую фигуру у окна: голый череп, морщинистые складки на шее, френч без погон.
– Докладывай, – кивнул начальник, прикрывая глаза: «Можно, давай!»
– Радио от Кедрина… Сняли группу, товарищ капитан первого ранга!
– Да читай же ты, черт морской!
– «Сорок пятого уничтожил. Сломал пять карандашей. Иду домой. Одиссей»…
– Понятно. – Каперанг покосился на человека во френче. – Что еще?
– Данные авиаразведки. Сейчас фотографии делают…
– Ну?!
– Пилот докладывает, в районе Нордхейм-Лааме береговая линия изменилась…
Сегодня приведут.
Печенкой чую, а чуйка у меня козырная. Ритка, правда, смеется. Как бы ты, говорит, здесь оказался, коли так, но у Ритки ноги от ушей и квашеная капуста вместо мозгов. И всегда была. Не понимает, что даже у самых-самых случаются плохие дни. Баринов вот вообще мент, и ничего – с нами. Подловила его Горыновна. На улыбочки свои с масляными глазками, задок вертлявый, хоть он ее и вычислил и на квартиру пришел вооруженный. Только все равно дурак! Никому ничего не сказал, записки не оставил. Думал повышение получить, очередное звание. В краевое управление перевестись…
Перевелся. Выше некуда. И теперь только мычит да глаза таращит. Слова не добьешься, пока стекло где-нибудь не запотеет. Умник…
Сам я, конечно, тоже сглупил, но я что – деревня глухая, шабашник, перекати-поле. Последний застройщик меня так кинул, что еще и без документов остался. Стал бы я иначе с Косоротым пить да домой к нему идти?
Он на стройке особняком держался. Не от мира сего, вроде с придурью. Нос набок, глазки маленькие с воспаленными веками, шевелюра пегая, взлохмаченная. Скулы вечно красные, и кожа на них тонкая, шелушилась, как лишай. Рот бесцветный, тонкогубый, наискось. Так и прилипло: Косоротый. Пробовали его подначивать, не без этого, но охотники быстро перевелись. Взгляд у него нехороший: мутный, бессмысленный. Смотрит он на шутника как на пустое место, и рот еще больше вкривь ползет, словно знает юродивый, на каком карнизе половинка кирпича неаккуратно лежит: тронь чутка – и привет, аккурат в темечко.
Я это дело сразу приметил – говорю же: чуйка, – но значения не придал: мало ли кого как перекашивает. Детей мне с ними не крестить. Думаю, через это дело и попал…
Горыновна другая – это я ее так называю, потому как три головы у нее, три лица. В миру зовут ее Светланой. Невысокая миловидная женщина лет сорока пяти. Худощавая, стройная, грудки задорно торчат под домашней маечкой, попой вертит не хуже манекенщицы в телевизоре. Лицо улыбчивое, круглое, светится… А работа серьезная: фельдшер в местной академии МВД. Что такую бабенку с Косоротым связывает, я никак не мог уразуметь. Как пришли – так и находился я в состоянии пьяненького робкого изумления, все пуговку хотелось на несуществующем воротничке застегнуть и ноги в дырявых носках подальше под табурет затолкать… А она такая вся пошучивает, от плиты к столу шагнет – бедром заденет; рюмку наливает – наклонится так, что в вырез все видно. Мне б бежать без оглядки, но куда там…
Потом уразумел, конечно.
За секунду до того, как Косоротый со спины проломил мне висок молотком, я увидел второе лицо Горыновны: деревянную маску с жесткой скобкой черного рта и кусочками льда в глазницах.
«Дурак, – хмыкает Ритка. – Все вы, самцы, после ста грамм думаете, что неотразимы. От толщины кошелька это не зависит».
Ну да, она-то в кошельках смыслит, не поспоришь. И в содержанках была не у кого-нибудь – у директора краевого филиала «Руснефти». Все у девочки было, по полной программе, но чувственность ее размял какой-то массажист в фитнес-клубе, и оказалась она на лавке в городском саду. Без квартиры, машины, денег, шмотья и массажиста, с битым личиком, в крови и соплях. Тут ее Горыновна и подобрала: нашла подходцы, утешила, напоила, накормила, спать уложила. Точнее, разложила, как безотказную армейскую раскладушку 541-го артикула.
Косоротый воткнул вязальную спицу в ухо Ритке, когда она спала, сладко, по-детски причмокивая опухшими губами. Горыновна лежала рядом и внимательно следила глазами-льдинками, как кровь пропитывает роскошные Риткины волосы и подушку.
Она до сих пор меня ненавидит, Ритка. Нет, не за то, что видел ее с Горыновной, и даже не за то, что смотрел, как Косоротый потрошил и кромсал ее роскошное молодое тело в ванной, словно курицу с бледной пупырчатой кожей. Нет. За то, что не предупредил.
Ха! А как, интересно?!
Кастрюлями греметь, как барабашка, я не умею. И в вентиляцию завывать по ночам не сподобился… Я ей, Ритке-то, как она в квартиру вошла, в самое ухо орал: «Беги отсюда!» Дорогу заступал. Толку – чуть! Бровью не повела. Соболиной. Варвара-краса, длинная коса… Психовала, потом. Месяц на шкафу сидела пыльным комочком… Пока Баринов не пришел. Я уж и не суетился. А она только что глаза менту не выцарапала, даже по яйцам пробовала лягнуть.
Баринов на взводе пришел, настороже. Взгляд цепкий так и шарит по углам. Это он улики искал. И версию он правильную имел про Горыновну. Она Риткину цепочку с подвеской в комиссионку снесла. Ладно бы продала, как лом, на вес. Нет, на реализацию оставила, так дороже. Откуда ей было знать, что директор-нефтяник окажется бедным, уязвленным и принесет в полицию список всего, что было у него украдено Маргаритой Волковой, включая комплект нижнего белья от «Армани». И конечно, невдомек Горыновне было, что бабуся из соседнего подъезда выудит из мусорного бака окровавленную подушку, потому что бездомные коты, привлеченные характерным запахом, напрочь раздерут плотный полиэтилен, в который Косоротый упаковал негодную вещь. Раздерут так, что свалявшийся окровавленный пух будет комками разбросан около баков, как крошки, которые эти немецкие ребятишки, слинявшие от ведьмы, рассыпали по пути…
Совпадение групп крови – из остатков на цепочке и на подушке – еще ничего не доказывало, как и то, что мусорный бак находился во дворе дома, в котором проживала женщина (не Маргарита Волкова), попытавшаяся сбыть якобы украденную вещь. Но в Печерском ОВД, в отделе уголовного розыска нашелся опер, который эти два факта связал. Двойным морским узлом связал. Потому что сам принимал от заявителей-подростков телефон, чья флеш-карта хранила фотографии некоей женщины, позировавшей на фоне каких-то зарослей рядом с человеческими останками: головой, тремя (!) руками и фрагментами костей ног. Сим-карта телефона была зарегистрирована на человека, имевшего временную регистрацию в доме, рядом с которым в мусорном баке нашли подушку со следами крови, в квартире, собственником которой была женщина, чей словесный портрет, составленный со слов продавца ювелирной комиссионки, совпадал с приметами модели на жутких фотографиях. Вот такой дом, который построил Джек…
Но и это еще ничего не доказывало. Из миграционной службы сообщили, что регистрация закончилась два года назад и никто ее не возобновлял, а Росреестр утверждал, что квартира на момент действия этой регистрации принадлежала другому человеку. Тоже женщине, но другой. Место работы нынешней хозяйки квартиры, а по совместительству – внезапной обладательницы вещи, объявленной в розыск, смущало еще больше. Краевая академия МВД, медчасть, фельдшер. Ну и что, что вольнонаемная и в штате министерства не состоит? Это вам не хлебокомбинат, и за двенадцать лет стажа такими звездными знакомствами можно обрасти, не то что дело – сам под сукно ляжешь. Торопиться не стоило, тут я с ним согласен, и, хотя не мне его осуждать, в остальном он протупил, как первогодок-стажер…
Пока Горыновна щебетала и строила из себя целку (убедительно, кстати, даже я поверил), Баринов расслабился и подпустил ее к себе слишком близко. Она мигом нашпиговала его какой-то химией. Здоровый мужик завалился, как спиленное дерево. Он даже глазами вращать не мог. Косоротый вылез из шкафа, словно в несмешном анекдоте. Вдвоем они затащили Баринова в ванную. Руки-ноги перетянули хомутами. Еще уколы. Мент порозовел, но остался вялым, безвольным. Потом, сонно моргая, ровным голосом отвечая на вопросы Горыновны, Баринов изложил всю цепочку своих соображений и известные ему факты, включая запертое в столе заявление о находке телефона и изъятую из него флеш-карту с фотографиями, которая сейчас мирно лежит в кармане водительского солнцезащитного козырька в его машине, стоящей у подъезда, внизу…
Жуткое зрелище, скажу я вам, когда живого человека вот так выворачивают, наизнанку. Хуже только, когда ему язык режут, а он даже мычать не может. Ритка на шкаф забилась, уши ладонями закрыла непонятно зачем: Баринов захлебнулся кровью молча. В верхней квартире спустили воду в унитаз. Из вентиляции несло жареной картошкой. За стенкой кто-то пилил на скрипке и бодро бубнил телевизор. Я болтался на кухне и смотрел, как тает дымок от тлеющей сигареты в пепельнице. Закурить хотелось – спасу нет, и лезло непрошеное: а не с моей ли башкой Горыновна фотографировалась?
«Нет», – водит Баринов пальцем по запотевшему стеклу в окне. Из нашей троицы он один может оставлять хоть какие-то следы в том, реальном мире – сила, слабеющая с каждым днем, почти незаметная – и еще не забросил попытки вывести на чистую воду сладкую парочку упырей, угнездившихся в обычной многоэтажке посреди людского муравейника. Третий месяц рассыпает крошки, как этот, ну… (Гензель, дубина ты пропитая, Гензель! – Да, Гензель. Злая ты, Ритка.) Только вместо птичек по этим следочкам ползет Горыновна и методично все уничтожает: кровяной отпечаток пальца за зеркалом (Косоротый порезался во время бритья и не смыл одну-единственную каплю с края раковины); растертый в графитную пыльную надпись «нас убили» кусочек карандашного грифеля, закатившегося под туалетный столик в комнате Горыновны; патрон из обоймы табельного «Макарова», закатанного под шкаф (Косоротому нравится касаться оружия, разряжать и снаряжать обойму); крохотный бриллиант из Риткиного колечка, втертый в длинный свалявшийся ворс ковра на полу…
Конечно, она знает, что мы здесь.
Знает, что не можем уйти.
И когда она кладет в рот кусочек хлеба с паштетом из моей печени, или пережевывает ломтик копченого с пряностями языка Баринова, или втягивает аромат томящихся с овощами Риткиных мозгов, нарезанных и замороженных аккуратными ломтиками, – я вижу третью голову. Паскудную харю, искаженную мучительным сладострастием, восхитительным наслаждением; с опущенными веками, под которыми мраморно сверкают белки закатившихся глаз; а на раскрасневшихся щеках лежат длинные тени ресниц, и влажные губы подрагивают, удерживая во рту тончайшие оттенки послевкусия.
– Души вовсе не бессмертны, дорогие мои, – говорит она доверительно, и тень демонического блаженства постепенно покидает вполне обычное миловидное лицо под натиском глубокого внутреннего сияния, вобравшего в себя десятки жизней. Выскобленных до донышка.
До последней крошки…
«Антихристово семя», повесть, 2023 г.
Начиналось все как рассказ для авторского междусобойчика – бесплатной антологии «Маленькие и злые». Я написал пару страниц и понял, что в сроки не вытяну добротный текст – ни по фактологии, ни по стилизации: не хватит времени и знаний. Пришлось придумывать другой, похожий по стилистике, но иной по содержанию. Попроще.
Вернулся к повести в тяжелое для себя время, эмоционально тяжелое, но, как ни странно, загружая мозг трудной работой, мне оказалось проще справиться с личными негативными переживаниями.
«Когда мне плохо – я работаю», – говорит герой Стругацких в повести «За миллиард лет до конца света». Дельное средство, я проверил его на себе.
«Врастая кровью», повесть, 2019 г.
«А не спеть ли мне песню а-а-а любви…» – бормотал я вполголоса, набирая первые странички повести. Зачин банальный: четверо молодых людей – два парня, две девушки, – между которыми есть некоторые отношения и какие-то романтические привязанности, отправляются в глухой уголок дикой таежной природы. Есть предлог, есть настоящая причина. Есть движущие силы и вовлеченные персонажи. Идея была смутной, а основной конфликт можно было свести к формулировке: «Слепая любовь ведет к беде». Или, как замечательно и образно высказался один очень известный французский дворянин, живший в семнадцатом веке, «любовь – это такая игра, в которой выигравшему достается смерть».
Потом, как поется, «струна порвалась», сюжет начал тормозить, а вводить человека с пистолетом было уже нельзя; конфликт, изначально не сверкавший новизной в силу частого использования, утратил остроту; персонажи наотрез отказывались идти туда, куда им велит автор (это не писательская выдумка, поверьте, так действительно бывает, хотя и редко), а тем более что-то делать по указке, и в итоге мне пришлось опираться только на две неизменные вещи: автомобиль «Шевроле-Нива» и гладкоствольный карабин «Вепрь» на базе ручного пулемета Калашникова.
У меня нет однозначного толкования повести. «Попсового мотива» не получилось. Если попытаться охарактеризовать текст парой слов, то ничего лучше, чем «трагедия заблуждений», в голову не приходит. В целом – работа вполне для меня характерная: подробная, многословная, натуралистичная, с открытым финалом. Разбирая же частности, постфактум, кажется, что повесть слишком подробная, слишком натуралистичная, в ней много чего малоприятного, а финал похож на крышку саркофага четвертого блока Чернобыльской АЭС. Как бы там ни было – читатель решит. Читатель всегда решает…
Остается только добавить, что, если как автор я когда-нибудь вернусь на поля «безграничной любви», мне вряд ли удастся избавиться от привычки высматривать поблизости «беспредельное безумие».
«Что-то не отпускает никогда…», рассказ, 2008 г.
Наверное, лучшее из мною написанного. История о болезненных привязанностях и чувствах. И о Дороге. История с привидением.
«Прямо в темноту», рассказ, 2010 г.
Нет, это не история о мщении, как может показаться на первый взгляд, хотя месть и присутствует. Это рассказ о духовном насилии, зле, присущем человеческой природе, и свободе человеческого выбора. В том числе и свободе выбора Зла.
«Зов», рассказ, 2015 г.
Поклон творчеству «затворника из Провиденса». И в то же время это очень рассудочный рассказ, то есть я ставил перед собой вполне конкретную задачу: пересказать «Зов Ктулху» в мире людей, которые слыхом не слыхивали ни о Лавкрафте, ни о пантеоне Древних. Формальным толчком к написанию стала картинка, на которой изображена очень красивая женщина с полным ртом зеленых щупалец.
«Пока мир не рассыплется в прах…», рассказ, 2013 г.
Редкий автор хоррора не обращается к теме живых мертвецов и зомби-апокалипсиса. Задача и простая, и сложная: уж больно перепахано это поле, и не только в литературе. В этом рассказе мне захотелось сделать так, чтобы закон, по которому мертвое не покоится, а восстает на живое, был бы губителен для большинства, но вдруг оказался надеждой на жизнь для очень ограниченной группы людей; а еще – понять цену этой надежды.
«А за окном снежинки тают…», рассказ, 2015 г.
Если вы нашли под скамейкой на бульваре червонец, это не обязательно значит, что вы нашли удачу или что-то хорошее. Уличный волчонок Кит-Авторучка удачу не искал – выгрызал зубами, и в охотничьем азарте он со временем забыл, что в самые опасные капканы кладут особо лакомые для хищников приманки…
Излишне, наверное, добавлять, что, когда я писал этот рассказ, меня не оставляла песня «Странное рождество» группы «Агата Кристи». История о колдовстве, ведьме и антигерое…
«Тот, кто всегда ждет», рассказ, 2014 г.
Рассказ был написан для конкурса, проводимого писателем Борисом Левандовским на форумах своего сайта. Тема была – «мальчишеский хоррор». В сроки я не уложился, и в общем конкурсе рассказ не участвовал, хотя позже Борис написал свой отзыв. Пожалуй, это даже хорошо, что я не выдержал сроки, поскольку выиграл тогда другой замечательный автор, Александр Подольский с рассказом «Ненужные», в котором (как и в моем) речь шла о беспризорниках и детских кошмарах тех, кому изнанка жизни выпадает вместо оберегаемого детства в окружении любящих родных людей.
«Глубина 45», рассказ, 2021 г.
Любое художественное произведение на историческую тематику неизбежно вторгается в сферу заученного и привычного мифа просто потому, что содержит элементы вымысла и образы, в которые читатель либо поверит, либо нет.
Поверяются мифы тоже просто: знанием и самостоятельным мышлением. Поэтому, когда автор ступает на почву прошлого, особенно недавнего и значимого, ему стоит быть особенно осторожным, чтобы в угоду своему вымыслу или идее не искажать важные и знаковые факты прошедшего. И уважать память о людях, которые жили, боролись и умирали в те времена. Постараться понять их.
При всей очевидной развлекательности, динамичности и мифологичности «Глубины», я постарался не отступить от этих основных начал исторической прозы. Справился или нет – вы уже знаете: «Читатель решит. Читатель всегда решает».
«До последней крошки», рассказ, 2019 г.
Рассказ имеет под собой реальную основу, но за фабулой я создавал что-то отдаленно напоминающее сцену завтрака мистера Луи Сайфера и Гарри Ангела из романа Уильяма Хьортсберга «Сердце ангела», из которой должно стать понятно, что выражение «ест поедом» – не просто метафора. И если бы мне нравились эпиграфы, то к этому рассказу я выбрал бы строку Лукреция Кара: «Плотью живой он в живую могилу уходит».
Чикче (тельмуч.) – парнишка, иногда употребляется в значении несмышленыш, молокосос (
Олмон-па (тельмуч.) – отец.