Хиты Эль Кеннеди

Elle Kennedy

THE SUMMER GIRL

Печатается с разрешения литературных агентств

Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg.

Иллюстрация Варвары Железновой

© 2023. THE SUMMER GIRL by Elle Kennedy;

the moral rights of the author have been asserted

© Ю. Серегина, перевод на русский язык

© В. Железновой, иллюстрация на обложку

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Июль

– Я думаю, нам не стоит больше встречаться.

Проклятье.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Вот поэтому вечеринки должны быть под запретом. И я не шучу. Нам стоило бы вернуться во времена сухого закона, только запретить общественные мероприятия вместо алкоголя. Это единственный способ избежать подобного уровня смущения. Или скорее пассивного смущения, поскольку бросают даже не меня.

Этой чести удостаивается парень с глубоким, игривым голосом, который еще не осознал того факта, что его собеседница совершенно серьезна.

– Это что, какая-то странная прелюдия? Я вроде бы не улавливаю суть, ну ладно.

Голос девушки ровный, с нотками сухого юмора.

– Я говорю серьезно.

Она делает долгую паузу, в течение которой я размышляю, смогу ли смыться так, чтобы пара этого не заметила.

Не более чем в десяти футах^[1] от них, прислонившись к бревну, скрытому тенями, сижу я. Но сбежать по-тихому сложновато, потому что они выбрали наихудшее из возможных мест, как раз там, где пляжная трава редеет, а дюны превращаются в полосу утрамбованного песка. И с тех пор как началась процедура «бросания», мой разум в духе фильма «Миссия невыполнима» пытается придумать план отхода. Пара стоит лицом к темному океану, а это значит, что, если я попытаюсь вернуться на вечеринку пляжным маршрутом, они меня увидят. А если подкрадусь к ним сзади – меня услышат. Вы когда-нибудь пробовали бесшумно ходить по пляжной траве? С таким же успехом можно повесить себе на шею колокольчик.

Мой лучший выход – ждать и прятаться, пока все это не закончится. И разговор, и отношения. Ведь никто не хочет оказаться брошенным, да еще и на глазах у других людей, что раз в сто хуже. Поэтому я официально в ловушке. Взята в заложники светским этикетом.

Неудачное выбрано время уйти от костра и посмотреть на дурацкие звезды.

– Думаю, эти отношения исчерпали себя, – говорит та, что бросает.

Я не могу сказать, как они выглядят. Для меня они лишь тени. Высокая и еще одна, пониже. Мне кажется, у того, кто пониже ростом, длинные волосы – я замечаю тонкие пряди, что треплет ночной ветерок.

С другого конца пляжа доносится гул голосов, смех и слабая музыка в стиле хип-хоп, разносящаяся вдоль воды и вызывающая отчаянное желание вернуться на вечеринку. Я не знаю там ни одного человека, но не думаю, что когда-либо жаждала компании совершенно незнакомых людей больше, чем в этот момент. Вечеринка проходит в доме какого-то местного парня по имени Люк. Я должна была встретиться со своей подругой Джой, но та слилась в последнюю секунду. Я буквально вылезала из машины, когда пришло ее сообщение. В противном случае я бы просто осталась дома. Но мне подумалось, эй, я уже здесь. Можно пообщаться, познакомиться с кем-нибудь.

Мне следовало сразу же запрыгнуть обратно в машину и сбежать, пока у меня был шанс.

Парень наконец-то понимает, что это не шутка.

– Погоди, правда? Я думал, мы хорошо проводим время.

– Честно? В последнее время не то чтобы очень. – Ауч. Извини, приятель.

– Ой, не смотри на меня так. Я не имею в виду секс. Он всегда хорош. Но мы «друзья с привилегиями» уже почти год. Да, оно то вспыхивало, то гасло, но мне кажется, чем дольше мы это делаем, тем больше вероятность, что кто-то из нас влюбится в другого. Мы ведь оба с самого начала говорили, что не хотим ничего серьезного, помнишь?

– Да, помню.

Высокая тень поднимает руку и проводит ею по волосам. Со стороны кажется, будто он гладит крошечную кошечку, которая сидит у него на голове.

Я и правда ни черта не вижу отсюда.

– Я не заинтересована в том, чтобы вступать в отношения в ближайшее время, – добавляет она. – Мне не нужен парень.

Наступает пауза.

– А что насчет Уайета?

– А что с ним? Как я ему постоянно твержу, мы с ним просто друзья. И мне просто хочется немного побыть одной. – Она усмехается. – Послушай, мы оба знаем: у тебя не возникнет проблем с поиском новой подружки для перепиха, Тейт. А если хочешь большего, то и с этим тоже проблем не будет. Просто этой девушкой буду не я.

Двойной ауч.

Однако я ценю ее искренность. Она не теряет времени даром. Не водит парня за нос. То есть со стороны и правда кажется, будто это были отношения без обязательств, хотя на самом деле именно такие отношения труднее всего закончить. Дружить с человеком до секса и хотеть остаться друзьями после него… Что ж, довольно сложная ситуация для решения.

Меня раньше официально не бросали – для этого нужно было бы состоять в реальных отношениях, – но, если бы мне когда-нибудь пришлось выслушивать речь о расставании, я бы хотела, чтобы она звучала так. Быстро и по существу. Просто задуваем свечу, чтобы не осталось даже проблеска света. Все кончено. Двигаемся дальше.

Конечно, я говорю так сейчас. Но, учитывая, что я реву на тех рекламных роликах, где одинокая бабушка получает праздничную открытку от своих внуков, я бы, вероятно, упала в лужу слез у ног парня, который меня бросал, а затем немедленно отправилась бы лечиться от меланхолии в шикарный оздоровительный центр.

– Ладно. Все норм. – Он тоже усмехается, хотя и криво. – Тогда, думаю, на этом все.

– На этом все, – вторит она. – Мы еще друзья?

– Конечно. Мы знаем друг друга с тринадцати лет. Нам не нужно прекращать разговаривать только потому, что мы перестали трахаться.

– Ловлю тебя на слове, – предупреждает она.

Наконец, к счастью, о чудо! – они заканчивают. Взаимодействие завершается. Звук ее шлепанцев, удаляющихся по песку, слышен даже мне, когда девушка уходит, направляясь по пляжу к месту вечеринки.

Минус одна. Остался еще один.

К моему ужасу, парень подходит ближе к воде, где продолжает стоять как статуя, уставившись вдаль. Его новая поза обеспечивает мне лучший обзор, поскольку он чуть больше подсвечивается лунным светом. Он высокий. Мускулистый. Одет в шорты и футболку, хотя я не могу сказать, какого они цвета, потому что слишком темно. Думаю, у него могли бы быть светлые волосы. И у него классная задница. А я обычно не обращаю внимания на задницы – на самом деле, не думала, что я любительница задниц, – но эта действительно привлекает внимание.

Пока он стоит ко мне спиной, у меня появляется шанс улизнуть. Я медленно поднимаюсь на ноги и вытираю липкие руки о свои джинсовые шорты. Черт, я и не подозревала, насколько была взвинчена. Мои ладони потеют только перед первым поцелуем и особенно мучительной ситуацией. То есть перед каждым разговором с матерью. Следовательно, они постоянно влажные.

Делаю глубокий вдох, затем маленький шажок.

Меня охватывает облегчение, когда парень не поворачивается в мою сторону.

Да. Я вполне могу это сделать. Черт, мне нужно всего лишь добраться до той дюны в десяти футах отсюда. Если он заметит меня после этого, я смогу притвориться, будто пришла с другой стороны. Ой, извини! Просто прогуливалась, не заметила тебя!

Побег в пределах досягаемости. Я чувствую это. Так что, конечно, успеваю пройти около пяти футов, прежде чем мой телефон решает помешать моим усилиям, громко оповещая о входящем сообщении.

А потом еще об одном. И еще.

Парень испуганно оборачивается.

– Эй! – Его глубокий, подозрительный голос доносится до меня вместе с ночным ветерком. – Откуда, черт возьми, ты взялась?

Чувствую, как у меня горят щеки. Я благодарна, что сейчас слишком темно, и он не видит, как я покраснела.

– Мне жаль, – выпаливаю я. – Я, эм… – Мозг лихорадочно ищет подходящую причину моего присутствия. И терпит неудачу. – Я совсем ничего не слышала о вашем разрыве, клянусь.

Ох ты ж, черт. Гениально, Кассандра.

Слышу слабый смешок.

– Совсем ничего, да?

– Абсолютно. Серьезно, могу заверить тебя, что я определенно точно не сидела здесь и не слушала, как тебя бросают. – Мой рот вне контроля. Он главный. Он – капитан. Всегда, когда нервничаю, склонна болтать без остановки. – Как бы то ни было, ты хорошо справился. То есть не падал на колени, не цеплялся за ее ноги и не умолял не уходить. Так что я благодарна за это. Ты избавил нас обоих от еще большего смущения, понимаешь? Это почти как если бы ты знал, что я была поймана в ловушку вон за тем бревном.

– Поверь мне, если бы я знал, что ты сидишь там, я бы увеличил коэффициент грусти примерно на двести процентов. Пролил бы немного слез, может, проклял небеса и оплакал бы свое бедное разбитое сердце.

Он неторопливо подходит ближе, и, когда я получше рассматриваю его лицо, мое сердцебиение мгновенно учащается. Срань господня, он великолепен. О чем, черт возьми, думала эта девушка, позволяя ему уйти?

Я окидываю взглядом его классически красивые черты лица. Жаль, что я не могу разглядеть, какого цвета у него глаза, здесь по-прежнему слишком темно. Однако я была права насчет светлых волос, так что предполагаю, глаза у него тоже светлые. Синие. Может быть, зеленые. В этих шортах и слегка помятой футболке он выглядит как типичный пляжный парень.

– И зачем бы тебе это делать? – спрашиваю.

– Ну, знаешь, просто чтобы доставить тебе еще больше неудобств. В наказание за то, что ты подслушивала.

– Непреднамеренно.

– Все так говорят. – Его рот изгибается в озорной улыбке, которая, как мне кажется, может быть его обычным выражением лица. Он задумчиво наклоняет голову. – Но знаешь что, я оставлю это без внимания. Никогда не смог бы затаить обиду на симпатичную девчонку.

Мои щеки полыхают еще сильнее. О боже.

Он думает, я симпатичная?

Нет, я и правда выбирала сегодняшний наряд с единственной конечной целью – быть привлекательной. Короткие шорты, которые придают моим ногам обманчиво удлиненный вид, в сочетании с обтягивающей майкой. Она черная, ведь это единственный цвет, способный сделать мои сиськи меньше. Когда я одета во что-то светлое, они подпрыгивают, как два пляжных мячика, даже с очень поддерживающим бюстгальтером.

Однако я осознаю, что его взгляд ни разу не опустился на мою грудь. А если и так, то сделал он это так плавно и незаметно, что я и не увидела. Его глаза по-прежнему прикованы к моему лицу, и я на мгновение замолкаю. Я постоянно вижу привлекательных парней в Бостоне. Кампус моего колледжа практически кишит ими. Но что-то в этом парне заставляет мои коленки дрожать.

Прежде чем я успеваю придумать остроумный ответ на его замечание о симпатичной девчонке – или вообще какой-либо ответ, на самом деле, – мой телефон снова издает звук. Я опускаю взгляд. Очередное сообщение от Пейтон. За ним следует еще одно.

– Кто-то популярен, – поддразнивает он.

– Эм, да. То есть нет. Это просто моя подруга. – Я стискиваю зубы. – Она одна из тех раздражающих людей, которые отправляют по десять одиночных сообщений вместо одного абзаца, и они все продолжают выскакивать, а телефон звонит снова и снова, пока не захочется разбить его об голову этих бесячих людей. Я это ненавижу, а ты?

У него отвисает челюсть.

– Да, – говорит он с такой искренностью, что я не могу не улыбнуться. Он качает головой. – Я чертовски это ненавижу.

– Скажи?

Раздается последний звоночек, то есть в общей сложности я получила шесть сообщений от Пейтон.

Просматривая уведомления, я в очередной раз радуюсь тому, что нахожусь в темноте, поскольку уверена – мое лицо стало еще краснее.

Пейтон: Как проходит вечеринка?

Пейтон: Есть симпатичные парни?

Пейтон: С которыми можно пофлиртовать?

Пейтон: Пофоткай кандидатов!

Пейтон: Ох, как же я хочу быть частью этого процесса.

Пейтон: Жаль, что я не там!

Хотелось бы сказать, что Пейтон шутит. Увы, это не так. Моей главной целью прихода на сегодняшнюю вечеринку было найти достойного кандидата для летней интрижки.

Прошло много времени с тех пор, как я проводила целое лето в Авалон-Бэй, но я до сих пор помню, как на протяжении многих лет наблюдала за друзьями, которые с головой погружались в эти летние романы. Страстные, головокружительные, волнующие любовные интрижки, где двое не могут оторваться друг от друга и все кажется таким срочным и напряженным, ведь известно, что это лишь временно. Каждое мгновение драгоценно, потому что наступит сентябрь, и вы распрощаетесь. Я так завидовала этим девочкам, мечтая о собственной летней любви, но было трудно сосредоточиться на мальчиках и романтике, пока моя семья пребывала в постоянном смятении.

После того как мои родители развелись, когда мне было одиннадцать, мы с мамой продолжали приезжать на лето, по крайней мере, поначалу. У семьи Таннеров по материнской линии давняя история, связанная с Авалон-Бэй. У моих бабушки и дедушки есть домик на пляже в более богатой части города, и они ожидали, что мы будем ежегодно приезжать к ним в гости. Тогда мама и папа все еще притворялись ради меня. Однако, как только папа женился во второй раз, – все закончилось. Гнев и презрение мамы по отношению к нему стали достоянием общественности – как и его к ней, – что сделало возвращение в Авалон-Бэй неким упражнением в психологической войне.

К счастью, вскоре после этого мама снова вышла замуж и объявила, что мы больше не будем проводить лето в прибрежном городке Южной Каролины, где я родилась и выросла. Не могу сказать, что не испытала облегчения. Это означало, что, когда я все-таки приеду в гости, смогу спокойно повидаться с папой и повеселиться. Конечно, потом я вернулась бы в Бостон, где мама начала бы допрашивать меня и потребовала бы узнать каждое слово о ней, произнесенное отцом. Это было досадно и несправедливо, но все же лучше, чем оказаться запертой в одном городе с ними обоими.

– Ответишь ей?

Голос парня вырывает меня из мыслей.

– О. Нет. Позже.

Я поспешно засовываю телефон в задний карман. Если я думала, что слышать, как его бросают, было неприятно, то это ничто по сравнению с тем унижением, которое я испытала бы, если бы он увидел сообщение Пейтон.

Мгновение он наблюдает за мной.

– Я Тейт, – наконец произносит он.

Я колеблюсь.

– Кэсси.

– Ты приехала на лето?

Киваю.

– Живу у бабушки, у нее дом в южном конце залива. Но на самом деле я выросла в Авалон-Бэй.

– Правда?

– Ага. Я переехала в Бостон с мамой после развода родителей, но мой отец все еще живет здесь, так что я, по сути, стала девочкой на лето. Ну, может, неофициальной девочкой на лето, так как обычно я приезжаю сюда только на неделю или две каждый июль. За исключением того, что в этом году я остаюсь до окончания Дня труда^[2], так что, думаю, теперь я настоящая девочка на лето.

«Прекрати тараторить!» – приказываю я себе.

– Что насчет тебя? – спрашиваю я, в отчаянии пытаясь сместить фокус с себя и фразы «девочка на лето», которую использовала примерно четыре миллиона раз в одном предложении.

– Полная противоположность тебе. Я переехал в Бэй в начале средней школы. До этого мы жили в Джорджии. На острове Сент-Саймона. – Голос Тейта звучит немного мрачно. – Честно говоря, я завидую насчет Бостона. Мне вроде как хотелось бы, чтобы мы переехали в настоящий большой город, вместо того чтобы менять один пляжный городок на другой. Ты ходишь там в колледж?

– Да. Я учусь в Университете Брайар.

– Девушка из Лиги плюща, значит?

Мы идем нога в ногу, направляясь в сторону вечеринки. Это не запланировано, просто инстинктивно.

– Я перехожу в выпускной класс, – добавляю я.

– Круто. Что изучаешь?

– Английскую литературу. – Я с усмешкой оглядываюсь. – Знаю. Совершенно бесполезная фигня, если только я не хочу стать учителем.

– Ты хочешь быть учителем?

– Нет.

Он улыбается, и я замечаю, как в лунном свете мелькают ровные белые зубы. Его улыбка – само совершенство. Любая девушка просто потерялась бы в ней.

Я заставляю себя смотреть вперед, засовывая руки в карманы, пока мы идем.

– Знаешь, что меня бесит, Тейт?

– Что тебя бесит, Кэсси? – Я все еще чувствую, как он улыбается мне.

– Все говорят, когда учишься в колледже, находишь себя, верно? Но, судя по тому, что я видела, колледж – это просто куча дурацких вечеринок, ночных занятий и выслушивание какого-нибудь хвастливого бубнежа в лекционном зале. А ты тем временем сидишь и притворяешься, будто тебе понравилась занудная книга, которую поручили прочитать, когда на самом деле гораздо приятнее наблюдать, как закипает вода, чем читать большую часть классической литературы. Ну вот, я это сказала. Классика – отстой, ясно? А в колледже скучно.

Тейт усмехается.

– Может, ты ходишь не на те вечеринки.

Он прав. Так и есть. Ведь я ни разу в жизни не была на вечеринке, где бы так долго разговаривала с парнем, выглядевшим как Тейт.

По мере приближения к костру, путь для нас становится более освещенным. Музыка продолжает звучать – медленная песня в стиле регги – несколько пар обнимаются, двигаясь в страстном ритме. Толпа, похоже, полностью состоит из местных жителей. По крайней мере, если здесь и есть кто-то из загородного клуба, я их не узнаю. Летняя тусовка обычно не общается с людьми, живущими тут круглый год. Джой думает, что единственная причина, по которой ее пригласили сегодня вечером, заключалась в том, что этот парень – Люк, надеялся подцепить ее. «Эти местные парни получают удовольствие от соблазнения богатых девушек», – смеялась она ранее за ланчем.

Не то чтобы я знала об этом не понаслышке. Меня никогда не соблазнял кто-то местный. Да я и не считаю себя богатой девушкой, хотя полагаю, что так оно и есть. У моей семьи по материнской линии есть деньги. Достаточно денег. Но я всегда буду считать себя девушкой, выросшей на Сикамор-Уэй, в уютном домике в пригороде, недалеко от этой части залива.

В свете костра нам становится легче разглядеть друг друга, Тейт смотрит на конский хвост, который я тереблю, и издает стон.

– Ты рыжая, – словно обвиняет он, и его глаза сверкают. Они светло-голубые, как я и подозревала.

– Не приравнивай меня к рыжим, – протестую я. – Я медная.

– Ничего не значащая ерунда.

– Медная, – настаиваю я. Затем хватаюсь за свой конский хвост и прижимаю его ближе к его лицу. – Видишь? Темно-красные. Практически коричневые!

– Ммм-хмм. Продолжай повторять себе это, рыжик.

Тейт вдруг кажется рассеянным. Он смотрит куда-то сквозь костер, и мой взгляд следует за ним, останавливаясь на девушке с ярко-рыжими волосами. Вот это настоящий рыжий. В отличие от моего, медного, спасибо вам большое.

Рыжая болтает с двумя другими молодыми девушками, и все три потрясающе красивы. Блестящие волосы и хорошенькие личики. Откровенная одежда. И у них идеальные пляжные тела, которые вызывают у меня приступ неуверенности. Мне всегда было интересно, каково это – иметь нормальные пропорции. Это, наверное, потрясающе.

На мгновение выражение лица Тейта становится страдальческим, а затем он отводит взгляд от девушки.

На меня нисходит понимание.

– О боже мой. Это она? Кидальщица?

У него вырывается смешок.

– Она меня не кинула. И мы по-прежнему друзья, это не изменится. Она просто застала врасплох, вот и все. Обычно именно я заканчиваю подобные вещи.

– Хочешь, я пойду и поколочу ее за тебя? – предлагаю я.

Поджав губы, он оценивает мое телосложение. Во мне пять футов и три дюйма, и я довольно тощая. Стройная, если не считать огромную грудь. На самом деле, мои сиськи, вероятно, более эффективное оружие, чем кулаки.

– Не-а, – отвечает он, кривя губы. – Не думаю, что чувствую себя вправе быть ответственным за твою смерть.

– Как мило.

Он фыркает.

– Тейт! – зовет кто-то, и мы оба поворачиваемся на крик.

Рядом оказывается очень высокий парень с рыжеватой бородой, держащий в руках косяк. Он соблазнительно машет им перед Тейтом и выгибает бровь. Приглашение. Тейт кивает парню, показывая рукой, мол, он сейчас подойдет.

– Почему здесь так много рыжих? – требовательно спрашиваю я. – Это что, съезд?

– Это ты мне скажи. В конце концов, это твой народ.

Я рычу на него, а он просто снова смеется. Мне нравится звук его смеха.

– Хочешь, я тебя со всеми познакомлю? – предлагает Тейт.

Меня охватывает нерешительность. Я разрываюсь на части. С одной стороны, было бы забавно остаться и потусоваться. Но вижу, как рыжеволосая девушка наблюдает за нами со слегка озадаченным выражением на своем великолепном лице. Вообще-то, на нас смотрит много глаз. Я понимаю, что такой парень, как Тейт, постоянно привлекает к себе подобное внимание, и мне вдруг хочется, чтобы мы по-прежнему были окутаны тьмой пляжа, только он и я. Ненавижу быть в центре внимания. И представить себе не могу, сколько нервной болтовни я выдам при каждом новом человеке, которого встречу.

Поэтому я качаю головой и говорю:

– Вообще-то я уже ухожу. Нужно быть в другом месте.

Он ухмыляется.

– Ладно. Будь по-твоему, Мисс Популярность.

Едва ли. Единственное место, куда я отправлюсь, – это дом. Но, наверное, лучше позволить ему поверить, будто я порхаю с вечеринки на вечеринку пятничными вечерами, как какая-нибудь неуловимая светская бабочка. Пейтон одобрила бы этот план. Всегда заставляй их желать большего – вот девиз моей лучшей подруги.

– Ты здесь до сентября, говоришь?

– Ага, – беспечно отвечаю я.

– Круто. Тогда уверен, мы еще встретимся.

– Ага, возможно.

Дерьмо. Это прозвучало слишком уклончиво. Я должна была сказать что-нибудь застенчивое и кокетливое, типа «Надеюсь на это…», а потом попросить его номер телефона. Я мысленно бью себя, пытаясь найти способ исправить ошибку, но слишком поздно. Тейт уже неторопливо направляется к своим друзьям.

Если парень оглядывается, это хороший знак. Так всегда говорит Пейтон.

С трудом сглотнув, я смотрю на его удаляющуюся спину, на эти широкие шаги, оставляющие следы на песке.

А затем.

Он оглядывается.

Я вздыхаю с облегчением и неловко машу ему рукой, прежде чем отвернуться. Мое сердце учащенно бьется, когда я направляюсь по заросшей травой тропинке к дороге, где припарковала бабушкин «Лэнд Ровер». Достаю телефон из кармана как раз в тот момент, когда на экране загорается еще одно сообщение.

Пейтон: Ну что??? Есть счастливый победитель?

Я прикусываю губу и оглядываюсь в направлении вечеринки. Да.

Да, думаю, есть.

На следующее утро я застаю бабушку на кухне, она достает маффины из духовки. После ставит их на подставку для охлаждения на столешнице, рядом с тремя другими подносами.

– Доброе утро, дорогая. Выбирай свой яд, – щебечет бабушка, поглядывая на меня через плечо. – Есть банановые с орехами, с отрубями, с морковью, а с черникой только что испеклись, так что им нужно немного остыть.

Никаких сомнений – она не спала с семи утра и без остановки пекла нечто прекрасное. Для женщины за семьдесят она все еще удивительно бодра. Что забавно, ведь снаружи она кажется такой хрупкой. У нее стройное телосложение, нежные руки, кожа к старости истончилась, поэтому под ней всегда можно увидеть голубоватые вены.

И все же Лидия Таннер – это сила природы. Они с моим дедушкой Уолли управляли отелем в течение пятидесяти лет. Они купили участок на берегу моря за бесценок в конце шестидесятых, после того как дедушку ранили во Вьетнаме и демобилизовали из армии. Еще более диким является то, что они были моего возраста, когда построили «Маяк» с нуля. Я не могу представить, как можно построить отель, а затем управлять им в двадцать лет, особенно таким грандиозным, как «Маяк». И еще два года назад собственность на набережной была гордостью и отрадой моих бабушки и дедушки.

Но потом дедушка скончался, а отель был почти разрушен последним ураганом, опустошившим побережье. «Маяк» не первый раз становился жертвой шторма – такое случалось уже дважды, – но, в отличие от прошлого, на этот раз никто в семье не захотел его ремонтировать. Бабушка была слишком стара и устала, чтобы делать эту работу самой, особенно без дедушки Уолли, и я знаю, что втайне она была разочарована тем, что никто из ее детей не захотел взять на себя эту ответственность. Но моя мама и ее братья и сестры не были заинтересованы в спасении «Маяка», поэтому бабушка в конце концов приняла решение продать его. Не только отель, но и свой дом тоже.

Сделка по продаже дома закрывается через два месяца, а «Маяк» вновь откроет свои врата уже в сентябре под управлением нового владельца, вот почему мы вернулись. Бабушка хотела провести последнее лето в Авалон-Бэй, прежде чем переехать на север, чтобы быть поближе к своим детям и внукам.

– Как прошла вечеринка? – спрашивает она, усаживаясь на стул за кухонным столом.

– Нормально. – Я пожимаю плечами. – На самом деле, я там никого не знала.

– Кто ее организовывал?

– Какой-то парень по имени Люк. Он инструктор по парусному спорту в клубе. Там Джой познакомилась с ним. И кстати о Джой, она даже не появилась! Сначала зовет меня на вечеринку, а потом кидает. Я чувствовала себя так, будто явилась без приглашения.

Бабуля улыбается.

– Иногда так гораздо веселее. Идешь куда-нибудь, где тебя никто не знает… – Она выгибает тонкую бровь. – Это может быть весьма захватывающе – переосмыслить себя и сыграть роль на одну ночь.

Я морщусь.

– Пожалуйста, только не говори, что раньше вы с дедушкой встречались в барах отелей и притворялись другими людьми в какой-то странной ролевой игре, чтобы оживить брак.

– Ладно, дорогая. Не скажу.

Ее карие глаза искрятся озорством, придавая ей совсем юный вид. Забавно, что на публике бабушка выглядит такой элегантной и неприступной. Она всегда одевалась так, словно сошла с яхты, щеголяла в этих опрятных женственных нарядах, больше подходящих для шикарного Нантакета, чем для непринужденного Авалон-Бэй. Клянусь, у нее тысяча шарфов от Hermès. И все же, когда она в кругу семьи, ледяная внешность тает, и она становится самой теплой женщиной, которую вы когда-либо встречали. Мне нравится проводить с ней время. И она веселая. Иногда она ни с того ни с сего отпускает непристойную шутку за большим семейным ужином. Она произносит ее резко, со своим тонким южным акцентом, и это доводит нас всех до истерики. Моя мать терпеть это не может. С другой стороны, у нее нет чувства юмора. Никогда не было.

– У тебя появились какие-нибудь новые друзья? – подначивает бабуля.

– Нет. Но это ничего. Я увижусь с Джой, пока буду в городе, а Пейтон, возможно, приедет погостить на неделю или две в августе. – Я подхожу к противням и изучаю ассортимент маффинов. – Знаешь, я все еще жалею, что позволила тебе отговорить меня от поиска работы этим летом.

Бабушка отщипывает маленький кусочек от своего маффина с отрубями. Сколько я ее знаю, ее завтрак всегда состоял из маффина и чашки чая. Вероятно, именно так она поддерживала свою хорошую фигуру все эти годы.

– Кэсси, милая, если бы ты нашла работу, тогда ты бы не смогла завтракать со мной, не так ли?

– Хороший довод. – Я выбираю бананово-ореховый маффин и беру маленькую стеклянную тарелку из буфета, затем присоединяюсь к ней за столом. С моего маффина падает кусочек грецкого ореха, и я отправляю его в рот. – Итак, что мы сегодня делаем?

– Я подумала, мы могли бы съездить в город и осмотреть парочку новых магазинов, которые открылись? Леви Хартли взял на себя смелость обновить весь променад. Его строительная компания обошла все учреждения, пострадавшие от урагана, и привела их в порядок одно за другим. На днях я проходила мимо очень милого шляпного магазина, который была бы не прочь посетить.

Только бабушка Лидия захотела бы пойти в шляпный магазин. Единственная шляпа, которую я когда-либо носила, – это бейсболка университета Брайар, которую раздавали на инструктаже первокурсников, и то только потому, что нас заставили их надеть, дабы присягнуть на верность новому универу. Кажется, сейчас головной убор валяется где-то в глубине моего шкафа.

– Покупка шляп. Не могу дождаться.

Она тихо фыркает.

– Мне еще нужно найти подарок девочкам на день рождения, так что я бы не прочь заглянуть в парочку детских магазинов. О! Есть шанс, что мы сможем заскочить в отель? Я очень хочу посмотреть внутреннюю отделку.

– Как и я, – говорит бабуля, слегка хмуря брови. – Юная леди, которая купила его, Маккензи Кэбот, пообещала, что сохранит наши с твоим дедушкой намерения в отношении этого места, сохранит его очарование и характер. Она присылала мне чертежи обновлений, которые они планировали делать, вместе с фотографиями прогресса. Они и правда доказали ее стремление восстановить все как можно ближе к оригиналу. Но я не получала обновлений с начала июня.

Ее беспокойство очевидно. Я знаю, это самый большой страх бабушки – что «Маяк» станет совершенно неузнаваемым. Отель был ее наследием. Он пережил три урагана, дважды с любовью перестраивался бабушкой и дедушкой. Они вложили в него все, что у них было. Их кровь, пот и слезы. Их любовь. И меня немного раздражает, что ни один из их четверых детей даже не поборолся за то, чтобы сохранить это здание в кругу семьи.

Два моих дяди, Уилл и Макс, живут в Бостоне со своими женами, и у каждого из них по трое маленьких детей. Оба были совершенно непреклонны в том, что не собираются переезжать на юг, дабы ремонтировать отель, который им безразличен. У тети Жаклин и ее мужа Чарли дом в Коннектикуте, трое детей и нулевой интерес к тому, чтобы окунуться в индустрию гостеприимства. А еще есть мама, живущая в Бостоне, у которой все дни расписаны по минутам. Она занята тем, что направо и налево тратит деньги бывшего мужа, что сейчас происходит уже из чистой злобы, поскольку она вышла замуж богатой и независимой. Таннеры стоят миллионы. Но мой бывший отчим Стюарт совершил ошибку, попросив развода, а моя мать – жутко мелочная особа.

Я доедаю остатки своего маффина, а после вскакиваю со стула.

– Ладно, если мы собираемся в город, мне нужно переодеться во что-нибудь более презентабельное, – говорю я, указывая на свои потрепанные шорты и свободную футболку. – Я не могу пойти в этом за шляпами. – Я направляю острый взгляд на бабушкины безупречно отглаженные брюки-чинос, рубашку без рукавов и полосатый шелковый шарф. – Особенно с тобой. Боже мой, леди. Ты выглядишь так, словно собираешься на ланч с Кеннеди.

Она ухмыляется.

– Ты что, забыла мое самое важное жизненное правило, дорогая? Всегда выходи из дома одетым так, будто собираешься…

– …быть убитым, – заканчиваю я, закатывая глаза. – О, я помню.

Говорила же, бабушка иногда бывает мрачной. Но это хороший совет. На самом деле, я часто думаю об этом. Однажды я случайно вышла из общежития в неоново-оранжевых штанах, по которым давно плакала прачечная, а огромная дыра на промежности только усугубляла ситуацию. Когда я осознала это, у меня чуть не началась крапивница при мысли о том, что, если меня сегодня убьют, патологоанатом разденет меня на своем металлическом столе, и первое, что он увидит, будет дырка на моей промежности. Я стала бы единственным трупом в морге с румянцем на щеках.

Наверху я нахожу розовый сарафан и надеваю его, затем заплетаю волосы в косу. Когда я накручиваю резинку на конец косы, звонит телефон. Это Пейтон. Я не перезвонила ей, когда вернулась домой прошлой ночью, но отправила намеренно зашифрованное сообщение, которое, как я знала, сведет ее с ума.

– Кто он? – спрашивает она, когда я включаю громкую связь. – Расскажи мне все.

– Нечего рассказывать. – Я подхожу к туалетному столику и рассматриваю свой подбородок. Чувствую, как где-то под кожей появляется прыщ, но отражение говорит об обратном. – Я познакомилась с горячим парнем, отклонила его приглашение потусоваться с ним на вечеринке и вместо этого отправилась домой.

– Кассандра. – Пейтон в ужасе.

– Я знаю.

– Что, черт возьми, с тобой не так? Весь смысл вчерашнего похода был в том, чтобы встретиться с каким-нибудь парнем! И ты нашла его! Кстати, ты сказала, он горячий?

– Горячее я не видела, – издаю я стон.

– Тогда почему ты ушла? – Ее замешательство звучит скорее как обвинение.

– Я струсила, – признаюсь я. – Он был слишком пугающим! И ты бы видела девушек, с которыми он был, – идеальные, высокие, подтянутые богини. С идеально пропорциональными сиськами… в отличие от кое-кого.

– О боже мой, Кэсс. Прекрати. Ты знаешь, как я отношусь к тому, что ты себя принижаешь.

– Да-да, ты хочешь ударить меня по лицу. Но я ничего не могу с собой поделать. Серьезно, эти девушки были великолепны.

– И ты тоже, – раздается из динамика надтреснутый звук. – Ты знаешь, я реально ненавижу твою мать.

– Какое отношение к этому имеет моя мать? – фыркаю я.

– Ты что, издеваешься надо мной? Я была у тебя дома. Слышала, как она разговаривает с тобой. На днях я говорила об этом со своей мамой, и она сказала, что все это обидное дерьмо обязательно повлияет на твою самооценку.

– Почему ты говоришь со своей мамой обо мне? – спрашиваю я, и к горлу подступает смущение.

Иметь лучшую подругу, мать которой является клиническим психологом, иногда может быть настоящей занозой в заднице. Я знаю Пейтон с одиннадцати лет – мы познакомились вскоре после того, как с мамой переехали в Бостон, – и мать Пейтон постоянно копалась в моей душе, когда я была ребенком. Она всегда пыталась разговорить меня о разводе родителей, о том, что я из-за этого чувствовала, как на меня повлияла критика матери. Бла-бла-бла. Никакой психиатр не нужен, чтобы сказать мне, что существует прямая корреляция между моей неуверенностью в себе и словесными нападками моей матери. Или что она – разъяренная сука. Я слишком хорошо это знаю. В тех редких случаях, когда мы с папой говорили о ней, он признавал, что мама всегда переживала больше о себе любимой, чем о ком-то другом. И после развода стало только хуже, он будто вывернул ее наизнанку. Конечно, на пользу ей не пошло и то, что отец снова женился через полтора года, и теперь у него есть еще две дочки.

– Мама считает, нам нужно заставить замолчать твоего внутреннего критика. Он же ужасный голос твоей матери в твоей голове.

– Я все время затыкаю рот своему внутреннему критику. Лучик надежды, помнишь? – Ведь в то время, как жизненное правило моей бабули состояло в том, чтобы убедиться, что тебя убьют в твоем лучшем воскресном костюме, мое всегда гласило: нужно смотреть на все с положительной стороны. Находить луч надежды в любой ситуации, поскольку альтернатива – барахтание во тьме – неизбежно тебя уничтожит.

– Конечно, Маленькая Мисс Счастье, – насмешливо говорит Пейтон. – Всегда искать лучик надежды – как я могла забыть? – В ее голосе появляются нотки вызова. – Ладно, хорошо. Так скажи мне, где же лучик надежды в том, чтобы позволить красавцу ускользнуть?

Я обдумываю это.

– Он слишком горячий, – наконец отвечаю я.

В трубке раздается смех.

– Это как раз причина не дать ему ускользнуть. – Она издает громкий жужжащий звук. – Попробуй еще раз.

– Нет, это реально так, – настаиваю я. – Представь, что первый парень, с которым я пересплю, окажется таким сексуальным? Это испортит для меня всех будущих мужчин! Я буду ожидать, что каждый следующий будет твердой десяткой, и, когда никто не подойдет, я просто буду опустошена.

– С тобой невозможно. Ты хоть взяла его номер телефона?

– Нет, я же сказала, что убежала, как нервный болтливый кролик.

Она издает громкий, тяжелый вздох.

– Это неприемлемо, Кассандра Элиза.

– Мои глубочайшие извинения, Пейтон Мари.

– Если увидишь его снова, пригласишь на свидание, понятно? – Моя лучшая подруга перешла на тоталитарный режим. – Никакой болтовни. Никаких оправданий. Пообещай мне, что пригласишь его на свидание в следующий раз, когда увидишь.

– Обещаю, – говорю я беспечно, но только потому, что уверена, что никогда больше его не увижу.

Впрочем, сама виновата.

В тот момент, когда мы с бабушкой выходим на улицу пять минут спустя, я обнаруживаю, что на нашей подъездной дорожке стоит не кто иной, как Тейт.

Требуется секунда, чтобы понять, что симпатичная рыжеволосая девушка на крыльце – та самая, с вечеринки прошлой ночью. Она была права: в ее волосах больше меди, чем рыжины. Думаю, из-за костра тон казался светлее. Затем мой взгляд устремляется к ее груди, просто быстрый взгляд, дабы убедиться, что вчера я не погрузился в какую-то подростковую фантазию. Но нет, мне это не приснилось. Ее сиськи объективно потрясающие. Подайте на меня в суд за то, что я заметил это. Я мужчина. Я всегда замечаю отличные сиськи.

На ней короткий сарафан длиной до середины бедра, который контрастирует с накрашенными красным лаком ногтями на ногах, торчащими из босоножек на ремешках. И она смотрит на меня так, словно не совсем уверена, что делать с моим присутствием.

– Мистер Бартлетт, что привело вас сюда сегодня утром?

Мой взгляд перемещается на пожилую женщину рядом с Кэсси.

– Доброе утро, миссис Таннер.

Я выдаю непринужденную улыбку, которая, по словам моих друзей, могла бы обезоружить даже диктатора. Не то чтобы Лидия Таннер была диктатором. Она совершенно милая леди, судя по тому общению, которое у нас было, когда я присматривал за домом по соседству. Это мое четвертое лето, проведенное в роскошном доме Гила и Ширли Джексон на берегу моря. Я с нетерпением ждал этого несколько недель.

– Просто хотел заскочить и сообщить вам, что я снова присматриваю за домом Джексонов этим летом, – говорю я ей. – Так что, если увидите включенный свет в неурочное время или, знаете, красивых парней, разгуливающих обнаженными, не пугайтесь… и не стесняйтесь заглянуть на огонек. – Я подмигиваю.

Кэсси издает саркастический смешок.

– Кассандра, – упрекает Лидия. – Пусть мальчик думает, будто он нас очаровывает.

– Думает? – Я добродушно насмехаюсь. – Вы же знаете, что любите меня, миссис Таннер.

– Как я уже говорила тебе в прошлом году, можешь называть меня Лидией. Это моя внучка, Кассандра.

– Кэсси, – поправляет она.

– Вообще-то, мы встречались прошлым вечером, – сообщаю я Лидии. – Столкнулись друг с другом на вечеринке. Как дела, рыжик?

– Не называй меня так. – Кэсси сердито смотрит на меня.

Лидия поворачивается к своей внучке.

– Ну вот, дорогая. Мы только что обсуждали отсутствие у тебя друзей, и смотри, теперь у тебя будет друг прямо по соседству. И он уже дал тебе забавное прозвище! Это чудесно. – Она протягивает руку и похлопывает Кэсси по руке, словно успокаивая расстроенного щенка.

Щеки Кэсси краснеют.

– Ты хуже всех, – ворчит она на свою бабушку.

Посмеиваясь, Лидия спускается по ступенькам крыльца.

– Я пойду заведу машину.

– Она сказала это нарочно, просто чтобы смутить меня, – бормочет Кэсси. Она прищуривает глаза, глядя на меня. – У меня есть друзья.

Я невинно моргаю.

– Конечно, похоже на то.

– У меня есть друзья, – настаивает она, и из глубины ее горла вырывается рычание.

Я подавляю смех. Черт, она симпатичная. Типа до смешного милая. У меня слабость к цыпочкам с веснушками. И тем, кто краснеет, когда я им улыбаюсь.

– Значит, ты не хочешь быть моим другом? – спрашиваю я, с удивлением глядя на Кэсси.

– Дружба – это огромное обязательство. Наверное, нам лучше просто оставаться соседями. Но тебе повезло, ведь это означает, что мы можем делать много веселых соседских вещей. – Она замолкает. – Я не совсем уверена, что именно. Может, встать у двух окон, обращенных друг к другу, и использовать фонарики для отправки сообщений азбукой Морзе?

– Ты думаешь, соседи так поступают?

– Понятия не имею. Окно моего общежития выходит на кирпичную стену, так что никто не посылает мне никаких тайных сообщений, если не считать пьяного парня из студенческого братства, который вечно теряется по дороге на Греческий ряд^[3] и, спотыкаясь, кричит, что луна ненастоящая. И я не дружу ни с кем из соседей в мамином доме в Бостоне. Не то чтобы мы с тобой друзья. Я имею в виду, что даже не знаю тебя. Мы совершенно незнакомы. Хотя я видела, как тебя бросили, что было одинаково огорчительно для нас обоих, и такого рода совместное унижение приводит к вынужденной близости, которую никто никогда не должен испытывать. – Она обрывает себя. – Знаешь что? Я лучше пойду. Мы с бабушкой собираемся в город. Прощай, Тейт.

Мои губы дергаются в весьма непростой попытке подавить усмешку.

– Ага. Ладно. Увидимся позже, соседка.

Она фыркает, и на моем лице расплывается улыбка, пока я смотрю, как она уходит. Мой взгляд опускается, ненадолго задерживаясь на ее заднице. Черт возьми, отличные сиськи и отличная задница. Хотя она низенькая. Меня всегда тянуло к девушкам повыше. Во мне шесть футов и один дюйм, и я не хочу сломать себе шею, наклоняясь, чтобы поцеловать кого-нибудь. Рост Кэсси – пять футов и два или три дюйма, но что-то в развороте ее плеч и в том, как она ходит, придает ей больше статности. И она забавная. Немного странная. Но забавная. Я уже с нетерпением ждал следующих восьми недель в доме Джексонов. Жить по соседству с Кэсси этим летом – просто глазурь на и без того вкусном торте.

Белый «Рейндж Ровер» направляется к концу кольцевой подъездной дорожки, за рулем миссис Таннер. Я смотрю, как он исчезает, затем направляюсь к соседней двери. Поскольку дома́ на этом участке набережной расположены на склоне, между ними не так много пространства, по крайней мере, со стороны, выходящей на улицу, а это значит, что всегда можно увидеть своих соседей. К тому же высокое западное расположение равно захватывающий вид на Авалон-Бэй и непревзойденные закаты.

Дом Джексонов несколько раз пострадал во время последнего шторма, но Гил немедленно нанял подрядчика, чтобы привести его в порядок, и ландшафтного дизайнера – вывезти все упавшие деревья и мусор. Все, что осталось сейчас, – это покрытые мхом дубы и другие взрослые деревья, которые десятилетиями стояли здесь, оставаясь сильными и гордыми. Место полно очарования. Это поражает меня каждый раз, когда я здесь остаюсь.

Я прохожу между изящными белыми колоннами на крытое крыльцо и вхожу через парадную дверь. Внутри я долго осматриваю безукоризненно чистый главный этаж. Я всегда становлюсь параноиком, когда присматриваю за домом, боясь разбить что-нибудь бесценное или пролить пиво на их дорогие ковры. Захожу на кухню и направляюсь к самому длинному острову, который я когда-либо видел. Кончики пальцев скользят по гладкому дубу, выкрашенному в синий цвет моря. Экономка Мэри была здесь вчера, так что все чисто и без пыли. Запах лимона и сосны смешивается со знакомым соленым ароматом, доносящимся со стороны задних дверей. Первое, что я сделал, когда приехал сюда, – открыл все три комплекта французских дверей, расположенных во всю заднюю стену гостиной. Мое настроение всегда в тысячу раз улучшается, когда я чувствую запах океана.

Жужжит телефон, и я достаю его из кармана. Сообщение от мамы.

Мама: Устроился?

Я набираю быстрый ответ.

Я: Да. Распаковал вещи и готов к двум месяцам свободы. Вы, ребята, реально портили мне жизнь.

Мама: Ага, я уверена, вся эта домашняя еда была настоящей му́кой.

Я: Черт. Ладно. По этой части я буду скучать. Но Гил пополнил свой личный автопарк «Фонтанной молнией»^[4], так что это наверняка компенсирует всю жирную еду навынос, которую я собираюсь есть.

Мама: Я завезу немного замороженной лазаньи. Отравление жиром – это не шутка.

Я: Как поживают мои детки? Они скучают по мне?

Мама: Ну… Фадж только что вздремнул где-то четыре часа, а Полли съела жука. Так что я собираюсь сказать… нет?

Я: Не, звучит так, будто они пытаются преодолеть свою тоску по мне. Ты должна позволить им поспать в твоей постели, пока меня не будет, чтобы они не чувствовали себя одинокими.

Мама: Вот уж нет!

Я улыбаюсь в телефон. Мои родители – садисты, которые отказываются позволять нашим собакам спать в их постели. Никогда этого не пойму.

Я: Короче, мне пора идти. Я напишу завтра.

Мама: Люблю тебя.

Я: Я тоже тебя люблю.

Меня не волнует, если это делает меня самым большим неудачником на планете, но иногда я думаю, что моя мама – мой лучший друг. Положа руку на сердце, она самая крутая дамочка, которую я знаю. И я рассказываю ей почти все. То есть, конечно, подробности своей сексуальной жизни держу при себе, но есть очень мало того, о чем я не стал бы рассказывать маме. Папе тоже. На самом деле, я думаю, что и он мог бы быть моим лучшим другом.

Господи, может, я и правда неудачник.

Оставив телефон на стойке, я подхожу к застекленным дверям и выглядываю наружу. За каменным патио, грилем и открытым камином находится короткая деревянная лестница, ведущая на верхнюю террасу. За ней дорожка на нижнюю террасу, тянущаяся к длинному частному причалу Джексонов, оборудованному электрическим лодочным подъемником и крытой пристанью. Я сосредотачиваю свой взгляд на конце причала, любуясь двумя лодками, пришвартованными там в данный момент. Любимая яхта Гила, «Безупречность», пришвартована на пристани яхт-клуба, но свою высокоэффективную моторную лодку и спортивную яхту «Бостонский Китобой» он оставляет на сезон рядом с домом.

По мне пробегает дрожь, когда я таращусь на красно-белую моторную лодку. «Молния». Господи, я бы убил, чтобы выгулять ее, но она безумно дорогая, и мне даже в голову бы не пришло спросить Гила, могу ли я ею попользоваться.

Я серьезно завидую жизни этого мужика. Гил – застройщик, стоящий миллионы, он владеет несколькими объектами недвижимости по всему миру и практически целым флотом лодок. Следующие два месяца они с Ширли проведут в Новой Зеландии, где планируют добавить к своему портфолио еще один дом. И, зная Гила, еще одну парусную лодку. Везучие придурки. Их жизнь кажется мне чистым раем – кругосветное плавание, исследование новых мест…

В частности, плавание под парусом – вот что действительно заставляет мою кровь кипеть. Мне кажется, работы инструктором по парусному спорту в клубе на неполный рабочий день недостаточно. В течение многих лет я мечтал проводить на воде целый день, но это просто неосуществимо, особенно когда мне нужно работать в семейном бизнесе, на пристани Бартлеттов. Не поймите неправильно, это неплохая халтурка. И всегда удивительно видеть, сколько денег люди готовы потратить на свои лодки. Но все равно, я бы предпочел быть на яхте, чем передавать ключи от нее кому-то другому.

Поскольку у меня выходной и Гил разрешил мне воспользоваться «Китобоем» и «Морским котиком», я беру телефон с кухонного стола. Погода идеальная для дня на воде, и я просматриваю свои сообщения, пытаясь решить, кому из друзей написать.

Я почти уверен, что Дэнни, мой коллега-инструктор по клубу, сегодня работает.

Люк должен быть дома, но у меня такое чувство, что у него будет слишком сильное похмелье после вчерашней вечеринки. Когда я уходил около двух часов ночи, он все еще пил текилу с нашими подругами Стеф и Хайди.

Я бы попросил своего приятеля Уайета, нашего местного тату-мастера, но между нами какие-то странные отношения. Но не из-за меня. Я просто занимался своими делами, тусовался с Аланой то тут, то там, когда Уайет расстался со своей давней девушкой и внезапно решил, будто у него тоже есть чувства к Алане. Следующее, что я помню, – я в самом центре любовного треугольника, частью которого никогда не хотел быть, из-за женщины, которая на самом деле не хочет ни одного из нас.

Сначала я отправляю сообщение Люку, который отвечает, не стесняясь в выражениях.

Люк: Братан, у меня дичайшее похмелье. Если я войду в воду, меня стошнит прямо на твое уродливое лицо.

Следующим я пишу Эвану Хартли, хотя я почти уверен, что вчера вечером он сказал мне, что они со своим братом Купером сегодня будут на одной из своих строительных площадок. Я все равно отправляю ему сообщение, поскольку из близнецов именно он с большей вероятностью уклонится от своих обязанностей и отправится днем выпивать со мной на лодке.

Эван: Не могу. Мы слишком отстаем с этой дурацкой работой.

Черт. Думаю, сегодня я сам по себе.

Эван: Но позже пропустим по пивку с Дэнни. В Rip Tide. Около семи. Ты в деле?

Я быстро выдаю ответ.

Я: Идет. Увидимся там.

– Как ты думаешь, шестилетнему ребенку это понравилось бы? – Я держу в руках красную футболку с изображением фиолетового единорога, катающегося на доске для серфинга. – Чем увлекаются дети в наши дни? Я понятия не имею, что подходит по возрасту.

Смех бабули эхом разносится между нами.

– А я имею? Мне только что исполнилось семьдесят четыре, дорогая. Когда мне было шесть лет, по земле все еще бродили динозавры.

Я фыркаю.

– Семьдесят четыре – это еще не старость. И к тому же ты даже старой не выглядишь. – Я вешаю футболку обратно на вешалку. Мне кажется, цвета слишком яркие. Когда я видела девочек на Пасху, они обе были одеты в бледно-пастельные тона. Хм-м-м. Но это могло быть связано только с Пасхой. Я знаю, что моя мачеха Ния любит наряжать их по праздникам.

Когда я навещала их на прошлое Рождество, они были в одинаковых красных платьях и милых повязках из омелы на головах.

Ох. Это слишком сложно, что только подчеркивает, как мало я знаю своих сводных сестер. Но, полагаю, это неизбежно, раз уж их мать позаботилась о том, чтобы я проводила с ними как можно меньше времени. Черт, держу пари, если бы это зависело от нее, я бы даже не присоединилась к ним на праздновании дня рождения в следующем месяце. Бедная Ния. Вероятно, втайне она была в ярости, когда ее девочки-близнецы родились в мой день рождения. И, боже, какая ирония судьбы… новые дочери папы родились в тот же день, что и его старая, что фактически вычеркнуло меня из его жизни, и… «Лучик надежды!» – кричит голос в моей голове прежде, чем я погружаюсь еще глубже на дно.

Точно. Я делаю ровный вдох. Лучик надежды в том, чтобы разделить день рождения с моими сестрами… Одна вечеринка вместо двух. Консолидация – это всегда плюс.

– Я не знаю. – Мой взгляд еще раз скользит по вешалке с детской одеждой. – Может, вместо этого мы сможем сходить в магазин настольных игр? Тот, что рядом со смузи-баром?

Покупка подарка стала на удивление сложной задачей.

Мы с бабушкой выходим из магазина и попадаем в гнетущую июльскую жару. Я и забыла, как жарко здесь бывает летом. И в какой полный дурдом превращается главная улица. Но меня не беспокоят ни душный воздух, ни толпы людей. Авалон-Бэй – это не просто типичный пляжный городок с набережной, туристическими магазинами и ежегодным карнавалом. Это мой дом. Я родилась здесь. Все мои детские воспоминания связаны с этим городом. Я могла бы отсутствовать пятьдесят лет, и это чувство сопричастности, чего-то знакомого никуда бы не исчезло.

– Когда ты встречаешься с отцом? – спрашивает бабушка, пока мы идем по тротуару. Воздух такой горячий и влажный, что дорога под нашими ногами практически шипит от жары.

– В пятницу, – отвечаю я. – Я собираюсь пойти к ним на ужин. А потом, в субботу вечером, мы могли бы сводить девочек куда-нибудь. Может, на мини-гольф.

– Это будет весело. Он не смог увидеться с тобой в эти выходные?

Хотя в ее голосе нет осуждения, я не могу не встать на защиту папы.

– Девочкам предстояло посетить целую кучу вечеринок по случаю дня рождения. Думаю, весь их круг общения – это кучка июльских младенцев.

И он не смог отойти на часок или около того и пригласить тебя пообедать? Устроить ужин?

Неужели у девочек нет матери, которая могла бы присмотреть за ними какое-то время?

Разве им не пора ложиться спать в восемь часов?

Вот они, верные вопросы, которые она могла бы задать, но у бабушки больше такта, и она знает, что у меня сложные отношения с папой.

Честно говоря, я привыкла быть для него на втором плане. Вот уже много лет он прилагает все усилия, дабы избегать общения со мной наедине, если может, хватается за любую возможность, чтобы Ния и близнецы были рядом и служили буфером. Я уверена, отец знает, что я замечаю, но не отдает себе отчета в том, что делает, и я тоже. И потому эта недосказанность между нами все растет и растет. Гора слов, которые мне не высказать. Начиналось все как словесный холмик, но теперь это вершина полуправды гигантских масштабов. Переполненная эмоциями, пронизанная препятствиями. Маленькие обвинения, которые я никогда не произнесу вслух.

Почему ты не боролся за опекунство? Почему ты не хотел меня?

– Ты с нетерпением ждешь встречи с сестрами?

Я отгоняю мрачные мысли прочь и нацепляю солнечную улыбку для бабушки.

– Я всегда радуюсь встрече с близняшками. Они такие милые.

– Они по-прежнему бегло говорят по-французски? – с любопытством спрашивает она.

– Ага. Свободно владеют французским и английским языками. – Моя мачеха – гаитянка и выросла, говоря по-французски, поэтому была непреклонна в том, чтобы ее дети знали ее родной язык. Забавно наблюдать, как Роксана и Мони́к разговаривают по-французски. Иногда Рокси говорит по-французски, а Мо отвечает по-английски, или наоборот, что приводит к веселым односторонним разговорам. Я правда обожаю своих сестер. Жаль, что не могу проводить с ними больше времени.

Бабушка, кажется, замедляет шаг, поэтому я подстраиваюсь под ее походку.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Мы ходим по магазинам уже два часа. Не самое долгое время, но на улице сто градусов тепла^[5], а она одета в шелк с головы до ног. Я удивлена, что ее одежда не прилипла к телу. Я бы превратилась в потное месиво. Но бабуля всегда при параде, даже когда запекается на солнце.

– Жарковато, – признается она. Она снимает шарф с шеи и бледной рукой обмахивает обнаженную плоть. Солнце продолжает палить. На бабуле широкополая шляпа, но я без головного убора, несмотря на наш визит в шляпный магазин.

– Давай просто сходим в магазин настольных игр, а потом домой, – предлагаю я.

Она кивает.

– Хорошая идея.

Мы приближаемся к магазину смузи, когда в витрине появляется предательница. Джой стучит в окно и машет мне рукой. Она поднимает палец, давая понять, что придет через секунду.

– О, там Джой, – говорю я бабуле.

Я беру ее за руку и отхожу от тротуара, чтобы пропустить группу пешеходов. Поток людей просто нескончаемый, Авалон-Бэй на пике своей туристической привлекательности. Семьи, пары и группы шумных подростков уже заполонили улицы и пляж, а поскольку в конце набережной только что стартовал карнавал, в ближайшие недели здесь будет еще больше народу. Я очень скучала по этому месту.

Джой выходит из магазина, посасывая коктейль через соломинку. На ней белое мини-платье, подчеркивающее ее смуглую кожу, а также босоножки на танкетке и огромные солнцезащитные очки. Gucci, ее любимый дизайнер.

– Я так рада, что наткнулась на тебя, – щебечет она, ее карие глаза счастливо сияют. – Я буквально только что собиралась написать сообщение и узнать, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь сегодня вечером.

Я насмешливо смотрю на нее.

– Зачем? Чтобы ты снова могла меня кинуть?

Она покаянно стонет.

– Ах, знаю, я так сожалею о вчерашнем.

– Что, черт возьми, это было? Ты выкручиваешь мне руки, заставляя пойти на вечеринку к какому-то незнакомому парню, а потом даже не появляешься? – ворчу я.

– Мне жаль, – снова говорит она, но теперь ее тон более беззаботный, от ее сожаления не осталось и следа. Джой всегда была взбалмошной, она не тратит время на пресмыкательство. Как только она извиняется за какой-то грех, сразу же забывает о нем с молниеносной скоростью. – Я вышла из клуба и собиралась домой, переодеться для вечеринки, как и написала, но потом заехала на подъездную дорожку и обнаружила, что Исайя ждет меня на пороге.

Исайя – парень, с которым она встречалась с тех пор, как нам исполнилось шестнадцать. Однако, когда мы с ней разговаривали в последний раз, она поклялась, что покончила с ним.

Я разочарованно вздыхаю.

– Пожалуйста, не говори, что снова сошлась с ним.

– Нет-нет. Он просто принес коробку с вещами, которые я оставила у него дома. И там было несколько фотографий, которые я распечатала, так что мы начали просматривать их, и одно привело к другому, и – закройте уши, миссис Таннер, – мы трахнулись.

Бабуля разражается звонким смехом.

– Я тоже рада тебя видеть, Джой, – говорит бабушка, прежде чем слегка похлопать меня по руке. – Кэсси, почему бы мне не вернуться домой, а Джой заменит меня в качестве компаньонки по магазинам?

– Ты уверена? – Мой лоб морщится. – Ты в порядке, сможешь повести машину сама?

– Я привезла нас сюда, – напоминает она мне, одаривая тем самым взглядом с приподнятой бровью, который переводится как «не задавай вопросов старшим, дорогая».

Я все равно расспрашиваю ее.

– Да, но ты сказала, что чувствуешь жар. Что, если у тебя солнечный удар…

– Со мной все будет в порядке. Идите. Веселитесь, девочки. Похоже, вам есть о чем поболтать. – Сверкнув глазами, бабушка оставляет нас одних. Я смотрю ей вслед – ее сильная походка и прямые плечи прогоняют мои опасения. Иногда трудно вспомнить, какая она крутая, когда кажется, будто малейший ветерок может сбить ее с ног.

– Итак, что мы покупаем? – спрашивает Джой.

– Я хотела заскочить в магазин настольных игр, купить что-нибудь на день рождения Рокси и Мо.

– Вау, Ния позволяет тебе увидеть свое драгоценное потомство в их особый день?

– Будь милой.

– Нет уж, это твоя работа. Ты у нас милашка. Я бешеная стерва в этой дружеской связке, помнишь? Вот почему мы хорошая команда.

Нужно отдать ей должное, это интересная дружба. С Пейтон я познакомилась, когда переехала в Бостон, а Джой знаю с тех пор, как нам было по пять лет. Она тоже была девочкой на лето, ее семья каждый год приезжала с Манхэттена, чтобы провести июнь – август в Авалон-Бэй. В детстве мы были неразлучны, но в конце концов отдалились друг от друга и не воссоединялись до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать, и я не приехала к отцу на несколько недель. Моим сестрам на тот момент едва исполнилось два года, так что у папы было полно дел и очень мало времени для меня. В итоге я провела большую часть каникул, тусуясь у бассейна загородного клуба, где однажды утром столкнулась с Джой, и наша дружба возобновилась.

– Да? И где же был мой товарищ по команде вчера? – требовательно спрашиваю я. – Все еще не могу поверить, что ты кинула меня. Я не знала там ни одного человека. – Что неудивительно, учитывая, что я, вероятно, могла бы пересчитать по пальцам одной руки количество местных, которых знаю по именам.

Приезжающие на лето обычно не общаются с местными. Они вращаются в разных кругах, проводя большую часть своего времени на дорогих семейных яхтах или в загородном клубе, где я, как ожидается, проторчу почти все это лето. В будущем я вижу, как буду много валяться в шезлонгах и разглядывать всех этих горячих, опрятных парней.

Не поймите меня неправильно, я не из тех богачек, что отказываются работать. Я работала неполный рабочий день с шестнадцати лет и только что провела последние три года в колледже, работая бариста. Моя трудовая этика унаследована исключительно от отца. Папа, который не происходил из неприлично богатой семьи, как мама, всегда вдалбливал мне в голову важность хорошей, честной работы. Бабушка, однако, отказывается позволять мне устроиться на работу, пока я этим летом буду в Авалон-Бэй. Она решила навязать мне ежедневное качественное времяпрепровождение. Хотя я, конечно, не жалуюсь. Больше всего я предпочитаю компанию бабули.

– Я слышала, вечеринка удалась, – говорит Джой, пока мы шагаем нога в ногу. Она потягивает свой коктейль. – Парень, который пригласил меня… Люк? Он прислал СМС с вопросом, почему я не пришла. Бедный мальчик был опустошен. – Она улыбается. – Я бы точно с ним переспала. Он милый. Но этот чертов Исайя. Я просто не могу держаться подальше от этого засранца.

– Это реальная проблема, – торжественно соглашаюсь я.

– Ты вообще ни с кем не разговаривала? – настаивает она. – Даже с печально известными близнецами Хартли? Кажется, один из них был там.

Ладно, имена этих местных я знаю. И почти уверена, что все, как местные, так и приезжающие на лето, слышали о Хартли. Два греховно горячих близнеца, которые раньше поднимали шум по всему городу. В те дни ходили слухи об украденной козе, угнанной полицейской машине и увеселительной прогулке вокруг залива, которая закончилась тем, что один из близнецов попал в больницу с сотрясением мозга. Но это звучит слишком нелепо, чтобы быть правдой. Рассказы об их многочисленных связях, особенно с девушками из Гарнетского колледжа, которые приезжают сюда каждый сентябрь… Ну, этим слухам я склонна верить.

– Я их не видела, – говорю я, копаясь в памяти. Я смутно помню высокого чувака с темными волосами и татуировками, но, на самом деле, это мог быть кто угодно. – Но я все же поговорила с одним парнем.

– Ах! Да! Моя девочка. С кем?

– С Тейтом. – Я пытаюсь вспомнить, как бабушка назвала его сегодня утром. Мистер… – Бартлеттом. С Тейтом Бартлеттом?

У Джой отвисает челюсть.

– Реально? О, я знаю о нем все.

– Правда?

Я удивлена. Как я уже сказала, если не считать случайных опасных свиданий, «летние» и «местные» не слишком уж социально совместимы.

– О да, прошлым летом он переспал с моей сестрой.

– Нет! Да иди ты! С Луизой?

Хоть убейте, я не могу представить, чтобы старшая сестра Джой переспала с кем-нибудь, не говоря уже о Тейте.

Луиза настолько чопорна и благопристойна, насколько это возможно. Я всегда предполагала, что она ждала замужества.

– А что же насчет ее пояса верности?

Подруга фыркает.

– Кое-кто нашел к нему ключ, и его имя Тейт Бартлетт. Он инструктор в яхт-клубе, как и тот парень, Люк. Они друзья.

Я все еще не могу уложить в голове Луизу и Тейта.

– Как это вообще произошло? Он и Луиза.

– В прошлом году она решила немного порисковать. Помнишь, у нее был ужасный период превращения в платиновую блондинку? Я отправила тебе сообщение с фоткой.

Я серьезно киваю.

– Выглядело не очень хорошо.

– Вот уж точно. – Джой крутит соломинку для смузи пальцами. – Короче, они встретились в клубе, он пригласил ее на свидание, и они замутили. По-моему, добрались только до третьей базы. Потому что, знаешь ли, это моя сестра. Но мне сказали, что он реальный плейбой.

Едва ли я в шоке. Парни, которые выглядят так хорошо, обычно сами выбирают себе женщин.

Однако слух о том, что он игрок, несколько притупляет блеск Тейта.

– Значит, у него репутация подлеца?

– На самом деле, все наоборот. Мол, этот парень привлекает больше, чем знаменитость, но ты не услышишь о нем ни одного плохого слова. У всех, кто его знает или был с ним, загораются глаза, когда ты заговариваешь о нем. Начинают разглагольствовать о том, какой он милый и замечательный. И, само собой, великолепен в постели.

– Само собой, – эхом отзываюсь я, закатывая глаза. В глубине души я испытываю некоторое облегчение, услышав, что у него нет сомнительной репутации.

– Как вы с ним познакомились? О чем говорили? – Она берет меня под руку. – Мне нужны все подробности.

Следующий час мы проводим в городе, где я выбираю подарки девочкам на день рождения. Я понимаю, что мне придется обратиться за советом к папе, а это похоже на поражение. Джой высаживает меня у дома, и мы планируем вернуться на променад позже, чтобы послушать живую музыку. Она уходит, пообещав, что заедет за мной в восемь и на этот раз абсолютно, на сто процентов, не бросит меня.

Провожу остаток дня дома, читая у бассейна и переписываясь с Пейтон, затем ужинаю с бабушкой на задней террасе с видом на тихий залив. Я предлагаю потом поиграть с ней в карты, но она хочет лечь пораньше, поэтому мы расстаемся наверху лестницы, бабушка направляется в свою комнату, а я ныряю в свою.

Я всегда останавливаюсь в одной и той же комнате, когда приезжаю в гости. Просторная спальня с деревянным полом оформлена в белых и желтых тонах и имеет собственную ванную комнату и большое эркерное окно со встроенной скамьей для чтения. Помимо антикварного письменного стола и шкафа, основным предметом мебели является огромная кровать с четырьмя столбиками, на которую я бросаю свой телефон.

Мне нужно принять душ, вымыть голову и найти что-нибудь симпатичное, чтобы надеть в город сегодня вечером. Операция «Интрижка», возможно, прошлой ночью и натолкнулась на препятствие, но если я серьезно настроена завести себе страстный летний роман – а так и есть, – то пришло время привести этот план в действие.

В идеале закрутить интрижку можно было бы с моим невероятно горячим и, по-видимому, очень открытым для перепихонов соседом, но у меня уже было две возможности сделать шаг или, по крайней мере, попросить его номер телефона, и оба раза я их упустила. Поэтому класть все яйца в корзину Тейта, вероятно, неразумно. Мне нужно быть открытой для встреч с другими парнями. Расширить кругозор своих увлечений.

И лучшего времени для начала, чем сегодняшний вечер, просто нет.

Я снимаю резинку и начинаю расплетать косу, направляясь к окну, чтобы предварительно задернуть занавески перед тем, как идти в душ.

И застываю на месте. Мои пальцы замирают, наполовину распущенная коса забыта.

Из моего окна хорошо виден соседний дом.

И соседское окно. То, что обращено к моему. И поскольку два дома разделены всего лишь парой ярдов^[6], а на боковой тропинке, проходящей между домами, нет деревьев, мне открывается ясный, беспрепятственный, идеальный, великолепный вид на Тейта, раздевающегося в спальне напротив.

У меня перехватывает дыхание.

Он стоит спиной ко мне, и я практически пускаю слюни, наблюдая, как перекатываются жилистые мышцы его спины, когда он отбрасывает футболку в сторону. У него широкие плечи, хорошо сложенные руки. Он тянется к поясу своих шорт.

Они падают на пол, и я едва не давлюсь собственным языком. Твою мать. Я знала, что у него классная задница, но видеть ее во всей обнаженной красе – это… у меня нет слов. Я не могу оторвать от него глаз. Чувствую себя законченной извращенкой и знаю, что, если бы ситуация была обратной, и он бы из своего окна наблюдал за тем, как переодеваюсь я, в полицию уже поступил бы звоночек. Но я застываю на месте, не в силах отвести взгляд.

Отвернись, Кассандра. Отвернись.

Прекрати.

Во рту просто пустыня. У него потрясающее тело. Твердые очертания, стройные мышцы и длинные загорелые конечности – все это соединяется вместе, образуя один возмутительно сексуальный образец мужчины. Тяжело дышу. Сердце бешено колотится. Тейт проводит одной рукой по волосам, которые кажутся немного растрепанными ветром, блуждает по комнате, будто в поисках чего-то. Совершенно голый. Совершенно не обращающий внимания на то, что его соседка пялится на него.

Затем он поворачивается к окну. И рассеянность исчезает.

Он заметно вздрагивает, когда наши взгляды встречаются. Морщит лоб. Губы приоткрываются, совсем чуть-чуть. Я успеваю мельком увидеть это зрелище во весь рост, прежде чем резко развернуться на каблуках и отскочить от окна. Мой пульс официально на грани остановки сердца. Он поймал мой взгляд. Что, черт возьми, мне теперь делать? Что, если он донесет на меня или расскажет моей бабушке…

Экран моего телефона загорается.

– О боже мой, – стону я вслух.

Я едва могу дойти до кровати, настолько слабыми кажутся мои ноги. Рука дрожит, когда я тянусь к телефону. Хватаю его и ныряю в ванную, как можно дальше от этого проклятого окна.

На экране высвечивается, как кто-то пытается отправить мне сообщение.

Тейт Б.

Дрожащим пальцем я нажимаю «Принять», и появляется текст:

«Думаю, нам стоит поговорить об этом. Тейт».

Под сообщением указан его номер телефона.

Я в ужасе. Но также не настолько глупа, чтобы думать, будто мы можем замять это дело и притвориться, что я не наблюдала за тем, как он раздевался. И хотя обычно я отношусь к тому типу людей, которые с криком убегают от любых столкновений, с этим нужно разобраться как можно скорее. В противном случае нас ждет долгое, неловкое лето.

Я нажимаю на номер Тейта, чтобы открыть новую ветку сообщений.

Я: Мне ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. Клянусь, я не шпионила за тобой. Я просто стояла у своего окна, когда ты прошел мимо и начал раздеваться.

Тейт: Ага. Уверен, именно так все и было.

Я: Это правда! Я видела тебя обнаженным не более трех секунд.

Раздается короткий клик.

Тейт: Тебе понравилось шоу?

Я: Фу. Нет.

Фу, нет?

Что, черт возьми, со мной не так? Вот почему я одинока. Со мной пытаются заигрывать, а я отвечаю «фу, нет». Очевидно, у меня проблемы.

Я: То есть я почти ничего не видела.

Тейт: Вернись к окну.

Мой пульс снова учащается.

Я: Нет.

Тейт: Просто вернись. Я обещаю, что не буду стоять, положив руку на свой член, или делать что-то жуткое.

Я настороженно выхожу из ванной. Как и было обещано, Тейт не ведет себя жутко. Он стоит у окна, обернув полотенце вокруг талии, с телефоном в руке. Заметив меня, он нахально улыбается и поднимает другую руку. У него в руках фонарик.

Я прищуриваю глаза, что побуждает его начать печатать одной рукой.

Тейт: Как азбукой Морзе обозначается «вуайерист»?

Я: Боже мой, прекрати. Я и так достаточно смущена.

Мне приходит в голову, что вместо того, чтобы переписываться, мы могли бы просто открыть наши окна и поговорить. С другой стороны, звук распространяется по воде, и я не хочу, чтобы моя бабушка слышала хоть секунду этого разговора.

Тейт: Смотри. Кэсси. Я буду честен. Ты видела мою задницу. Я думаю, будет справедливо, если я увижу твою.

Я возмущенно вскрикиваю. Он этого не слышит, но, должно быть, знает, что я издала какой-то возмущенный звук, потому что широко улыбается.

Я: Абсолютно точно нет.

Тейт: Даже одну половинку?

Я: Нет!

Тейт: Хорошо. Ты жестко торгуешься. Я соглашусь на твои сиськи.

Я знаю, что он шутит. И думаю, если бы кто-нибудь другой сказал мне это, он бы показался мне полным извращенцем. Но есть что-то такое в приятной внешности этого парня и его ослепительной улыбке. Ни одна его часть не излучает извращенных флюидов.

И все же я не могу вознаградить его за подобные разговоры. Не хочу создавать прецедент или что-то в этом роде. Поэтому я подхожу к окну, набирая последнее сообщение.

Я: Тебе просто придется задействовать свое воображение.

И задергиваю шторы.

Мой отец звонит, когда я направляюсь на встречу с парнями в Rip Tide. Включается блютус, и я быстро отвечаю:

– Привет, пап, как дела?

Поскольку у меня опущен верх джипа, я сбавляю газ и еду медленнее, чтобы ветер не заглушал его голос.

– Эй, сынуля, сможешь мне завтра помочь?

Я не могу удержаться и закатываю глаза. Мне двадцать три, а он все еще называет меня ребенком. Между тем если кто и является ребенком, так это сам Гэвин Бартлетт. Мой папа, по сути, мальчик-переросток, настолько полный энергии и жизни, что, честно говоря, иногда это просто ошеломляет. Он был большой бейсбольной звездой в Джорджии, так что я вырос, слыша от всех на острове, каким потрясающим был мой отец. Потом мы переехали в Авалон-Бэй, место, где он не знал ни души, и через год весь залив тоже пел ему дифирамбы. Где бы он ни оказался, люди любят его. Он один из тех универсально хороших парней, которые всем нравятся. В нем нет ни капли высокомерия. Всегда ставит свою семью на первое место. Он скромный. Веселый. И если не считать его ворчания, когда я был подростком, по поводу того, что мне неинтересно идти по его спортивным стопам, он вполне себе замечательный отец. К счастью, наша общая любовь к воде компенсировала мое отсутствие интереса к бейсболу, так что нам еще есть о чем поговорить.

– Зависит от обстоятельств, – говорю я ему, поскольку знаю, что лучше слепо не соглашаться на одолжения. – Что случилось?

– Ты сможешь прийти на работу завтра утром на пару часов? Я хочу отвезти твою маму в бухту морских звезд.

– По какому случаю?

– А обязательно должен быть повод? Мужчина не может взять свою жену на спонтанный воскресный пикник? Это романтично!

– Чувак. Я не хочу думать о том, как мои родители целуются на романтическом пикнике, пожалуйста.

– Целуются? Мы идем как минимум на третью базу, дорогой сынуля.

Я издаю громкий рвотный звук, в основном для него. По правде говоря, в этом мире есть вещи и похуже, чем иметь родителей, которые все еще безумно любят друг друга после двадцати пяти лет брака.

Я один из редких членов моей группы друзей, чья семья полностью, до отвращения нормальная. Я единственный ребенок в семье, так что мне никогда не приходилось сталкиваться ни с каким дерьмом, связанным с соперничеством между братьями и сестрами. Мама любит возиться в саду, а папа до сих пор играет в бейсбол в мужской лиге города. Когда люди спрашивают меня, почему я такой уравновешенный и ко всему отношусь спокойно, я говорю, что это из-за того, что я не сталкивался с особыми трудностями в своей жизни. Самым близким к потрясению, которое мы пережили как семья, был короткий трудный период во время переезда из Сент-Саймона в Авалон-Бэй. Стресс, связанный с переездом, в сочетании с тем, что папа сменил профессию, вызвал небольшие ссоры между моими родителями, легкие трения в доме. Но и это потом прошло.

Наверное, мне повезло.

– Конечно, я могу это сделать, – смягчаюсь я. Как бы мне ни претила мысль о том, что завтра придется работать на двух работах – утром в автосалоне, а днем в яхт-клубе, – я знаю, что маме понравился бы пикник в бухте морских звезд. И я один из тех придурков, которым нравится делать счастливыми своих родителей.

– Спасибо, сынуля. Я у тебя в долгу. Да, и следи, когда явится мужчина по имени Альфред. Или Альберт? Не могу вспомнить. В любом случае он придет около девяти, чтобы посмотреть на пятидесятифутовую «Бенето»^[7], которую только что привез Сэм Пауэлл.

– Что? Сэм продает «Бенето»? – спрашиваю я в смятении.

– Уже продал. Мы заключили сделку в пятницу.

– Черт, правда? Разве он не сделал ремонт в 2019 году? И потратил кучу денег на ту новую палубу из тикового дерева, нет?

– Вот почему он продает сейчас – ремонт повысил стоимость. Сейчас самое время продавать.

– Но Сэм любит эту лодку.

– Своего ребенка любит больше. И она поступила в Гарвард. Надо же как-то оплачивать обучение в Лиге плюща, верно?

– Жесть.

Мы болтаем еще несколько минут, а затем я вешаю трубку. Когда я поворачиваю налево на главную дорогу, ведущую в центр города, мои мысли все еще о Сэме Пауэлле, расстающемся со своей любимой парусной лодкой. Чувак, я никогда не хотел бы оказаться в положении, когда мне придется выбирать между ребенком и яхтой. Не то чтобы у меня на данный момент есть хоть что-то из этого, но моя цель состоит в том, чтобы, по крайней мере, начать работать над обеспечением последнего. Вероятно, я мог бы купить подержанную сорокафутовую «Бристоль», может, даже «Бенето Оушенис» в ближайшие пару лет, если мне удастся сэкономить больше денег.

После этого, что ж, в идеале я бы отправился на ней в кругосветное плавание, хотя это скорее мечта, чем цель. Причем несбыточная мечта, ведь я ни за что не смогу просто так сваливать на месяцы. Папа уже все распланировал: он хочет пораньше уйти на пенсию, и, как только он это сделает, я возглавлю «Пристани Бартлетта», буду продавать другим людям лодки их мечты, а не плавать на своей собственной. И хотя я не могу отрицать, что дилерский центр приносит серьезную прибыль, управлять им не было мечтой всей моей жизни.

Главная улица уже забита машинами, свободного места не найти. В конце концов мне приходится заехать на одну из гравийных парковок, прилегающих к пляжу, и проехать полмили до Rip Tide, где я нахожу своих друзей, собравшихся вокруг высокого столика рядом со сценой. Наш приятель Джорди и его регги-группа играют здесь почти все выходные, но сегодня их нет. На их месте – металл-группа с вокалистом, который пронзительно воет неразборчивые тексты, пока я бочком подхожу к парням.

Купер, одетый в черную футболку и рваные джинсы, потягивает пиво и морщится от жутких звуков, доносящихся со сцены. Его вторую половину нигде не видно, и под этим я подразумеваю его близнеца. Маккензи – его лучшая половина, девушка, которая за последний год заставила Купера улыбнуться больше раз, чем за все годы, что я его знаю, вместе взятые. И улыбнуться искренне, а не выдать самодовольную усмешку, которыми он обычно сверкал, после чего мы непременно оказывались в заднице.

Чейз стоит рядом с Купом, поглощенный своим телефоном, в то время как Дэнни слушает группу со страдальческим выражением лица.

– Эти ребята ужасны, – говорю я, гадая, кто, черт возьми, решил их нанять. Теперь певец издает странные дыхательные звуки, в то время как два гитариста шепчут что-то в свои микрофоны. – Чего они там шепчут?

– Он что, говорит: «У меня череп рыдает»? – требовательно спрашивает Купер, наморщив лоб.

– Нет. «Моя душа страдает», – говорит ему Дэнни.

– И то, и другое, – говорит Чейз, не отрываясь от телефона. – «Мой череп рыдает» или «моя душа страдает» – это тексты песен.

– Глубоко, – сухо говорю я, и мой собственный череп чуть не плачет от облегчения, когда песня – если ее можно так назвать – заканчивается, и певец – если его можно так назвать – объявляет десятиминутный перерыв.

– Ох, черт, слава богу, – выдыхает Дэнни.

Боковым зрением я замечаю размытую фигуру официантки и оборачиваюсь, чтобы подать ей знак, прежде чем она успеет исчезнуть.

– Бекка, – зову я, потому что в этом городе все друг друга знают.

– Тейт! Привет! Что я могу тебе предложить?

– Могу я заказать «Хорошего мальчика»? – спрашиваю я, называя одно из наших местных сортов пива.

– Поняла. «Хороший мальчик» для хорошего мальчика. – Она подмигивает и поспешно уходит.

Купер вздыхает.

– Кажется, в этом городе не найдется официантки, которая не видела бы ваши с Эваном члены.

– И? – возражаю я, ухмыляясь. – Официантки теперь под запретом?

– Только если ты разобьешь им сердца. Не хочу, чтобы кто-то плевал в наши напитки.

– Ха, тогда поговори со своим братом. У меня никогда не было отношений, которые заканчивались бы чем-то плохим. Не могу сказать того же самого об Эване. И кстати об Эване – где он? Разве это не была его идея прийти сюда сегодня вечером?

– Ага. – Купер закатывает глаза. – Но потом ему пришла в голову идея получше – запереться с Женевьевой в их спальне после работы. С тех пор его никто не видел.

Я не могу не рассмеяться. Эвану не терпелось снова сойтись с Женевьевой Уэст с тех пор, как она вернулась в Бэй после годичного отсутствия. Он не только вернул ее, но теперь они еще и помолвлены. Рад за Эвана. Черт возьми, он любил эту девчонку с восьмого класса. Он заслуживает победы.

– Не могу поверить, что они реально женятся, – говорит Чейз, качая головой.

– Дикость какая-то, – соглашаюсь я.

– Я слышал, ты следующий, – подает голос Дэнни, толкая меня локтем в плечо. – Когда планируешь сделать предложение Алане?

Я притворяюсь, будто обдумываю это.

– Как насчет… никогда? Не думаю, что встречал кого-то, кто был бы менее заинтересован в браке, чем Алана. Кроме того, у нас все.

Куп заинтригованно оглядывается.

– Все?

– Больше никаких друзей с привилегиями, – говорю я ему, пожимая плечами. – Мы снова стали обычными старыми друзьями.

Дэнни ухает.

– Она тебя кинула?

– Это означало бы наличие отношений, а у нас определенно их не было.

– Ты уже сообщил новость Стеф? – усмехается Купер. – Наверняка девочки поспорили, что ты влюбишься в Алану. Почти уверен, что Стеф поставила все свои сбережения на «да».

– Любовь? – Я приподнимаю бровь. – Чувак, я не могу нести ответственность за Стеф и ее безответственный выбор в азартных играх. Она вообще знакома со мной?

И вообще, что, черт возьми, такое любовь? Одно из тех слов, которыми люди бессистемно разбрасываются, как зернышками риса на свадьбе. Я люблю это. Люблю то. Люблю тебя. Я тоже тебя люблю. Конечно, я испытывал платоническую любовь. Я люблю свою семью, своих друзей. Но романтическая любовь? Та любовь, которая проникает так глубоко, что ты чувствуешь другого человека в своей душе? Мои единственные настоящие отношения были с девушкой, с которой я встречался в старших классах в течение года. Мы хорошо проводили время вместе. Секс был феноменальным. Но был ли я влюблен в нее?

Когда думаю об этом, мне кажется, что это была просто похоть. Такая же, как и в остальных моих встречах с противоположным полом. Череда знакомств, интрижек… Любовь не играла роли ни в одной из них, и это включает в себя мою договоренность с Аланой.

– Йоу. Тейт. – Подставка вонзается мне в лоб.

Я моргаю, возвращаясь к реальности, и слышу, как ржут парни.

– Что, мать твою, это было? – рычу я, потирая лоб.

– Ты буквально отключился на десять минут, – сообщает мне Дэнни.

– Десять минут?

– Ладно, может, на десять секунд, но все же. Бекка принесла тебе пиво, а ты даже спасибо не сказал.

Вот дерьмо. Я оглядываюсь через плечо, но Бекка уже обслуживает другой столик. Я тянусь к своему «Хорошему мальчику» и делаю глоток как раз в тот момент, когда визг микрофонной обратной связи наполняет бар и заставляет вздрогнуть.

– Нет, – выпаливает Дэнни. – Черт, нет. Они вернулись.

Безо всякого энтузиазма мы вчетвером поворачиваемся к сцене, куда действительно возвращается группа. Они, не теряя времени, врываются с песней, которая начинается с необъяснимого серф-риффа, совершенно не сочетающегося с жалобными воплями, вырывающимися изо рта солиста.

– Да уж, ни за что, – говорит Купер. Он со стуком ставит свою бутылку на стол и смотрит на меня. – Допивай это, чтобы мы могли убраться отсюда к чертовой матери. Я не могу слушать это всю ночь.

– У Джо сегодня шоты за полцены, – говорит Чейз, уже соскальзывая со стула. – Я голосую за то, чтобы мы отправились туда.

Дэнни хмурится, когда замечает, что я не пью.

– Ты что, не слышал босса? Пей, – приказывает он, указывая на мою бутылку. – Мои уши в шоке, братан.

– Ладно. – Я гримасничаю, затем запрокидываю голову и осушаю примерно две трети своего «Хорошего мальчика», прежде чем уйти.

Пока группа продолжает терзать барабанные перепонки посетителей Rip Tide, мы с друзьями спасаемся бегством, поспешно поднимаясь по узкой лестнице на улицу. Мгновение спустя мы выходим в ночь, благоухающее тепло согревает мое лицо. Здесь, на главной улице, так же шумно, но я предпочитаю громкие голоса, хриплый смех и слабые звуки карнавала камере пыток, которую мы оставили позади.

Мы делаем примерно три шага по тротуару, когда в поле моего зрения появляется знакомое лицо.

Что ж, посмотрите-ка. Моя новая временная соседушка. Она с подругой, высокой цыпочкой с гладко зачесанными волосами и безупречной кожей. Обе девушки в коротких платьях, хотя платье подруги гораздо более облегающее, чем у Кэсси.

– Серьезно, рыжик? – окликаю я ее, ухмыляясь. – Ты в городе сколько, меньше недели, а я каким-то образом сталкиваюсь с тобой уже восемьдесят девятый раз? Если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты меня преследуешь.

У Кэсси отвисает челюсть.

– Это не так. И перестань называть меня рыжиком. Я же говорила тебе, что я не рыжая, а медная. – Она скрещивает руки на груди, как бы выражая свое возмущение, но все, что она на самом деле делает, – это подчеркивает сиськи, очень привлекательно сжимая их вместе.

Черт. Эти сиськи. Я просто не могу. Вся эта ситуация не остается незамеченной и остальными парнями. Даже Купер, у которого есть девушка, в которую он до тошноты влюблен, бросает короткий взгляд своих темных глаз на грудь Кэсси. Она замечает всеобщее внимание – ее лицо тут же краснеет, а руки опускаются по бокам.

Подруга выглядит весьма удовлетворенной.

– Не отрицай, Кэсс. – Она подмигивает мне. – Мы сто процентов преследовали тебя.

– Мы этого не делали, – настаивает Кэсси, тыча подругу в бок. Затем она указывает на дверь Rip Tide. – Мы здесь, чтобы увидеть группу.

– О, лучше не надо, – предупреждаю я. – Поверь. Они полное дерьмо.

– О, нет, правда? – На ее лице разочарование. – Это одно из немногих мест, где сегодня вечером играет живая группа. Почему они дерьмовые? Что за музыку они играют?

Купер фыркает.

– Будь я проклят, если знаю.

Дэнни размышляет секунду.

– Окей. Если бы мне пришлось определить жанр, я бы сказал, что это что-то вроде… рокабилли^[8], серф-эмо-металла^[9].

Мой взгляд обращается к нему.

– Чувак. На самом деле это чертовски точно.

Кэсси и ее подруга корчат одинаковые рожицы, морща носы.

– Звучит ужасно, – жалуется Кэсси.

– Думаю, у Шарки сегодня вечером играет группа, – услужливо подсказывает Чейз.

Подруга качает головой.

– Да, но мы не можем туда пойти, – отвечает она, надувшись. – Это единственное место, где нас всегда проверяют.

Купер поворачивается ко мне.

– Братан, мы теперь заводим дружбу с несовершеннолетними девочками? – вздыхает он.

– Эй! Мне двадцать один, – протестует подруга. Она тычет в Кэсси накрашенным ногтем. – Это она нас сдерживает.

– Ну и дела, спасибо, – говорит Кэсси сухим голосом.

– Но ты не волнуйся, – заверяет Купера подруга, явно нацелившись на него. – День рождения Кэсси в следующем месяце, так что мы с ней будем рады встретиться с вами двумя, – этот властный ноготь рассекает воздух между мной и Купом, – у Шарки, как только моя девочка станет полностью совершеннолетней. Как тебе такое? Через месяц. В восемь часов. У Шарки. Это свидание.

– Джой, – упрекает Кэсси. Затем оглядывается на меня. – Она просто шутит.

Я приподнимаю бровь.

– Значит, в следующем месяце у тебя не день рождения?

– Нет, все так. Она не про это шутит. Мы не пойдем на двойное свидание, обещаю.

– Я бы согласился на двойное свидание, – заявляет Дэнни с печальным стоном, притворяясь уязвленным. – Но меня не приглашали.

– Не заинтересован, – говорит Чейз девушкам.

Купер снова фыркает.

– В любом случае было приятно снова тебя увидеть, – говорит мне Кэсси, уже отходя в сторону. Она бросает взгляд на моих друзей. – Кстати, я Кэсси. Это Джой. И я не преследовательница, что бы ни говорил ваш глупый друг. Я никогда в жизни никого не преследовала. Ну, если не считать той недели в старшей школе, когда я постоянно обновляла страницу того парня в Facebook^[10], надеясь, что его статус в отношениях изменится, ведь я слышала, что у него и его девушки были проблемы, но это больше похоже на киберпреступление, я думаю, не уверена, что это считается… – Она резко замолкает, когда понимает, что тараторит.

Открыто ухмыляясь, Джой не приходит на помощь своей подруге. Я подозреваю, что она привыкла к болтовне Кэсси, и мне даже нравится, что она не бросается спасать ее. Просто позволяет ей вырыть яму поглубже.

– Тейт, – представляюсь я Джой, и она ухмыляется, будто со знанием дела. Она явно знает, кто я такой. Наверное, репутация меня опережает. Я представляю остальных, заканчивая Купером, и оказывается, что обе девушки точно знают, кто и он такой.

– Ты один из близнецов-плохишей, – говорит Джой с едва скрываемым ликованием.

Он слабо улыбается.

– Все, что вы слышали о нас, – ложь.

– Отлично, – говорит она, сверкая нахальной улыбкой. – Потому что я слышала, что у тебя есть девушка. Теперь, когда я знаю, что ее нет…

Я сдерживаю смех. Она подловила его.

– Ладно, это правда, – поправляет он, тихо смеясь.

– Он стопроцентно занят, – подтверждаю я. – Живет долго и счастливо и строит гостиничную империю со своей девушкой.

– О, точно, – восклицает Джой. – Я слышала об этом. – Она смотрит на Кэсси. – Его девушка – новая владелица «Маяка».

Это заинтересовывает Кэсси. Она мгновенно сосредотачивается на Купере.

– Твоя девушка купила «Маяк»?

Он кивает.

– Мы потратили прошлый год на восстановление этого места. Торжественное открытие состоится в сентябре.

– Знаю. Я поэтому и здесь. Моя бабушка продала его. «Маяк» принадлежал моей семье более пятидесяти лет, прежде чем его продали.

Куп поражен.

– Без шуток? Лидия Таннер – твоя бабушка?

– Ага, – подтверждает Кэсси. – Я остаюсь с ней на лето. Мы продали и ее дом тоже. Сделка закрывается в октябре, и тогда она переезжает на север, чтобы быть поближе к семье. Все мои родственники приедут на повторное открытие. Бабушка очень взволнована этим событием.

– Черт, не говори это моей девушке, – ухмыляется Куп. – Мак так сильно переживает из-за этого. Она не хочет подводить твою бабушку.

– Уверена, что не подведет. Честно говоря, бабуля просто счастлива, так как новая владелица стремится сохранить первозданный облик отеля.

– Мы старались, – искренне говорит он. И теперь, когда он понял, что эти цыпочки – нечто большее, чем просто жаждущие перепихнуться туристки с набережной, он гораздо мягче относится к их положению. – Сходите в «Большую Молли» вместо «Шарки», – советует он. – У них сегодня вечером тоже будет группа, и я знаю из достоверных источников, что местный бармен не откажется угостить двадцатилетнюю девчонку одним-двумя коктейлями. – Он подмигивает. – Передай Джесси, что Куп передает привет.

– Спасибо за подсказку, – говорит Кэсси, сверкая благодарной улыбкой.

Вмешивается Дэнни, которому явно надоела вся эта болтовня.

– Ладно, дамы. Приятно было с вами познакомиться, но нам пора поглощать алкоголь, парни.

Мы прощаемся и расходимся, двигаясь в противоположных направлениях. Из-за спины я слышу, как Кэсси говорит Джой, что ей нужно в туалет, прежде чем они поедут в «Большую Молли».

– Я подожду здесь, – еле слышно отвечает Джой, и мы с ребятами уже почти в квартале отсюда, когда я слышу стук высоких каблуков по тротуару.

– Тейт, – шипит чей-то голос. – Подожди.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как Джой несется в нашу сторону, цокая каблуками, а облегающее красное платье крутится вокруг ее подтянутых бедер.

– Интересно, – бормочет Купер, явно забавляясь.

– Один момент, – говорю я парням.

Я отделяюсь от группы и встречаю Джой примерно в десяти футах от них. Она задыхается от бега на каблуках.

– Мне нужно поторопиться, – выпаливает она. – До того как Кэсс выйдет.

Дерьмо. Она что, клеится ко мне? Надеюсь, что нет, ведь это как-то не очень – поступать так за спиной Кэсси.

Но она удивляет меня, спрашивая:

– Что ты думаешь о Кэсси?

Я морщу лоб.

– В каком смысле?

– Во всех. Думаешь, она симпатичная?

– Потрясающе горячая, – поправляю я, расплываясь в улыбке.

Джой светится.

– Ой. Идеально. Это было легко. И ты не против всей этой нервной болтовни?

– В каком смысле? – повторяю я. – Что ты подразумеваешь под «не против»? Что происходит?

Я чувствую себя глупо. Иногда мне кажется, что женщины говорят на совершенно другом языке.

Мама постоянно так делает, продолжая разговор, который она, должно быть, начала у себя в голове, ведь я понятия не имею, о чем она болтает, и мы с папой вечно переглядываемся поверх ее головы, типа какого хрена?

– Слушай, – говорит Джой серьезным тоном. – Мы с Кэсс хотим чего-то легкого.

– Прости, что?

– Ну, легкого, без обязательств. Я могу снова сойтись или не сойтись со своим эгоистичным бывшим Исайей, но это совсем другая история, – машет она наманикюренной рукой. – Короче, Кэсси ищет летнее увлечение, и я думаю, ты стал бы идеальным кандидатом.

Я с трудом сдерживаю свое веселье, прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

– Вот как?

– О да. Но она никогда не пригласит тебя на свидание, так что я взяла на себя смелость вмешаться. Особенно после того, как увидела, как вы двое общаетесь. Я подумала, что, ну не знаю, был некий флирт? С того места, где я стояла, мне показалось, будто тебя может заинтересовать…

– Могло бы, – протягиваю я. – То есть я всегда за…

Она лучезарно улыбается мне.

– Превосходно. Тогда я даю тебе ее номер.

Я одариваю ее самодовольным взглядом.

– Уже есть.

У нее отвисает челюсть.

– Серьезно? Вот же маленькая… – Она качает головой. – Ну, тогда ладно. Предполагалось, что такова будет моя роль во всей этой сделке. Знаешь, зародить идею, что если ты запал на нее, то и она может запасть на тебя тоже. Я специалист по сексуальным коммуникациям.

– Ну да. Ведь это реальная работа. – Я наклоняю голову. – Мы подошли к той части, где ты вручаешь мне записку, в которой значится вопрос: «Нравится ли тебе Кэсси?», а я должен поставить галочку в поле «да» или «нет»?

– О, милый, мы живем в эпоху дикпиков и простых сообщений, – отвечает она, закатывая глаза. – Сам дальше разберешься.

В четверг утром мы с бабушкой наконец-то отправляемся на экскурсию по отелю «Маяк», которая парадоксальным образом напоминает погружение в капсулу времени и в то же время путешествие на машине времени в будущее. Маккензи Кэбот выбрала эстетику, которая каким-то образом позволила сохранить первоначальный вид отеля при его модернизации. Это удивительно наблюдать. Она снесла стены, которые я никогда бы не подумала снести, наполнила главное здание естественным освещением и добавила еще дюжину комнат с видом на океан.

Даже несмотря на все перемены, меня по-прежнему одолевает ностальгия. Все, что я вижу, вызывает новые воспоминания. В вестибюле, когда мы поднимаемся по парадной лестнице, я провожу кончиками пальцев по перилам с замысловатой резьбой и вспоминаю, как дедушка Уолли хвастался: «Видишь эти перила, малышка? Я отшлифовал все это сам. А твоя бабушка помогла мне с покраской».

Когда Маккензи показывает нам, как ей удалось реплицировать многие старые латунные светильники в ванных комнатах, в моей голове звучит взволнованный голос дедушки Уолли, объясняющего: «Видишь эти изящные крючки для полотенец? Они были специально разработаны для пассажирских судов. Океанских лайнеров. Бабушка увидела их в морском журнале и сказала: „Уоллес, они нужны нам для Маяка!“»

Его память была такой острой, каждая деталь запечатлевалась в его сознании.

Вероятно, именно поэтому было так тяжело, когда в более поздние годы он начал все забывать. Смотреть на это было невыносимо. Сначала он забыл наши имена, внуков. Потом собственных детей – маму, ее сестру и братьев. Даже дядя Уилл, бывший дедушкиным первенцем и любимцем, в конце концов затерялся в бурлящем море, в которое превратился дедушкин мозг. А после он больше не узнавал и бабушку, когда та приходила навестить его, и тогда мы поняли, что все кончено. Мысленно он исчез. Физически его организму потребовался еще год, чтобы наверстать упущенное. Иногда я думаю, что слабоумие было хуже, чем его смерть.

Маккензи излучает гордость, пока водит нас по зданию, указывая на различные усовершенствования. Они переделали электропроводку. Сантехника тоже вся новая. Установлены два лифта. Возвели пристройку сзади, переместив ресторан так, что половина его теперь представляла собой открытый внутренний дворик с видом на обширную территорию у бассейна. Мы посещаем спа-центр, который отныне находится не на третьем этаже, а в недавно построенном соседнем здании, соединенном с отелем извилистыми тропками, обсаженными пальмами, с великолепным фонтаном из белого камня в центре главной дорожки.

Вау. Эта девушка вложила в реновацию кучу денег. И она такая молоденькая. Маккензи не старше двадцати двух или двадцати трех лет, но каким-то образом уже владеет отелем на берегу моря в Южной Каролине. Мне кажется, я знаю, кем хочу стать, когда вырасту.

– Вы проделали потрясающую работу, – говорит бабушка Лидия девушке. – Просто восхитительно.

Мою бабушку бывает трудно понять, когда она на публике, но прямо сейчас в ее глазах безошибочно читается радость, глубокое одобрение.

Маккензи тяжело вздыхает от облегчения.

– Вы даже не представляете, как я рада это слышать. Клянусь, при каждом изменении дизайна, которое вносилось, я осознанно старалась оставаться верной вашему первоначальному видению.

– Ты сделала это, дорогая. Это… – Бабушка оглядывается по сторонам. Мы заканчиваем нашу экскурсию в маленьком кафе рядом с вестибюлем. Раньше здесь был сувенирный магазин, но Маккензи перенесла его в другое крыло. – Все идеально.

На лице Маккензи расплывается широкая улыбка.

– Спасибо. Я так рада, что вам нравится. – Она показывает куда-то за наши спины. – Могу я предложить вам двоим кофе или что-нибудь еще? – говорит девушка.

Технически отель еще не открыт, но Мак сказала нам, что последние несколько недель кафе работало, чтобы обслуживать работников, которые все еще вносят последние штрихи в интерьер здания.

– Было бы замечательно выпить чаю, – говорит ей бабушка.

– А мне кофе, – вставляю я. – Со сливками, без сахара. Спасибо.

Маккензи кивает и подходит к стойке, где обменивается парой слов с бариста, мужчиной в темно-синем поло с вышитым золотой нитью логотипом «МАЯК» на левой стороне груди.

– Это потрясающе, – шепчу я бабушке, ведя ее к столику на улице.

В кафе имеется внутренний дворик с небольшим количеством столиков. Справа от нас находится выкрашенная в белый цвет лестница, ведущая вниз на широкую веранду с креслами-качалками ручной работы – уютное местечко, где можно посидеть и понаблюдать за волнами.

Бабуля поправляет свою солнцезащитную шляпу, чтобы лучше закрепить ее на голове. Она всегда невероятно бережно относилась к своей коже. «Повреждение солнцем – это не шутка, Кассандра», – я выросла, постоянно слушая эту фразу. Это единственное, в чем они с моей мамой согласны. Мама тоже всегда твердит о солнцезащитном креме и шляпах. Хотя в ее случае речь идет не столько о заболевании раком, сколько о поддержании молодости кожи. В мире моей матери внешность превыше всего.

– Маккензи классная, – признаю я, садясь. – О, и я встретила ее парня на набережной в эти выходные.

– Неужели?

– Да. Мы с Джой наткнулись на Тейта. Парня, который живет по соседству. Он был с несколькими своими друзьями, и одним из них был парень Маккензи, Купер.

Бабушка выглядит довольной.

– Это замечательно, что у тебя появляются друзья.

– Ну, я бы не сказала, что у меня появляются друзья. Я поговорила с нашим соседом и, следовательно, познакомилась с его друзьями. Как-то так. – Я посмеиваюсь над ней. – Перестань пытаться навязать мне дружбу. Я в порядке. У меня есть Джой.

– Я знаю, но было бы неплохо, если бы ты смогла найти себе хорошую большую компанию, с которой можно было бы провести время этим летом. – Она говорит отстраненным тоном. – Когда я была моложе, все молодые люди общались вместе. Нас было человек пятнадцать – двадцать. Мы брали лодки и проводили часы на воде, или девочки лежали на пляже, наблюдая, как мальчики, намазанные кремом, занимаются спортом. – Она ухмыляется. – Возможно, в этом деле был замешан алкоголь. В больших количествах.

Я выдаю усмешку, пытаясь представить бабулю в крошечном бикини и огромной шляпе, плывущую по заливу с компанией шумных подростков. Но это невозможно. Всякий раз, когда я стараюсь вообразить ее в моем возрасте, мой мозг не может ничего скалькулировать. То же самое касается и моей матери. Ее мне еще труднее представить молодой и беззаботной. Я отказываюсь верить, что мама когда-либо была кем-то иным, кроме надменной, модно одетой женщины сорока пяти лет.

Словно по сигналу, звонит мой телефон. У мамы есть неприятная привычка всегда звонить как раз в тот момент, когда я думаю о ней.

– Ох. Это мама. Я должна ответить. – Я замечаю Маккензи, направляющуюся к нам с подносом напитков, поэтому встаю. – Сейчас вернусь.

Бабушка кивает.

– Передавай ей от меня привет. Не торопись.

В тихом вестибюле я отвечаю на звонок.

– Привет, мам, – говорю я, а потом беру себя в руки. Никогда не знаешь, с какой стороной личности моей матери столкнешься в тот или иной день. Но теперь я профессионал в общении с ней, всегда готовый к любой атаке, которую она бросит в мою сторону. Иногда это мгновенная критика или раздраженное требование объяснить, почему я совершила то или иное предполагаемое преступление. В других случаях она начинает мило, даже комплементарно, поощряя меня ослабить бдительность, а затем – бац! Набрасывается.

Но я больше не наивная маленькая девочка. Я знаю все мамины уловки и то, какая тактика требуется, чтобы справиться с каждой из них.

Поэтому, когда она говорит: «Мне больно, милая! Почему прошло целых три дня с тех пор, как я слышала твой прекрасный голос?» – по ее легкому, дразнящему тону я понимаю, что это ловушка. Ей не больно, она в бешенстве. И она не дразнится, а это значит, что я не могу ответить шуткой.

– Прости, – отвечаю я ей с подобающей долей униженности в голосе. Тон слишком извиняющийся, и она становится подозрительной. – Ты права. Мне следовало позвонить раньше. Здесь царил хаос.

Моя стратегия работает. Ничто так не радует мою маму, как эти два слова: «Ты права».

– Полагаю, бабушка очень сильно тебя занимает, – говорит она, и это ее способ «простить» меня за мой грех.

И хотя это явно повод переложить вину с меня на ее собственную мать, я не собираюсь подставлять бабушку.

– Не совсем. В выходные мы ходили по магазинам, но в основном я развлекалась с Джой. Как там Бостон?

– Весь город? Что это за вопрос такой?

Я подавляю вздох и быстро меняю тактику, издавая фальшивый смешок.

– Хах, ты права, это был глупый вопрос. Иногда я просто тупица. Я просто имела в виду, как у тебя дела? Тебе нравится город или ты с нетерпением ждешь возможности…

Отбой!

Я сожалею о сказанном в ту же секунду, как слова срываются с языка. Черт, кажется, я не в форме.

Иногда довольно трудно забыть, что имеешь дело не с обычным человеком. Нарциссы – совершенно другая порода людей.

Ее горечь пронизывает практически каждое слово.

– Нет ничего, что мне хотелось бы делать меньше, чем проводить время в этом городе. – Она невесело фыркает. – Но у нас есть долг перед семьей.

Ее бесит, что она не может отступить. Но два моих дяди и тетя взяли на себя обязательство приехать, дабы попрощаться с «Маяком», и если есть что-то, чего моя мать не может допустить, так это выглядеть плохой в глазах других.

Неблагодарность с ее стороны, однако, невероятна. «Маяк» принадлежал нашей семье на протяжении десятилетий. Это причина всего того богатства, которым моя мать, несомненно, с удовольствием пользуется. Самое меньшее, что она может сделать, – это как следует попрощаться с ним. Последнее «ура» семьи Таннер. Это все равно что отдать драгоценный корабль и наблюдать, как новые владельцы крестят его бутылкой шампанского, прежде чем уплыть навсегда.

– Вообще-то я сейчас в отеле, – говорю я, надеясь успокоить ее одной из ее любимых тем – деньгами. – Новая владелица вложила в это место кучу денег, и все полностью окупилось. Здесь великолепно. Клянусь, тебе понравится. Мы только что закончили экскурсию по спа-салону; все продукты изготовлены на заказ в Италии. Эксклюзивный бренд только для «Маяка».

Это возбуждает ее интерес.

– Что ж, звучит многообещающе!

– Скажи? – Затем, хотя мне скорее хочется отгрызть себе язык, чем говорить эти слова, я вынужденно произношу речь прямо по сценарию. – Нам следует устроить спа-день матери и дочери, – предлагаю я, вкладывая в свой голос как можно больше фальшивого энтузиазма.

Лучик надежды в общении с нарциссами: они считают, будто все их обожают и умирают от желания провести с ними время, а это значит, что такие люди редко задаются вопросом, не лукавите ли вы. По их мнению, мы, конечно же, хотим тусоваться с ними. Ведь они совершенны, замечательны и вообще это честь для всего человечества.

Худшая часть общения с ними – большинство людей не видят их настоящей сути сквозь плотную завесу дерьма. По крайней мере, сначала. Я даже не могу сосчитать, сколько раз за эти годы мне говорили, какая у меня замечательная мама. Или обвиняли в том, что я «слишком чувствительна». Из-за того, что я чересчур много вижу в ее завуалированных, а иногда и вовсе не завуалированных колкостях. Ой, эта Кэсси, такая неуверенная в себе, что в каждом слове ей мерещится пренебрежительный подтекст.

Однако в конце концов большинство людей прозревают. Я до сих пор помню, как на Пейтон впервые снизошло озарение после того, как мама пригласила нас поужинать во время вечеринки с ночевкой. Нам было по тринадцать, и, широко раскрыв глаза и покачав головой, она объявила: «Я только что поняла – твоя мама настоящая сука».

Нет ничего более освобождающего, чем подобное подтверждение твоих травмирующих переживаний.

– Какая прекрасная идея! – объявляет мама в ответ на мое предложение. – А еще – я только что подумала об этом – пока ты там, тебе также следует попросить экскурсию по фитнес-центру.

Моя челюсть сжимается. Я знаю, к чему она ведет.

– Да, мы заглянули туда, – осторожно отвечаю я. – Он пристроен к спа-салону, но закрыт, потому что оборудование еще не доставлено.

– Тогда тебе следует посещать тренажерный зал в клубе. Я видела в Instagram^[11] Джой, что она ходит туда каждое утро. В последнее время она выглядит очень подтянутой.

Я проглатываю внутренний крик. Меня бесит, что мама подписана на моих друзей в социальных сетях. У Джой вообще закрытый аккаунт, но она призналась, что если бы отказала моей матери, то чувствовала бы себя потом настоящей овцой.

– Может, она сможет дать тебе пару советов по фитнесу, – добавляет мама, потому что ни один разговор с ней не обходится без того, чтобы она не посоветовала мне кучу способов улучшить себя.

– Да, я спрошу у нее, – послушно отвечаю я.

– О, и кстати об Instagram, я была и на твоей странице сегодня утром и увидела фотографию, которую ты опубликовала. Та, что в розовом топе и джинсовых шортах? Эти шорты просто восхитительны!

Я жду следующей пули снайпера.

– Но топ… Ты знаешь, я имею в виду только хорошее, когда говорю это, но, может, тебе стоит подумать о том, чтобы убрать фотографию. Этот укороченный фасон тебе не очень идет, Кэсс. С твоими-то пропорциями, знаешь ли. О! Мы еще должны пройтись по магазинам, когда я буду здесь, как думаешь? Может, съездим в Чарльстон?

– Звучит заманчиво! Было бы круто. Я всегда ценю твое мнение.

Раздается короткая пауза, и я знаю: в ее рассудительном, погруженном в себя мозгу она задается вопросом, был ли это сарказм? Однако для ее самолюбия это было бы слишком пагубно, поэтому вместо того, чтобы задавать мне вопросы, она в своей фирменной манере переключает тему.

– Ты уже видела своего отца? И его медсестру?

Я на секунду отодвигаю телефон от уха и беззвучно выкрикиваю в него непристойности, корча рожи экрану.

На мою удачу, в этот момент в вестибюль входит мужчина в рабочих ботинках и с поясом для инструментов. Сначала он выглядит пораженным моими выходками, затем разражается лающим смехом, а после идет дальше.

Я снова подношу телефон к уху.

– Пока нет. Я встречаюсь с ними завтра за ужином.

– Он ждал целую неделю, чтобы увидеть своего ребенка? – возмущенно говорит она. – Это эгоистично, даже для Клейтона.

Эй, леди, да ты написала книгу об эгоизме.

Хотя на этот раз она не совсем неправа. Я думала о том же самом с тех пор, как приехала в Авалон-Бэй. Ну и что, что близняшки ездят в дневной лагерь, а у папы и Нии работа? Они по-прежнему ужинают вместе каждый будний вечер, не так ли? Неужели так трудно пригласить меня присоединиться к ним?

С другой стороны, когда озлобленная бывшая ее мужа называет ее «его медсестрой», возможно, понятно, почему Ния не хочет, чтобы дочь этой озлобленной женщины приходила в ее дом. Комментарии по поводу «медсестры» тоже меня раздражают, тем более что это полная чушь. Ния никогда не была папиной медсестрой. Она была его физиотерапевтом после того, как он попал в автомобильную аварию вскоре после развода с мамой. Ему требовалась операция из-за разрыва бицепса, а Ния отвечала за его реабилитацию. Вот так они встретились и полюбили друг друга.

– Мам, мне пора идти, – говорю я, сытая по горло всем этим разговором. – Бабуля ждет, когда я отвезу ее домой.

На самом деле бабушка увлечена разговором с Маккензи, они обе наклоняются вперед, оживленные обсуждением какой-то темы.

– Хорошо, милая. Увидимся в следующем месяце.

– Не могу дождаться.

Я совершенно вымотана, когда возвращаюсь к столу. Разговаривая с мамой, я всегда чувствую себя так, словно только что поучаствовала в войне. Бабушка смотрит на меня с проблеском беспокойства.

– Все в порядке?

– Все хорошо, – вру я. Ведь я всегда так делаю. Нацепляю солнечные улыбки и притворяюсь, будто нападки на мою внешность, на моего отца, на всю мою жизнь не оказывают на меня никакого влияния.

– Я как раз говорила твоей бабушке, что сегодня вечером у меня дома будет костер, – произносит Маккензи, одаривая меня теплой улыбкой. – Приглашаю в гости парочку друзей. Не хотите ли присоединиться?

Мой первый порыв – вежливо откланяться и сказать «спасибо, но я занята». Мне так неловко с незнакомцами. Но потом мне приходит в голову, что парень Маккензи дружит с Тейтом. А это значит, что он может там быть. Следовательно, я, возможно, смогу набраться смелости, чтобы… что?

Наверное, пригласить его на свидание. Сделать ему предложение.

Сорвать с себя одежду и приказать ему перевернуть мой мир.

Ладно, может, не последнее. Но я вернулась в город уже неделю назад, и Тейт – единственный парень, который заставляет мое сердце биться чаще. Я чувствую, что пожалею, если хотя бы не попытаюсь перестать болтать и не попрошу его потусоваться вместе. И полагаю, лучшего времени, чем сегодняшний вечер, просто нет.

Близнецы Хартли живут в пляжном домике на сваях с огромным передним крыльцом, поблизости никаких соседей. Он совсем не похож на дом моих бабушки и дедушки, который был построен пару десятилетий назад и имел более современный вид. Этот дом выглядит так, словно принадлежал чьей-то семье лет сто. Старый, немного хаотичный и источающий очарование, свидетельство времени и грубой ласки стихий. Однако крыша выглядит новой, а крытое крыльцо явно недавно покрасили – очевидно, ребята делают ремонт.

Входная дверь громко скрипит, когда Маккензи открывает ее, чтобы впустить меня.

– Привет! – Похоже, она рада меня видеть. – Ты пришла!

– Спасибо, что пригласила. – Я неловко тереблю шлевки своих джинсовых шорт. Несмотря на упреки матери, на мне укороченная футболка, из-под которой видна полоска живота, и черные шлепанцы, которые Маккензи велит мне не снимать.

– Мы идем на задний двор, – говорит она, ведя меня через гостиную и кухню в стиле кантри к стеклянным раздвижным дверям.

На заднем дворе массивная терраса с видом на океан и винтовой деревянной лестницей, спускающейся прямо к песку. Один только вид стоит миллион долларов, и мои брови взлетают вверх, когда мы выходим на террасу.

– Ого, – замечаю я. – Вид просто офигеть. Я удивлена, что застройщики не попытались прибрать это место к рукам. И построить тут какой-нибудь кондоминиум или что-то в этом роде.

– О, они пытались, но мы никогда не продадим, – говорит Купер Хартли, появляясь позади нас. Он выходит из кухни без рубашки, босиком и в красных плавках. На обеих руках татуировки-рукава, пресс твердый, словно камень, и мои глаза загораются, едва я бросаю на него взгляд.

Затем я моргаю, и слева от меня на шаткой лестнице возникает второй Купер. Тоже без рубашки, только этот Купер мокрый, будто только что вылез из воды. Когда он поднимается, с его высокого, мускулистого тела на пол террасы стекает морская вода.

– О, вау. – Я смотрю на Купера, затем на его близнеца. – Вы, ребята, и правда одинаковые.

– Не-а, – говорит близнец. – Я выгляжу намного лучше.

– Чушь собачья, – возражает Купер.

Закатив глаза, Маккензи представляет меня Эвану, близнецу Купера, который одаривает меня сексуальной улыбкой, а после исчезает в доме.

– Пойдем, – говорит она, дотрагиваясь до моей руки. – Все уже на пляже.

Мы спускаемся к песку, вокруг ямы для костра беспорядочным кругом расставлены несколько шезлонгов и садовых кресел «Адирондак»^[12]. Костер еще не разожжен, так как солнце пока не село, и на улице по-прежнему так жарко, что костер кажется почти лишним.

На одном из шезлонгов платиновая блондинка устроилась на коленях у парня, который, даже сидя, выглядит массивным. Ростом не меньше шести футов и пяти дюймов, с огромными мускулистыми руками, которые, вероятно, могли бы поднять любого из присутствующих. Великолепная брюнетка в черных бикини-стрингах развалилась на соседнем шезлонге, прокручивая ленту в своем телефоне, в то время как другая девушка с высоким конским хвостом и смуглым лицом стоит у пластикового столика, уставленного напитками, и наливает ликер в высокий пластиковый стаканчик.

Маккензи быстро представляет остальных.

Девушку за столиком зовут Стеф. Пара на шезлонге – Хайди и ее бойфренд Джей. Брюнетка – сестра Джея, Женевьева, которая также является невестой Эвана Хартли.

Это меня пугает.

– Вы, ребята, помолвлены?

– А то, – отвечает Женевьева. Она с вызовом прищуривает глаза, глядя на меня. – Вот только не надо про то, что мы слишком молоды. Я слышу это от своих братьев ежедневно.

– Вы слишком молоды, – ворчит ее брат, словно по команде.

– Я не собиралась это говорить, – уверяю я ее. – Просто так редко можно встретить людей, которые хотят пожениться в возрасте чуть за двадцать.

– Ну, нам бы завязать этот узел как можно скорее, если собираемся начать стругать детей. Мы решили, что хотим как минимум шесть. Не так ли, Хартли? – кричит она в сторону террасы.

Эван появляется у перил над нами.

– Семь, – кричит он в ответ. – Это мое счастливое число.

– Хочешь что-нибудь выпить? – Маккензи направляется к столику, где я приветствую Стеф неуверенной улыбкой.

– Давай-ка я приготовлю тебе то же, что и себе, – говорит Стеф, протягивая руку за другим пластиковым стаканчиком. – Я экспериментирую с новым рецептом. Беру немного водки со вкусом ванили и смешиваю ее с малиновым лимонадом. Это будет либо нечто сладкое, вызывающее рвоту, либо самое вкусное, что ты когда-либо пробовала.

– Скорей бы узнать, – говорю я со смешком.

Ожидая, пока она смешает напиток, я бросаю взгляд на террасу, где близнецы смеются над чем-то, стоя у перил. Кажется, Тейта здесь нет. Как и рыжеволосой девушки с вечеринки на прошлой неделе. Аланы. По какой-то причине это вызывает крошечный укол ревности. Что, если они оба не здесь, потому что снова встречаются?

Я игнорирую тугой узел в животе и беру напиток, который протягивает мне Стеф. Мне хочется пить, поэтому я делаю большой глоток и только после того, как проглатываю, понимаю, во что ввязалась. Жидкость прожигает огненный путь к моему желудку и вызывает приступ кашля.

– Слишком сладко? – переживает она.

Я смотрю на нее, разинув рот. Мои глаза наполняются слезами, и я снова кашляю.

– Я едва чувствую вкус лимонада, – выпаливаю я. – Тут же в составе примерно на девяносто процентов водка.

Стеф улыбается.

– И что?

– То, что я такого не ожидала. Божечки. В следующий раз предупреди.

Мы присоединяемся к остальным у незажженного кострища. Стеф устраивается в одном из кресел, в то время как мы с Маккензи делим шезлонг. Я делаю крошечный глоток своего крепкого коктейля. На этот раз я предчувствую ожог от водки и принимаю сознательное решение не торопиться. От одного стакана этого напитка я могу набраться до беспамятства.

Маккензи и ее друзья ненамного старше меня, но по какой-то причине рядом с ними я чувствую себя ребенком. Может, это потому, что они все такие великолепные. Женевьева, по сути, супермодель – длинные ноги, подтянутое тело, лоснящееся от масла для загара, солнцезащитные очки на дерзком носике. Маккензи, сидящая рядом со мной, выглядит так, словно сошла с дорогой яхты: полосатая футболка свисает с одного загорелого плеча, темные волосы распущены и каскадом ниспадают по спине.

Маккензи бросает взгляд на Женевьеву.

– Джен, прикинь, Кэсси – внучка Лидии Таннер.

– О, серьезно? – восклицает Джен. – Я была одержима твоей бабушкой, когда была подростком.

– Правда? – смеюсь я.

– О да. Раньше я постоянно видела ее в городе в этих больших солнечных очках и шелковых шарфах. Она всегда носила шарф, даже летом.

– И все еще носит. Это ее фирменный знак.

– Она была самой элегантной женщиной, которую я когда-либо видела в своей жизни, – задумчиво говорит Джен. – Я хотела быть на ее месте, когда вырасту. Моей мечтой было однажды поработать на нее в «Маяке». Сама напросилась. Теперь я застряла, работая на эту девчонку. – Она тычет большим пальцем в Маккензи, но по ее сверкающим глазам я понимаю, что она шутит.

– Ты работаешь в «Маяке»? – спрашиваю.

– Буду, когда мы откроемся в сентябре. На должности генерального менеджера.

– Ух ты. Это большая ответственность, – говорю я ей. – Я помню нашего старого менеджера, британца. Его звали Джеймс Де Врис. Бабушка привезла его самолетом из Лондона, после того как переманила из какого-то пятизвездочного отеля неподалеку от Букингемского дворца. Он всегда носил этот темно-синий блейзер с золотым…

– …галстуком-бабочкой, – заканчивает Женевьева, громко усмехаясь. – О, я помню его. А ты, Хайди? Мистер Де Врис?

– О боже мой. Да. – Смех Хайди кажется немного злым. – Мы перепрыгивали через забор в зону бассейна и пытались занять чужие беседки с лежаками, а Де Врис появлялся, черт возьми, из ниоткуда.

– И каждый раз, – продолжает рассказ Джен, – каждый чертов раз он приветствовал нас своей мягкой улыбкой и вежливо спрашивал, не являемся ли мы гостями этого прекрасного заведения, хотя явно знал, что мы просто кучка ворвавшихся подростков, нарушающих правила.

– Но он никогда нас не выгонял, – добавляет Стеф. – Чувак был классным. Он провожал нас через парадные двери, а затем наблюдал, как мы уходим, при этом чопорно помахивая рукой, как королева Англии, весь такой утонченный.

Я смеюсь, полностью представляя себе то, что они описывают. Джеймс был просто живым воплощением отлично воспитанного британца.

– В это же время, – говорит мне Женевьева, весело фыркнув, – ты, наверное, была там на законных основаниях, загорала у бассейна и наблюдала, как нас проводят мимо твоего шезлонга.

– Вообще-то, мы никогда не останавливались в отеле, – признаюсь я. – До того, как мои родители развелись, мы жили в доме на Сикамор. А после останавливались в бабушкином доме всякий раз, когда приезжали в гости. Я бы убила за то, чтобы провести целое лето в «Маяке».

– Что ж, тебе повезло, – весело говорит Маккензи, – потому что отныне за тобой навеки забронирована комната в этом заведении. Бесплатно.

– Нет уж, – протестую я. – Я никогда не смогла бы принять это предложение.

– Серьезно? А я могу, – заявляет Женевьева. – Я точно хочу бесплатную комнату. – Она снова оборачивается и кричит в сторону террасы. – Эй, Эван, у нас теперь есть постоянный номер в отеле.

– Круто! – кричит он в ответ.

– О, – внезапно произносит Маккензи, взглянув на меня. – Я забыла, что хотела кое о чем тебя спросить.

– Да? – Я смущенно переминаюсь с ноги на ногу и делаю еще один глоток своего лимонада с водкой, он же водка с чайной ложкой лимонада. Уже начинаю чувствовать действие алкоголя, моя кровь бурлит от него.

– В следующем месяце состоятся Пляжные игры, – говорит она. – Ты ведь слышала об этом, правда?

– Да, конечно. Это традиция.

Пляжные игры – это ежегодное мероприятие в Авалон-Бэй, где команды, представляющие местные предприятия, соревнуются в пляжных играх. Это двухдневное мероприятие, и, кажется, для победителей предусмотрены подарочные сертификаты и трофеи, но большинство участников делают это ради славы. Ради чести быть названным лучшим бизнесом в Авалон-Бэй.

В последний раз я присутствовала на праздновании Пляжных игр несколько лет назад, прямо перед поступлением на первый курс колледжа. Я пошла туда с папой, и мы с удовольствием наблюдали за всяческими мероприятиями. Соревнование по перетягиванию каната в том году вышло по-настоящему безобразным. Старушки из пекарни жестоко издевались над чуваками из механической мастерской. Помнится, фраза: «Вы идете ко дну, ублюдки» – прозвучала даже не один раз. Потом мы с папой купили мороженое и прогулялись по променаду. Это было приятно. Может, он захочет поехать снова в этом году.

– Мы пропустили прошлый год, – говорит Маккензи, – но теперь, когда «Маяк» снова работает, нам нужно собрать команду. Мы с твоей бабушкой говорили об этом сегодня утром, и она упомянула, что никто в твоей семье никогда не участвовал в Играх. Она подумала, что ты, возможно, захочешь присоединиться к нам в команде «Маяка».

– Я? – пораженно восклицаю я.

Она кивает.

– Ты стала бы нашей четвертой. Пока что в команде я, Джен и наш директор по работе с клиентами Зейл.

– Прости, Зейл? – Брат Женевьевы хохочет. – Да это же вымышленное имя.

– А вот и нет, – говорит Джен с ухмылкой. – Я тоже усомнилась в его правдивости, поэтому Зейл показал мне свое свидетельство о рождении.

– Его можно подделать, – настаивает Джей.

– Зейл просто уморительный, – говорит мне Маккензи. – Он тебе понравится.

Я все еще пытаюсь осмыслить предложение.

– Ты правда хочешь, чтобы я стала четвертым членом твоей команды? Бабуля заставила тебя предложить мне это? – подозрительно спрашиваю я.

– Вовсе нет. Как я уже сказала, она упомянула, что тебе это может понравиться.

Очевидно, несмотря ни на что, бабушка все же собирается навязать мне друзей. Просто уму непостижимо. Серьезно?! Почему она считает меня асоциальной неудачницей? Не знаю уж, что за сигналы я подаю, дабы заставить ее думать, будто я какая-то трагически замкнутая персона, но, вероятно, мне стоит поговорить с этой дамочкой.

– Ладно. Тогда конечно, – я смягчаюсь, ведь даже если это была идея моей бабушки, звучит и правда забавно, – я готова к Пляжным играм.

– Что у тебя с навыками строительства замков из песка? – требовательно спрашивает Джен.

Я обдумываю секунду.

– Выше среднего?

Она удовлетворенно кивает.

– Принимается. Мы с Мак заключили небольшое пари с близнецами.

– Ты имеешь в виду, с победителями, – раздается самодовольный голос Эвана, а затем он напускает на себя серьезный вид и спускается по ступенькам террасы. У его ног суетится нетерпеливый золотистый ретривер с ярко-оранжевым мячиком во рту.

Эван швыряет мяч на пляж, и собака взлетает, будто ракета, взбивая лапами песок.

– Вы еще ни черта не выиграли, – парирует Джен.

– Но выиграем. – Он широко улыбается. – То есть вы проиграете. Жестко проиграете, никакой пощады от нас не ждите.

Смеясь, я перевожу взгляд с одного на другого.

– Каковы ставки?

– Что ж, я рад, что ты спросила, Кэсси, – торжественно произносит Эван. – Когда мы победим, моя прекрасная невеста, вместе с ничего такой девушкой моего брата…

Маккензи показывает ему средний палец.

– …будут подавать нам домашний ужин…

– Не так уж плохо, – говорю я девочкам.

Но Эван еще не закончил.

– …во французских униформах горничных.

Я сдерживаю смех. Остальные не проявляют подобного такта. Джей, Хайди и Стеф сгибаются пополам и практически воют от хохота.

– Не, – возражает Джен. – Когда мы победим, мой жених-умник вместе со своим несносным братом с гордостью будут держать вывески с рекламой отеля «Маяк» на набережной…

– Неплохо, – говорю я Эвану.

– …в неоново-розовых стрингах.

Я вздыхаю.

– Да уж, ни за что. Этого никогда не случится, – объявляет Купер, присоединяясь к группе. Он надел рубашку и держит в руках пиво.

Кто-то еще спускается за ним по ступенькам, и мое сердце замирает, когда я понимаю, что это Тейт. На нем белая футболка, шорты цвета хаки и солнцезащитные очки-авиаторы. По какой-то причине его волосы всегда выглядят так, будто их немного потрепал ветер, а затем убрал с лица, дабы подчеркнуть восхитительные скулы. Он так хорош собой, что у меня пересыхает в горле. Я пытаюсь исправить это, залпом выпивая свой напиток, лишь в последнюю секунду вспоминая, что это, по сути, чистая водка. Мой кашель привлекает внимание Тейта. Легкая улыбка изгибает его губы.

– Рыжик, – растягивает он слова. – Я не знал, что ты придешь сегодня.

Отвечаю застенчивым пожатием плеч.

– Э-э, да. Маккензи меня пригласила. И перестань называть меня рыжиком.

– Перестану, когда твои волосы перестанут быть рыжими.

– Они медные, – рычу я.

– Вы двое знаете друг друга? – Настороженный взгляд зеленых глаз Маккензи перебегает с меня на Тейта.

– Мы соседи, – объясняю я.

– Только на лето, – добавляет Тейт. Он хватает одно из кресел «Адирондак» и подтаскивает его поближе к нашему столу.

– Ах да. Ты присматриваешь за домом Джексонов, – вставляет Эван. – Черт возьми, я люблю этот дом. Помнишь тот разгул, который мы устроили там пару лет назад?

Тейт издает сардонический смешок.

– О, ты имеешь в виду ту ночь, когда ты пил шоты с задницы Джен, пока она лежала на кофейном столике ручной работы, изготовленном на заказ Ширли Джексон и специально доставленном из Дании?

Глаза Эвана блестят, когда он подмигивает своей невесте.

– Это была хорошая ночь.

Глаза Женевьевы тоже горят.

– Чертовски хорошая ночь, – вторит она, и они обмениваются страстными взглядами, наполненными таким жаром, что мне приходится отвернуться. С таким же успехом они могли бы заниматься сексом у всех на виду – вот насколько сильна их химия.

– Ага, но повторных выступлений не будет, – предупреждает Тейт своих друзей. – Мне пришлось заплатить целой армии уборщиков, чтобы они пришли и разобрались с беспорядком, который вы, ребята, оставили после себя. Никогда больше. – Он потягивает пиво, наблюдая за мной поверх горлышка бутылки. – Мак уже провела для тебя экскурсию по отелю?

– Да, сегодня, – подтверждаю я.

– И Кэсси только что согласилась присоединиться к нашей команде для Пляжных игр, – говорит ему Джен.

– О, правда? – Он наклоняет голову в мою сторону. – Тогда это официально делает нас заклятыми врагами.

– Ты участвуешь в соревнованиях? – спрашиваю я.

– Конечно. Кто-то должен представлять яхт-клуб. К тому же это первый год соревнований близнецов, а я никогда не упускаю возможности надрать им задницы каким угодно способом.

– Ваш дядя в команде? – спрашивает Стеф у Хартли. – Потому что я бы даже заплатила, чтобы посмотреть на это.

– Мы спросили его, но он сказал: «Ни за что на свете», – отвечает Купер. – Поэтому мы взяли нашего бригадира Алекса и того парня из бригады, Спенсера. – Он одаривает свою девушку дерзкой улыбкой со своего стула через партер от нас. – Готовься быть уничтоженной, принцесса.

Она прижимает одну руку к сердцу.

– Ты такой романтичный.

Купер только посмеивается.

К моему большому удивлению, остаток вечера пролетает незаметно. Беседа оживленная, а ребята настолько интересные, что проходит целых три часа, прежде чем я осознаю это. Я отлично провожу время. Мак классная. Джен просто уморительная. Хайди немного стервозная, но через некоторое время к этому привыкаешь. В какой-то момент Стеф сует мне в руку свежий стакан лимонада с водкой, в то время как Эван и Купер, которые буквально одинаковые с головы до ног, начинают спорить о том, кто из них красивее. И все это время я искоса бросаю взгляды на Тейта и удивляюсь, как это возможно – быть таким сексуальным. Типа преступно сексуальным. Время от времени мой взгляд устремляется к его животу, ведь всякий раз, когда он проводит рукой по волосам, низ его рубашки задирается вверх, и я замечаю его пресс.

Боже, мне хочется лизнуть его.

И-и-и… вторая водка с лимонадом официально добралась до моей головы.

Вообще-то, мои колени даже немного дрожат, когда я встаю и направляюсь к столику с напитками. Роюсь в одном из мини-кулеров в поисках воды. Так как нужно увлажнить организм. Мой разум слишком затуманен мыслями о прессе Тейта.

– Привет, соседушка.

Я подпрыгиваю от звука его глубокого голоса. Я даже не заметила, как он подошел, но вот он здесь, менее чем в двух футах от меня, с намеком на улыбку на прекрасном лице.

– Извини, не хотел тебя напугать, – говорит он. Затем подносит пиво к губам и делает большой глоток. – Ты хорошо проводишь время?

Прежде чем я успеваю ответить, Стеф кричит:

– Вот и она!

– Наконец-то! Сучка, ты где была? – Теперь это Хайди.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на новоприбывшую, и замираю, когда понимаю, что это Алана. Она неторопливо подходит к группе, ярко-рыжие волосы распущены и свободно спускаются по плечам, глаза блестят в свете костра, разведенного Купером около часа назад. От меня не ускользает, как ее взгляд проходится по мне и Тейту и лишь потом фокусируется на ее друзьях.

Выпив немного воды, я отхожу от стола. Тейт следует за мной.

– Мне нужно пойти представиться? – спрашиваю я, незаметно кивая в сторону Аланы. Я чувствую, что должна, но она болтает со своими друзьями, и что, я собираюсь прервать их, просто чтобы сказать: «Привет, меня зовут Кассандра, а тебя?» Будто я какая-нибудь неуклюжая дурочка?

– Не-а, – к моему облегчению, произносит Тейт. – В конце концов она сама подойдет.

– Или будет избегать тебя, поскольку думает, что ты убиваешься по ней.

Он закатывает глаза.

– Я не убиваюсь. И она хорошо меня знает.

– Значит, ты покончил с ней?

– Покончил, – подтверждает он.

– Да ладно, ты, наверное, все еще немного увлечен ею, – настаиваю я, украдкой бросая еще один взгляд на Алану. – Она же великолепна.

– Она хороша, – соглашается он, кивая. – Но и ты тоже.

Он медленно скользит взглядом вниз по моему телу. Даже не пытаясь скрыть тот факт, что разглядывает меня.

Какая-то часть меня сейчас думает: «Черт, я уже сомневалась в этом топике и вот теперь снова сомневаюсь». Он не только облегает мою грудь, но и показывает гораздо больше кожи, чем я привыкла.

Но другой части меня очень, очень нравится, когда на меня смотрят эти оценивающие голубые глаза.

– Ты пялишься, – обвиняю я.

– Да. – Он делает еще один глоток своего пива. Интересно, он пьян? В его глазах присутствует туманный блеск, который говорит мне, что так оно и есть. Но он не запинается и не говорит невнятно.

И все же я говорю:

– Ты пьян.

– Нет. Совсем немножко под мухой. – Он пожимает плечами, ленивая улыбка приподнимает уголки его рта. – Я чувствую себя хорошо. Ты хорошо выглядишь. И жизнь в эту секунду хороша, Кэсс.

Я смеюсь. А потом, поскольку они внезапно пересохли, облизываю губы.

Он этого не упускает.

– Проклятье, – тихо стонет он.

Мой лоб морщится.

– Что такое?

– Ты облизала губы.

– Да, и что? Они были сухими. Поэтому я облизала их, и теперь они влажные – о боже, какое ужасное слово. Влажные. Разве оно не ужасно? – Я в смятении качаю головой. – Прости, что я произнесла слово «влажные».

Тейт издает какой-то звук. Нечто среднее между смехом и вздохом.

– Господи, клянусь, ты как будто нарочно вечно пытаешься сбить весь настрой.

– Какой настрой? – спрашиваю я, и мои губы внезапно снова становятся сухими как кость. – А что, был какой-то настрой?

Его плечи трясутся от смеха.

– Да, Кэсси. У нас был приятный момент.

Я моргаю.

– Правда?

– Ну, я так думал. – Теперь в его голосе звучит раздражение. – На случай, если ты не заметила, я собирался тебя поцеловать.

– Серьезно?

Кэсси смотрит на меня прищуренными глазами, словно никак не может понять, почему мне может быть интересно поцеловать ее.

– Серьезно, – говорю я, борясь со смехом.

Эта цыпочка – чертова загадка для меня. Она наверняка должна понимать, что великолепна, так ведь? Если только не прожила всю жизнь, не смотрясь в зеркало и не видя себя обнаженной, не могу представить, чтобы она не осознавала своей привлекательности.

– Ты сказал, что собирался… То есть теперь не собираешься? – Морщинка у нее на лбу становится глубже.

– Это зависит от тебя. – Я приподнимаю бровь. – Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Она колеблется, и я снова теряюсь в догадках. Ее подруга Джой казалась очень уверенной в прошлые выходные, когда загнала меня в угол на улице и сообщила, что Кэсси хочет завести летнюю интрижку. Если бы я не был завален работой, то позвонил бы Кэсси в начале недели. Сегодня вечером у меня появилась первая возможность пообщаться. На самом деле, я планировал пригласить ее потусоваться в эти выходные, но это было до того, как она заколебалась при мысли о поцелуе со мной.

Может, ее подруга просто разыграла меня.

Мой взгляд останавливается на ее губах. Черт возьми, она снова их облизывает.

Она понятия не имеет, что это со мной делает.

– Или ты хочешь продолжать разбирать слово «влажный»? – подсказываю я.

Кэсси издает слабый смешок.

– Нет. Мне жаль. Я просто… я не сильна в таких вещах. Просто я стою здесь с самым сексуальным парнем, которого когда-либо видела, и он говорит, что хочет поцеловать меня, и мой первый инстинкт – расспросить его, ведь я такая неловкая, когда дело доходит до… – Она обрывает себя, и я замечаю, как она ловит себя на том, что начитает тараторить, и останавливается.

А потом она чертовски шокирует меня. Нетерпеливо застонав, она бормочет «К черту все это», и следующее, что я помню, – ее мягкие губы прижимаются к моим.

Господи. Да.

Мое удивление быстро превращается в голод, волна жара спешит прямо к члену, когда язык Кэсси находит мой и она издает тихий хныкающий звук. Ничто не заводит меня сильнее, чем по-настоящему хороший поцелуй. Конечно, мне нравится, когда мой член обхватывает женский ротик. Нравится ощущение скольжения внутрь горячей, тугой киски и обратно. Но ничто не сравнится с поцелуем. Особенно с тем, где рты сливаются воедино, языки дразнят, а руки скользят вниз в поисках упругой задницы.

Кэсси стонет, когда я сжимаю ее попку поверх шорт. Нижняя часть ее тела придвигается ближе, прижимаясь к моему паху. На вкус она как водка с малиной, а на ощупь – настоящий рай. Я углубляю поцелуй, постанывая у ее губ, полностью забывая об окружающем мире, пока чей-то голос не выкрикивает мое имя.

– Тейт!

Мы с Кэсси резко отстраняемся друг от друга. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Маккензи машет мне с террасы. Ее легкий хмурый взгляд ни с чем не спутаешь.

– Мне нужна твоя помощь, донести пару ящиков с пивом, – кричит она.

Чушь. В десяти футах от нее Джей Уэст, чувак, который может поднять гору, не говоря уже о ее собственном парне, работающем на стройке. И она нацелилась на меня, чтобы я помог ей что-то донести?

Кэбот решила обломать меня, намеренно.

Но независимо от мотивов Мак, ей удалось испортить момент. Кэсси поспешно отступает на шаг назад, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Ее щеки раскраснелись. Минуту назад это было потому, что она была возбуждена. Теперь из-за ее видимого смущения, ведь все взгляды устремлены на нас.

– Э-э. Да. – Мой голос на звук как гравий. Я прочищаю горло. – Никуда не уходи. Я вернусь через минуту.

Отворачиваясь, я незаметно поправляю член у себя под шортами. Черт, этот поцелуй сделал меня твердым, как камень. Пульс тоже все еще учащенный. По пути на террасу я замечаю, как Алана наблюдает за мной. Я киваю в знак приветствия, и она закатывает глаза, когда я прохожу мимо нее. Это забавно. Любая другая девушка, вероятно, проявила бы хотя бы тень ревности, наблюдая, как бывшая пассия целуется с кем-то другим, но выражение лица Аланы совершенно безразличное.

Но я поцеловал Кэсси не для того, чтобы заставить Алану ревновать. Прошло много времени с тех пор, как я встречал кого-то, кто заставлял бы меня смеяться так же сильно, как это делает Кэсси. А еще она выглядит так, что я хочу ее с жадностью съесть. Ее тело делает со мной невероятные вещи. Возбуждает во мне что-то неистовое. Мысли об Алане сейчас для меня самая далекая вещь из всех. В тот момент, когда подруга Кэсси сказала мне, что девушка ищет кого-то для летней интрижки, мой член включился в эту авантюру быстрее, чем я успел сказать: «О да».

Маккензи, стоящая на террасе, устремляет на меня ошеломленный взгляд, но ничего не говорит, жестом приглашая меня идти за ней.

Раздосадованный, я плетусь следом.

– Что, черт возьми, это было?

– Что?

Она бросает на меня быстрый взгляд, а затем снова идет вперед, пересекая гостиную и двигаясь по направлению ко входной двери.

– В смысле «что»? Я же явно не хотел уходить, – ворчу я.

– Ага, я заметила. – Ее тон непримирим, что подтверждает мое подозрение – она намеренно прервала этот поцелуй. И все же я до сих пор не понимаю, почему.

Мы с Мак едва ли не разлей вода, ничего такого, но я думал, мы хорошие друзья. И я всегда считал ее классной, особенно для богачки. В Авалоне мы зовем их клонами, однако если те женщины, которых я обычно встречаю в загородном клубе, буквально сошли с конвейера клонов, – заносчивые личности, имеющие личных тренеров по йоге, – то много времени на то, чтобы понять, что Маккензи Кэбот другая, не потребовалось. Я начинаю задумываться, а не торопимся ли мы, местные, в суждениях касательно клонов, ведь Кэсси тоже не подходит под этот шаблон. Ее семья богата, но она одна из самых приземленных людей, которых я когда-либо встречал.

Только когда мы заходим в гараж, Мак раскрывает свои причины.

– Почему тебе вечно обязательно быть таким ходоком? – спрашивает она со вздохом.

Я моргаю. Ошеломленный.

– Это не так, – протестую я.

– Чушь собачья. Каждый раз, когда появляется новая девушка, проходит всего пять секунд, прежде чем ты засовываешь свой язык ей в глотку.

Мое удивление сменяется негодованием. Я не знаю, откуда это взялось, но мне подобные заявления не по нраву.

– Ты пытался привлечь внимание Аланы или типа того?

– Нисколько, – отвечаю я, и это ее стопорит. Я закатываю глаза от ее реакции. – Да ладно тебе, Мак. Нам обоим известно, что мы с Аланой просто убивали время. Нам было скучно. – Я пожимаю плечами. – Мне нравится Кэсси, поэтому я поцеловал ее. Тоже мне событие.

– И мне нравится Кэсси. А что, если это все же «событие»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, она реально милая. Не хочу видеть, как ей причиняют боль.

Я проглатываю раздражение. Почему женщины всегда переходят к наихудшему сценарию? И почему каждый раз предполагают, будто один жалкий поцелуй приведет к походу к алтарю? Господи Иисусе. Притормозите, дамы. Иногда мы целуемся просто потому, что это приятно.

– Я не планирую причинять ей боль, – отвечаю я, нахмурившись. – Она мне нравится. И все, что мы делали, – это целовались.

– Тогда, может, тебе стоит оставить все как есть. Просто будь ее другом.

Я ощетиниваюсь.

– Ты теперь командуешь и моим членом, Мак?

– Нет, но… – Она замолкает, затем робко признается. – Сегодня утром, когда мы с ее бабушкой остались на минутку наедине в «Маяке», Лидия попросила меня присмотреть за ней. Не знаю… Наверное, я немного волнуюсь. Ты король перепихонов. И это прекрасно, – поспешно добавляет она. – Никакого осуждения. Вероятно, именно поэтому ваша договоренность с Аланой сработала так хорошо. Никто из вас никогда не интересовался отношениями. Но Кэсси на сто процентов годится в девушки, ты ведь понимаешь это, верно? Она кажется намного серьезнее, чем твой обычный типаж.

Я чувствую, как у меня на лбу образуется глубокая морщина. В чем-то подруга все же права. Кэсси другая. Она милая, как и сказала Мак. И не такая уверенная в себе или опытная, как женщины, с которыми я был в прошлом.

– Я просто подумала, что должна указать на это до того, как все станет… необратимым.

Я прерывисто вздыхаю. Чем больше я размышляю своей верхней головой, тем больше понимаю, что Мак не зря не дала случиться чему-то большему.

– Если только ты сейчас не ищешь себе девушку, а я так не думаю. То есть ты только что провел месяцы, встречаясь с Аланой, которая, как мы оба знаем, является самым безопасным выбором для того, кто совсем не стремится остепениться. Она была бы первым человеком, который сказал бы, что не заинтересован в каких-либо обязательствах. Она постоянно называет себя эмоционально недоступной.

Я замолкаю. Честно говоря, никогда особо не задумывался о том, почему проводил так много времени с Аланой. Но чутье подсказывает, что Мак может быть права. Сколько я ее знаю, Алана всегда была отчужденной, неприкасаемой. Эта девушка запирает свои эмоции за стальной стеной. У меня никогда не было никаких иллюзий насчет того, чтобы разрушить эту стену.

– Короче, я больше не сую нос не в свое дело. Но я дала обещание Лидии и просто хотела убедиться, что ты идешь на это с осознанием последствий.

– Принято к сведению.

– Ладно, хорошо. – Она направляется к двери, добавляя через плечо: – О, и мне правда нужно, чтобы ты принес пару ящиков пива.

– Да, мамочка.

Я ворчу себе под нос, направляясь через гараж к холодильнику с напитками. Несмотря на мое затянувшееся раздражение, я не могу заставить себя возненавидеть Мак за то, что она прервала меня. Теперь, когда кайф проходит, и в голове проясняется, легко увидеть ошибку, которую я чуть не совершил.

Связь с Кэсси – это надвигающаяся катастрофа. Во-первых, мы соседи. Что, если мы переспим, и все пойдет наперекосяк? Мне все равно пришлось бы жить с ней по соседству до сентября, и неловкости было бы не избежать.

И все же факт в том, что Кэсси мне чертовски нравится. С ней интересно разговаривать, и я могу представить, как этим летом у нас завязывается настоящая дружба. Некоторым людям это может показаться скорее привилегией, нежели изъяном, но я знаю, насколько хрупкой может быть дружба между мужчиной и женщиной. После того как Купер и Хайди переспали пару лет назад, их дружба едва ли восстановилась до конца. Да, Алана была моей подругой, когда мы начали спать вместе, но, как сказала Мак, Алана – не Кэсси.

Я не уверен, сможет ли Кэсси вести себя непринужденно. Конечно, один разговор мог бы все это прояснить, но мои суждения основаны на предположении, что она честна сама с собой. По моему опыту, многие женщины говорят, будто готовы к сексу без обязательств. И возможно, поначалу они реально имеют это в виду. Может, они думают, что с ними все будет в порядке, если отношения будут строго физическими. Но чаще всего нити привязанности завязываются прежде, чем успеваешь моргнуть, и внезапно тебя уже обвиняют в том, что ты эгоистичный придурок. Это частое явление для моих более неразборчивых в связях друзей, но со мной это случилось лишь единожды.

На последнем году старшей школы я переспал с симпатичной девчонкой из комитета по выпуску ежегодников, не понимая, что она, во-первых, была девственницей, а во-вторых, была влюблена в меня много лет. Линдси заверила, будто просто хотела перепихнуться перед отъездом в колледж. Следующее, что я помню, – все ее друзья кричат на меня в школьном коридоре, обвиняя в том, что я разбил ей сердце и разрушил ее жизнь. Я и по сей день чувствую себя чертовски ужасно из-за этой ситуации. Я никогда не хотел обидеть Линдси, но я ведь ясно дал понять, что не хочу отношений.

Что ж, я все еще не хочу отношений, и мне реально не хочется причинять боль Кэсси.

Иногда наличие хорошего друга в твоей жизни приносит больше пользы, чем несколько ночей горячего, потного секса.

Вот только у Кэсси другие идеи. Когда я возвращаюсь, она стоит у воды, спиной к огню. Она слышит мои шаги и поворачивается, мягкая улыбка изгибает ее губы.

Господи, какая же она красивая. Она распустила свой конский хвост, и пряди медного цвета свободно рассыпались по плечам и снова показались мне ярко-оранжевыми в свете костра.

– Привет, – говорит она.

– Привет. Извини за это.

– Ничего страшного.

– Итак… – Я подхожу ближе, но сохраняю дистанцию в несколько футов.

Она замечает это, поскольку ее взгляд опускается на зияющее пространство между нами.

– Итак… – передразнивает она. Затем прикусывает нижнюю губу и мгновение изучает меня.

Черт возьми. Не знаю, что лучше: упомянуть о поцелуе и дать ей понять, что этого больше не повторится, или просто притвориться, будто его никогда и не было. Я засовываю руки в карманы, неловко переминаясь с ноги на ногу. Все еще пытаюсь решить, что сказать, но Кэсси опережает меня.

– Ну что, мутить будешь? – выпаливает она, глядя на воду.

Я моргаю.

– Прости, что? – Снова моргаю. – Ты хочешь, чтобы я мутил воду?

При этих словах она разражается смехом.

– Нет! С чего бы мне хотеть, чтобы ты мутил воду?

Я усмехаюсь.

– Не знаю! Это безумная просьба. Поэтому и уточнил.

Все еще хихикая, она разъясняет:

– Я спросила, не хочешь ли ты замутить со мной? Устроить летнюю интрижку.

Дерьмо.

Она произнесла это.

А ее подруга Джой решила, что у Кэсси никогда не хватит смелости попросить меня.

Мне даже жаль, что она набралась смелости. Ведь я собираюсь предстать полным мудаком, сказав «нет» перепихону через десять минут после того, как начал к ней приставать. Если это не остудит пыл любой женщины, то я не знаю, что сможет.

– Э-э… Кэсс. – Я провожу рукой по лбу, затем по волосам. Тяну время. Но также и продлеваю агонию, а это еще хуже. Поэтому выдыхаю и говорю:

– Слушай, на самом деле я подумал, что… ну, что я отчасти рад, что нас прервали.

– Оу. – Она мгновенно отводит взгляд, но не раньше, чем я замечаю вспышку боли.

– Хорошо, что нас прервали до того, как все зашло дальше, понимаешь? Ты мне нравишься, и думаю, ты просто потрясающая, но я не уверен, что это хорошая идея. Именно в сексуальном плане. – Господи, это просто пытка. – Будет лучше, если наши отношения останутся платоническими.

– Ладно. – Мгновение она изучает меня, выражение ее лица непроницаемо. – Могу я спросить почему?

Я неуверенно пожимаю плечами.

– Мне просто не кажется, что это хорошая идея, особенно учитывая, что ты живешь по соседству. Этим летом я буду занят на двух работах, понимаешь? У меня не будет много свободного времени, чтобы проводить его с тобой, и, даже если мы договоримся не строить никаких ожиданий, на самом деле так никогда не выходит. Такого рода договоренности всегда приводят к конфликту, и, честно говоря, ты мне слишком нравишься, чтобы портить нашу дружбу, которая…

– Хорошо, я поняла, – перебивает она. – Все круто.

– Ты уверена? – Я все еще не могу понять выражение ее лица.

– Да, все в порядке. В этом городе полно подходящих кандидатур для интрижки, верно?

– Верно, – говорю я, кивая с облегчением. – И ты чертовски горячая. У тебя не возникнет проблем с поиском. Я могу помочь тебе найти потенциальных кандидатов, если хочешь.

«Серьезно?!» – кричит скептический голос в моей голове.

Я бы хотел, чтобы можно было отменять слова так, как некоторые платформы позволяют отменять отправку сообщений, но нет. Я сказал то, что сказал, и этого уже не вернуть.

Господи. Я, по сути, отправил ее во френдзону, а теперь предлагаю стать ее вторым пилотом? Вгоняю нож поглубже. Я гребаный мудак.

Очевидно, она согласна, поскольку недоверчиво смотрит на меня, а после издает саркастический смешок.

– Эм, ну… Не знаю насчет этого. – Закатив глаза, она отходит от кромки воды. – Пошли, дружище, вернемся на вечеринку. Отчаянно хочу еще выпить.

На первом курсе колледжа меня мучил повторяющийся тревожный сон. Эта дрянь терроризировала мой спящий мозг по крайней мере раз в неделю, и всегда происходило одно и то же. Я смотрю на маленький чемодан, за ним целая стена стопок буклетов с ответами на тесты. Те тонкие тетради с линовкой, которые раздают преподаватели, когда вы пишете экзамены. Моя задача? Мне нужно сложить тетради в чемодан. Все. Я должна проследить, чтобы они все влезли, любой ценой. Крайне важно, чтобы они влезли.

И каким-то образом, каким-то чудом, мне удается запихнуть все буклеты в чемодан. Тогда тревога рассеивается, подсознание вздыхает с облегчением, и я думаю: «Слава богу, я сделала это».

Все готово, верно?

Нет. Затем я тащу чемодан в свой лекционный зал английской литературы, где мне нужно провести презентацию по книге Бронте. Не той, что написана Шарлоттой или Эмили, а Энн. Менее известной Бронте. Я не читала эту книгу… и все же меня беспокоит не это? Пойди пойми. Несмотря ни на что, я довожу презентацию до совершенства.

Все готово, верно?

Нет, теперь я должна передать чемодан своему профессору. Я поднимаю его и подношу к мужчине, и, как только добираюсь до центра комнаты, туго набитый футляр распахивается, и его содержимое высыпается наружу. Только вот по какой-то необъяснимой причине все буклеты пропали.

Вместо них – мои фотографии в обнаженном виде.

Теперь весь пол лекционного зала усыпан снимками размером восемь на десять с моими голыми сиськами, задницей и женскими прелестями. Море обнаженной натуры.

А потом я просыпаюсь.

Не знаю, что это говорит о моей психике – или о том, что я смотрела по телевизору, когда мне это приснилось в первый раз, – но кошмар засел в моем подсознании, как ржавый гвоздь. Он приходил каждую неделю, как часы, и я каждый раз просыпалась, чувствуя жгучее унижение и мощный прилив неуверенности.

Честно сказать – то, что я чувствовала прошлой ночью, было в сто раз хуже.

Я никогда в жизни не делала никаких предложений парню. И никогда не собираюсь повторять.

Потому что отказ – это жесть. Он высасывает душу. Сокрушает уверенность. Я не могу стереть из памяти тревожное выражение на лице Тейта. Вспышку паники в его глазах, когда я предложила завести интрижку. То, как неловко он себя чувствовал, когда сказал мне, что хочет быть просто друзьями.

Жесть.

Просто сраная жесть.

Если бы у меня была с собой лопата, я бы вырыла в земле огромную яму, забралась в нее и похоронила себя заживо. Однако, зная мою удачу, загробная жизнь в конечном счете превратилась бы в тот кошмарный лекционный зал, полный моих голых фоток.

Теперь я вынуждена повторить всю историю Пейтон, чей голос гремит из динамиков машины, пока я еду к отцу домой на ужин.

– Не может быть, чтобы это был тот самый поцелуй, – настаивает Пейтон.

Это ее ответ на подозрение, которое я высказала: что Тейт поцеловал меня, его чуть не вырвало, после чего он тут же решил, что больше никогда не сможет этого повторить.

– А какое еще может быть объяснение? – возражаю я. – Секунду назад мы целовались. Затем он уходит на несколько минут, а когда возвращается, говорит мне, что хочет остаться друзьями. Это абсолютно точно означает, что ему не понравился поцелуй.

– Необязательно. – Она замолкает. – Но если проверить эту теорию… какие-нибудь признаки того, что ему не понравилось, были? Он пытался отстраниться?

– Нет, – издаю я стон. – Вообще-то он даже прижимался ко мне! И клянусь, у него встал. Я почувствовала его твердость рядом со своей ногой.

– Хм-м-м. Окей. – Она обдумывает это секундочку. – Может, он был пьянее, чем ты думала?

– Ну и дела, спасибо, Пейтон. То есть ты хочешь сказать, что парень должен быть вдрызг пьяным, чтобы поцеловать меня?

– Я не это сказала! Но. Возможно, он был пьян, когда целовал тебя, а мы обе знаем, что люди совершают импульсивные поступки, когда они пьяны, верно? Так что в тот момент перепих мог показаться ему хорошей идеей, но потом он немного протрезвел, и все, что сказал потом, не было каким-то изощренным оправданием. Он и правда хочет этим летом заниматься своими делами и ни с кем не встречаться. И он действительно считает тебя потрясающей, ты ему нравишься, но он не хочет делать ничего, что могло бы поставить под угрозу вашу дружбу. Все это может оказаться правдой.

Она права. Но суть остается прежней: я сделала предложение Тейту Бартлетту, и он сказал «нет».

– Честно говоря, возможно, это и к лучшему. Помнишь мой лучик надежды? Не портить все последующие перспективы, флиртуя со слишком привлекательным парнем. Я не должна была позволять себе забывать об этом. – Я поджимаю губы. – Что мне нужно, так это найти себе парня на семерочку. Или даже на шестерку.

– Ты не станешь флиртовать с шестеркой. – Она совершенно ошеломлена. – Только через мой труп. Я готова пойти на компромисс и остановиться на полпути между шестеркой и десяткой… Тейт – десятка, верно?

– О да, – жалобно произношу я.

– Отлично, тогда мы нацеливаемся на восьмерку. Сходи завтра с Джой куда-нибудь, попытайся познакомиться с кем-то еще и отправь фотки, чтобы я могла убедиться, что он восьмерка.

– Посмотрим. Возможно, сначала мне понадобится некоторое время, чтобы смириться с отказом. – Я сворачиваю на Сикамор-уэй и сбавляю скорость. – Ладно, я подъехала к папиному дому. Напишу тебе позже.

– Хорошо. Люблю тебя, детка, – щебечет она, а после отключается.

Так странно возвращаться в дом детства, в котором у меня даже собственной спальни больше нет. Близняшки узурпировали ее, поскольку она больше, чем другой вариант, который папа и Ния сейчас используют как гостевую комнату. Именно там я сплю, когда приезжаю в гости, и мой старый дом больше не кажется мне по-настоящему родным. Кроме того, Ния сделала ремонт во всем доме вскоре после того, как переехала сюда. Там, где дизайнерский вкус моей мамы проявлялся в серых, кремовых и белых тонах и современной мебели, Ния предпочитала яркие цвета. Ее страсть – разномастная мебель, предметы, создающие скорее уютную атмосферу, чем музейную. Не могу отрицать, декор Нии мне нравится больше.

А еще не могу отрицать, что меня задевает факт, что новые папины дочери спят в моей комнате.

В холле меня встречают возбужденные крики. Ко мне приближаются два темноволосых торнадо, а затем две пары рук обвиваются вокруг моих ног, будто жадные щупальца.

– Кэсси!

Они обе выкрикивают мое имя, словно и не видели меня весной. Честно говоря, это здорово тешит мое самолюбие. Я с энтузиазмом заключаю их в медвежьи объятия, но Мони́к так активно прыгает вокруг, чересчур взволнованная моим появлением, что теряет равновесие и, в конце концов, вырывается из тройных объятий, плюхаясь на пол прямо на задницу. Ее сестра Роксана начинает улюлюкать от смеха.

Я поднимаю Мо на ноги.

– Привет, наглючки, – говорю я. – Как жизнь?

– Жизнь. Просто. Ужасна, – объявляет Рокси, главарь этих двоих. Обе мои сестры обладают милым, очаровательным темпераментом, но Роксана определенно более властная, всегда говорит более авторитетным тоном. Она старше на две минуты и относится к этой роли очень серьезно. Даже если бы у нее не было этого крошечного родимого пятна на левой скуле, которое позволяет мне различать их, я бы узнала Рокси только по тону ее голоса.

– И почему же она ужасна? – спрашиваю я, борясь с улыбкой.

– Ты скажи ей, – говорит Мо, как будто Рокси в любом случае не собиралась этого сделать.

– Мама не покупает нам черепашку.

Я пристально смотрю на них.

– Черепашку?

– Да! – Рокси громко фыркает. – Они обещали, что у нас будет черепашка, когда нам исполнится шесть, а теперь нам исполняется шесть, а черепахи нет.

– Никакой черепахи! – эхом отзывается Мони́к.

На лицах – одинаковые возмущенные взгляды, и, поскольку черты их лиц абсолютно идентичны, грозные выражения испускают пугающие флюиды жутких близняшек из «Сияния».

– Вроде ручной черепахи? – Я все еще в недоумении. – Подождите секунду. Девчонки, вы хотите домашнее животное и выбрали черепаху? Блин, я бы убила за собаку, когда росла.

– Мы не любим собак, – говорит Рокси, шмыгая носом. – За ними сто-о-олько следить надо.

– И нам пришлось бы убирать какашки, – добавляет Мо. – Это так отвратительно.

– Очень отвратительно. – Рокси смотрит на меня снизу вверх, ее карие глаза озорно поблескивают. – Ты знала, что по-французски какашки – merde?

Я сдерживаю смех. Почти уверена, что правильный перевод – дерьмо. В любом случае забавно слышать слово merde из уст шестилетнего ребенка.

Из кухни доносятся невероятно вкусные запахи, поэтому я направляюсь туда, а близняшки следуют за мной по пятам. Ни папы, ни Нии нигде не видно, но я замечаю, что в духовке что-то запекается, а на плите в нескольких кастрюлях и блюдах что-то томится.

Большая, просторная кухня была первой комнатой, в которой Ния сделала ремонт, когда переехала сюда, заменив кафельный пол на деревянный, а белые шкафы покрасив в ярко-голубой цвет. Она заменила мраморную столешницу на кедровую, заявив, что ей не понравилось ощущение мрамора под ладонями. Сказала папе, что столешницы холодные и бездушные, мол, ей стало грустно. Я не знала, что столешницы могут оказывать такое сильное влияние на человека, но, полагаю, ошибки в этом не было. Мама действительно тяготела к холоду и бездушности.

За кухней находится солнечная столовая, окна во всю стену выходят на просторный задний двор. Я заглядываю в нее, но тут пусто.

– А где же остальные? – спрашиваю я, как раз когда позади нас раздаются глухие шаги.

– А вот и моя девочка! – В дверях кухни появляется папа, одетый в брюки цвета хаки и фланелевую рубашку. – Все мои девочки! – добавляет он, замечая близняшек, которые все еще прыгают вокруг меня. – Иди сюда, Кэсс. Обними своего старика.

Я подхожу и позволяю ему обнять меня. Папа невысокий, но коренастый и немного массивный, поэтому в его объятиях всегда чувствуешь себя в безопасности и тепле. Его глаза сияют за очками в металлической оправе. Он отпускает меня.

– Извини, что мне не удалось увидеться с тобой на этой неделе. Просто был очень занят.

– Не беспокойся. Ты же знаешь, я люблю проводить время с бабушкой.

– Что ж, я рад, что ты сегодня здесь. И я знаю, тебе не терпится провести лето с Лидией, но мы надеялись, что ты приедешь погостить и к нам.

– Да! – радостно восклицает Рокси, снова обвивая руками мои ноги. – Тогда ты сможешь рассказывать нам сказки на ночь каждый вечер.

– Каждый! – восторженно кивает Мо.

– Я хочу уже сейчас, – умоляет Рокси. – Хочу знать, что случилось с Китом!

– Я тоже!

Эта просьба вызывает у меня улыбку. Я читаю девочкам сказку на ночь всякий раз, когда бываю здесь, и это стало своего рода традицией, однако последние пару лет я развлекаю их оригинальной сказкой. Однажды, когда мы не смогли выбрать книгу, с которой они обе бы согласились, я выдумала историю из ниоткуда. И не успела опомниться, как создала для близняшек целый воображаемый мир, в котором маленькая девочка по имени Маккенна находит драконье яйцо у себя на заднем дворе и растит ручного дракона, которого называет Кит, а никто из ее семьи этого не замечает.

– Что скажешь? – спрашивает папа. – Можешь подольше погостить этим летом? Остаться на неделю? Или, может, по выходным там и тут? – он замолкает, немного неуверенный.

– Обязательно, – заверяю я его. – Ния не против?

– Вовсе нет. Ей нравится, когда ты здесь.

Сомнительно. Но я никогда не высказываю своих подозрений по поводу уровня энтузиазма Нии по отношению ко мне, особенно папе. Мать Пейтон, психиатр, назвала бы это механизмом преодоления^[13], и, полагаю, так оно и есть. Не важно, с кем я разговариваю – с отцом или с матерью, – я всегда устраиваю яркое, солнечное шоу. Не только потому, что ненавижу конфликты: в прошлом я слишком много раз обжигалась, папа закрывался. Самый тяжелый раз произошел сразу после их развода. Всякий раз, когда я пыталась поговорить с ним о своих чувствах, он отстранялся. Ради всего святого, он даже не боролся за совместную опеку надо мной. Добровольно передал меня маме. Я так и не получила ответов, только неловкое молчание и натянутые улыбки. Он вечно менял тему.

Когда воспоминания всплывают на поверхность, я, не успев остановить их, проглатываю комок, застрявший в горле, а после делаю вдох, решительно загоняя обиду туда, куда уходят все мои мрачные мысли.

Мой отец – хороший парень, это правда. Я знаю, он любит меня. Но иногда мне кажется, что после развода он хотел умыть руки. Желал, чтобы ничто не напоминало о моей матери, и, к сожалению, я была самым большим напоминанием из всех. Следовательно, я стала сопутствующим ущербом.

А для Нии я – напоминание о стервозной бывшей жене ее мужа, вот почему ее улыбка кажется вымученной, а в объятиях не хватает теплоты, когда она приветствует меня несколько минут спустя.

– Кассандра, – говорит она, и ее темные глаза смотрят настороженно. – Я так рада тебя видеть.

– Взаимно. Нужна помощь с ужином?

– Нет-нет. – В ее речи все еще заметен французский акцент, несмотря на годы, прожитые в США. – Пойди посиди с отцом и сестрами, наверстайте упущенное. Я сама разберусь с ужином.

– Ты уверена?

– Безусловно.

Она практически выталкивает меня с кухни. Не очень-то похоже на женщину, отчаянно желающую провести время с падчерицей.

В столовой мы с папой устраиваемся за обеденным столом, в то время как близняшки бродят вокруг нас, проводя своими маленькими пальчиками по спинкам стульев. Эти две мартышки не усидят на месте, даже если от этого будут зависеть их жизни.

– Мы рассказали Кэсси о черепахе, – сообщает Рокси папе.

Он явно борется с улыбкой.

– О, правда? Почему я не удивлен? – Он бросает на меня взгляд. – Девочки рассказали просто каждому, кого повстречали за последний месяц, о своей отчаянной потребности в черепахе.

– Потому что нам нужна черепаха! – жалуется Рокси.

– И это несправедливо, – встревает Мо.

Я выгибаю бровь, глядя на папу.

– Просто из любопытства, почему мы выступаем против черепах?

– Вовсе мы не против черепах, – отвечает он, пожимая плечами. – Но домашние животные – это большая работа. Мы не уверены, что девочки достаточно взрослые, чтобы справиться со всей ответственностью, которая с этим связана.

– Мы взрослые! – визжат обе и топают ногами, в общем-то доказывая то, что папа пытается донести.

Мы с отцом подмигиваем друг другу.

– Потише, девочки, – упрекает он. – И мы пока отложим обсуждение темы с черепахой, хорошо? Мы с вашей мамой считаем, что пока никакой черепахи. Вернемся к этому в следующем году.

Их лица вытягиваются.

Зная, что слезы неминуемы, папа приступает к действиям. Он оглядывает стол с преувеличенно встревоженным видом и приступает к тому, что я видела у него тысячу раз раньше, когда он притворялся, будто существует крайне важная задача, которую необходимо выполнить. Обычно это довольно впечатляющий трюк, но сегодня он выкладывается на полную.

– О нет! – восклицает он. – Мы разложили только красные салфетки. Нам нужны еще и белые!

– Неужели? – невинно спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд.

– Да, Кассандра. Ты же знаешь. У нас всегда должны быть и красные, и белые, – театрально произносит он, явно перебарщивая. – Чтобы подходило к вину.

Я подавляю смех.

– Точно. Как я могла забыть об этом?

– Мы принесем их! – предлагает Рокси, как и предполагал папа. Девочки сейчас на этапе, где без них домашние дела не делаются.

– Я помогу! – встревает Мо.

– О, чудесно. Спасибо, девочки. – Его тон сочится благодарностью, будто он только что не заставил их выполнить приказ обманом.

В тот момент, когда раздвижная дверь закрывается, я смотрю на отца.

– Первое: ты круто сработал.

– Спасибо.

– Второе: ты же понимаешь, что после золотой рыбки черепаха – самый простой питомец, которого только можно завести, верно? К тому же эти твари живут целую вечность, так что нет никакого риска, что ты спустишь их в унитаз, а потом придется заменять их тысячью других золотых рыбок, как ты поступил с моей.

Папа усмехается.

– Боже, ты и понятия ни о чем не имела, Кэсс. И поняла это слишком поздно.

– Ну да, ведь мой детский мозг должен был сразу же прийти к выводу, что моя рыбка сдохла, поэтому мои родители утопили ее труп в унитазе и продолжают заменять ее самозванцами? – Я обвиняюще смотрю на него. – Родители, которые так поступают, – социопаты.

– Ага, поговорим позже, когда у тебя появятся дети и их хомячка случайно съест краснохвостый ястреб. Ты бы предпочла, чтобы твой ребенок жил в неведении и любил хомячка-самозванца, или поделилась бы с ним всеми кровавыми подробностями? Весьма кровавыми, имею в виду.

– О черт, пап, с тобой так и случилось? Ястреб съел твоего хомячка?

– Да. – Его голос звучит мрачно. – А дедушка Лу усадил меня рядом и рассказал о его смерти в красочных подробностях. Я уверен, что если бы он умудрился сфотографировать эту бойню, то показал бы мне снимки.

Я разражаюсь смехом. О боже. Дед был крутым. Честно говоря, паршиво, что я потеряла обоих своих дедушек с разницей в пару лет. Но, по крайней мере, мои бабушки все еще живы и здоровы.

– Можно я открою тебе секрет? – спрашивает папа. Его взгляд устремляется в сторону кухни. – Я бы не прочь завести черепаху. Думаю, они классные. Но Ния этого не хочет. Она настаивает, что с ними гораздо больше хлопот, чем мы думаем.

– Может, есть определенная порода, с которой справиться легче, чем с другими, – замечаю я. – Ты хоть исследовал этот вопрос?

– Нет.

– А Ния?

– Не думаю. Она просто пресекла эту идею на корню. Сказала девочкам, что мы поговорим об этом в следующем году. – Папа на мгновение поджимает губы. Обдумывает. – Думаешь, мне стоит купить им черепаху?

– Необязательно. Но мне кажется, не помешает изучить все «за» и «против». – Дерьмо. Это не прибавит мне симпатии в глазах Нии. Я ей уже не нравлюсь. Но чувствую, что у меня есть долг перед сестрами, и нужно отстоять их мечты о владении черепахой. – То есть это ведь не повредит, верно? Самое меньшее, что ты можешь сделать, это пойти в зоомагазин и поговорить с кем-нибудь об этом вопросе.

– Ага. Полагаю, это сделать можно. – Один уголок его рта приподнимается, а затем его глаза загораются идеей. – Что у тебя в планах на завтрашнее утро?

– Эм. – Я бросаю на него многозначительный взгляд. – Потенциальный поход за черепахами?

– Чертовски верно.

Мы смеемся, обмениваясь загадочными улыбками, когда Ния и девчонки возвращаются, и мы все садимся за стол ужинать. Я как будто снова чувствую себя маленьким ребенком, делящимся секретом со своим отцом. Возможность сблизиться с ним выпадает крайне редко, моментов, когда мы по-настоящему близки, – без надзора моей матери или Нии, – почти не бывает. Когда остаемся лишь мы, я и он. Совсем как раньше, когда я была еще ребенком, а он – моим папой. Когда у него не было двух других дочерей или двух разных жен, обе из которых терпеть не могут находиться рядом со мной.

Я цепляюсь за эти моменты, ведь их так мало и они безумно далеки друг от друга.

– Не могу поверить, что мы это делаем, – шепчет папа на следующее утро.

– А я не могу поверить, что ты замаскировался, – отвечаю я нормальным голосом, поскольку у нас нет абсолютно никаких причин шептаться.

– Я же говорил тебе, подруга Нии работает вон в той пекарне, – протестует папа, кивая в сторону витрины магазина на другом конце торгового центра. Он хмурится. – Чандра. Она из родительского комитета мам. Не хочу, чтобы она меня заметила.

– Пап. На тебе ярко-розовая панама с фиолетовой завязкой. Она обязательно обратит на тебя внимание. На самом деле, у тебя было больше шансов, что ей будет все равно, как выглядит твое лицо, когда на тебе не было этой панамы. Теперь она захочет увидеть твое лицо, чтобы понять, что за человек мог нацепить эту фигню себе на голову.

– Все, что я слышу, – тебе нравится моя панама.

– Я вообще не это сказала.

Он просто улыбается. Мы в нескольких футах от входа в зоомагазин, когда он говорит:

– Кстати, девочкам понравилось видеть тебя вчера вечером. За завтраком они болтали без умолку о той сказке на ночь, которую ты им рассказала, о пурпурном драконе? Тебе нужно начать записывать свои истории, Кэсс. Бьюсь об заклад, если бы ты собрала все их в один файл, у тебя мог бы получиться целый…

У меня внезапно перехватывает дыхание.

– Что? Что такое? – спрашивает он, в панике оглядываясь по сторонам. – Неужели нас заметили?

– О боже, нет. Пап, этой дамочке из пекарни на тебя наплевать. – Я практически подпрыгиваю от радости. – Но ты только что подсказал мне лучшую идею для подарка девочкам на день рождения. Я могу взять одну из историй Кита и Маккенны и создать для них детскую книгу. Уверена, у меня получилось бы найти место, где можно изготовить версию в твердом переплете. – Я делаю паузу. – Жаль, что я не умею рисовать. Было бы здорово, если бы к рассказу прилагались иллюстрации.

Мой разум переключается в режим диагностики, просматривая каждого человека, которого я когда-либо встречала в жизни, на предмет обладания каким-либо художественным талантом.

«Робб!» – вспоминаю я с триумфом. Робб Шеффилд был моим сводным братом в течение пяти лет, пока мама была замужем за его отцом Стюартом. Он вечно рисовал в своем блокноте, пока мы вместе смотрели телевизор. В основном это было что-то в стиле фэнтези, вроде причудливо выглядящих монстров и воинов со смертоносным оружием. Сейчас он занимается дизайном видеоигр, создавая образы, которые намного страшнее, чем сказка о маленькой девочке и фиолетовом драконе, но, возможно, он согласится оказать мне услугу.

– Это потрясающая идея, – говорит мне папа. – Девочкам бы это понравилось. И если конечный продукт получится хорошим, ты должна попытаться его продать.

– Что ты имеешь в виду? Типа издать детскую книгу самостоятельно?

– Или отправить ее в издательство.

Хмурю лоб.

– Серьезно?

– Конечно. Почему бы и нет? Разве ты не специализируешься на литературе? – поддразнивает он.

– Да, но… Просто я никогда по-настоящему не думала о том, чтобы заняться творчеством. Я выбрала английскую литературу только потому, что не смогла придумать ничего лучшего для специализации.

По правде говоря, я понятия не имею, какой карьерный путь выбрать после окончания колледжа. Другие люди будто просто знают. У них есть один-единственный навык, одна-единственная область, которой они всегда были увлечены. Не моя история. Я надеялась, что к тому времени, как наступит выпускной, у меня получится найти что-нибудь, что угодно, но я перехожу на выпускной курс и все еще в полном недоумении относительно того, на какую работу в конечном счете устроюсь.

– А на этом вообще можно сделать карьеру? – спрашиваю я, прикусывая губу. – Это же просто куча глупых сказок на ночь для сестер. Не то чтобы я вечность занималась писательством.

– Неужели нужно вечность заниматься писательством, чтобы начать делать это сейчас?

– Думаю, нет. – Я свирепо смотрю на него. – Ох. Ты дал мне гору пищи для размышлений.

– Боже упаси, чтобы моя дочь начала размышлять! – Фыркнув, он тянется к дверной ручке. – Готова очерепашиться?

– Пожалуйста, никогда так не говори.

Когда мы входим в магазин, папа сдергивает с головы розовую панаму, так что теперь она болтается у него за спиной на фиолетовом шнурке. Он похож на заблудившегося искателя приключений, остановившегося спросить дорогу. Мы оказываемся окруженными рядами резервуаров, в каждом из которых обитают различные водные существа.

Я подхожу к аквариуму, полному жирных оранжевых золотых рыбок, и приподнимаю бровь.

– Я и понятия не имела, что золотая рыбка может стать такой большой. Если бы ты попытался спустить в унитаз одну из этих, то он бы засорился.

– Добро пожаловать в AquaPets, – произносит скучающий голос у нас за спиной. – Помочь вам что-нибудь найти? Ищете золотую рыбку?

К нам бочком подходит подросток в униформе магазина. На его бейджике написано «Джоэл», у него черные волосы до плеч, кожа, покрытая прыщами, и от него разит куревом. Вонючий запах практически исходит из его пор.

– Мы подумываем о покупке черепахи для моих шестилетних дочерей, – объясняет папа. – Но надеемся получить дополнительную информацию, прежде чем совершить покупку.

– Ага, да, круто, – говорит Джоэл. Парень явно под кайфом. – Могу помочь с этим. У меня дома три тупицы. Чувачки просто шикарные.

– Тупицы? – эхом отзываюсь я.

– Тупоголовая мускусная черепаха, – бодро произносит он, и, под кайфом он или нет, мы понимаем, что парень знает свое дело. В течение следующих двадцати минут он вываливает на нас непристойное количество информации, водя нас от резервуара к резервуару, выдавая факты о рептилиях.

– Эти ребятки? Самый маленький вид черепах, которых разрешено содержать в неволе. Так что, если у вас мало места, это ваш пацанчик. И они такие милые, капец просто. Типа глядите. – Наклонившись ближе к стеклу, он продолжает ворковать с пятнистой черепахой. – У тебя там все норм, Маршалл? Я назвал его Маршалл. В честь Эминема.

Я поджимаю губы.

– Круто.

– Только проблемка – Маршалл не то чтобы круто плавает. Видите? Вот почему вода в его аквариуме не очень глубокая. И давайте будем честны – он типа тот еще придурок. Пятнистые иногда выпендриваются. Если нужна пообщительней, я покажу вам своего чувачка, Джей-Зи. Таких называют черепахой Риви. Пойдемте. Вы от него затащитесь.

Мы с папой обмениваемся взглядами, которые в общих чертах означают: «И почему это происходит с нами?»

Но теперь у нас есть обязательства, поэтому мы следуем за Джоэлом Заклинателем Черепах, чтобы увидеть его приятеля Джей-Зи.

– Самое лучшее в этой породе то, что они любят, когда их гладят, – говорит он нам с таким оживлением, что мне с трудом удается соотнести его с торчком, который встретил нас у двери. – Большинству черепах не нравится, когда их берут в руки. Это стресс для них, сечете? Но если вы будете терпеливы с ним, Джей-Зи, может, и позволит вам потискать его.

Он с тоской смотрит на резервуар.

– А фигово то, – говорит он, и выражение его лица меняется, – что живут они меньше. Лет пятнадцать, двадцать? Если ищете чувачка, который проживет дольше, я бы выбрал обыкновенную мускусную. Те живут пятьдесят лет, не меньше. Только не жестите с ними. Они дерзкие. Если почуют угрозу, то вытравят вас.

– Вытравят? – безучастно вторит папа. Он выглядит таким же ошеломленным, как и я. Кто знал, что владение черепахами настолько напряженная работенка?

– Да, они издают гадкий запах. Вонища та еще, – хохочет Джоэл. – Мы называем их вонючками.

Я не спрашиваю, кто такие «мы», но мне определенно любопытно.

– Эти тоже не ахти какие пловцы, – добавляет он. – Но у них довольно простые требования к уходу по сравнению с другими породами.

– Вау, – говорю я. – Довольно много информации.

На самом деле так много, что в конце концов мы с папой отнекиваемся и говорим Джоэлу, что нам нужно подумать. Затем буквально сбегаем и выходим на улицу, вдыхая воздух, не пропитанный марихуаной.

Папа прислоняется к бетонной стене, отделяющей зоомагазин от магазина оборудования для бассейна, находящегося по соседству, и испускает глубокий вздох облегчения.

– Это было…

– Напряженно, – добавляю я.

– Очень. – Он снимает очки и протирает их краем футболки, прежде чем снова надеть. – Мысли?

Я присоединяюсь к нему у стены, засовывая руки в карманы своих джинсовых шорт.

– Черепаха Киану Ривза звучала многообещающе.

Папа усмехается.

– Правда? Я склоняюсь к мускусу.

– Но у Киану Ривза продолжительность жизни меньше, – возражаю я. – Ты серьезно хочешь питомца, который живет пятьдесят лет?

– Какое мне дело? Я, вероятно, буду уже мертв.

– Не говори так.

– Да ладно, я ни за что не переживу эту черепаху.

– Но мускусам не нравится, когда к ним прикасаешься. Они выходят из себя и вытравливают тебя, помнишь? Между тем, со слов Джоэла, Киану Ривзу нравится, когда его наглаживают.

– Кхм.

Мы с папой подпрыгиваем от неожиданности. Наши головы поворачиваются в сторону этого «кхм», и я даже не удивляюсь, когда вижу Тейта. С тех пор как я приехала в Авалон-Бэй, мне кажется, что, куда бы я ни пошла, Тейт Бартлетт всегда рядом.

– Привет, – весело говорит он, небрежно махая рукой.

– Знаешь, – торжественно произношу я, – я тоскую по дням, когда я поворачивала голову и не всегда находила тебя стоящим передо мной. – Это должно было прозвучать как шутка, но потом мне приходит в голову, что после унизительного обмена репликами прошлой ночью он реально может подумать, что я говорю серьезно. Поэтому я быстро добавляю: – Шучу. Но, серьезно, почему ты здесь?

Он указывает на витрину магазина на другой стороне парковки.

– Я работаю в салоне по продаже лодок. Увидел вас из окна и подошел поздороваться – решение, о котором я глубоко сожалею, поскольку не уверен, что хочу знать, почему вы обсуждаете любовь Киану Ривза к ручным ласкам и как вы наткнулись на эту информацию.

Я не могу сдержать рвущийся наружу смех.

– Знаешь что? Даже не собираюсь объяснять. Просто позволю этому факту преследовать тебя вечно. – Я замечаю, что у отца вопросительное выражение лица, и указываю на Тейта. – Папа, это Тейт. Он присматривает за домом по соседству с бабушкиным.

Тейт протягивает руку.

– Приятно познакомиться с вами, мистер Таннер.

Папа бледнеет.

– О нет, нет, – поспешно вмешиваюсь я. – Он не Таннер. Это по линии моей мамы – Таннеры.

– Клейтон Соул, – поправляет папа, делая шаг вперед, чтобы пожать Тейту руку.

– Соул? – Тейт удивленно поворачивается ко мне. – Тебя зовут Кэсси Соул?

– Да. – Я хмурюсь. – Это плохо?

– Плохо? Напротив – круто. Весьма солидное имя.

– Наверное? Я никогда особо не задумывалась об этом. Это просто мое имя.

Наступает долгая пауза, во время которой мы оба начинаем нервно теребить случайные участки нашей одежды. Я играю с подолом своей майки. Тейт делает вид, будто стряхивает пылинку с рукава рубашки. Черт подери. Все как-то неловко. Я знала, что это произойдет.

– Черепахи! – выпаливаю я.

Тейт вздрагивает.

– Что?

– Эм, мои сестры попросили черепашку на день рождения. Вот почему мы здесь. Провожу кое-какие исследования. Но, похоже, черепахи те еще придурки.

– Не, – не соглашается он. – Они самые простые из питомцев. У меня была одна, когда я был ребенком, и все, что она делала, – это целыми днями бездельничала в своем аквариуме. Они по большей части сами себя развлекают. – Тейт пожимает плечами. – Мои собаки, с другой стороны… чертовы занозы в заднице. Собаки требуют внимания практически круглосуточно.

Папа усмехается.

– Ты приводишь веские доводы в пользу черепах.

– Говорю вам, они классные.

Снова воцаряется тишина.

Тейт теребит другой рукав. Я играю с оборванной ниткой на своих шортах. Это невыносимо. Вот что делает с людьми отказ.

– Пока! – выпаливаю я.

Тейт моргает от внезапности моих слов.

– О. Ну ладно. Пока.

– То есть нам уже пора, – неуклюже поправляюсь я. – Поэтому, эм, пока. Увидимся позже.

– Конечно. – Его лоб морщится. – Увидимся.

Я практически волоку папу к машине, где забираюсь на пассажирское сиденье и притворяюсь, будто не вижу Тейта, проходящего мимо ветрового стекла по пути обратно на работу.

– Итак, – весело говорит папа, – мы влюблены в этого мальчика или ты так общаешься со всеми своими сверстниками? Ведь я помню, что раньше ты была гораздо менее… странной.

– Это было странно, да? – Я стону. – Как думаешь, он заметил?

– Определенно.

– Черт возьми. – Мое лицо горит, и я отказываюсь смотреть в боковое зеркало, поскольку уверена, что я краснее лобстера. – Мы с ним просто друзья. – Я делаю паузу. – Я так думаю. – Снова пауза. – Все сложно.

– Как и всегда. – Папа внезапно подскакивает на своем сиденье, а после сует руку в карман за жужжащим телефоном. Он смотрит на экран и ругается. – Вот гадство.

– Что такое? – немедленно спрашиваю я, и меня охватывает беспокойство.

Не говоря ни слова, он протягивает мне телефон, чтобы показать сообщение от Нии.

Ния: Чандра сказала, что только что видела тебя в зоомагазине. Объяснись!

Мои брови достигают линии роста волос.

– Ух ты. Гребаная Чандра заложила нас.

– Разве я тебе не говорил? – ворчит отец. Вздохнув, он заводит двигатель и трогает машину с места. – Пора отправиться домой и ответить за содеянное.

– Окей, только не убивай меня. Но он мне нравится. Он забавный. – Джой тянется через свой шезлонг и возвращает мне мой телефон. Я показала ей вчерашний обмен сообщениями с Тейтом, дабы подтвердить, насколько это было неловко. Но вместо того, чтобы поддержать эту идею, она выражает крайнюю симпатию парню, который отверг меня.

Не то чтобы я не согласна с ее оценкой.

– И правда забавный, – вздыхаю я. – И мне он тоже нравится.

Когда воспоминание о его отказе начинает покалывать кожу, я приказываю себе провести проверку на предмет наличия лучика надежды. Поразительно, но я нахожу нечто реальное.

– И все же знаешь что? Может, это и хорошо, что он мне отказал. А то я уже начала испытывать чувства, – признаю я.

Джой бросает на меня мрачный взгляд.

– О боже. Да. Это точно нехорошо. Ты не можешь поддаться своему летнему увлечению. Ну, если только не планируешь переехать в Авалон-Бэй и жить долго и счастливо с местным парнем.

Я на мгновение задумываюсь над этим.

– Не знаю, смогла бы я здесь жить. Мне нравится энергия этого города. Авалон приятно посещать, но думаю, мне предпочтительнее более быстрый темп.

– Вот именно. Я бы тоже не стала жить здесь все время, – говорит Джой, откидываясь на спинку шезлонга. Она поправляет солнцезащитные очки и смотрит на безоблачное небо. Это идеальный день для принятия солнечных ванн. – И судя по тому, что я видела, городские не склонны уезжать отсюда. Если бы ты влюбилась в этого парня, то застряла бы здесь навсегда.

– Ну вот, – криво усмехаюсь я. – Еще один пункт в колонке «плюсов» за то, чтобы оказаться во френдзоне.

Джой улыбается.

– Как бы то ни было, похоже, ты ему действительно нравишься, и он хочет с тобой тусоваться. Может, быть во френдзоне – это еще не конец света.

– Может, и нет, – соглашаюсь я, и пусть сейчас я наполовину согласна с данным утверждением, оно точно не меняет моей нынешней ситуации. Я все еще без кандидата на летний роман.

Хочу свою интрижку, черт возьми. Я искренне надеялась найти кого-нибудь, с кем можно было бы провести следующие пару месяцев. Наконец-то испытать ощущения от летнего романа, ведь я вечно завидовала друзьям, у которых он был. Хотела поступить на последний курс колледжа с новой порцией уверенности в себе и хоть каким-то опытом за плечами. Все мои свидания в колледже ограничивались шестью месяцами на первом курсе, которые я провела с парнем по имени Майк. Он был забавным и интересным, но мы не спали вместе, поскольку я не была готова, и в итоге ему наскучила третья база, и он сбежал. В этом году я хочу, чтобы отношения были по-настоящему длительными, полными желания и химии. Я жажду страсти.

– Мы должны подобрать тебе кого-нибудь на аукционе холостяков, – предлагает Джой, нанося увлажняющий бальзам на губы. Она всегда жалуется, что солнце сушит ее губы.

– Они серьезно все еще проводятся?

– О да. Тебе следует сходить в отдел организации мероприятий. Я заглянула в календарь, когда приехала сюда, чтобы посмотреть, что будет этим летом, и, клянусь, там полно всяких мероприятий.

– Например, каких?

Я беру аэрозольный баллончик с солнцезащитным кремом со столика, зажатого между нашими стульями, и набрызгиваю немного себе на ноги. Либо мои солнцезащитные очки искажают цвета, либо я начинаю немного обгорать. Я поднимаю очки и вздрагиваю. Ага, точно.

Я практически слышу бабушкин голос в своей голове, отчитывающий меня за то, что я недостаточно регулярно пользуюсь солнцезащитным кремом.

– Мы уже пропустили регату – она была на прошлой неделе. В следующие выходные состоится благотворительный гала-концерт, на котором будет аукцион холостяков. В первую неделю августа проходит турнир по гольфу. Пляжные игры в конце месяца.

– Я говорила тебе, что участвую в играх в этом году? Маккензи Кэбот пригласила меня присоединиться к команде «Маяка».

– Звучит как мой худший кошмар, – сообщает мне Джой.

Я не удивлена, учитывая, что она самый не спортивный человек из всех, кого я знаю.

– Не, это будет весело. А через выходные после этого состоится торжественное открытие «Маяка», – напоминаю я ей. Это единственное событие, от которого я по-настоящему в восторге, хотя и знаю, что оно будет немного печальным для меня. – Мы с бабулей пойдем на благотворительное мероприятие в эти выходные. Ей нравится участвовать в тихих аукционах. Она дает мне немного наличных, чтобы я могла принять участие в торгах, поскольку это на благое дело, но я сомневаюсь, что приду на аукцион холостяков. Там вечно выставляют кучу старых чуваков с очень заметными проплешинами в волосах.

Джой смеется.

– Не-а, в прошлом году там были молодые парни. – Она приподнимает брови, глядя на меня. – Включая твоего лучшего друга Тейта.

– Серьезно? – Я не обращаю внимания на то, как замирает мое сердце. – Думаешь, он и в этот раз записался?

– Понятия не имею. Но я голосую за то, чтобы мы все равно это проверили. Возможно, нам удастся найти тебе симпатичного парня для интрижки.

– Разве это цель не на сегодня?

– Ну, да, но я пока не видела ни одной подходящей кандидатуры. А ты?

– Нет, – мрачно отвечаю я.

Она приподнимается на шезлонге, поправляя солнечные очки.

– Давай взглянем еще раз.

В выходные в клубе всегда полно народу, поэтому бассейн переполнен, все лаундж-зоны заняты. Мы должны были зарезервировать наши заранее, и Джой принялась ворчать, когда ей сообщили, что свободных домиков нет. Ее семья обычно резервирует один на три полных месяца, но в этом году они отказались, поскольку ее мама получила повышение на работе и проведет большую часть лета на Манхэттене.

– О-о-о, – внезапно произносит она. – Есть один. На одиннадцать часов, конец бара.

Снова надеваю солнцезащитные очки, чтобы было не так заметно, что я пялюсь. Парень, на которого она указала, действительно выглядит многообещающе. Среднего роста, темные волосы, точеный профиль. Он одет в шорты, зеленое поло и коричневые кроссовки. Когда он слегка поворачивается, в другую сторону от нас, мой взгляд опускается на его задницу, потому что, очевидно, теперь я фанатка задниц. У него она приличная. И парень, по крайней мере, на восьмерку, что должно удовлетворить Пейтон.

– Я уверена, что не отказалась бы от еще одной порции этой пина-колады, – говорит Джой, с ухмылкой размахивая своим пустым стаканом.

– Ты реально собираешься заставить меня пойти туда? Разве мы не выяснили, что я ужасно приглашаю парней на свидание?

– Кто приглашает его на свидание? Просто пойди и поговори с ним. Посмотрим, понравится ли он тебе. Тогда ты сможешь решить, хочешь ли вообще приглашать его. Ты всегда напрасно беспокоишься, заранее предполагая результат.

Верно подмечено. Я действительно часто забегаю вперед, полагая, что каждый симпатичный парень, с которым я разговариваю, является моим потенциальным бойфрендом, когда на самом деле это обычный человек, с которым можно просто пообщаться.

– Ладно.

Коротко кивнув, я снимаю полосатое полотенце, висящее на спинке шезлонга, и встаю на ноги. Шорты не надеваю, просто нашлепываю тапочки и прогуливаюсь по террасе у бассейна. Здесь есть женщины, которые разгуливают в бикини-стрингах, – мой купальник едва ли можно назвать скандальным. У него высокий вырез, и он довольно сильно открывает бедра, но при этом хорошо поддерживает грудь, что является редкостью для моих обычных купальников.

Когда я подхожу, парень сидит на табурете и смеется над чем-то, что только что сказал бармен. Вторая барменша, кудрявая женщина с глубоким загаром, приветствует меня улыбкой.

– Чего бы вы хотели?

– Две пина-колады, пожалуйста. Чистые. – Я краснею от этого слова, но оно звучит менее придурковато, чем «безалкогольные». Мы с Джой решили сегодня днем не пить, хотя меня, вероятно, обслужили бы здесь. Большинство баров в загородном клубе игнорируют правила, когда речь заходит о несовершеннолетних клиентах, при условии, что их семьи достаточно богаты. И моя семья, по-видимому, проходит тест на богатство.

Звук моего голоса привлекает внимание парня. Он искоса смотрит на меня.

Я выдавливаю полуулыбку – крошечный изгиб губ, который говорит о том, что я признаю его присутствие. Он улыбается в ответ. И, как всегда, его взгляд опускается на мою грудь. Проклятие владения пятым размером.

Его взгляд задерживается на мне, и теперь я чувствую себя неловко, стоя тут в одном купальнике и розовых шлепанцах. Прятаться негде. Под ворохом одежды не зарыться. То, как внимательно он меня изучает, не кажется таким уж жутким, скорее парень просто оценивает, однако я все же испытываю облегчение, когда он понимает глаза.

– Привет, – непринужденно говорит он. – Я Бен.

– Кэсси.

– Ты здесь в первый раз? – Он сверкает еще одной улыбкой, немного застенчивой. – Должно быть, так и есть, ведь я думал, что знаю всех симпатичных участниц этого клуба.

– Э-э, нет. Не в первый. Часто здесь бываю. То есть я нечасто приезжаю сюда на все лето, но уже бывала здесь раньше.

Бармен подходит с извиняющимся видом.

– Пара минут задержки, простите. У нас закончилось кокосовое молоко. Сейчас принесут свежую упаковку из бара ресторана.

– Все в порядке. Я могу подождать. – Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Джой пристально наблюдает за нами. Озорно улыбаясь, она слегка машет рукой.

– Садись, – настаивает Бен, указывая на табурет рядом с собой. – Передохни немного.

Мы какое-то время болтаем. На доставку кокосового молока уходит больше пары минут. Бен говорит мне, что он родом из Нью-Йорка, но учится в Йеле. Он на первом курсе юридической школы, и ему это нравится. Его семья недавно купила загородный дом в Авалон-Бэй, и это его второе лето здесь. Когда я рассказываю, что мои бабушка и дедушка были предыдущими владельцами отеля «Маяк» и построили его с нуля, на Бена это производит должное впечатление. У него мягкий юмор, беседа протекает легко, и, когда передо мной, наконец, ставят две пина-колады, я решаю, что пока не хочу, чтобы разговор заканчивался.

Я наклоняюсь к приближающейся официантке и спрашиваю:

– Не могли бы вы отнести это моей подруге? Не хочу, чтобы коктейль растаял. – Я указываю на шезлонг Джой. – Той, что в красном бикини.

– Без проблем, – щебечет блондинка, беря высокий стакан, с которого уже капает конденсат. Прежде чем отойти, она бросает на меня предупреждающий взгляд. Или, по крайней мере, я думаю, что это предупреждение? Я не совсем уверена.

Когда я морщу лоб, ее голова почти незаметно поворачивается в сторону моего спутника, который что-то проверяет в своем телефоне. Она предостерегает меня держаться подальше от Бена? Наверное, я неправильно истолковываю ее взгляд, но она поспешно уходит, прежде чем я успеваю что-либо сообразить.

Через несколько минут я понимаю, что она имела в виду.

– Хочешь выбраться отсюда? – предлагает он с дьявольским блеском в глазах, изгибаясь так, что наши колени теперь соприкасаются.

Я ерзаю на своем сиденье, убирая колено.

– И куда пойдем? – неуверенно спрашиваю я.

– Моя семья забронировала здесь домик на лето. Мы можем там потусоваться. Уединенное местечко… – Он соблазнительно приподнимает бровь.

– Оу. Нет, не стоит. Давай просто останемся здесь. – Я поднимаю свой бокал и делаю глоток. – Мне и тут хорошо.

– Правда? Потому что мне кажется, ты бы почувствовала себя намного лучше, если бы мы немного уединились.

Забавно, как быстро они превращаются из крутых парней, с которыми просто разговариваешь, в тип «уноси ноги, девочка, да поскорее».

– Пожалуй, откажусь. Как я уже сказала, мне и тут хорошо. Но моей подруге, наверное, становится скучно сидеть там в полном одиночестве. Думаю, мне пора возвращаться.

Я начинаю сползать с табурета. Бен останавливает меня, протягивая руку и кладя ее на мое обнаженное бедро. Мои щеки мгновенно вспыхивают, а ладони становятся влажными.

Чертов купальник. Почему я не надела шорты?

Стиснув зубы, я отталкиваю его руку и говорю:

– Не надо.

– Что такое? – протестует он. – Я думал, мы поладили. – Когда он замечает мое мрачное выражение лица, наклоняется ближе. Понижает голос. – Слушай, скажу по-честному. Ты горячая штучка. С той секунды, как ты подошла сюда, я фантазировал о том, как сниму с тебя этот купальник и буду любоваться твоими сиськами. Они великолепны.

Мои глаза горят, их дико щиплет, что глупо, ведь у меня нет причин плакать. Меня и раньше объективировали, и сделают это еще не раз. Такова уж реальность. И все же стыд сжимает мое горло, сдавливая трахею так сильно, что становится трудно произносить слова.

К счастью, кто-то другой делает это за меня.

– Она сказала «нет».

Позади нас возникает Тейт. На нем клубная форма, шорты цвета хаки и белое поло с вышитым золотом названием клуба, под которым значится «Тейт». Волосы парня взъерошены, вероятно из-за того, что он все утро провел на воде.

Когда я встречаюсь с жестким взглядом голубых глаз Тейта, внутри меня разливается облегчение.

– Э-э, да, проваливай, Бартлетт, – ехидно бросает Бен, и это говорит мне о том, что эти двое уже знакомы. – Это частный разговор.

– Не думаю, что это мне нужно проваливать отсюда. – Тейт наклоняет голову в мою сторону. – Верно, Кэсс?

Я наконец-то обретаю дар речи.

– Верно.

Хмурое выражение омрачает лицо Бена.

– Ты, мать твою, серьезно сейчас? Ты сама подошла сюда, улыбнулась мне, села рядом со мной. И я после этого плохой парень? Очевидно же, ты сама это начала.

– А я закончу, если ты не уйдешь, – огрызается Тейт. – Серьезно, чувак. Меня уже тошнит от необходимости отрывать тебя от женщин, которые явно не хотят, чтобы ты был рядом.

– Пошел ты. – Но он все-таки встает. Затем бросает на стойку стодолларовую купюру и уходит, не оглядываясь. Мудак.

– Спасибо, – говорю я Тейту, выдыхая.

– Ты в порядке?

– Да. На самом деле, он ничего не сделал. Просто положил руку мне на ногу и сказал, как сильно ему нравятся мои сиськи. – Я пожимаю плечами, тон голоса ровный. – Им всегда нравятся мои сиськи.

– Не делай этого, – мягко говорит Тейт.

– Не делать чего?

– Не относись к этому несерьезно. Слушай, да, мужчинам нравятся хорошие сиськи. Но это не дает им права объективировать тебя или заставлять чувствовать себя некомфортно. Или трогать тебя своими гребаными руками.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Правда в том, что у меня очень сложные отношения с моей грудью. Когда я была моложе, она заставляла меня так стесняться себя, что я горбилась, лишь бы она казалась меньше, что в итоге привело к серьезным нарушениям осанки. В конце концов я смирилась, хотя порой мне по-прежнему было не совсем комфортно, поскольку грудь – первое, что люди обычно во мне замечают. Это смущает. Нет, я, конечно, понимаю, люди – существа визуальные. Трудно не пялиться, когда у кого-то огромные сиськи. Иногда мне даже нравится демонстрировать свои, надевая обтягивающий топ или сексуальное платье. Но Тейт прав. Быть объективированным – это не предмет для шуток. Мне не стоит относиться к этому легкомысленно, и плевать на то, насколько невосприимчивой я стала за эти годы.

– Ты прав. Это было некрасиво. – Я делаю еще один вдох. – Вначале он правда казался милым парнем.

– Знаю. Я видел, как он разыгрывал из себя Мистера Обаяшку все лето напролет. Хотя обычно он растягивает игру на несколько свиданий. Думаю, ты наткнулась на него, когда он был пьянее обычного. Скрывать аморальность становится труднее, когда уровень запретов снижен.

– Он не выглядел таким уж пьяным, – начинаю я, но потом вспоминаю предостерегающий взгляд официантки. Она, вероятно, обслуживала его весь день. Оба бармена, казалось, тоже были хорошо с ним знакомы. Я беру свой напиток и залпом допиваю его содержимое. – Ну что ж. Очередная интрижка коту под хвост.

– Нет, рыжик, тебе не нужен этот неудачник. Есть миллион кандидатов получше.

Я закатываю глаза.

– Это та часть, где ты снова предлагаешь быть моим вторым пилотом?

– Знаешь что? Да. Давай сделаем это, черт возьми. – Он сверкает своей очаровательной улыбкой с ямочками на щеках.

– Сделаем что?

Я ловлю себя на том, что смеюсь. Удивительно, как быстро ему удалось подбодрить меня. Я даже больше не думаю о жутком Бене.

– Давай сходим куда-нибудь завтра вечером, – уговаривает Тейт. – Я заканчиваю в автосалоне в пять, а потом ужинаю с мамой, но могу заехать за тобой позже. Пойдем в пляжный бар Джо. Там зависают и местные, и твои.

– Мои?

– Да, клоны. Богачи. У Джо выбор будет хороший. Я помогу тебе определиться с кандидатами. Я знаю практически всех в городе, так что смогу сказать, от кого следует держаться подальше.

– Ну да. Ты поможешь мне найти кандидата для интрижки. – Я по-прежнему сопротивляюсь. – Даже не знаю.

– Да ладно, что тебе терять?

Мое достоинство.

И самооценку.

– Ну не знаю, – повторяю я снова.

– Давай же.

– Ох…

– Давай.

– Ты так и будешь приставать ко мне, пока я не соглашусь?

– Однозначно. – На его щеках снова появляются ямочки. – Давай.

– Ох, господи. Ладно.

Вторник – неспешный день в «Пристанях Бартлетта», поэтому мы с папой проводим половину утра за просмотром лодочного порно. Он надеется заменить наш древний тридцатисемифутовый «Хаттерас» на более новую модель, возможно, со встроенным GPS и еще несколькими прибамбасами. Но пока я продолжаю пытаться направить его к более практичным вариантам, папа настойчиво кликает на дерьмо, которое никоим образом не соответствует нашим критериям.

– Чувак, – отчитываю я его. – Нам не нужен высокопроизводительный скоростной катер.

– Каждому нужен высокопроизводительный скоростной катер.

– Ну, да. – Я вздыхаю. – Но мы ищем что-нибудь подходящее для глубоководной рыбалки, помнишь?

– Я знаю, но… – довольно стонет папа. – Посмотри на это, сынуля. Посмотри на дизайн ее корпуса с V-образным днищем… Ох, боже, она такая сексуальная, я не могу этого вынести.

Сухой смех эхом доносится от двери. Мы оба поднимаем глаза и видим стоящую там маму. Мы были так поглощены экраном компьютера, что даже не услышали, как она вошла.

– Какой у нее номер модели? – спрашивает мама.

Я усмехаюсь. Большинство людей, услышав эту фразу, предположили бы, что мы пялимся на фотографии женщин.

– С чего ты взяла, что мы смотрим не человеческое порно? – бросаю я ей вызов.

– Потому что я вас прекрасно знаю. – Она шагает к нам, через плечо у нее перекинута огромная плетеная сумка. В своем желтом платье, шлепанцах и со светлыми волосами, собранными в конский хвост, она легко могла бы сойти за одну из студенток колледжа, которые заполнят Авалон-Бэй в сентябре.

– Здравствуй, милый. – Она целует меня в щеку.

– Привет, мам.

Она поворачивается, чтобы поприветствовать папу, но, когда ее губы оказываются рядом с его щекой, он хитро изворачивается и вместо этого прижимается к ее губам своими. Я замечаю языки, и меня передергивает.

– Вы, ребята, просто отвратительны, – говорю я, притворяясь, будто меня тошнит.

Хотя на самом деле не имею этого в виду. На прошлой неделе Маккензи наговорила мне кучу всего о том, что я не проявляю особого интереса к реальным отношениям. У меня есть подозрения, что отношения моих родителей во многом с этим связаны. Когда ты вырастаешь и становишься свидетелем такого рода любви, начинаешь верить, что именно так должны ощущаться все отношения. А потом ты ждешь. Цепляешься за это чувство. Оно непонятное, его невозможно описать, но ты знаешь, что оно существует. Я знаю, что оно существует, поскольку вижу его в своих родителях.

Я был с кучей женщин, трахался со многими из них, встречался с парочкой, но мне еще ни с кем не доводилось испытывать глубокую связь. Это может прозвучать слащаво и неловко, и я бы никогда не произнес этого вслух, но мне кажется, я жду это чувство. И пока не почувствую, нет смысла заводить с кем-либо отношения.

Папа говорит, он знал, что мама – его единственная, как только встретил ее. Она рассказывает эту историю немного иначе, всегда поддразнивая его тем, что технически они познакомились в старших классах, и, очевидно, он понятия не имел, что она та самая, иначе они бы встречались уже тогда. По ее словам, папа был большой звездой бейсбола, встречался с чирлидершами и не знал о существовании мамы. После окончания школы он уехал из Джорджии в Сент-Луис, чтобы играть в молодежке, в то время как мама осталась в Сент-Саймоне и начала встречаться с бухгалтером по имени Брэд. Через год после начала своей бейсбольной карьеры папа получил травму и вернулся на остров, где быстро восстановил отношения со старой подругой-болельщицей. Это означает, что они оба были в других отношениях, когда однажды днем столкнулись в продуктовом магазине. Несмотря на это, папа утверждает: ему хватило одного взгляда на нее, чтобы понять, что он собирается жениться на ней.

Мама бросила Брэда, папа оставил свою чирлидершу, и они счастливо женаты уже двадцать пять лет.

Папа называет это историей их становления. Он получает удовольствие оттого, что рассказывает об этом. Но, мама… это странно. Иногда, когда она говорит об этом, на ее лице все еще появляется странное выражение недоверия. Как будто она не может понять, как Гэвин Бартлетт мог предпочесть ее, Джемму Макклири, какой-то болельщице, с которой встречался в старших классах. Я не понимаю, почему она так озадачена. Конечно, он выбрал ее. Мама – самый классный человек, которого я знаю.

Она с любопытством вглядывается в экран компьютера, затем поднимает голову и, прищурившись, смотрит на папу.

– Ты не сможешь ловить рыбу в этом, Гэвин.

– Но разве она не прекрасна?

– Ты можешь ловить в ней рыбу?

– Ну, нет, но…

– Тогда она уродина, – заявляет мама. – Совершенно отвратительная.

Папа надувает губы.

– Портишь удовольствие. – Он откидывается на спинку своего кресла на колесиках. – Что привело тебя сюда, дорогая?

– Сегодня я отработала только полдня, вот и решила занести что-нибудь на обед своим мальчикам.

Она лезет в свою сумку и достает пару бутербродов, завернутых в фольгу. Они «мужского размера», как она это называет. То есть каждый бутерброд размером примерно с коробку из-под обуви.

– Огород растет просто бесконтрольно, поэтому я пытаюсь использовать все, что могу. Нарвала свежих помидоров, листьев салата, перца. И еще купила немного мясных деликатесов у мясника в городе. Жареную ветчину, которую ты любишь.

Глаза папы загораются.

– О боже, да. Спасибо, Джем.

– Как поживают мои детки? – спрашиваю маму. – Ты присылаешь мне недостаточно их фотографий.

– Потому что у меня есть более неотложные дела, чем фотографирование твоих собак, милый. Ну, знаешь, например, ходить на работу каждый день?

– Детки в порядке, – уверяет меня папа. – На прошлой неделе Полли прикончила кролика и притащила нам его голову в знак своей любви.

Я хохочу.

– А вчера Фадж забрался в кладовку и съел полкоробки печенья, а потом пердел всю ночь. Около десяти он заснул мертвым сном и перданул так громко, что проснулся сам. Перепугался, лаял целых пять минут.

Теперь я просто не могу перестать смеяться.

– Черт, не могу поверить, что пропустил это.

Прислонившись к краю стола, мама смотрит на папу и кивает в мою сторону.

– Ты уже спрашивал его?

Я смотрю на них обоих.

– О чем?

– Нет, у меня еще не было возможности, – отвечает он ей. – Отвлекся, просматривая фотографии лодок. – Папа поворачивается на кресле, заложив руки за шею. – Это большая просьба, но мы надеялись, что ты сможешь оказать нам услугу, сынуля. Ты ведь знаешь, что мы планировали отправиться в путешествие осенью?

Я киваю.

– Неделя в Калифорнии, помню.

– Верно. Что ж, мы надеемся отсутствовать чуть дольше недели. И решили, что раз мы уже на западном побережье, то должны устроить из этого настоящий праздник. Добавить Гавайи в свой маршрут.

– Гавайи! – Мама взволнованно хлопает в ладоши.

Я встаю со стула и направляюсь к кулеру с водой, чтобы налить себе стаканчик.

– Так как долго вас не будет?

– Если ты согласен, то это займет месяц, – говорит папа. – Твой контракт с клубом истекает в сентябре, верно?

– Да.

Я не преподаю парусный спорт в межсезонье, работаю только с апреля по сентябрь. После этого перехожу на полный рабочий день в дилерском центре. Но я никогда раньше не управлял им в одиночку. Всегда только с отцом, так что обязанности распределялись довольно равномерно. Работа в одиночку в течение целого месяца означает гораздо больше часов.

С другой стороны, и зарплата будет больше. Я мог бы потратить все дополнительные деньги на покупку собственной парусной лодки.

– Думаю, я смогу с этим справиться, – медленно произношу я.

– Спасибо, милый. – Мама подходит и быстро обнимает меня, кладя подбородок мне на плечо. – Мы очень ценим это.

– Я же говорил тебе, что мы можем на него положиться, – говорит папа с довольной улыбкой. – Семья всегда заботится о семье, верно, сынуля?

– Ага.

Несколько часов назад я приказывал себе поддерживать платоническую дружбу любой ценой. Что ж, возможно, этот план провалился, ведь – и я могу ошибаться – поцелуи едва ли подпадают под категорию чего-то платонического.

В свою защиту скажу – это нельзя классифицировать как поцелуй. По крайней мере, не приятный или приемлемый поцелуй. Соприкосновение наших губ – настоящая катастрофа. Ничто не сравнится с тем жарким поцелуем, которым мы обменялись в доме Хартли, когда касание мягких, теплых губ Кэсси возбудило меня настолько, что мне потом было трудно ходить. Этот поцелуй властный и небрежный. У нас обоих проблемы с дыханием, и не в сексуальном смысле. Мой язык, как у звезды боевика, брыкается у нее во рту, словно мы сражаемся за доминирование. На самом деле это вроде как утомительно.

Ее возмущенный вопль вибрирует у моих губ.

– А-а-а, прекрати! Это ужасно! – Она отталкивает меня.

Я смеюсь, вытирая излишки слюны с подбородка.

– Не-а. Мы оба знаем, что на самом деле ты никогда бы ему подобного не сказала. Давай заново. Перенаправь негатив в положительное русло. Сделай это своей проблемой, помнишь?

Ей мгновенно становится стыдно.

– Верно. Я забыла. – Ее губы насмешливо поджимаются. – Извини, что толкнула тебя.

– Все в порядке. – Я делаю глубокий вдох, чтобы запастись кислородом, затем ныряю во второй раунд.

На этот раз, когда мой язык прокладывает себе путь сквозь ее приоткрытые губы, я чувствую твердое прикосновение к своей грудной клетке. Затем Кэсси неловко отстраняется и приказывает:

– Помедленнее!

Я прищуриваю глаза. Она смягчает тон.

– В смысле мне нравится, когда все происходит медленно. – Затем, словно ее осеняет вдохновение, Кэсси изгибает губы в озорной улыбке. – Я люблю, когда меня дразнят. Медленные поцелуи так меня заводят…

О боже. Эти слова что-то со мной делают. Штаны внезапно становятся слишком тесными.

– Отличный экспромт, – говорю я, и голос звучит немного хрипло.

Она воодушевляется.

– Спасибо. Что теперь?

– Так, ладно. – Я прочищаю горло. – Думаю, нужно еще попрактиковать более активный подход, на этот раз речь пойдет об агрессивном вторжении. Когда он идет на тебя со своим языком, вот что ты делаешь. Дотрагиваешься до его щеки, приостанавливая, затем пристально смотришь на него и делаешь комплимент.

– Чему?

– Чему угодно. Его глазам. Ямочкам на щеках. Лицу, не важно. Просто притормози, прежде чем у него появится шанс поцеловать тебя. Тогда ты окажешься в положении, чтобы самой продолжить поцелуй, а это значит – ты выбираешь темп.

– Гениально.

– Знаю. Готова?

Она сглатывает, и у нее перехватывает горло. Когда Кэсси облизывает губы, готовясь к следующему поцелую, я едва не издаю стон вслух. Облизывание губ – это мой чертов криптонит. У меня не получается просто смотреть, как женщина делает это, особенно эта, и не испытывать желания сорвать с нее одежду.

Платонические отношения, напоминаю я себе. Ты просто помогаешь ей.

Сделав глоток, я принимаю свою нелепую позу: веки закрыты, рот разинут, как у форели, – и поворачиваю голову к ней.

Будучи профессионалкой в выполнении приказов, Кэсси перехватывает инициативу, касаясь моей щеки. От ощущения мягких кончиков ее пальцев, поглаживающих щетину на подбородке, мой пульс учащается. Ее глаза медленно встречаются с моими. Эти бездонные карие глубины мерцают желанием. Наши лица в нескольких дюймах друг от друга, ее сладкое дыхание щекочет мой подбородок.

– У тебя самые сексуальные губы, – шепчет она, проводя подушечкой большого пальца по моей нижней губе. – Я одержима ими.

Наши взгляды по-прежнему прикованы друг к другу. Так поздно вечером ветерок, гуляющий вдоль воды, обычно становится прохладнее, но я весь горю. Мой член тверд, а кожа полыхает. Ее прикосновение к моей плоти ощущается как рай, и я инстинктивно прижимаюсь к Кэсси, забывая, что должен притворяться. Что я просто помогаю ей укрепить границы, сделать их непоколебимыми для следующего раза с этим Аароном. Для следующего раза, когда она будет целоваться с кем-то другим.

Я резко выпрямляюсь.

– Хороший трюк. Отлично.

Ее ответная улыбка настолько расслабленная и беспечная, что я начинаю сомневаться, не померещилось ли мне все это. Был ли я единственным, кто почувствовал прилив необузданной потребности, возникший между нами.

– Когда ты снова с ним встречаешься? – беззаботно спрашиваю я.

– В субботу вечером. Я бы пригласила его пойти со мной на благотворительный прием в пятницу, но уже иду с Джой и бабушкой. В этом году проводится «Хабитат для человечества»^[15], любимое бабушкино дело, поэтому она дала мне целых пять тысяч, чтобы я потратила их на аукционы. Ты можешь в это поверить? Пять штук.

– Ох, черт, – говорю я, чувствуя, как бледнеет лицо. – Я забыл, что аукцион уже в эти выходные. Я участвую.

Она улыбается.

– Еще бы.

– Не по своей воле, – рычу я. – Требование с работы. Мой босс в клубе заставляет всех, кто ходит под парусом, записываться добровольцами. Чертовски ненавижу это дерьмо.

– Угу. Уверена, это ужасно тяжелая работа – стоять на сцене, пока женщины буквально бросают к твоим ногам деньги за возможность встретиться с тобой.

В голову приходит идея. Я с надеждой оглядываюсь.

– Сделаешь ставку на меня?

– Я бы предпочла этого не делать, – весело отвечает она.

– Пожалуйста? Я не могу пойти на свидание с очередной хищницей, Кэсс. Просто не могу.

Она усмехается.

– Сколько лет ты этим занимаешься?

– Этот год будет третьим. В прошлом мне пришлось отправиться в круиз на закате с пятидесятилетней распутницей, которая предложила мне собственную лодку и еженедельное пособие, если я буду приходить каждое воскресенье, пока ее муж играет в гольф.

– Ты отказал сладкой мамочке? О, Тейт.

Сердито смотрю на нее.

– Я не продаюсь.

– Ты буквально выставляешь себя на продажу на аукционе!

– И я пытаюсь сжульничать, попросив свою подругу сделать на меня ставку. – Я смотрю на нее своим лучшим щенячьим взглядом. – Да ладно, ты же сказала, что бабушка дает тебе деньги на участие в торгах.

– Да, и я хотела сделать ставку на «Чарльстонское Убежище» для нас с Джой, – ноет Кэсси. – Это буквально лучший спа-центр в стране.

– Что важнее? Спа-салон или мое достоинство?

– Спа-салон.

Я поднимаю вверх средний палец.

– Засранка. Ну же, окажи мне услугу. По-моему, в прошлом году меня купили всего за пару тысяч.

Ее рот приоткрывается.

– Ты просишь меня потратить на тебя две тысячи долларов? На это? – Она неопределенно машет рукой в сторону моего тела.

– Как будто ты не хочешь по уши погрязнуть в этом.

– За две тысячи – нет.

– Думаешь, я мог бы упросить Лидию, чтобы она сделала ставку на меня?

– Сомневаюсь. Она слишком благородна, чтобы участвовать в мероприятии, которое по сути является эквивалентом «Супер Майка»^[16] для богачей.

– Кстати, твой отец тоже приедет в эти выходные? Мои родители будут оба.

Кэсси качает головой.

– Не думаю. Загородный клуб – это семейное дело Таннеров. Соулы гораздо более непринужденный народ.

– Он и правда таким кажется, – замечаю я, вспоминая расслабленное поведение Клейтона Соула и его смех. – Вы двое близки?

– Иногда.

Я хмыкаю.

– В каком смысле?

– Не знаю. Мы просто довольно редко видимся и разговариваем. Реже, чем мне хотелось бы. – Кэсси смотрит в темное небо, ее волосы волнами спадают по спине. – Это отстойно, ведь мы были практически неразлучны, пока я росла. Я была гораздо ближе к нему, чем к матери.

– А как так вышло? Я имею в виду твоих родителей. Твоя мама – клон, а отец – местный. Как они вообще оказались вместе?

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, и устраиваюсь поудобнее. Несмотря на то что уже почти час ночи, не похоже, что Кэсси спешит домой. Я тоже. На небе сияют звезды, вода спокойна. И мне нравится с ней разговаривать. Очень.

Кэсси поднимает ноги и, скрестив их, садится, расправляя платье так, чтобы оно прикрывало ее бедра.

– Они познакомились, когда мама училась на последнем курсе колледжа. До того, как бабушка с дедушкой решили жить в Авалоне круглый год, они делили свое время между этим местом и Бостоном, но лето всегда проводили в Авалоне, без исключений. Мама была в гостях, и они познакомились, по-моему, на вечеринке. А потом каким-то образом полюбили друг друга несмотря на то, что были абсолютно разными во всех мыслимых отношениях. – Она пожимает плечами. – Думаю, противоположности действительно притягиваются. И она, наверное, любила его? Потому что после колледжа переехала жить сюда, что для нее, несомненно, стало большой жертвой.

– Ты говоришь так, словно пытаешься убедить в этом саму себя.

– Может, и так. То есть я понимаю, что папа нашел в ней. Она великолепна, это очевидно. И очень обаятельна, когда хочет. Веселая, общительная. Когда мама разыгрывает свою роль, она самый привлекательный человек, которого ты когда-либо видел. Она приедет в город в середине августа, так что я уверена, ты сам засвидетельствуешь ее притворство.

Я морщу лоб.

– Почему ты думаешь, что это притворство?

– Потому что я видела ее настоящую под этой маской. Она манипулятор. Властная. Сверхкритичная. Она получает удовольствие оттого, что унижает тебя, а когда пытаешься призвать ее к ответу, начинает разыгрывать из себя жертву. О, и еще у нее полностью отсутствует сочувствие. Ни капельки чуткости. Она самый эгоцентричный человек, которого я встречала.

– Черт, жестко. Она всегда была такой?

– Думаю, да. Во всяком случае, столько, сколько я себя помню. И пусть бабуля никогда и слова плохого не скажет о своих детях, но я знаю, она разочарована в мамином поведении. Особенно когда дело доходит до всего этого пассивно-агрессивного дерьма, язвительной критики. Мама не была такой жесткой со мной в детстве, зато постоянно отыгрывалась на папе. Помню, как думала, что у папы терпение святого. А после развода она обратила почти всю свою ядовитость на меня. Внезапно у нее стали находиться причины придраться ко мне, например к моей внешности, которую она принижала, или к неправильному поведению, на которое можно было обратить внимание. – Кэсси издает слабый смешок. – Вот такая я везучая.

Я изучаю ее лицо, и сердце сжимается при мысли о том, что юной Кэсси приходилось терпеть мерзкую чушь матери. Но выражение ее лица остается отстраненным, будто даже принимающим, словно любая прошлая или настоящая травма не имеет большого значения.

– Ты всегда так делаешь, – говорю я ей.

– Делаю что? – Ее зубы впиваются в нижнюю губу. Наконец-то проявились хоть какие-то эмоции.

– Преуменьшаешь все дерьмо, которое причиняет тебе боль.

– Потому что я оптимистка. – Кэсси заправляет прядь рыжеватых волос за ухо, ее глаза сияют в лунном свете. – В любой ситуации все не так плохо, как кажется. Всегда есть лучик надежды. Всегда. Просто нужно поискать его.

– Серьезно? Значит, и в том, что твоя мать обращается с тобой как с дерьмом, тоже есть этот лучик? – с сомнением спрашиваю я. – Или в том, что твои родители развелись?

– Если бы не развод, у меня не было бы младших сестер, – отмечает Кэсси. – И я совершенно счастлива, что они существуют.

– Ты можешь быть счастлива, что они существуют, и все равно желать, чтобы развод не состоялся.

– Твоя правда. Но, честно говоря, возможно, все к лучшему. Ведь что бы папа ни делал, это никогда не могло сделать ее счастливой. Ему определенно лучше без нее. – Кэсси снова убирает волосы с глаз. На улице становится ветренее, отчего длинные волнистые пряди падают ей на лицо. – Дай угадаю – твои родители счастливы в браке?

– Да, это отвратительно.

Мы оба смеемся.

– Они всегда были отличным примером для подражания, – признаю я, пусть и неохотно. – Вот почему я ненавижу разочаровывать их. Клянусь, я единственный ребенок, который добровольно наказал бы себя или потребовал бы дополнительной работы по дому, если бы провинился в чем-то. Однажды в старших классах я остался на всю ночь с близнецами. Мои родители не спали до рассвета, места себе не находя от страха, думали, что я валяюсь мертвый где-нибудь в переулке. На следующее утро я пришел с жутким похмельем, сел перед ними на диван и сказал: «Думаю, вам следует посадить меня под домашний арест на две недели и назначить постоянным дежурным по уборке собачьих какашек».

Кэсси разражается смехом.

– Ты такой неудачник.

– Во-первых, в ту ночь я переспал с девчонкой. Неудачники не трахаются. Во-вторых, не говори мне, что ты бы не поступила точно так же, Мисс «Я избегаю конфликтов».

– Справедливо. Но, – самодовольно добавляет она, – у меня никогда не было неприятностей. Никогда.

– Не знаю, стоит ли таким хвастаться.

Она начинает отвечать, затем замолкает, широко зевая.

– Ох, как же я устала. – Она несколько раз моргает. – Как-то резко навалилось. – Снова зевок. – Думаю, пора ложиться спать.

Когда она высвобождает ноги и встает, я не могу сдержать приступ разочарования. Завтра я работаю на двух разных работах, и все же больше всего на свете мне хочется сидеть тут всю ночь и разговаривать с ней.

В качестве друга, конечно.

Но она уже помогает мне подняться на ноги.

– Давай, проводи меня, чтобы я не споткнулась о камень или что-нибудь в этом роде и не раскроила себе голову.

Я протягиваю ей руку, затем отдергиваю прежде, чем Кэсси успевает ее взять. У девушки отвисает челюсть, и я приподнимаю бровь.

– При одном условии – ты сделаешь ставку на меня в эти выходные.

– Нет.

– Ты и правда собираешься вот так бросить меня на съедение? Этим хищным волчицам?

– Ох, господи, ты просто королева драмы. Хорошо, – смягчается она. – Как насчет этого: я сделаю ставку, только если увижу, что хищницы идут ва-банк.

– Спасибо. Ты лучше всех.

Кэсси хватает меня за руку и переплетает наши пальцы.

– Никаких обещаний, – предупреждает она.

– Это платье просто секси. – Одобрительный взгляд Джой скользит по моему бледно-зеленому мини-платью длиной до колен. – Серьезно, мне надо быть стилистом. Я чертовски в этом хороша.

– Мне нравится, что в этой серии комплиментов ты ни разу не упомянула меня. Платье красивое, и ты отличный стилист.

– Я предположила, что твоя роль в этом уравнении сама собой разумеющаяся. Ты всегда выглядишь сексуально. – Она берет меня под руку, и мы направляемся к следующему столику.

Мы становимся частью толпы у дальней стены большого бального зала, осматриваем столы, из которых состоит тихий аукцион, в то время как из громкоговорителя доносится фортепианная музыка. К моему большому огорчению, я еще не нашла стол от «Чарльстонского Убежища». Лучше бы им не пропускать мероприятие в этом году. Мне нравится это заведение, и там вечно нет мест. Записаться невозможно. Однажды я даже унизилась, назвав имя бабушки, и все равно не смогла зарезервировать место.

– О, как насчет этого? – предлагает Джой, беря в руки лист хрустящего картона цвета слоновой кости. – Шесть уроков гольфа с… барабанную дробь, пожалуйста… Лоренцо! – Она произносит его имя с итальянским акцентом.

Лоренцо работает тренером по гольфу в клубе уже лет сто. Если бы мне сказали, что он призрак, пойманный в ловушку между мирами и вынужденный бродить по поместью целую вечность, я бы без труда в это поверила. Честное слово, есть фотографии, на которых моя мать в клубе держит меня на руках, еще совсем младенца, а Лоренцо скрывается на заднем плане, щеголяя таким же длинным конским хвостом и загорелой кожей, как у него сейчас. Этот человек не стареет. К тому же у него просто нет понятия о личном пространстве, он всегда наклоняется слишком близко, когда разговаривает с кем-то. Будучи подростками, мы с Джой прятались всякий раз, когда видели, как он идет в нашу сторону.

Я бледнею при виде листа.

– Я бы лучше съела свои собственные волосы. Без шуток.

Джой взрывается смехом, не успев зажать рот рукой, и это привлекает неодобрительные взгляды стариков из загородного клуба, толпящихся вокруг нас. Черт, а мы еще даже не напились. Эти люди будут презирать нас к концу вечера.

Я подхожу к соседнему столу, за которым бабуля, склонившись, черным фломастером нацарапывает сумму на маленькой белой карточке. Она делает ставку на огромную подарочную корзину, предоставленную «Мыловарней», одним из местных магазинов ремесленников этого города.

– О боже. Нет. Миссис Таннер. – Джой заглядывает в бабушкину заявку. – Вы только что предложили две тысячи за корзину мыла. Мыла! – Она качает головой, не веря своим глазам.

– Это очень хорошее мыло, – чопорно произносит бабушка, затем вставляет карточку в прорезь картонной коробки на столе. – Ты нашла что-нибудь, на что можно было бы сделать ставку? – Вопрос адресован мне.

– Я еще не видела спа-пакет. Только его и хочу. – Я решительно стискиваю зубы. – И убью любого, кто перебьет мою ставку. Клянусь, я каждый день фантазирую об их массаже горячими камнями.

– Не трать все, – напоминает мне Джой, озорно сверкая темными глазами. – Нужно убедиться, что у тебя осталось достаточно денег, чтобы сделать ставку на твоего дружка Тейта на аукционе холостяков.

Бабушка выглядит удивленной.

– Ты будешь бороться за мистера Бартлетта?

– Может быть, – неохотно отвечаю я. – Он попросил меня спасти его, если толпа хищниц начнет сходить с ума.

– Мне нравится этот мальчик, – тихо посмеивается бабуля.

Мне тоже.

Вообще-то это уже становится настоящей проблемой. Особенно после того, что произошло между нами прошлой ночью. Джой утверждает, что в этом поцелуе не было ничего особенного. Даже Пейтон как бы отмахнулась от важности этого события, когда я рассказала ей. Но они обе глубоко заблуждаются.

Когда возвращаешься домой после того, как по-настоящему целовалась с одним парнем, а после притворяешься, будто целуешься с другим, это проблема.

И когда парень, с которым целуешься понарошку, является тем, с кем хотелось бы целоваться по-настоящему, но нельзя, поскольку ты ему не нравишься… это тоже проблема.

Прежде чем я успеваю зациклиться на своем непростом положении, телефон жужжит, оповещая о сообщении, по иронии судьбы, от человека, которому я все же нравлюсь.

Аарон: Как продвигаются дела с благотворительностью?

Я: Бабушка только что предложила две тысячи за мыло.

Аарон: Смелый шаг.

Я: Скажи?

Аарон: Мы все еще собираемся поужинать завтра вечером?

Я: Да. С нетерпением жду.

Я убираю телефон обратно в свой серебристый клатч, уверяя себя, что с нетерпением жду новой встречи с Аароном. И, эй, может, за те дни, что прошли после карнавала, он отточил свои навыки поцелуев. Тренировался на подушке или что-то в этом роде. Можно же понадеяться? Поскольку воспоминание о том, как его упрямый язык раз за разом погружался в мой рот, словно пытаясь добыть сокровище из миндалин, почти вызывает у меня рвотный позыв. Жаль, ведь в остальном он такой классный парень. Аарон писал мне каждый день с тех пор, как мы познакомились. Мемы, случайные мысли. Он очень забавный.

Но…

Не думаю, что Аарон – тот самый для меня.

Не поймите неправильно: я определенно точно берегла девственность не для единственной настоящей любви. Я не сижу дома и не жду, когда прекрасный принц собьет меня с ног. Но, по крайней мере, хотелось бы, чтобы меня дико влекло к этому мужчине. Хотелось бы быть неспособной сдерживать себя, когда он рядом. Я мечтала вожделеть его настолько сильно, что желание сорвать с него одежду было бы непереносимым. Вот какого уровня химии мне хотелось бы.

Тем не менее одного свидания недостаточно, дабы оценить весь спектр химии. По крайней мере, на этом всегда настаивает Пейтон. По словам лучшей подруги, свидание раскрывает в паре потенциал, искру. И если искра есть, какой бы маленькой она ни была, нужно дать ей шанс, разжечь ее, чтобы узнать, насколько горячим может быть огонь. Между нами с Аароном пробежала искра, этого я отрицать не могу, так что, полагаю, пришло время посмотреть, перерастет ли она в огонь.

– Спа-пакет! – восклицаю я, заметив его за соседним столиком.

Я практически сношу бабушку, точно бульдозер, чтобы взять из корзинки карточку для заявки и зеленый карандаш. Жаль, я не могу посмотреть, какие ставки уже сделали другие люди: формат этого аукциона просто идиотский. Это тихий, секретный аукцион. Ставки попадают в ящик, кто-то просматривает их, находит наибольшее число, и так выявляют победителя.

– Это же не ракетостроение, – говорит Джой, ухмыляясь моей нерешительности.

– Следующая доступная запись в этот спа-центр в июле следующего года. В июле, Джой! Они бронируют билеты на год вперед. Это мой единственный шанс. Моя единственная возможность.

– У тебя проблемы.

Пока подруга нетерпеливо постукивает ногой, я мысленно подсчитываю, сколько может стоить этот пакет, а после удваиваю сумму. Затем вычеркиваю число и вместо него пишу утроенную сумму.

– Помолись за меня, – заявляю я, опуская карточку в коробку.

– Мне нужны новые друзья, – бурчит Джой, обращаясь к моей бабушке.

– Ле-е-еди и джентльмены, – гремит мужской голос со сцены в передней части зала. – Все внимание на сцену!

Шумный зал затихает, но лишь слегка. Большая часть официально одетых людей продолжает делать то, что делали, и игнорирует устроителей. В этом году прием ведут двое: бывший защитник «Пантер», чье имя я не расслышала, и ведущая новостей с местного телеканала, ее имя от меня тоже ускользнуло. Мы с Джой назвали их Большой Мальчик и Блонди, потому что он крупный, а она блондинка.

– Тихий аукцион завершен, – объявляет Большой Мальчик. – Наши замечательные сотрудники начнут подсчитывать ставки, и победители будут объявлены после аукциона холостяков. А пока – ешьте, пейте и веселитесь!

Блондинка встает рядом с ним на опасно высоких каблуках и кричит в микрофон.

– Давайте начинать! – Когда ее пронзительный голос эхом разносится по похожему на пещеру бальному залу, я замечаю, как бабушка морщится.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я, дотрагиваясь до ее руки.

– Немного устала, – признается бабуля. – И если быть откровенной, я не думаю, что мои барабанные перепонки выдержат, если я буду слушать эту женщину еще в течение часа.

– Ты хочешь уйти?

Помолчав, она кивает.

– Думаю, да. Ты не против взять такси до дома?

– Да, не проблема. Но ты уверена? Сейчас только восемь часов.

Бабушка одаривает меня своей чопорной улыбкой, в которой всегда присутствует нотка озорства.

– Я ведь появилась тут, дорогая. Никто не заметит, если я тихонько ускользну.

– Тогда я провожу тебя. – Я бросаю взгляд на Джой. – Встретимся за столиком.

– Спокойной ночи, миссис Таннер, – говорит Джой, наклоняясь, чтобы поцеловать бабушку в щеку.

– Спокойной ночи, дорогая.

Проводив бабушку, я возвращаюсь в зал, лавируя между столиками. В этом году в центре стоят массивные причудливые хрустальные чудовища с высокими перьями и веточками гипсофил. Кажется, они должны быть похожи на лебедей. Или лошадей. Даже не знаю, на кого конкретно, если честно. Возвышение, выступающее из сцены, предназначено служить подиумом для аукциона холостяков, и, проходя мимо него, я сдерживаю смех. Бедный Тейт. Я еще не видела его сегодня, поэтому предполагаю, что он забился куда-нибудь в угол.

Или он весело болтает с Джой, что я и обнаруживаю, когда подхожу к столику, который проспонсировала бабуля.

На Тейте темно-серый костюм, шерстяной пиджак восхитительно облегает его широкие плечи. Под ним белая рубашка, галстука нет, две верхние пуговицы расстегнуты. С чисто выбритым красивым лицом и уложенными золотистыми волосами он похож на одного из тех опрятных богатых мальчиков, которых ему нравится называть клонами.

– Кое-кто не пренебрег средством для волос, – поддразниваю я.

– Чертовски верно. – Голубые глаза скользят по моему платью. – Тебе очень идет этот цвет.

– Спасибо, – встревает Джой. – Я выбирала.

Я фыркаю.

– Ага. Джой заслуживает всяческих похвал. Ты готов к своему знаменательному моменту? – спрашиваю я Тейта.

Он быстро кивает.

– Прикрыл все тылы. Разработал план А и Б.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– И один из них я?

– О, определенно. Поверь, ни один парень не хочет выиграть свидание со своей матерью.

Эта фраза заставляет меня смеяться.

– Твоя мама здесь?

– Они с папой сидят вон там. – Он указывает на столик справа от сцены. – Она пообещала, что спасет положение, если ты кинешь меня. Эй, знаешь что, иди познакомься с ними.

– Что? – Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, каблуки моих остроносых туфель-лодочек телесного цвета утопают в бордовом ковре. – Ой, в этом нет необходимости.

– Да давай, пойдем. Они были бы рады познакомиться с тобой. Я им о тебе рассказывал.

Правда?

Я замечаю, как Джой бросает на меня взгляд, говорящий: «Он обсуждает тебя со своими родителями?»

Когда я отвечаю паническим взглядом, в котором написано: «Помогите», – она, как обычно, бросает меня в самое пекло.

– Я останусь здесь, – щебечет подруга, забирая бокал шампанского у одного из официантов. Затем делает глоток, озорно улыбаясь поверх края бокала. – Иди познакомься с его родителями, Кэсс.

Предательница.

– Что, думаешь, это странно? – спрашивает Тейт, небрежно беря меня за руку, чтобы провести сквозь толпу.

– Нет, – вру я. – Почему это должно быть странно?

– Джой ведет себя так, будто встреча с моими родителями – это большое дело или что-то в этом роде. – Он легкомысленно пожимает плечами. – Это всего лишь мои родители. В них нет ничего особенного.

Он ошибается. Едва познакомившись с Бартлеттами, я очарована ими. И я не единственная. Вокруг пары столпились люди, они явно в центре внимания. Отец Тейта, высокий, светловолосый и общительный, рассказывает историю, которая заставляет гостей покатываться со смеху. Седовласый мужчина вытирает слезы веселья со своих глаз, заявляя: «Господи Иисусе, Гэвин, это самая безумная вещь, которую я когда-либо слышал».

Заметив приближающегося Тейта, Бартлетты отрываются от своих друзей, приветствуя нас широкими улыбками. Тейт описал своих родителей как отвратительно влюбленных, и я сразу же это увидела. Они излучают особую ауру, которая окружает их и всех, кто рядом, коконом любви и нежности.

И они постоянно так или иначе прикасаются друг к другу. Даже когда отец Тейта протягивает мне руку, другая его рука остается на плече жены.

– Гэвин, – представляется он. – Приятно познакомиться.

Когда мама Тейта приветствует меня, ее рука остается на сгибе руки Гэвина.

– Джемма, – говорит она.

Мама Тейта – миниатюрная, соблазнительная женщина со светло-каштановыми волосами и теплыми карими глазами, выглядящая намного моложе своего возраста. Белое платье-футляр облегает ее фигуру словно перчатка.

– Кэсси. – Я отвечаю на рукопожатие, прежде чем взглянуть на Тейта. – Ох, боже. У них даже инициалы одинаковые^[17]. Обожаю. – Я радостно улыбаюсь. – Вы совершенно упустили возможность изобразить из себя семейку Кардашьян и дать Тейту имя на букву «Г».

– Мы определенно рассматривали вариант «Гейт», – серьезно отвечает Гэвин, – но имя Тейт звучало лучше.

Я фыркаю от смеха.

– Слышишь это, Гейт? Ты увернулся от пули.

– Тейт сказал, что ты исполняешь роль его спасательного круга на этом аукционе? – подсказывает Джемма, улыбаясь мне.

– Даже не знаю… Мне казалось, так и было. Но теперь это звучит так, будто между вами и мной скоро начнется война за право участвовать в торгах… – Я вздергиваю подбородок в притворном вызове.

Джемма играючи сверкает глазами.

– О, вызов принят.

– Дамы, пожалуйста. Не надо за меня бороться. – Тейт морщится. – Вот серьезно, не надо. Я не могу допустить, чтобы моя мать участвовала в каком-либо соревновании, где я являюсь призом.

Гэвин взрывается смехом.

– Верно подмечено, сынуля. – Он хлопает Тейта по плечу, а после сосредотачивает свое внимание на мне. – Кэсси, как тебе это лето?

– Довольно приятное. Плыву по течению, так скажем.

– Тейт говорит, ты выросла здесь?

– Это правда. Мои отец и мачеха все еще живут здесь, с двумя моими сводными сестрами, а я сейчас в Бостоне. Учусь там в колледже.

– Ты сообщил ей мои новости? – спрашивает Гэвин сына.

Тейт ошеломлен.

– Конечно нет. Зачем мне это делать?

– Может, потому что это самая захватывающая вещь, которая когда-либо с кем-либо случалась? – выдает его отец в ответ.

Тейт не шутил насчет того, что его отец как ребенок-переросток. А Тейт – точная копия своего отца. Эти двое настолько похожи как внешне, так и по характеру, что я не могу не улыбнуться, наблюдая за их взаимодействием.

– Какие новости? – спрашиваю я с любопытством.

Лицо Гэвина светится, в глазах загорается гордость.

– Угадай, о ком напишут в газете.

Тейт бросает на меня взгляд.

– «Авалонская пчела» пишет статью о папе, – объясняет он. Его голос понижается до театрального шепота. – И папа считает, что это делает его особенным, но они каждый месяц публикуют профиль какого-нибудь местного бизнесмена. Он буквально один из десятков.

– Публикуют на первой полосе? – бросает ему вызов Гэвин.

– Ну, нет, – смягчается Тейт. – Но единственная причина, по которой ты попал на первую полосу, заключается в твоей сделке с Харви на тот скоростной катер. Ты фактически подкупил этого парня.

– Я? Считаешь, я способен подкупить журналиста?

– Да, – отвечают Тейт и Джемма в унисон.

Я смеюсь, а после послушно охаю и ахаю, когда Гэвин более подробно рассказывает о статье. Мы болтаем еще несколько минут, пока Большой Мальчик и Блонди не возвращаются на сцену и не просят всех занять свои места. Аукцион холостяков вот-вот начнется.

– Убейте меня, – стонет Тейт.

– У тебя все получится, – уверяет его мать. – Все будут делать ставки на тебя, милый.

– Мам, нет. Ты не поняла задания. Нам не нужно, чтобы все делали ставки на меня. Только Кэсси.

Гэвин удивленно поднимает брови, глядя на меня.

– Посмотрите на себя, юная леди. Кажется, вы очаровали нашего сына.

– О, мы просто друзья, – быстро протестую я.

– Да я дразнюсь, – говорит он с громким смехом.

Я неловко смеюсь в ответ.

– Оу. В любом случае было приятно познакомиться с вами. Хотя мне уже пора вернуться к моей подруге.

– Мы были очень рады познакомиться с тобой, Кэсси, – тепло говорит Джемма.

– Они такие нормальные, – шиплю я Тейту, когда он провожает меня обратно к моему столику.

– Знаю. Я же говорил.

Десять минут спустя аукцион холостяков в самом разгаре. Большой Мальчик стоит на блестящем подиуме во главе сцены и сжимает стопку визитных карточек, представляя первого холостяка.

– Дамы и господа, давайте тепло поприветствуем Морти!

На сцену выходит мужчина в смокинге, очках и красном галстуке-бабочке. Ему под шестьдесят, и он сияет заразительной улыбкой на весь зал. Старичок машет толпе и начинает расхаживать с важным видом.

– О, он очарователен, – восклицает Джой.

– Морти шестьдесят два года, он бухгалтер, разбирается в цифрах и любит соленые огурчики. И не просто есть их! А делать! В свободное время Морти маринует все, что попадется ему под руку. Свекла, перец, помидоры, персики, тыква, ревень – Фарра, ты знала, что ревень можно мариновать? Я – нет!

Точно. Блондинку зовут Фарра.

– Звучит аппетитно! – щебечет она в свой микрофон.

– Так что же, господа? Кто мечтает о свидании с Морти? Предложите высокую цену, и, возможно, этот мужчина что-нибудь для вас приготовит! Птичка на хвосте принесла, что весь его гараж уставлен рядами банок, полных маринованных деликатесов…

– Я передумала, – шепчет Джой. – Думаю, он может быть серийным убийцей.

– Банки, а?

– О да.

– Мы начнем торги с пятидесяти долларов.

Три руки взлетают вверх.

– Пятьдесят!

– Сотня.

– Сто пятьдесят!

Не успеваем мы и глазом моргнуть, как Морти-мариновальщик уходит за шестьсот долларов.

– Это примерно на пятьсот пятьдесят долларов больше, чем я думала, за него отдадут, – шепчет мне Джой, и мы чуть не падаем со смеху. Шампанское на этом мероприятии льется рекой, и пусть я выпила только первый бокал, но уже чувствую легкий хмель.

Следующий холостяк – серебристый лис^[18], который выходит из-за черного бархатного занавеса и тут же вызывает ропот в толпе.

– Черт возьми. Привет, папочка, – воркует Джой.

– О, это отвратительно. Не говори так.

– Да ладно, не притворяйся, будто ты бы не приударила за таким.

Я изучаю его. На нем белая льняная рубашка, отлично отглаженные серые брюки и парусиновые туфли. Щеголяет глубоким летним загаром. Он высокий, красивый, и, когда выясняется, что он управляет хедж-фондом^[19], дамы начинают наперебой предлагать ставки.

Блонди Фарра едва успевает назвать его должность, как женщина кричит:

– Пятьсот!

– Шестьсот!

– Семь сотен!

– Восемь с половиной!

Джой оглядывается.

– Одолжишь немного бабушкиных денег?

Я толкаю ее локтем.

– Ни в коем случае. Ты буквально только что снова сошлась с Исайей.

– Ах да. Черт. Я забыла.

После того как лис уходит за целых полторы тысячи, на сцену выплывают еще несколько холостяков. Владелец пивоварни «Хороший мальчик». Дрессировщик собак. Два официанта из клубного ресторана, затем один из инструкторов по гольфу. К счастью, не Лоренцо.

Когда выходит друг Тейта, Дэнни, выигрышная ставка за привлекательного рыженького паренька составляет ошеломляющие две тысячи триста долларов. Если такова текущая цена за горячих инструкторов по парусному спорту, это не сулит Тейту ничего хорошего.

Улыбка Дэнни кажется вымученной, когда он уходит со сцены, чтобы поприветствовать свою спутницу. От пары не требуется никуда идти сегодня вечером, однако поздороваться с дамой, которая тебя «купила», все же необходимо. Пальцы женщины мгновенно обхватывают бицепс Дэнни, и она нетерпеливо смотрит на него снизу вверх. Теперь я понимаю, почему Тейт так волновался. Сегодня вечером в этом зале много голодных женщин.

– Наш следующий холостяк – Тейт! – объявляет Фарра.

– Ну, началось, – говорю я.

Тейт появляется на сцене, его руки свободно покоятся на шлевках для ремня. Размашистым шагом он пересекает дорожку, светлые волосы блестят в свете направленных на него прожекторов.

– Тейт – заядлый моряк, работающий сразу в двух местах: яхт-клубе и в «Пристанях Бартлеттов», крупнейшем магазине по продаже лодок в Авалон-Бэй.

– Да-а-а-а! – раздается громкий голос, в котором я узнаю Гэвина Бартлетта.

– Он обожает воду и любить бывать на ней доступным ему способом. Когда он не на лодке, вы можете найти его, занимающимся серфингом.

Тейт доходит до конца дорожки и останавливается, чтобы принять привлекательную позу. Он выискивает мое лицо в толпе и подмигивает, а после поворачивается обратно.

– Этот золотой мальчик в глубине души романтик. Он любит наслаждаться долгими прогулками по пляжу и созерцанием звезд с кем-то особенным.

Мои глаза физически не могут закатиться еще сильнее. Интересно, он сам это написал?

Фарра мечтательно вздыхает, когда Тейт возвращается, чтобы встать рядом с ней на подиуме.

– О, медвежонок, я бы любовалась звездами вместе с тобой в любой день.

– Фарра, – окликает ее Большой Мальчик в попытке вывести девушку из задумчивости.

Она моргает.

– Точно. Мы начинаем торги с…

– Пятьсот, – тут же выкрикивает кто-то.

Джой выхватывает бокал у меня из рук прежде, чем я успеваю выпить.

– Сосредоточься. Время блистать.

Возвращаю бокал на место.

– Я выжидаю. Не могу показаться слишком нетерпеливой. – Я улыбаюсь, отпивая глоток шампанского. – К тому же хочу заставить его поволноваться.

– Злобная сучка.

– Шестьсот!

– Восемьсот!

– Девятьсот пятьдесят!

Тейт умоляюще смотрит на меня со сцены. Его показная улыбка никак не может скрыть агонию. Я салютую ему бокалом и делаю еще один изящный глоток.

– Одна тысяча долларов!

– Одиннадцать сотен!

– Кэсси, – предупреждает Джой.

– У меня есть стратегия, – настаиваю я. – Пусть они выдохнутся. Я так делаю со своими сестрами, когда они съели слишком много сахара.

– Тысяча двести! – произносит кто-то гнусавым голосом.

– Полторы тысячи. – Этот голос хриплый.

Оу. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на конкурентку, и приподнимаю бровь. Ладно. Это интересно. Та, что поставила больше всех на данный момент, – великолепная брюнетка, которая, похоже, не испытывает такой жажды, как остальные. Хотя ей явно под сорок. Так что теперь я в сомнениях. Тейт приказал мне не позволять ни одной хищнице победить. Но, может, именно эта милфа ему бы понравилась? Она сногсшибательна и не излучает никаких хищнических флюидов.

– Полторы тысячи раз…

Но я ведь и правда дала ему обещание.

– Полторы тысячи два…

– Кэсси, – шипит Джой.

Дерьмо.

Застигнутая врасплох, я выпаливаю первое число, которое приходит в голову, поскольку не следила за цифрами:

– Три тысячи!

Джой изумленно смотрит на меня.

– Блин, подруга. Было полторы. Ты только что удвоила.

– Три тысячи, – каркает Большой Мальчик. – Самая высокая ставка за вечер! Кое-кто прямо-таки мечтает полюбоваться звездами!

Фарра продолжает:

– Три тысячи раз, три тысячи два…

Горячая брюнетка в другом конце зала хранит молчание.

– Продан за три тысячи долларов рыжеволосой девушке в зеленом платье!

Тейт лучезарно улыбается мне.

Я подавляю вздох. Ладно уж. По крайней мере, это ради благого дела.

– Значит, теперь я могу тобой командовать? – спрашиваю я позже. – Например, до конца лета?

Тейт фыркает на этот вопрос. Мы спускаемся к причалу дома Джексонов, где вода тихо плещется о деревянные опоры, а в воздухе жужжат насекомые. Сейчас одиннадцать тридцать, и ночь тихая. Я в мини-платье, оставила туфли на лужайке. Он снял пиджак и закатал рукава рубашки.

– До конца лета? Мечтай.

– Я только что потратила на тебя три тысячи. Прояви ко мне хоть немного уважения, ты, неблагодарное отродье.

– Три тысячи из денег твоей бабушки.

– Которые я однажды унаследую. Ну, вместе с моими родственниками, но все же, – ворчу я себе под нос. – Так это все? Я ничего не получу от этой сделки? По крайней мере, ты должен будешь исполнять роль моего слуги по выходным или типа того. Знаешь, надевать крошечные плавки и подавать мне напитки, пока я нежусь у бассейна.

– Ты пожертвовала деньги на благое дело. Разве этого недостаточно?

– Нет!

Он закатывает глаза.

– Ладно. Вот что я тебе скажу. Я позволю тебе командовать мной до конца сегодняшнего вечера.

– Но я лягу спать примерно через час, – жалуюсь я.

– Тогда у тебя есть один час.

Я упираю руки в бока.

– Супер. Принеси нам чего-нибудь выпить. – Ух. Вот только приказывать кому-то не в моем характере, поэтому я быстро добавляю: – Пожалуйста?

Тейт запрокидывает голову и смеется.

– У тебя ужасно получается. Но тебе повезло – я уже в курсе ситуации с выпивкой. У меня для тебя сюрприз.

Это возбуждает мой интерес.

– Устраивайся поудобнее. Я сейчас вернусь.

Я опускаюсь на один из шезлонгов лицом к воде и поворачиваюсь, чтобы отрегулировать спинку. Этим вечером прекрасная погода, по ощущениям, на улице комнатная температура. Я вытягиваю ноги перед собой и закрываю глаза, просто наслаждаясь ночью. Шаги Тейта по деревянным доскам заставляют меня снова распахнуть их. Он появляется, держа в руках две бутылки шампанского.

Я задыхаюсь. Эта золотая этикетка мне знакома. Она была на дорогущих бутылках игристого, подававшихся сегодня вечером.

– Ты украл их из клуба? – требовательно спрашиваю я.

– О, еще как украл.

– Господи, да ты вор.

– Поверь, они в долгу передо мной за все те занятия по технике безопасности, на которые они заставляют меня ходить, не оплачивая сверхурочных.

– Я не могу пить украденную контрабанду.

– Можешь и будешь.

Он ставит бутылки на маленький столик между нашими шезлонгами, затем достает из кармана два тонких бокала, которые, должно быть, прихватил с кухни Гила Джексона. Взяв бутылку, Тейт снимает упаковку из золотой фольги с горлышка.

Как раз в тот момент, когда он собирается открыть пробку, я останавливаю его, громко вскрикивая.

– Не целься в воду!

– Могу нацелить тебе в лицо, – предлагает он.

Я показываю ему средний палец.

– Направь вон на ту траву. Но только не в воду. Что, если пробка упадет в залив, рыба съест ее и задохнется? Или черепаха? Боже, а что, если под этим причалом живет черепаха Киану Ривза, которая думает, будто мы ее кормим, а потом умирает…

– Ты никогда не заканчиваешь болтать, а, рыжик?

– Не называй меня рыжиком, Гейт.

Он тычет пальцем в мою сторону.

– Нет уж. Ни в коем случае. Это прозвище ко мне не привяжется.

– В чем дело, Гейт? – ласково спрашиваю я. – Кто-то дал тебе кличку, которая тебе не нравится?

– Еще раз назовешь меня так, и я убью черепаху прямо у тебя на глазах.

– Ты бы не посмел. – Я улыбаюсь ему. – Ой! Кстати о черепахах. Папа прислал сообщение, и угадай что – моя мачеха согласилась на черепаху. Они планируют подарить ее девочкам после вечеринки по случаю их дня рождения через пару недель. Близняшки умрут от восторга.

– Разве не у тебя скоро день рождения?

Он запомнил?

Мое сердце замирает, но я притворяюсь невозмутимой.

– Тоже через пару недель, – подтверждаю я. – У нас с сестрами общий день рождения.

– Черт. Дай угадаю – тебе и в этом каким-то образом удалось найти пресловутый лучик надежды?

– Ага. – Я киваю на его руки. – Ты собираешься открыть эту бутылку, Гейт, или нет?

– Никаких «Гейтов», – рычит он, а после отворачивается в безопасном направлении, чтобы вытащить пробку. Мгновение спустя Тейт наливает шипучую жидкость в наши бокалы, протягивает один мне и устраивается на стуле рядом со мной.

Пока мы потягиваем шампанское, я пытаюсь не обращать внимания на бешеный стук своего сердца. Влажность ладоней. Это похоже на свидание, хотя я знаю, что это не так.

И дабы вдолбить в свой глупый, пораженный мозг, что подобные мысли противоречат здравому смыслу, я заставляю себя сказать:

– Завтра я снова встречаюсь с Аароном.

– А, точно. – Тейт тихо посмеивается. – Языковые баталии, часть вторая.

– Боже, надеюсь, что нет.

– Мы тренировались. Если подобное повторится, ты скажешь свое слово, – предупреждает он.

– Так и сделаю, – обещаю я.

– И давай просто надеяться, что поцелуи – не единственное занятие, в котором он плох.

Я тревожно выпрямляюсь.

– О нет. Нет. Я планировала только вторую базу. Никто не может быть плох на второй базе, так ведь?

Тейт отпивает еще немного шампанского, обдумывая услышанное.

– Он может оказаться агрессивным тискальщиком сисек.

Я бледнею.

– Если так, у меня не будет другого выбора, кроме как что-нибудь сказать, ведь за это он получит непроизвольный крик боли. Девочки очень чувствительны.

Взгляд Тейта быстро скользит в мою сторону.

– Неужели? – растягивает он слова.

– Да. Очень.

У меня внезапно пересыхает в горле. У него, должно быть, тоже, поскольку он залпом допивает остатки из стакана, а затем наливает себе еще.

– Полегче, партнер, – предостерегаю я.

– Не волнуйся. Посмотри, какие крошечные эти стаканчики. Потребуется много подливок, чтобы я хотя бы немного опьянел.

В чем-то он прав. Поэтому я протягиваю свою крошечную тару, и Тейт наполняет ее с той самой игривой улыбкой, которую я уже начинаю жаждать на ежедневной основе. Пока мы лежим на причале, я смотрю на небо, на этот мерцающий ковер огней.

– Невероятно, какое здесь чистое небо, – замечаю я. – В Бостоне совсем другое. Наверное, все дело в загрязнении воздуха. Там почти никогда не видишь звезд.

– Обожаю. Особенно когда находишься в открытом океане. Вокруг ни клочка земли, только это огромное небо над головой. Такое могло бы любого напугать: оглядываешься и не видишь ничего, кроме воды. Но звезды? Они всегда рядом. Показывают путь. Нельзя заблудиться, когда видишь звезды. Нельзя потерять самообладание.

– Срань господня, – понимаю я. – Ты реально увлекаешься созерцанием звезд? Я-то думала, что биография, которую они прочитали на аукционе, была поддельной. – Я хихикаю. – В душе он романтик и любит долгие прогулки по пляжу.

– Не, эта часть была чепухой. Тот, кто писал вступление, решил поимпровизировать. – Тейт пожимает плечами. – Я перечислил четыре интереса в анкете, которую они отправили по электронной почте, и все они начинались на букву «С». Возможно, им это не понравилось.

– Четыре «С»… – начинаю я перечислять. – Сплавления на лодках. Серфинг. Созерцание звезд. Погоди, а что было четвертым?

– Об этом они умолчали.

Я с любопытством смотрю на него.

– Почему? Что это было?

– Секс. – Он подмигивает.

Мое лицо почти вспыхивает, что не очень хорошо, ведь я уже вся горю от алкоголя. Я даже знать не хочу, какого цвета сейчас мои щеки.

Между прочим, мы официально прикончили целую бутылку шампанского. Тейт выпил больше, но моя переносимость крайне дерьмовая, а шампанское развязывает мне язык.

– Да… У меня не так уж много опыта в этом, – признаюсь я.

Тейт уже снимает фольгу со второй бутылки. Затем замирает на секунду и встречается со мной взглядом.

– Ты девственница.

– Чувак, ты произносишь это как констатацию факта, – сухо говорю я. – Даже не вопрос, да? Что, у меня на лбу это написано или типа того?

– Нет. Просто обоснованное предположение.

Я протягиваю свой стакан, чтобы он еще раз долил мне шампанского.

– Ну, ответ на не вопрос – да, я девственница. Хотя я занималась… другими вещами.

– Неужто? – В глазах пляшут огоньки, он наклоняет голову в мою сторону.

– Не смей говорить, чтобы я посекретничала с тобой.

– Ну же, давай послушаем, рыжик. Что ты вытворяла? – Когда я продолжаю молчать, Тейт залпом выпивает почти половину своего обновленного стакана. – Тогда ладно. Я буду гадать. Хорошо. Итак, я знаю, что вы целовались.

Закатываю глаза.

– Да.

– Дрочка, – догадывается он.

– Да.

– Минет?

– Да. – Я поворачиваюсь к нему. – И даже проглотила.

Тейт, который в этот момент был на середине глотка, выплевывает свой напиток в ответ на мой гордый ответ. Смеясь, он наливает себе еще шампанского.

– Ты та еще штучка, – говорит он, забавляясь.

– Короче. Это все. Сексуальные приключения Кэсси Соул. Дрочка и минет. Конец истории.

– Не-а, – возражает Тейт. – Это получил он. А что насчет тебя? Тебе-то он приятно сделал? На коленки опустился?

– Это неподобающий дружеский разговор.

– Конечно, подобающий. Я все время говорю о сексе со своими друзьями.

– И с подругами?

– Да. Тебе стоит послушать истории Стеф. Она порой совсем границ не видит, гораздо пошлее меня. Иногда она говорит о киске, в других случаях – о члене. Захватывающие моменты.

Я смеюсь.

– Похоже на то.

Тейт смотрит на меня поверх края своего бокала.

– У тебя когда-нибудь был оргазм?

О. Мой. Бог.

– Да, – ворчу я. – И прежде, чем ты спросишь, – как соло, так и с партнером.

– Не думаю, что когда-либо раньше видел, чтобы чьи-то щеки приобретали такой оттенок красного.

– Я же говорила, это неподходящая тема.

– А что, тебя это заводит?

Да!

– Нет, – вру я.

Он просто улыбается.

– Так почему же у тебя не было секса? Ждешь прекрасного принца?

– Нет, – вздыхаю я. – Я бы согласилась на кого-то, к кому меня безумно влечет, но мне редко такое выпадает. Клянусь, мои друзья просто выходят из дома и – бац, уже знакомятся с кем-то, от кого потом оторваться не могут. Между тем я полная катастрофа, когда дело доходит до знакомств с мужчинами. Я тараторю – ты же заметил, что я тараторю? И если мне все-таки удается совладать с нервами и реально пообщаться с кем-то, к кому меня влечет, то в конечном счете они перестают испытывать ко мне влечение. И тогда те, кого я не хочу, окружают меня со всех сторон.

– Так обычно и происходит.

– Я встречалась кое с кем в прошлом году, – признаюсь я. – Это продолжалось около полугода, и химия точно была. Но что-то просто не до конца щелкнуло, понимаешь? Это было как-то неправильно. Наверное, мне с ним было не совсем комфортно. И я не смогла переступить эту черту.

– Если ты не смогла переступить черту с парнем, с которым встречалась шесть месяцев, как ты собираешься сделать это за одно лето? Июль почти закончился, – напоминает мне Тейт. – Времени для осуществления твоего плана с интрижкой остается не так уж много.

– Ну вообще, в свое оправдание скажу: я пыталась переступить черту три недели назад. – Внезапно на меня накатывает приступ смеха. – Ты понимаешь, что ты был буквально первым парнем, с которым я заговорила этим летом? Каковы шансы? Я никогда не встречаю парней, которые мне нравятся, и тут – бац! – вот он, в первый же вечер, едва я вышла на улицу. – Я сгибаюсь пополам от смеха. – И ты зафрендзонил меня.

– Ты там в порядке, Соул?

– Я в норме, – выдавливаю я между хриплыми смешками. – Это просто уморительно. Я пробыла в городе почти месяц, и глянь, чего добилась. Сначала я пошла на свидание с чуваком, который научился целоваться на скотном дворе. А теперь лежу здесь и любуюсь звездами с горячим парнем, и ни один из нас не раздет, ведь я ему не нравлюсь.

– Я никогда не говорил, что ты мне не нравишься, – протестует он.

– Давай не будем ворошить это, – говорю я, протягивая руку, чтобы похлопать его по колену. – Не волнуйся, я не злюсь или что-то в этом роде. Просто констатирую, насколько абсурдна вся ситуация.

Явно взволнованный, Тейт идет налить еще один бокал. Из бутылки вытекает всего несколько капель.

– Черт. – В его голосе звучит изумление. – Мы только что прикончили две бутылки шампанского, Кэсси. За час. Мы гребаные варвары.

– Тогда, думаю, это сигнал – пора пожелать спокойной ночи и отправиться в постельку. – Мои колени дрожат, когда я поднимаюсь со стула. Собираю пустые бутылки. – Давай, Гейт. Проводи меня домой, чтобы я не споткнулась в темноте и не сломала себе шею.

– Никакого Гейта нет, рыжик.

– О, еще как есть.

Тейт кладет ладонь мне на поясницу, дабы направлять меня, поддерживая равновесие, пока мы идем. Я будто бы ощущаю, что кончики его пальцев движутся почти нежно, ласково. Но, вероятно, это случайность, результат того, что мы, оба немного пьяные, спотыкаясь, идем по тропинке. И все же есть что-то очень интимное в ощущении его руки на моей спине.

Я хочу, чтобы она оказалась на других частях моего тела.

Он не ошибся. Я возбуждена. До боли. Практически сжимаю бедра вместе, отчаянно желая попасть домой. Мы останавливаемся и прощаемся на полоске подстриженной травы между нашими домами. Я ничего так не хочу, как запереться в своей комнате, засунуть пальцы в трусики и довести себя до оргазма, думая о нем.

Внутри я убеждаюсь, что весь свет выключен, ведь бабушка иногда бывает забывчивой. Затем я включаю сигнализацию и бегу наверх так тихо, как только могу. Пульсация между ног невыносима. Спеша по коридору, расстегиваю молнию на платье. Вхожу в комнату и бросаю телефон на кровать, руки стягивают лиф. Я позволяю своему платью упасть на пол примерно на полсекунды, прежде чем вспоминаю, что еще не задернула шторы.

Тейт стоит у своего окна.

Сердце подскакивает к горлу. На мне нет ничего, кроме узких трусиков и лифчика без бретелек. И он замечает. Конечно, он замечает. Его глаза скользят по моему телу, восхищаясь, задерживаясь, затем поднимаются к лицу. Я ожидаю, что он достанет свой телефон и отправит смс с остроумным замечанием.

Вместо этого он начинает расстегивать рубашку. У меня перехватывает дыхание.

Отвести взгляд невозможно. Я и раньше видела его обнаженную грудь, но сам акт раздевания… едва ли не более интимный, нежели сама нагота. Я почти не могу дышать. Тейт медленно стягивает белую рубашку с плеч. Его пристальный взгляд не отрывается от моего, пока он отбрасывает ее в сторону.

Я подхожу к окну, но не задергиваю шторы. Даже приставленный к голове пистолет не смог бы заставить меня сейчас задернуть эти шторы. Я сглатываю, пытаясь смочить горло. Оно остается абсолютно сухим.

Тейт расстегивает молнию на брюках.

Я издаю громкий стон, и, хотя он в двадцати футах от меня, клянусь, я вижу, как приподнимаются уголки его рта.

Он стягивает брюки. Пинком откидывает их прочь. Мой взгляд невольно опускается к его паху. Этот длинный бугорок возбуждения, выступающий под его белыми белыми боксерами, не спутать ни с чем. Материал туго обтягивает эрекцию, оставляя очень мало простора воображению. Я загипнотизирована.

Это опасная территория. Мы на краю обрыва. Тейт только что разделся до нижнего белья, и теперь мой ход. Я могу задернуть шторы и притвориться, будто этого никогда не происходило.

Или…

Я слышу жужжание с кровати. Оглядываюсь, ожидая входящего сообщения. Но это звонок. Сглотнув, я хватаю телефон дрожащей рукой. Провожу пальцем, чтобы ответить.

– Ты мне нравишься, – щекочет мне ухо его хриплый голос.

– Ч-что? – У меня так пересохло во рту, что я едва могу произнести это единственное слово.

– Ты сказала, что я зафрендзонил тебя, потому что ты мне не нравишься. Это неправда. – Он тяжело выдыхает. – Я знаю, это звучало как куча оправданий, но я имел в виду именно это, когда сказал, что легче поддерживать платонические отношения. Однако это не значит, что ты меня не привлекала. Привлекала. И все еще привлекаешь.

– Правда?

– Да. Ты понятия не имеешь, что делаешь со мной.

– Покажи.

Запрос выскакивает прежде, чем я успеваю остановиться.

Забудьте об обрыве. Он давно позади. Я перевалилась через край и теперь пребываю в свободном падении. Мое сердце бьется так сильно и так быстро, что болят ребра. Когда я подхожу ближе к окну, каждый мускул в теле напряжен, колени дрожат.

Тейт прижимает телефон к уху. Наблюдает за мной. Но ответа все нет.

А затем его низкий голос проникает мне в ухо.

– Это приказ?

Он похотливо улыбается. И я понимаю, что это выход, который нужен нам обоим. Способ дистанцироваться от ошибки, которую мы, вероятно, вот-вот совершим. Он сказал, что я могу приказывать ему только сегодня вечером. Так почему бы и нет? Отнесемся к этому как к игре. Забавной маленькой игре без каких-либо последствий.

– Да. – Мой голос мягок. – Это приказ. – Я перевожу дыхание. – Покажи, как сильно ты меня хочешь.

Я наблюдаю, как он набирает что-то на телефоне, а затем кладет его на подоконник. Включил громкую связь. Три секунды спустя он уже голый. Обнаженный, потрясающий и восхитительно возбужденный. Длинный и твердый, и больше, чем я ожидала.

Мой рот снова превращается в пустыню, и я быстро сглатываю. Тейт проводит рукой по своей обнаженной груди. Медленно, не спеша. Потом обхватывает ладонью толстый ствол и лениво поглаживает. Я сдерживаю еще один стон.

– Я пьяна, – говорю я ему.

– Я тоже.

Не могу отвести глаз от его руки. Длинные пальцы зажимают эрекцию в тиски.

– Мы друзья.

– Так и есть, – соглашается он.

– Друзья не должны этого делать.

– Наверное, нет. – Он замолкает. – Видишь это? – У меня едва не случается инсульт. – Вот каким твердым ты меня делаешь. В последнее время я стал дрочить еще до того, как узнаю, что увижу тебя, просто чтобы побороть искушение.

От грязной картины, которую он рисует, у меня покалывает в сосках.

– Ты серьезно?

– Ммм-хмм. И я собираюсь кончить в тот же момент, как ты задернешь эти шторы.

Моя рука дрожит так сильно, что я чуть не роняю телефон.

– Кто сказал, что я собираюсь их задергивать?

Со своего места я замечаю слабое движение его языка – он проводит им по нижней губе, чтобы увлажнить уголок рта.

– Ты даже не представляешь, как хорошо сейчас выглядишь, – грубо произносит он.

Прижимая телефон к уху, я завожу другую руку за спину в поисках застежки лифчика. Ее легко расстегнуть одной рукой. Я делаю это, и лифчик, порхая, улетает на пол.

В момент, когда моя грудь обнажается, Тейт издает страдальческий звук. Хрипловатый и глубокий.

– А сейчас? Как я выгляжу?

О боже, кто эта женщина? Что за слова слетают с моих губ? Чей это гортанный голос? Я выставлена перед ним напоказ, и все же нисколько не стесняюсь.

– Так, что я бы, черт побери, съел тебя.

На моих губах мелькает улыбка, но тут же сменяется легким хмурым выражением, когда я понимаю, что его рука замерла.

– Ты больше не трогаешь себя.

– Жду распоряжений, – следует его суровый ответ. – Скажи мне, чего ты хочешь.

Тогда мне становится понятно, что, несмотря на браваду, которую я сейчас продемонстрировала, я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Не знаю, как срежиссировать подобную сцену. Не знаю, о чем просить. Как задать этот вопрос? Все, что я знаю, это то, что мой клитор пульсирует, а соски никогда не были тверже.

– Я хочу, чтобы ты помог мне, – приказываю я. – Хочу, чтобы ты перехватил контроль и помог мне… – Я замолкаю.

Мое ухо наполняет сдавленный стон.

– Помог тебе в чем? Кончить?

– Да.

– Хорошо. Тогда я хочу, чтобы ты засунула руку в трусики. Хочу, чтобы ты терла свою горячую киску, пока не кончишь для меня. Сделаешь это?

Волна вожделения чуть не сбивает меня с ног. Боже милостивый.

– Не знаю, смогу ли, – признаюсь я. – Я имею в виду, стоя.

Уверена, мое лицо покраснело больше, чем когда-либо.

– Подойди ближе. – Его голос гипнотизирует. Это приманка, и я тянусь к ней, будто рыба под толщей воды.

– Включи громкую связь, – произносит он, когда я в футе от окна. – Оставь телефон на подоконнике.

Мой пульс безумно частит, ритмичный стук отдается гонгом в крови. Тейт снова трогает себя. Лениво. Никакой спешки. Я восхищаюсь четкими очертаниями его живота, сексуальной V-образной формой его косых мышц. Он невероятен. Хотелось бы мне, чтобы он был здесь, в моей спальне, со мной, чтобы его теплая, загорелая плоть прижималась ко мне.

Я переключаю его на громкую связь, благодарная за то, что бабушка не очень чутко спит.

– Хорошая девочка, – подбадривает он, когда я кладу телефон. – Теперь левой рукой держись за выступ. Стой на месте.

Следую его инструкциям.

– Я хочу увидеть другую твою руку в трусиках.

Просовываю пальцы правой руки под пояс, и в тот момент, когда они натыкаются на клитор, я почти падаю.

– Черт, – выдыхаю я, благодарная за то, что хоть за что-то держусь.

Тейт усмехается.

– Хорошо тебе?

– Угу.

Мы продолжаем наблюдать друг за другом. Тейт увеличивает скорость. Я играюсь с точкой удовольствия немного быстрее.

Его пристальный взгляд прикован ко мне. Не знаю, сосредоточен ли он на сиськах или на движениях моей руки, но в любом случае его дыхание учащается. Я слышу это по громкой связи.

Я тоже начинаю издавать хриплые звуки. Слегка покачиваясь в такт, растираю ладонью клитор. Мурашки удовольствия танцуют по коже. Соски напряжены. В груди все трепещет.

Медленно выдыхаю.

– Я бы хотела, чтобы ты был здесь, со мной.

– Я тоже.

И все же ни один из нас не доводит эту мысль до логического завершения. Я не прошу его приходить. Он не предлагает. Вместо этого мы продолжаем доставлять себе удовольствие. Наши глаза остаются закрытыми. Все мое тело – провод под напряжением, отчаянно ждущий искры, которая могла бы его поджечь.

– Ты бы хотела, чтобы мой член был внутри тебя в эту секунду?

С губ срывается тихий вздох.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Внутри меня никогда раньше не было члена.

Тейт придушенно стонет.

– Господи. Почему это самая горячая вещь, которую я когда-либо слышал?

Когда я вижу, как его кулак сжимается вокруг эрекции, я начинаю быстрее двигать рукой. Напряжение становится мучительным. Я сильнее надавливаю на набухший бугорок, который жаждет разрядки, и по телу пробегает дрожь.

– Сейчас кончу.

Я едва слышу свой собственный голос из-за настойчивого стука сердца.

– Да? Дай-ка посмотреть.

Я прикусываю губу. Мое тело кажется тяжелым и слабым, будто конечности вот-вот откажут. Хватаюсь за выступ, впиваясь ногтями в выкрашенное в белый цвет дерево. Затем наклоняюсь вперед и прислоняюсь лбом к окну. От моего прерывистого дыхания стекло запотевает. Когда пик удовольствия уже близко, в самой сердцевине, с губ срывается стон. Боже. Это самый эротичный опыт в моей жизни.

– Кэсс, да. Ты заставишь меня кончить.

Эти слова, произнесенные хриплым голосом, дают искру. Мое тело взрывается. Оргазм подобен вспышке света, наплыву жара. Приливу блаженства, который уносит меня прочь, пробегая по телу сладкими, пульсирующими волнами. Когда Тейт стонет, мои веки с трепетом открываются. Я наблюдаю, как он достигает кульминации, прислушиваюсь к тихим звукам, которые он издает, когда кончает. Наконец, его рука замедляется. Грудь поднимается и опускается в неглубоких вздохах.

– Проклятье, – выругивается он, прикусывая губу, когда встречается со мной взглядом.

И то верно.

Потребность принадлежать укоренилась в нас очень глубоко. Думаю, это потому, что в мире нет худшего чувства, чем быть лишь сторонним наблюдателем. Смотреть на группу друзей, смеющихся вместе в школе, и жалеть, что ты не в курсе шутки. Видеть, как твои коллеги собрались у кулера с водой, и испытывать желание поучаствовать в разговоре. Или, в моем случае, отчаянно желать принадлежать к своей собственной семье.

С того момента, как папа женился на Ние, я чувствовала себя отодвинутой на второй план. А потом, когда два года спустя родились близняшки, меня не просто отодвинули – меня вытолкали вон. По крайней мере, так мне кажется. Ния никогда не относилась ко мне с теплотой, и я постоянно хожу на цыпочках рядом с отцом, что, в свою очередь, заставляет меня еще больше нуждаться в их одобрении.

Наверное, поэтому, когда папа звонит за тридцать минут до того, как я должна встретиться с Аароном за ужином, и спрашивает, смогу ли я посидеть с детьми, я без колебаний отвечаю «да».

– Мне казалось, дочь подруги Нии лучшая няня в квартале, – шучу я, не в силах удержаться от пассивно-агрессивного выпада под видом поддразнивания. Во время прошлых визитов я много раз предлагала посидеть с девочками, чтобы папа и Ния смогли сходить на свои ежемесячные свидания, но они всегда отклоняли это предложение, выбирая вместо меня какого-нибудь подростка с их улицы.

Папа усмехается.

– Кендра хорошая девчонка. Но она не ровня их старшей сестренке. Короче, сегодня днем Кендра растянула лодыжку, так что ей пришлось отменить встречу. Однако нам очень не хочется беспокоить тебя в субботу вечером. У тебя нет планов?

– Ну, вообще-то есть. Но я не против перенести встречу. Если только… может, я смогу пригласить друга в гости? У нас были планы на ужин и поход в кино. Возможно, мне удастся уговорить его вместо этого прийти и посмотреть диснеевские мультики.

– Это тот самый друг, которого мы видели у зоомагазина?

– Нет, другой.

– А ты у меня Мисс Популярность! Конечно, это не будет проблемой. Приглашай своего друга. И спасибо, Кэсс. Я у тебя в долгу. Нам и правда не хотелось бы отменять вечер свиданий – сегодня в парке играет группа CCR. Я в восторге от них.

– Не беспокойся. Я почти не видела девочек в этом месяце, так что будет приятно провести с ними немного времени.

После того как мы прощаемся, я отправляю сообщение Аарону.

Я: Мне ТАК жаль, но планы изменились в последнюю минуту. Мой отец в затруднительном положении, и ему нужно, чтобы я посидела с сестрами. Есть шанс, что ты захочешь зайти и составить мне компанию? Девочки ложатся спать в девять, поэтому у нас еще останется время побыть наедине. И… еще в этом предложении фигурируют диснеевские мультики…

Аарон: Пусть будет «Холодное сердце 2», и по рукам.

Я: Боюсь, тебе придется договариваться об этом с двумя шестилетками. Они там хозяйки.

Аарон: Вызов принят.

Я: Я пришлю тебе адрес в сообщении.

Час спустя Ния открывает входную дверь, чтобы впустить меня в дом моего детства, и по ее не слишком довольному выражению лица я понимаю, насколько ей «нравится» эта смена планов.

– Спасибо, что присмотришь за ними, Кассандра. – Ее улыбка немного натянутая. – Уверена, у тебя есть дела поважнее в субботу вечером.

– Все в порядке. Я почти не видела девочек этим летом.

Это не прозвучало как обвинение, но я вижу проблеск вины в ее глазах.

Прежде чем она успевает что-либо сказать, я меняю тему.

– Мне нужна какая-нибудь дополнительная информация на сегодняшний вечер? Может, появились новые аллергии с тех пор, как я была здесь в последний раз? Или все так же – кокос для Рокси?

– Только кокос. – Ния ведет меня на кухню. – Они уже поужинали и только что приняли ванну. Клейтон одевает их. – Когда наверху раздаются слабые девичьи визги, она с удивлением смотрит в потолок. – Или, по крайней мере, должен. Твой отец всегда превращает самое простое задание в игру.

Я ухмыляюсь.

– Он всегда был таким.

Ния останавливается у столешницы.

– Сегодня мы ездили за продуктами, так что в холодильнике много закусок и напитков. Но не позволяй им пить газировку. Ни капли.

– Хорошо, – обещаю я.

– Пойду потороплю их.

Когда Ния выскальзывает из кухни, я снимаю свою джинсовую куртку и вешаю ее на спинку стула. Положив сумочку на стойку, достаю из нее телефон и вижу сообщение от Тейта.

Тейт: Я помолился богам поцелуев за тебя. Да пребудет с тобой удача.

Я весь день ждала от него сообщения. Мне не хотелось писать ему первой, и чем дольше тянулся сегодняшний день без единого слова от него, тем больше я беспокоилась о том, насколько сильно прошлая ночь испортила отношения между нами. После нашего сеанса взаимного удовольствия я вырубилась, а сегодня утром проснулась, гадая, что, черт возьми, натворила. Несомненно, мы перешли какую-то грань, но я не знала, как к этому отнестись. Я подумала, что, когда он свяжется со мной и заговорит об этом, я смогу свалить все на шампанское.

Но это? Такое сообщение я получаю от него после всего произошедшего?

Мы просто собираемся притвориться, будто этого никогда не было? Что я не знаю, как выглядит его лицо, когда он кончает?

Грязное воспоминание заставляет мою кожу порозоветь. Я никогда не смогу стереть этот образ из своей памяти. Его зубы впились в губу. Рука сжалась вокруг члена. Хриплый звук, который он издал. Наблюдать, как Тейт Бартлетт содрогается в оргазме, было самым горячим зрелищем, которое я когда-либо видела в своей жизни.

Но ладно. Думаю, мы не будем говорить об этом.

Я: ЛОЛ, спасибо. Хотя, возможно, с поцелуями возникнут трудности. Меня назначили в няньки, так что Аарон составит мне компанию.

Тейт: Отстой.

Я: Знаю. Может, мы сходим куда-нибудь потом, если папа и Ния вернутся не слишком поздно.

Тейт: Ладно. Повеселись там.

Вздохнув, я откладываю телефон. Черт, может быть, нам лучше не говорить об этом. Просто забыть, что это вообще произошло.

Только, как и в случае с большинством невыполнимых задач, забыть прошлую ночь… ну… невозможно.

– Спать им нужно лечь в девять, – говорит Ния десять минут спустя, когда они с папой обуваются в прихожей. – Девочки могут посмотреть один фильм. Только один.

Я наблюдаю, как она застегивает ремешок на щиколотке одной сандалии. Сегодня она прекрасно выглядит. У нее распущенные волосы, тугие черные локоны обрамляют лицо, заставляя Нию выглядеть мягче, чем обычно. Как правило, волосы у нее собраны сзади в низкий пучок, что придает ей более строгий вид. Макияж легкий: немного золотистых теней для век и чуть-чуть туши. Она одета в струящееся голубое платье с уникальным рисунком, на ногах золотые босоножки на ремешках.

– Ты выглядишь великолепно, – говорю я ей, и комплимент вырывается прежде, чем я успеваю смолчать. Опыт научил меня, что Ния ужасно принимает комплименты. Или, по крайней мере, те, что исходят от меня. Обычно она отмахивается от них резким взмахом руки.

Сегодня, однако, она меня удивляет.

– Спасибо. – Она разглаживает перед платья. – Мама прислала мне это платье в прошлом году, но сегодня я впервые надела его.

– Посылка с Гаити, а? Так круто.

Ния улыбается.

– Это всегда приятный сюрприз. Я очень скучаю по дому.

Я почти уверена, что это первый раз, когда она делится со мной чем-то настолько личным. Черт возьми. Мы сближаемся?

Папа портит момент, заглядывая через мое плечо в гостиную, где мои сестры сидят на диване и болтают друг с другом по-французски.

– Au revoir, mes petites chéries^[20], – кричит он.

– Au revoir^[21], папочка!

– Не доставляйте своей сестре слишком много хлопот, – предупреждает он.

– Не будем, – обещает Рокси.

Папа целует меня в щеку и скрывается за дверью. Ния медлит, на ее лице мелькает отблеск паники.

– Никакой содовой, – напоминает она мне. – Если они захотят перекусить, на верхней полке шкафа есть рисовые лепешки. Мони́к их обожает, особенно если намазать их арахисовым маслом. О, и обязательно внимательно присматривай за ней. Ей нравится лазать по мебели.

– Все будет в порядке, – заверяю я ее. – Я позвоню, если что-нибудь понадобится. Идите и наслаждайтесь концертом.

– Спасибо, Кассандра. – Все остальные называют меня Кэсси или Кэсс, но за те восемь лет, что я ее знаю, Ния всегда звала меня только Кассандрой.

Я закрываю за ними дверь, запираю ее на ключ и танцую до гостиной, как участница игрового шоу, которую только что выбрали для выхода на сцену.

– Так, взрослые свалили! – кричу я. – Давайте веселиться!

Близняшки хихикают. Я плюхаюсь на диван между ними и обнимаю каждую девчушку.

– Итак, должна предупредить вас, – говорю я, – я пригласила друга потусоваться с нами сегодня вечером.

Рокси визжит.

– Как ее зовут? Откуда ты ее знаешь?

– Ну, во-первых, это он…

– Фу-у-у, – тянет Мо, скорчив гримасу.

– Как его зовут? Откуда ты его знаешь? – требует Рокси.

– Его зовут Аарон. Он вам понравится. Он очень забавный. Я сказала ему, что ему разрешается посмотреть с нами фильм.

– Я не хочу фильм. Хочу историю, – ноет Моник. – Про Кита и Маккенну!

– Мы можем сделать и то, и другое, – говорю я ей. – Сначала фильм, а перед сном сказку.

При напоминании об их любимой сказке на ночь я внезапно осознаю, что уже несколько дней ничего не слышала от Робба. На прошлой неделе я дала ему сюжетную линию для нашей книги «Кит и Маккенна», но он до сих пор не прислал никаких концепций оформления. Поскольку в типографии, которую я нашла, изготавливают книгу примерно дней семь, нам с Роббом нужно доработать иллюстрации к концу следующей недели, если я хочу, чтобы она была готова к вечеринке девочек.

Пока Рокси продолжает расспрашивать меня об Аароне, приходит еще одно сообщение от него, в котором он говорит, что будет здесь минут через сорок или около того. Когда я сказала ему, что поужинать вместе не получится, все закончилось тем, что он поехал в Чарльстон со своим братом, и сейчас они возвращаются.

Я: Девочки сегодня очень любопытны, так что жди прожарки, когда придешь.

Аарон: Ха! Я не волнуюсь. Дети меня любят.

Он не обманывает. Час спустя мы смотрим «Моану», и близняшки хохочут во все горло над тем, как Аарон, стоя перед телевизором, исполняет весь номер, который Скала^[22] поет в фильме. Он знает каждое слово, и, когда я потом требую объяснений, парень смущенно улыбается и говорит:

– У моей старшей сестры есть четырехлетняя дочь. Мы с ней много мультиков смотрим.

В середине фильма девочки заявляют, что им скучно, и они предпочли бы поиграть в какую-нибудь игру, поэтому Мо достает нелепую карточную настолку, которую Рокси лихо пытается объяснить. Игра включает в себя монстров и отрубленные части тел и требует сражений друг с другом в странных карточных битвах. Я не понимаю, что, черт возьми, происходит, но Аарон быстро подхватывает затею, и следующее, что я помню, это как он и Рокси соревнуются в жестокой битве монстров, изобилующей мрачными взглядами и очень нехорошими разговорами.

– О, тебе крышка, – предупреждает он мою сестру.

– Не-а. Это тебе крышка.

– Нет, тебе.

– Нет, ТЕБЕ! – Рокси показывает ему язык. Аарон в ответ дразнится своим.

Я пристально смотрю на него.

– Я встречаюсь с шестилеткой.

– Встречаешься, да? – Его глаза сверкают.

Улыбаясь, я выгибаю бровь.

– Ну да, разве это не свидание?

– Фу-у-у! – ноет Моник.

– У Кэсси есть парень! – выкрикивает Рокси.

Я закатываю глаза.

– Вы ТАКИЕ незрелые, девчонки, – надменно произношу я, и Аарон усмехается.

В конце концов я проверяю время и замечаю, что уже почти восемь тридцать, поэтому призываю ребят заканчивать игру. Рокси выигрывает, но я думаю, Аарон просто уступает ей, – еще одна галочка в колонке плюсов. А изменение места проведения нашего свидания без каких-либо возражений – еще одна. Он и правда хороший парень.

– Ты не против остаться здесь, пока я уложу их спать? – спрашиваю его.

Аарон уже тянется за пультом от телевизора.

– Да, все норм, – уверяет он меня. – Тут предсезонная игра. Надо посмотреть, как дела у Биллсов ^[23].

Я все время забываю, что он из Нью-Йорка. Не так уж далеко от Бостона, подсказывает тихий голос в моей голове.

Это весьма удобно. Если мы продолжим встречаться, конечно. Однако сейчас, когда мне так весело с ним, наши отношения все еще кажутся очень платоническими. Первоначальная искра, возникшая между нами, похоже, не разгорается. Я не испытываю желания поцеловать его, однако не уверена, связано ли отсутствие тепла и страсти с тем, что произошло, когда мы поцеловались в прошлый раз, или химии просто нет.

Я знаю, что способна испытывать такие эмоции. Это случилось прошлой ночью. Уверена, отчасти это было связано с выпитым нами алкоголем, но в основном все же с Тейтом.

Я укладываю девочек и зажигаю маленькую лампу на ночном столике между их кроватями. Когда я выключаю основной свет, лампа заливает комнату желтым светом и проецирует на стены светящихся русалок. Крутейшая вещь. Хотела бы я, чтобы в детстве у меня была такая же.

Я подтаскиваю выкрашенное в белый цвет кресло-качалку поближе к их кроватям. Оно – пережиток того времени, когда девочки были еще младенцами, и у меня внезапно возникает воспоминание о Ние, сидящей в этом кресле и укачивающей моих крошечных сестренок перед сном.

– Ладно, – весело говорю я. – Готовы узнать, что произойдет, когда старший брат Маккенны найдет Кита, прячущегося в гараже?

Не знаю… Внутри меня никогда раньше не было члена…

Я думал, что излечился от синдрома спонтанного стояка, как только мне исполнилось четырнадцать. Оказывается, у моего члена все еще есть собственное мнение. Только на этот раз я не выступаю перед классом с презентацией об отцах-основателях. Я у бара, поднимаюсь, чтобы поприветствовать Эвана, от чьего взгляда не ускользает то, что происходит внизу.

– У тебя что, стояк? – спрашивает он.

– Скажи погромче, а то не все тебя услышали, – бубню я.

К счастью, когда меня отвлекают, возбуждение проходит. До прихода Эвана я сидел один, и у меня было слишком много свободного времени, чтобы размышлять о произошедшем с Кэсси. С самого благотворительного вечера я вел себя так, словно в этом нет ничего особенного. Друзья постоянно мастурбируют перед окнами друг друга. Типа все нормально, дружище. Это ведь круто. Люди, находящиеся в платонических отношениях, всегда так поступают. Но так это не работает. Она не глупая, и я тоже. Мы определенно переступили черту. И каждый раз, когда я слышу ее хриплый голос в своей голове, шепчущий эти слова – внутри меня никогда раньше не было члена, – я становлюсь тверже гранита.

– Серьезно. Это для меня? – Эван, похоже, удивлен.

– Ага, щас. – Я толкаю бутылку пива, которую заказал для него, через всю кабинку. – Держи.

– Спасибо.

Сегодня воскресный вечер, и я потащил Эвана выпить, поскольку и Дэнни, и Люк бросили меня после работы. Сославшись на усталость после долгого дня на воде, проведенного с группой неудачливых, хотя и полных энтузиазма потенциальных моряков. Что касается меня, то мне отчаянно нужно отвлечься, поэтому я вытащил Эвана из постели Джен. По крайней мере, я предполагаю, что именно этим он и занимался, когда я позвонил.

Эван подносит пинту к губам.

– Ты все еще не ответил на вопрос. Рассказывай уже. Я хочу раскрыть это дело. Дело о таинственном стояке.

– У меня проблемы с сексом, – признаюсь я.

Его веселье растет.

– О, не могу дождаться подробностей. Придержи эту мысль.

Он машет одной из официанток, чьи бедра нарочито покачиваются, когда она неторопливо направляется к нам.

Ее зовут Николь, и я почти уверен, что Эван переспал с ней во время того, как Женевьева жила в Чарльстоне. Чувак пытался вылечить свое разбитое сердце, перетрахав весь Авалон-Бэй. Приударял за любой симпатичной цыпочкой, что попадалась ему на пути. К счастью, как и я, он в хороших отношениях с большинством своих «дамочек на одну ночь».

– Привет, мальчики, – щебечет Николь. И смотрит на меня.

– Ты выглядишь… раскрасневшейся, – усмехается Эван. – Можешь принести мне куриные крылышки? И самый острый соус, который у вас есть. – Он подмигивает ей. – Пожалуйста и спасибо.

– Сейчас все будет.

Как только она уходит, Эван делает еще один глоток своего пива.

– Ладно, в чем проблема?

– Мне кажется, у меня фетиш на девственниц, о котором я и понятия не имел.

Эван едва ли не давится своим пивом.

– Прости, что? – Он несколько раз кашляет.

– Ты же знаешь ту цыпочку Кэсси, которая была у вас пару недель назад? Ее бабушке раньше принадлежал «Маяк».

– Да… – Он качает головой, вздыхая. – Ты тупой ублюдок. Ты, чего, девственности ее лишил?

– Нет-нет. Ну, вообще, она и правда сделала мне что-то вроде предложения. Спросила, не заинтересован ли я в летнем романе. Но я сказал «нет».

Эван приподнимает бровь.

– С каких это пор ты отвергаешь подобные предложения?

– Мак меня образумила, – признаю я. – И когда я посмотрел на это под другим углом, то понял, что идея идиотская. Кэсси не произвела на меня впечатления девушки, которую устроил бы только секс. Я не хочу причинять ей боль.

– Беспокоишься, что она в тебя влюбится, да?

– Типа того. Ты помнишь, что случилось в старших классах с Линдси Герлах?

– Я почти уверен, что весь наш выпускной класс помнит, – сухо говорит Эван. – Что там ее друзья написали баллончиком на твоем шкафчике? Тупой мудак?

– Эгоистичный придурок, – поправляю я. – Меня называли и похуже.

Я тянусь за своим бокалом.

– Короче, мне не хотелось, чтобы Кэсси влюбилась. А теперь мы становимся хорошими друзьями, и, честно говоря, я вроде как усвоил урок, когда в последний раз мутил с подругой.

Мы с Аланой даже не разговаривали с тех пор, как она покончила с нашими отношениями. Какой-то неловкости между нами вроде как не возникло, но, вероятно, это потому, что в июле я почти не посещал вечеринок, и мы редко виделись. Я был слишком занят работой. И все же мысль о том, что я могу испортить свою дружбу с Кэсси, выводит меня из себя. Я не хочу ее терять. Мне будет не хватать общения с ней.

– Но… – добавляю я.

Эван усмехается.

– Всегда есть «но».

– Прошлой ночью у нас типа был момент…

– Конечно был. Что вы делали? Целовались?

– Не, секс по телефону. – Я опускаю детали, особенно элемент с окном. Ему не нужно всего этого знать. – Но да… в ту ночь эта тема с девственностью всплывала пару раз, и теперь я не могу перестать думать об этом.

– О чем? Как сорвешь ее вишенку?

– Да, – издаю я стон, а затем залпом выпиваю почти половину своего пива. Эту мысль так трудно сформулировать. То есть я же смотрел порно. И уверен, что в некоторых порнофильмах фигурировали девственницы, но сам жанр – порно с девственницами – не мой конек. Я предпочитаю опытных женщин. Мне нравятся те, которые знают, что делать с мужским телом.

И все же мысль о том, что я буду первым парнем Кэсси, приводит меня в неистовство. Интересно, стоит ли за этим некая антропологическая причина? Какой-то рецессивный инстинкт пещерного человека, первобытное побуждение, подкрепленное наукой. За исключением того, что этого желания никогда раньше во мне не было.

Мне приходит в голову другая возможность. Может быть, вовсе не тот факт, что она девственница, заставляет меня желать ее на таком глубоком уровне. Может, это потому, что она красивая и забавная и с ней так чертовски легко быть рядом.

Может, она… просто мне нравится.

Вот дерьмо.

– Но я знаю, что это не очень хорошая идея. Слишком много давления. Мне ведь оно не нужно, верно?

– Господи, нет. Быть у женщины первым – хуже всего. Ты в буквальном смысле станешь тем, кого она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Но какими будут последствия? В лучшем случае она вознесет тебя на пьедестал, потому что ты потряс ее мир. Но другой вероятный сценарий? Она будет нервничать, этим заставит нервничать и тебя, а потом ты испортишь ей впечатление, поскольку вам обоим станет не по себе. Либо так, либо ты кончишь слишком быстро из-за того, что она будет чертовски тугой… – Эван резко обрывает себя. – Кстати о быстроте.

Наша официантка возвращается с блюдом крылышек.

– Хочу ли я вообще знать, о чем вы тут болтаете? – вежливо спрашивает Николь.

Эван моргает.

– Нет.

Я невинно улыбаюсь.

– Ничего такого.

– Почему у меня чувство, будто вы замышляете что-то недоброе? – Ее прищуренные глаза переходят с меня на него.

– Кто, мы? Да мы же просто святые, – говорит Эван. – Ты и сама знаешь.

– Ага, конечно. – Фыркнув, она ставит перед ним куриные крылышки и уходит.

Эван, не теряя времени, придвигает тарелку поближе и берет крылышко, пропитанное соусом.

– Итак, теперь, когда мы выяснили, что у тебя есть склонность к лишению девушек девственности, – говорит он между укусами. – Что ты собираешься с этим делать?

– Ничего, – мрачно отвечаю я.

– Ничего? – эхом отзывается он. – Ну, это совсем не весело. – Эван вытирает подбородок салфеткой, затем выскальзывает из кабинки. – Сейчас вернусь. Надо отлить.

Его нет всего минуту, и тут возвращается Николь, проверить, как у нас дела. Она смотрит на пустое место Эвана.

– Где Хартли? Кинул тебя?

– Не, сейчас вернется.

– Жаль. Моя смена почти закончена. – Одна бровь приподнимается. – Я бы составила тебе компанию.

Хм. Это интересно. Мы с Николь почти не общались, но я замечал ее и не могу отрицать – мне всегда нравилось то, что я вижу. Высокая. Подтянутая. Пухлые губы и темные волосы до плеч.

– Думаю, можно перенести на следующий раз, – беспечно говорю я.

– Да? Как насчет пятницы?

– Ты приглашаешь меня на свидание, Ник?

– Что-то в этом роде. Я много лет за тобой наблюдаю. – Она поджимает свои полные, красные губы. – Может, пришло время нам узнать друг друга получше.

На моих губах расцветает слабая улыбка. Ага. В ее намерениях нет никаких сомнений. Она не приглашает меня на свидание – она хочет перепихнуться. И чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что это именно то, что мне нужно, чтобы прочистить голову. У меня не было секса с тех пор, как я встретил Кэсси.

Если я в ближайшее время не найду себе кого-то для разрядки, вся эта сдерживаемая сексуальная энергия взорвется и толкнет меня прямо в постель к рыжику.

Так что почему бы и нет? Секс без обязательств – верный способ помешать мне развратить Кэсси и разрушить нашу дружбу. Я не могу продолжать дрочить перед тем, как увидеться с ней. Это вообще нежизнеспособное решение, особенно на долгий срок. В конце концов, моему члену потребуется гораздо больше, чем моя уставшая рука.

– Я работаю до семи в пятницу, – говорю я ухмыляющейся брюнетке. – Почему бы тебе не зайти выпить где-нибудь около восьми? Я остановился в доме Джексонов. Присматриваю за ним летом.

– Правда? Я все время проезжаю мимо этого дома на отцовской лодке. Всегда хотела заглянуть внутрь.

– Это значит «да»?

– Да. – Она облизывает губы. – Звучит весело.

– Отлично. Тогда увидимся.

Эван возвращается, когда Николь как раз уходит, и не упускает из виду застенчивую улыбку, которую она бросает мне через плечо.

– Чувак, ну ты шустрый. – Он скользит обратно в кабинку. – Ник – классная девчонка.

– Да, однозначно. – Я краду куриное крылышко с его тарелки. – Она заедет в пятницу.

– Я понял, – кивает он. – Тебе нужно отвлечься.

Он реально меня понимает.

– Ага.

Несмотря на планы с Николь, когда я прихожу домой пару часов спустя, у меня в голове все еще крутится Кэсси. Я паркую свой джип на подъездной дорожке и вхожу в дом, чтобы провести свою обычную проверку безопасности. Все в порядке. А вот я по-прежнему на взводе. Чувствую беспокойство. Поэтому, быстро приняв душ, я спускаюсь вниз и беру пачку сигарет, которую припрятал на кухне, вместе с дешевой пластиковой зажигалкой.

Я выхожу на задний двор, где достаю сигарету и засовываю ее между губ. Сейчас девять тридцать, и, хотя солнце село не так давно, луна стоит высоко и ярко светит, отбрасывая серебряные блики на спокойную воду залива. Я бросаю взгляд в сторону дома Кэсси. Во внутреннем дворике горит свет, но я никого там не вижу. Подхожу к перилам, с которых открывается вид на причал внизу, и закуриваю. Глубоко вдыхаю. Позволяю никотину осесть в легких до тех пор, пока мне не покажется, что они вот-вот взорвутся, и только тогда выдыхаю, наблюдая, как густое облако дыма уплывает прочь и рассеивается.

Я люблю этот город, правда люблю. Но иногда он так чертовски угнетает. Особенно когда я смотрю на воду, когда взгляд останавливается на той полоске суши, что изгибается на самом краю залива. Ведь я знаю – за ней открытый океан, и каждая клеточка тела взывает ко мне, чтобы я отправился туда. Я хочу ориентироваться в океане по звездам. Хочу увидеть новые места, познакомиться с новыми людьми, испытать то, чего, я знаю, никогда не испытаю в Авалон-Бэй. Маленькие городки уютные и родные. Это успокаивающая пара рук, прижимающая тебя к себе и оберегающая от всех хлопот.

Но те же самые руки удерживают тебя на месте. Удерживают в клетке.

Сегодня я слишком погружен в себя. Мне следовало остаться с Эваном, уговорить его выпить еще по кружечке пива, сыграть пару партий в бильярд.

Я делаю еще одну затяжку. Снова выдыхаю, прислушиваясь к ночным звукам. Жужжат насекомые. Шелестят деревья. Мимо проезжает машина. С пристани, несколькими домами дальше, где, судя по звукам, проходит какой-то небольшой сабантуйчик, доносится смех. Затем я слышу двигатель машины, на этот раз неподалеку от дома Таннеров. Хлопает дверь. Я краем глаза замечаю какое-то движение и понимаю, что внутренний дворик, наконец-то, больше не пустует. Там стоит женщина с бокалом вина. Не похоже, что это бабушка Кэсси. У Лидии Таннер темные волосы. У этой женщины рыжие, на несколько оттенков темнее, чем у Кэсси.

Я морщу лоб. Это ее мать? Мне казалось, Кэсси сказала, что она приедет только в середине августа.

Задняя дверь со скрипом открывается, и на улицу выходит еще одна фигура. Листва скрывает ее от глаз, но я узнаю голос Кэсси.

– Привет, мам. Только вернулась с ужина с Джой. Просто хотела пожелать спокойной ночи.

Ладно, значит, это ее мать. Интересно, когда она приехала? Я торчал в яхт-клубе все выходные, поэтому не обращал особого внимания на то, что происходит по соседству. А еще старательно избегал Кэсси после совместной мастурбации у окна.

– Ты в этом наряде была на ужине? – спрашивает ее мать.

– Да. Что в нем плохого? – Тон Кэсси звучит странно. Вынужденно, будто она пытается сохранять нейтралитет, но не может полностью совладать с собой. – Мы пошли в пляжный бар «У Джо». Дресс-код там повседневный.

– Я думала, мы говорили о кроп-топах, Кэсс.

Я тушу сигарету в пепельнице, стоящей на перилах. Подслушивать их разговор кажется неправильным. Мне не хочется этого делать, но и удержаться тоже трудно, особенно ночью, когда на воде тишина, никаких лодок. Ни визжащих детей. Ни криков птиц, ни чаек. Только тихий писк комаров, изредка стрекот сверчка и очень четкие голоса Кэсси и ее матери, которая не унимается.

– Этот образ тебе не очень подходит, милая.

Мое тело напрягается. Ох, к черту это дерьмо. Кэсси во всем хорошо выглядит. И, насколько я помню, когда мы впервые поцеловались, на ней был кроп-топ. Я живо помню, как он обтягивал ее сиськи.

А теперь мне вспоминается, что она рассказывала о своей матери. Как она описывала эту женщину. Очень критичная. Эгоцентричная. Ноль сочувствия.

Пока все верно.

– Даже не знаю… Они мне вроде как нравятся. – Сейчас Кэсси говорит небрежно, но сам факт, что она отстаивает свой выбор в одежде, заставляет меня нахмуриться. Ей не нужно ни перед кем оправдываться.

– Я просто думаю, что подобные образы подойдут больше таким девушкам, как Джой или Пейтон. Девушкам с прессом, понимаешь? – Ее мама беззаботно смеется, как будто они делятся какой-то глупой шуткой. – У тебя должен быть очень плоский, подтянутый живот, чтобы носить такой топ.

Мои брови взлетают вверх.

Хрен тебе. Вот что должна бы сказать Кэсси. Я понимаю, нужно уважать старших, слушаться родителей и все такое. Но она это серьезно вообще?

– А, пресс переоценивают. – Я понятия не имею, как Кэсси удается сохранять самообладание. Каким-то образом ее голос остается спокойным и невозмутимым, хотя я подозреваю, что внутри нее все совсем иначе.

– Милая. Ты же знаешь, я хочу, чтобы ты всегда выглядела и чувствовала себя наилучшим образом. И дело не только в животе. С твоим размером груди? Тебе нужно тщательно подбирать свой гардероб. Я понимаю, в твоем возрасте хочется выглядеть сексуально, но при таком телосложении, как у тебя, большинство сексуальных нарядов, как правило, оказывают противоположный эффект. Можно выглядеть сексуально, а можно как девка.

Кэсси молчит.

– Большая грудь – это и проклятие, и благословение. Поверь мне, я знаю. – Женщина снова смеется, словно только что не запугала свою дочь до такой степени, что та замолчала. – Кажется, сейчас тебе она видится больше как проклятье.

Наконец, Кэсси издает неловкий смешок.

– Ну, я же не могу избавиться от нее, так что…

– Я избавилась. Нет никаких причин и тебе так не сделать. Мы можем поговорить с доктором Бауэрсом об уменьшении.

– Мне не хочется уменьшать грудь. Я уже говорила тебе об этом.

– Ты сказала, что испугалась анестезии, но…

– Дело не только в этом. Я просто не хочу этого.

– Кэсс…

– Я не собираюсь уменьшать грудь, – повторяет Кэсси. Впервые с тех пор, как она вышла на улицу, ее тон не терпит возражений.

Пауза. А потом ее мать, совершенно невозмутимая, произносит:

– Ты выглядишь усталой. Нам, вероятно, не следует говорить об этом, когда ты явно измотана. Давай обсудим эту тему в другой раз. Почему бы тебе не отправиться в постель?

– Ты права. Я очень устала. Постель – это замечательная идея.

– Спокойной ночи, милая. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

После этого разговора трудно поверить, что любовь между ними взаимна. Особенно со стороны матери Кэсси. Какой родитель будет так разговаривать со своим ребенком? Сверхкритична, сказала Кэсси? Скорее – адски жестока.

Я поражаюсь потоку гнева, что захлестывает меня изнутри. Остаюсь на крыльце и достаю еще одну сигарету, пальцы дрожат, когда я щелкаю зажигалкой. Наклоняюсь к пламени, сильно затягиваясь сигаретой. Темное, сердитое ощущение внутри только усиливается, образуя узел напряжения между лопатками.

Загорается свет. Желтое свечение со второго этажа дома Таннеров. Я поворачиваю голову в его сторону. Отсюда, снизу, мне не очень хорошо видно окно Кэсси, но я улавливаю размытое движение, а затем мимолетный проблеск ее лица. Она проводит двумя кулаками по глазам.

Черт. Она плачет.

Челюсть сжимается до боли. Я заставляю себя расслабить ее и делаю еще одну глубокую затяжку.

Нет.

К черту все.

Я тушу сигарету и направляюсь в дом по соседству.

Когда окно дребезжит в первый раз, я предполагаю, что это из-за ветра, хотя я только что была на улице, и ветра совсем не было. Тем не менее это наиболее логичное предположение, к которому можно прийти, когда слышишь, как дрожит рама твоего окна. Но потом это случается снова. И еще раз. Тут-то я и понимаю – это вовсе не дребезжание. Это постукивание.

Боже. Что бы это ни было – у меня нет сил.

Шмыгая носом, я вытираю мокрые глаза по пути к окну. Знаю, я слишком взрослая, чтобы плакать из-за завуалированных оскорблений матери, и все же делаю это. Наверное, этим вечером она просто застала меня врасплох.

Я подпрыгиваю, когда на стекло шлепается ладонь. Сердце бешено колотится, я быстро открываю окно и вижу лицо Тейта.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – шепотом кричу я.

Он буквально цепляется за решетку, как обезьяна. И либо мне это мерещится, либо тонкая перекрещивающаяся рама начинает прогибаться под его весом. Все в этой ситуации кажется крайне нестабильным.

Тейт тихо стонет.

– Могу я залезть внутрь или ты позволишь мне разбиться насмерть? Потому что я почти уверен, что эта штука может оторваться в любую секунду.

– Ты когда-нибудь слышал о двери? Точнее, входной двери? У нас есть такая внизу, и на ней есть такая маленькая штуковина под названием дверной звонок, в который ты звонишь, а потом кто-то открывает и…

– Сейчас не время для твоей болтовни, рыжик. Я вот-вот разобьюсь насмерть.

Хороший довод.

Вздохнув, я помогаю ему подняться, и мгновение спустя парень приземляется на мой пол. Встав, Тейт проводит обеими руками по взъерошенным светлым волосам, чтобы убрать их с лица. Затем разглаживает футболку, которая помялась, пока он лез наверх, и поправляет пояс серых спортивных штанов. Я замечаю его босые ноги и надеюсь, что он не поцарапал их, взбираясь по решетке.

– Отвечая на твой вопрос, – говорит он, явно измотанный, – я не воспользовался парадной дверью, поскольку боялся, что мне придется встретиться с твоей матушкой, а я сейчас не самый большой ее поклонник.

Я замираю.

– Почему ты так говоришь?

– Я вышел покурить на улицу, и тут ты вернулась домой, и…

– Ты куришь? – спрашиваю я. – Как так вышло, что я не знала… – Я останавливаю себя, ведь сейчас нужно сосредотачиваться не на этом. – Ты слышал нас?

Он кивает. О боже.

У меня снова начинает щипать в глазах. И теперь меня к тому же еще и тошнит, ведь самый горячий парень в мире услышал, как моя мать пренебрежительно отзывалась о моем теле, намекала, что я шлюха, и советовала мне сделать операцию по уменьшению груди.

Я быстро моргаю. В ужасе.

От Тейта не ускользает, как я поспешно вытираю под глазами подушечкой большого пальца.

– Нет, – умоляет он. – Пожалуйста, не плачь больше.

Больше?

Он видел, как я плакала?

Возможно, меня реально стошнит. Я делаю несколько вдохов, пытаясь сдержать тошноту. Колени подкашиваются, и я опускаюсь на край кровати, но из-за того, что на мне укороченный топ «девки», живот неизбежно скручивается колбаской. Обычно меня бы это не волновало – у всех так, когда они садятся, – но после бессердечной оценки мамы состояния моей фигуры я чувствую себя особенно неуверенной в себе.

Я снова вскакиваю.

– Слушай, – начинаю я, затем замолкаю. Я даже не знаю, что сказать. Делаю еще один глубокий вдох и выбираю честность. – Меня чуть не стошнило от осознания того, что ты все это слышал.

Его челюсть подергивается, будто он сжимает и разжимает зубы.

– Ты ведь понимаешь, что все это неправда, да? Просто чушь собачья. Я чуть не ворвался и не высказал ей все, что о ней думаю. Она всегда так с тобой разговаривает?

– Почти. Но она пытается замаскировать это под полезный совет, поэтому бо́льшая часть ее критики подпадает под определение «Я просто хочу, чтобы ты выглядела наилучшим образом». – Я пожимаю плечами. – За эти годы она много раз называла меня по-разному, но девкой? Это что-то новенькое. Очень устарелое слово, конечно, но думаю, девка – это обозначение шлюхи со времен ее молодости? И наверное, я предпочитаю девку шлюхе. Звучит забавнее. Дев-ка.

– Прекрати, Кэсс. Это не шутка.

Я выдавливаю из себя полуулыбку.

– Ну, все же довольно забавно.

Тейту не до смеха.

– Ты сказала ей, что тебе не нравится, когда она говорит такое дерьмо?

– Раньше говорила, – признаю я. – Когда была младше. Но ей все равно. Такие люди, как она, слышат только то, что хотят слышать. Как я уже тебе говорила, в конце концов я просто отказалась…

– Говорить о своих чувствах, – заканчивает он, затем неодобрительно качает головой. – Кэсс, нельзя не говорить людям о том, что они заставляют тебя чувствовать.

– Это не имеет значения, Тейт. Она никогда не признает, что сделала что-то не так, и никогда не извинится. Моя мать не такая, – грустно улыбаюсь я.

– Да это не ради извинений. А для себя. Потому что, когда не высвобождаешь эти темные эмоции, в конечном счете они просто остаются внутри. Ты позволяешь им пожирать тебя изнутри, а потом бежишь наверх в слезах, думая, будто ты недостойна или непривлекательна, или принимая всякие ложные идеи, которые она внедрила в твой разум, – когда на самом деле ты самая красивая девушка, которую я когда-либо, черт возьми, встречал.

Моя улыбка увядает.

– Ладно, ты сгущаешь краски, чтобы я почувствовала себя лучше. Я ценю это, но…

– Это правда. Черт, да просто посмотри на себя.

Он жестом указывает на меня, его серьезный взгляд с радостью окидывает наряд, который я выбрала для ужина на набережной. Юбка с запа`хом цвета жженого апельсина развевается вокруг моих колен. Обтягивающий черный топ демонстрирует лишенный пресса, но все еще приличный (по крайней мере, мне так казалось) живот. Я вышла из дома, полагая, будто выгляжу хорошо, но теперь все, что я слышу, – это голос матери в голове, говорящий о девушках с идеальным прессом и о том, что большие сиськи всегда будут выглядеть плохо. И никогда – сексуально.

– Ты идеальна, Кэсси.

– Теперь ты просто несешь чушь.

Я начинаю отворачиваться.

– Нет. – Он хватает меня за руку, притягивая ближе. – Ты ведь не знала, что я подслушивал? Что ж, я мог бы просто уйти домой, и ты бы ничего не узнала. Мне не нужно было взбираться по стене и вламываться в твое окно только для того, чтобы сказать тебе, как сексуально ты выглядишь. Зачем бы мне это делать или говорить, если я не имел этого в виду?

Еще один хороший довод. Но… я все еще думаю, что он несет чушь.

Тейт замечает мой скептицизм и усмехается.

– Ты серьезно не видишь, что делаешь со мной?

Вопреки себе, я смотрю на его пах. И да, кажется, под его спортивными штанами действительно виднеется некая… припухлость.

Однако свидетельство его возбуждения лишь вызывает у меня приступ разочарования.

– Какого черта! – взрываюсь я.

На его лбу образуются морщинки замешательства.

– Что?

– В смысле, что? Ты просто король противоречивых сигналов, Тейт! Понимаешь? – Я отступаю от него, во мне нарастает раздражение. – Нельзя так делать, ясно? Это, мать твою, сбивает с толку. И это чертовски бесцеремонно. Ну вот, ты слышишь, как, черт тебя подери, я часто ругаюсь, потому что ты меня дьявольски раздражаешь?!

Он делает шаг вперед.

– Кэсс…

– Нет. – Я вскидываю руку, чтобы остановить его от приближения. – Ты сбиваешь с толку. И ты бесчувственный! Сначала целуешь меня, а потом говоришь, что хочешь быть просто другом. Супер. Мы становимся друзьями, и внезапно ты предлагаешь быть моим вторым пилотом, и я чувствую, что все движется в платоническом направлении, а потом – бац! – и ты дрочишь у меня на глазах! Серьезно, Тейт. Что я, по-твоему, должна думать?

– Знаю. – Он издает столь же разочарованный стон. Проводит обеими руками по волосам, еще больше растрепывая их. – Мне жаль.

– Да уж, тебе должно быть жаль! Я просто не понимаю. Если я тебя привлекаю, как ты настаиваешь, то почему ты просто не согласился стать моим летним увлечением, когда я попросила, вместо того чтобы пичкать меня кучей оправданий и банальностей?

Выражение его лица становится измученным.

– Я честно считал, что на тот момент это была лучшая идея. Боялся, что могу причинить тебе боль, если мы замутим. Что ты, возможно, хочешь чего-то большего. А у меня не самый лучший послужной список в отношениях. Я вроде как парень, с которым можно просто перепихнуться.

– А я и хотела просто перепихнуться! Я буквально обратилась к парню, с которым можно перепихнуться, за перепихом! – Я понимаю, что практически кричу на него, и заставляю себя понизить голос.

– Я знаю, но ты сама сказала, что у тебя не так много опыта в этом деле. Ты даже сексом никогда не занималась. Я чувствовал, будто собираюсь воспользоваться твоей неопытностью.

Я так ужасно смущена, что все лицо полыхает. Жаль, у меня нет стакана холодной воды, чтобы плеснуть себе на щеки.

– Моя девственность так сильно тебя пугает?

Тейт колеблется.

– Ну, не то чтобы пугает. Скорее… давит, понимаешь? Стать твоим первым – это сильное давление, нужно, чтобы все было идеально. Чтобы этот секс получился самым лучшим для тебя. Хотя, я думаю, ты бы и не узнала, был ли он лучшим, поскольку никогда не занималась им раньше, но ты же понимаешь, что я имею в виду.

Убейте меня.

Прошу, прямо сейчас.

На этот раз я почти падаю на край кровати. Мне даже все равно, что там с моим животом. Я закрываю лицо руками и издаю стон.

– Пожалуйста, уходи, Тейт. С меня хватит унижений на одну ночь.

– Кэсси. – Я чувствую, как матрас прогибается под его весом. – Ну же, посмотри на меня.

– Нет, – бормочу я в свои ладони.

– Посмотри на меня.

– Нет.

– Разве ты не хочешь узнать, какой в этой ситуации лучик надежды?

– Его нет. Наконец-то мы нашли ситуацию без намека на лучик, надежды или еще чего. Все черным-черно. Остались только большие черные грозовые тучи.

Я вздрагиваю, когда чувствую его большой палец на своей челюсти. Он осторожно высвобождает мое лицо из ладоней и берет меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

– Позволь мне сказать, что тут является лучиком, – говорит он. Грубовато и искренне.

– Не могу дождаться, когда услышу, – ворчу я. И, хотя он пытается установить зрительный контакт со мной, я продолжаю смотреть вниз. Сфокусировавшись на ногте своего большого пальца.

– Лучик надежды в том, что если бы я не услышал, как твоя мать назвала тебя девкой и… Эй, ты права, это забавно произносить. Девка.

Я слабо смеюсь и случайно встречаюсь с его мерцающими глазами.

– Если бы она не вывалила на тебя все это дерьмо, я бы сейчас не сидел здесь и не рассказывал тебе, какая ты красивая.

Вопреки моему желанию, пульс учащается. Ведь когда я слышу эти слова, произнесенные его глубоким, серьезным голосом, со мной что-то происходит. Внутри все переворачивается. Прошлой ночью Аарон назвал меня красивой, но это не вызвало такой реакции. И не заставило мое сердце трепетать, а руки трястись так сильно, что мне пришлось положить их на колени, лишь бы они не дрожали.

– И если бы она не вывалила на тебя все это дерьмо, я бы не сказал: Кэсси Соул, я хотел бы стать твоим летним увлечением.

У меня отвисает челюсть.

– Что? О нет. Ни за что. Мне не нужна интрижка из жалости.

Я убираю его пальцы со своего подбородка. Тейт хватает мою руку и подносит ее к своему паху. Я резко втягиваю воздух, почувствовав под своей ладонью безошибочно узнаваемую эрекцию.

– Никакой жалости, – говорит он. – Ни малейшего намека на нее. Серьезно. Почувствуй, каким твердым ты меня делаешь. Я хочу тебя так сильно, что мне даже больно.

– А как насчет моего статуса девственницы? – бросаю вызов ему.

Он заметно сглатывает.

– Ну, я не буду врать. Эта часть немного пугает. Давление…

– Прекрати, – приказываю я со сдавленным смехом. – Никакого давления нет. Я обещаю.

Тейт, похоже, не убежден.

– Серьезно. Я не жду лепестков роз и признаний в любви. И я, конечно, не ожидаю никаких обязательств. Все, чего мне хочется, – это повеселиться. И набраться кое-какого опыта, – признаюсь я, внезапно почувствовав себя немного застенчивой. – Я возвращаюсь в колледж после Дня труда. Конечно, мне ясно, что эта интрижка не приведет к отношениям, и с этим все окей. А еще я не настолько наивна, чтобы думать, будто первый раз или даже первые пару раз будут идеальными, волшебными моментами сексуального наслаждения. Но… – я пожимаю плечами, – основываясь на наших предыдущих встречах, я подозреваю, что нам будет хорошо вместе.

Я смотрю на него. Бросаю ему вызов – ну же, возрази мне. Но он не возражает.

– Так что, где же оно, это давление?

Только закончив свою речь, я замечаю, что моя рука все еще на его члене.

Супер.

Заметив, куда устремился мой взгляд, Тейт сверкает игривыми ямочками на щеках.

– Ладно. Это неловко.

– Никакой неловкости нет. – Прежде чем успеваю остановить себя, я провожу ладонью по его ширинке в легкой, как перышко, ласке.

– Остановись. Я просто хотел показать тебе, насколько я в деле. – С твердым взглядом он убирает мою руку от своей промежности. – Но я пришел сюда не ради себя. А ради тебя.

Мой пульс учащается.

– Ради меня, – эхом отзываюсь я.

– Ммм-хмм. – Его голубые глаза становятся серьезными. – Но если мы сделаем это, то не будем торопиться. Это значит… – Он приподнимает бровь. – Никакого секса. По крайней мере, сегодня.

– Ох, – говорю я с притворным отвращением. – Тогда почему ты вообще здесь? Боже.

Он издает смешок.

– Медленно, – повторяет он. – Договорились?

– Медленно, – соглашаюсь я, кивая в знак уверенности. Выжидающе смотрю на него. – Так что же тогда произойдет сегодня?

– Сегодня… я хочу, чтобы тебе было хорошо. – Он облизывает губы, и я инстинктивно облизываю свои. – Я хочу, чтобы ты почувствовала себя красивой.

Наши головы сближаются, словно притягиваемые друг к другу магнитным полем. Потом он целует меня. Поцелуй мягкий, нежнейший и чуть-чуть дразнящий. Я издаю страдальческий звук и углубляю поцелуй, обхватывая Тейта сзади за шею, чтобы прижать к себе. Когда наши языки встречаются в дразнящем движении, настает его очередь издавать звук, хриплый стон, который вырывается из глубины его груди и вибрирует на моих губах. Я понимаю, что именно таким и должен быть страстный поцелуй. Без всяких там слюнявых языков. Без громких стонов и цепких рук. Химия. Это все, что нужно.

Несмотря на его невнятное возражение, моя рука снова ищет его эрекцию.

– Знаешь, что заставляет меня чувствовать себя красивой? – говорю я ему. – Это. Знание, что я делаю это с тобой. Знание, что ты настолько возбужден, что даже не можешь трезво мыслить.

– Миссия выполнена, – криво усмехается он, затем стонет, когда мои пальцы проникают под пояс его спортивных штанов.

На нем нет трусов, и я нахожу его твердым и готовым. Мгновение я глажу член, наслаждаясь тем, как приоткрываются губы Тейта, как он немного учащенно дышит. Затем я опускаюсь перед ним на колени. Провожу пальцами по его мощной длине.

– Я хочу, чтобы ты сказал мне, как хорошо тебе со мной.

Его глаза затуманены. Чистой похотью.

– То есть ты не чувствуешь этого? – Он толкается в мою руку.

Мой большой палец находит капельку влаги на кончике его члена и скользит по ней, а после мои пальцы снова обхватывают его. Он становится еще тверже, выражение лица Тейта разгорается еще жарче, я вижу вспышку удовольствия, граничащую с болью. Он сказал, что хочет меня так сильно, что это причиняет боль. Кажется, он не шутил.

Тейт продолжает смотреть на меня сверху вниз, будто я самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. Это творит чудеса с моим эго. Тает тот ужасный комок неполноценности, который раньше безвылазно торчал у меня в горле.

Когда я подношу свои губы к кончику члена и запечатлеваю на нем нежный поцелуй, все тело Тейта вздрагивает.

– Дразнишься, – рычит он.

Улыбаясь, я запечатлеваю на нем еще один поцелуй, затем провожу языком по головке. Снова дразнюсь. Его выдохи становятся тяжелее. Веки тоже отяжелели. Я смотрю на него снизу вверх, наслаждаясь видом его лица, напряженного от желания. Тейт выглядит так, словно ему трудно выполнять даже самую элементарную задачу, например дышать.

Встретившись с ним взглядом, я полностью беру член в рот.

– Господи, – выпаливает он, и я испытываю трепет, зная, что несу ответственность за отчаянный стон, слетающий с его губ.

Звук безумно сексуальный, и я продолжаю делать все, что в моих силах, дабы услышать его снова, дабы продолжать срывать эти стоны с его губ. Я глубоко заглатываю член, используя руку и язык, чтобы свести его с ума.

– Так приятно, – бормочет Тейт. И внезапно пытается отстраниться от моего голодного рта. – Но я пришел сюда не за этим.

Я отпускаю его.

– Ну, это все, что ты получишь, так что хватит тут жаловаться на минет, Гейт.

Тейт содрогается от смеха.

– Я же говорил тебе, никаких «Гейтов». – Он замолкает, когда я снова беру член в рот. – Черт возьми. – Из его горла вырывается мучительный стон. – Мне это нравится, правда нравится. Я, ах… – Еще один стон. – Я не хочу, чтобы ты когда-либо останавливалась, но… Ах, мать твою, как хорошо. – Он толкается глубже. – Но я хочу, чтобы мы кончили вместе.

Мои соски напрягаются от этого непристойного предложения.

– Я здесь. Как и ты. Я хочу, чтобы ты была на мне. – Теперь он, по сути, трахает мой рот, его бедра двигаются в беспокойном, нетерпеливом ритме, а длинные пальцы запутываются в моих волосах. – Хочу трогать тебя, видеть твое лицо и слышать звук, который ты издаешь, когда уже на грани.

– Какой звук? – Я отстраняюсь, тяжело дыша.

– Не могу описать. Горячий. Пожалуйста, – умоляет он.

Я даю ему то, чего он хочет. Черт, то, чего мы оба хотим. Ведь как бы ни было забавно дразнить его, все мое тело просто кричит об освобождении. Я забираюсь на кровать, и мы падаем обратно на матрас, его рот мгновенно накрывает мой в жадном поцелуе. Его рука шарит, забираясь мне под юбку. Тейт отодвигает в сторону мои трусики. Я мокрая и готовая, и он использует эту влагу, гладит мой клитор, проводит пальцем вверх и вниз.

– Возьми мой член в руку, – шепчет он.

– Подожди, у меня есть идея, – говорю я.

Тейт недовольно ворчит, когда я переворачиваюсь, но далеко я уходить не собираюсь. Просто тянусь за лосьоном для рук, который ранее оставила на прикроватной тумбочке. Я брызгаю немного на ладонь и возвращаюсь в ту же позицию. Первое плавное, влажное скольжение моей ладони по его члену заставляет его глаза остекленеть.

– Ах. Продолжай.

Я ухмыляюсь.

– Хорошо?

– Безумно хорошо. Не останавливайся. – Его бедра начинают покачиваться, он толкается в мою руку.

Тейт приподнимается на локте и приподнимает мою рубашку, поспешно расстегивая застежку спереди. Затем его рот обхватывает один сосок, в то время как пальцы возвращаются к моей вагине, потирая, дразня, поглаживая клитор, подводя меня все ближе и ближе к пику блаженства.

Когда он вводит в меня один палец, испуганно чертыхается, согревая воздух между нашими ртами.

– Это самая тугая киска, которую я когда-либо, черт подери, чувствовал. – Он практически стонет, произнося эти слова.

Мое дыхание становится затрудненным, когда я напрягаюсь от его умелых прикосновений.

– Я уже близко. А ты?

– Я был близок еще до того, как ты сняла с меня штаны. – Он отрывает рот от моей груди, чтобы улыбнуться мне. – Просто скажи, когда.

– Поцелуй меня, – умоляю я.

Он целует, и в тот момент, когда наши языки сплетаются, оргазм прорывается наружу. Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальца, Тейт стонет и изливается мне в руку. Мы оба тяжело дышим, двигаем бедрами, теряясь в нашем взаимном блаженстве.

Когда мои веки, наконец, открываются, Тейт наблюдает за мной. Довольный.

– Ты издала этот звук. – Он счастливо вздыхает. – Мой любимый звук.

Наши лбы соприкасаются, слегка влажные от пота.

– Это было офигенно, – бормочу я, тоже удовлетворенно вздыхая. Затем пытаюсь прижаться поближе и понимаю, что диапазон моих движений ограничен, поскольку топ весь спутался где-то в районе ключиц. Хихикнув, я пытаюсь высвободиться. – Я застряла.

– Проклятье, рыжик. Так хотела меня, что забыла раздеться? – Тейт, посмеиваясь, наклоняется и касается своими губами моих. – Ты такая девка.

На этот раз меня пробирает настоящий смех.

– Заткнись, Гейт.

Я хочу, чтобы моя мама вернулась в Бостон. Нет, еще лучше – свалила на юг. Я хочу, чтобы она проехала весь путь до Флориды, добралась до мыса Канаверал, села на ракетный корабль, вылетела в открытый космос и начала новую жизнь где-нибудь на далекой планете.

Ох. Ладно. Может, я излишне драматизирую.

Хотя нет. Знаете что? Я проявляю вполне разумную долю драматизма.

С тех пор как мама приехала сюда, она стала совершенно невыносимой. И, может быть, если бы она плохо вела себя только по отношению ко мне, мне было бы легче игнорировать ее. Но она была абсолютной стервой с бабушкой, и это меня бесит. Такое поведение непростительно, и бабуля подобного не заслуживает. Кроме того, довольно противно наблюдать, как женщина за сорок ведет себя как избалованная девчонка, что и делает мама, когда я вхожу на кухню, чтобы позавтракать.

– Мама! – рявкает она. – Ты должна произнести речь. Я этого так не оставлю.

– Это больше не наше заведение, Виктория. Новый владелец должен произносить речь.

– Новый владелец – девчонка, – парирует мама, задирая нос. – И она сделала предложение. Она попросила тебя это сделать.

– И я отказалась.

– Мама.

– Виктория. – Бабушка выглядит все более раздраженной. – Я уже отклонила это предложение. Тема закрыта.

– Это выставляет нашу семью в плохом свете. – Мама, как обычно, отказывается отступать. – Таннеры построили «Маяк», и именно Таннер должен выступать на повторном открытии. Попрощайся как следует. Если мы ничего не скажем, это будет выглядеть так, будто мы просто передаем дело другим.

– Мы продали отель, дорогая. – Бабуля бросает на нее многозначительный взгляд. – В первую очередь потому, что ни ты, ни твои братья и сестра не пожелали взять на себя ответственность за его ремонт. Поэтому, пожалуйста, просто позволь новой владелице пожинать плоды своих усилий и наслаждаться моментом. Я не имею никакого отношения к повторному открытию, и мне было бы неудобно ставить себе это в заслугу.

Я прячу улыбку. Так держать, бабуля.

– Доброе утро, солнышко. – Бабушка замечает меня в дверях. – Этим утром Аделаида заехала в городскую пекарню и купила свежие круассаны и пирожные.

– О, мило. – Я чувствую на себе мамин взгляд, когда подхожу к столешнице, чтобы оценить вкусности, которые принесла наша экономка.

– Бери только одну, – предупреждает мама. – У нас сегодня примерка платья. Ты же не хочешь раздуться, как шар, из-за этих сладостей.

Я борюсь с желанием закатить глаза.

– Изо всех сил постараюсь не съесть целиком весь поднос.

Бабушка посмеивается.

– Ты проспала, – говорит мама.

Я не упускаю из виду ее укоризненный взгляд. Класс. Теперь и моя привычка спать стала проблемой. В ее глазах я вообще ничего не могу сделать правильно. Ну, если только мы не на публике. Тогда я внезапно становлюсь самой замечательной, образованной, заботливой дочерью в мире. Именно этот образ маме нужно проецировать. Что мы лучшие друзья. Что все мои достижения, какими бы незначительными они ни были на данный момент моей жизни, являются ее заслугой.

– Я засиделась допоздна. – Опускаю голову и надеюсь, что они не заметят моего румянца, то есть проклятия рыжих.

Прошлой ночью Тейт опять прокрался в мою спальню. Мы снова были вместе, и это было лучше, чем в первый раз.

А потом был второй раз.

И третий, четвертый, пятый…

На этой неделе я видела его каждый вечер.

Однако прошлая ночь была самой крутой. Он занимался мною почти час, его рот был ненасытен, одна рука тискала мою грудь, в то время как другая просунула в меня два пальца. Я прикусила губу, чтобы приглушить свою громкость. Тейт очень хорош в том, что делает.

По правде говоря, его опыт иногда ошеломляет. Ему так комфортно не только со своим собственным телом, но и с моим. Прикасаясь ко мне, он не колеблется, я ощущаю лишь уверенные руки мужчины, который знает, что делает.

Однако единственное, что он отказывается делать, – это заниматься со мной чертовым сексом.

И кому от этого горько?

Ладно, хорошо. На самом деле мне не горько. Я просто нетерпелива. Тейт продолжает напоминать мне, что мы не торопимся, но часть меня задается вопросом, не слишком ли он все еще боится стать моим первым парнем. Не только из-за предполагаемого давления, но и из-за того, что это может означать для нас. Пейтон согласилась с этим подозрением, когда мы с ней переписывались. Она сказала, что мужчины в ужасе оттого, что после секса женщины сразу же начнут ожидать кольца с обещаниями и надписью «Я люблю тебя». Я сказала Тейту, что не жду отношений, но у меня такое чувство, будто он этому не верит.

– Да. Похоже, ты действительно засиделась допоздна. – Голос бабушки прерывает мои мысли. – Я слышала, как ты разговаривала далеко за полночь. У тебя в гостях был друг? – подсказывает она, выглядя так, словно борется с улыбкой.

Дерьмо. Я думала, мы ведем себя тихо, но, очевидно, это не так.

– Нет, никого не было, – вру я.

И бабушка никак не могла видеть его прошлой ночью, ведь Тейт все еще настаивает на том, чтобы проникать в комнату через окно, оправдывая это тем, что он якобы не хочет столкнуться с моей семьей. Думаю, ему просто нравится скрывать наши отношения. Это вызывает особый трепет. Чем больше времени я провожу с ним, тем больше узнаю, как сильно он любит раскрывать свою игривую натуру.

– Я просто смотрела фильм, – добавляю я. – Даже не думала, что было громко. Извини, если тебя это разбудило.

Бабулины глаза сверкают. Все ясно – она знает, что я лгу.

– Что ж, видимо, я ошиблась. Тогда тебе, пожалуй, следует быть слегка потише, дорогая.

Мама, конечно, верит моей лжи.

– Конечно у нее никого не было в гостях, мама. Так поздно ночью?

По мнению мамы, у меня ни за что не могло быть парня в гостях. Что иронично, поскольку я вроде как выгляжу как уличная девка, так что, по ее же логике, за дверью моей спальни должна бы выстроиться очередь.

Я беру тарелку и круассан, затем тянусь за маслом. Ожидаю от мамы замечания о том, что нужно быть с ним полегче, но она молчит. Занята проверкой своего телефона.

Присоединяюсь к ним за столом, и мой собственный телефон оживает, как только я сажусь. Вглядываюсь в него, во мне танцует предвкушение, когда я замечаю строку темы электронного письма.

– Ура! Мне прислали цифровое подтверждение! – говорю я бабушке.

Мама поднимает глаза и спрашивает:

– Какое подтверждение?

И в этот момент я вспоминаю, что не рассказала ей о своем погружении в мир авторства детских книг. И вообще-то даже не планировала.

Но теперь уже слишком поздно.

– О, ничего особенного, – говорю я, преуменьшая важность проекта. – Я сделала небольшую иллюстрированную книжку для Роксаны и Моник. Ну, знаешь, на их день рождения. – Я пожимаю плечами. – Милый жест. Я написала рассказ и попросила Робба сделать иллюстрации…

Дерьмо.

Что, черт возьми, со мной не так? Два из двух, тупица.

– Робб? – Мама явно недовольна. – Робб Шеффилд?

– Да. – Я отрываю кусочек от круассана и отправляю его в рот. Может быть, если я буду жевать, она перестанет меня расспрашивать.

– Я и не знала, что вы двое поддерживаете связь.

– О, да. Иногда.

– Иногда, – вторит она.

– Угу. – Я жую очень медленно. – Мы время от времени обмениваемся сообщениями в социальных сетях, просто узнаем, как дела.

Она берет свою кофейную чашку, ее губы поджимаются.

– Ты знаешь, что я чувствую по этому поводу, Кэсси.

Что ж, чертовски плохо. Ты не можешь подарить мне сводного брата на пять лет, а потом ожидать, что я никогда больше с ним не заговорю только потому, что ты снова развелась.

Но этого я вслух не говорю.

Хотя, честно говоря, мне искренне нравился мужчина, за которого мама повторно вышла замуж. Стюарт Шеффилд. Неприлично богатый, конечно. Еще бы, с таким-то именем. Стю был серьезнее моего отца и строже, но все же оставался добрым. Жаль, что он повелся на мамину игру в стиле «Мисс Конгениальность», но я его за это не виню. Она очень искусна в очаровании людей. И поскольку мир вращается только вокруг нее, в тот момент, когда она решила, будто Стю и Робба не существует, ожидалось, что я последую ее примеру.

– Ничего такого, – повторяю я. – Не то чтобы мы с Роббом вместе отдыхали в Хэмптоне. Я просто попросила его сделать для меня пару иллюстраций.

– И что же, ты теперь пишешь детские книжки? – В ее голосе слышится раздражение. – На это пойдет мой большой, шикарный чек за обучение в колледже?

– Это просто подарок на день рождения. Близняшкам нравятся сказки на ночь, которые я сочиняю для них. Папа предложил мне сделать книгу из одной такой сказки.

– Конечно, предложил.

Я стискиваю зубы, затем заставляю себя ослабить напряжение в челюсти. Но оно тут же возвращается, едва мама хладнокровно спрашивает:

– И что же медсестричка твоего отца планирует на этот праздник?

– Виктория, – осаждает ее бабушка.

– Что?

Она приподнимает бровь.

– Я думала, что привила тебе лучшие манеры.

– Серьезно, мама? Ты на стороне трофейной женушки Клейтона?

Я подавляю смешок, потому что Ния больше остальных не похожа на трофейную жену. Ния не заботится ни об имидже, ни о деньгах, ни об одежде, ни о статусе. В ней есть все, чего нет в моей матери.

– Днем у близняшек будет вечеринка, – говорю я, игнорируя колкость в адрес Нии. – Там будут все их друзья. А потом мы ужинаем, впятером. – Затем, поскольку я предвижу язвительный комментарий по поводу того, что ее не пригласили на знаменательный двадцать первый день рождения ее собственной дочери, добавляю: – Мы с тобой все равно поедем в Чарльстон на этих выходных, да? Проведем там все воскресенье? Я так взволнована.

Упоминание о ней любимой возымело желаемый эффект. Мама тепло улыбается.

– Я тоже с нетерпением этого жду. – Она встает со стула. – Что ж. У нас примерка через час, и я бы хотела приехать немного пораньше. Ты будешь готова после завтрака?

– Ага.

– Ладно, отлично. Мне нужно позвонить перед уходом. – Она неторопливо выходит из кухни.

Я не знаю почему, но у меня такое чувство, что она собирается позвонить моему бывшему отчиму, чтобы пожаловаться на наше с Роббом общение.

И, кстати об этом… Я быстро нажимаю на электронное письмо и открываю вложение.

– Дай мне тоже посмотреть, – настаивает бабушка, поэтому я придвигаю свой стул поближе к ее, и мы вместе восхищаемся конечным продуктом. – О, Кэсси, ты проделала потрясающую работу.

– Это была командная работа.

Я не скромничаю – так оно и было на самом деле. Я написала эту историю. Робб сделал иллюстрации. А Пейтон, работающая в фирме графического дизайна в Бостоне, собрала макет, который я ей отправила.

Я увеличиваю изображение на экране двумя пальцами. Творческая интерпретация Кита-дракона замечательна. Каким-то образом Робб нашел идеальный баланс между пугающим и милым. Он воплотил Кита в жизнь.

– Робб такой талантливый, – поражаюсь я. – Они выглядят как настоящие, скажи?

– Они и есть настоящие. Ты создала их, дорогая.

– Знаю, но теперь я реально могу их видеть. Это так круто.

Я чувствую себя вдохновленной.

– Вот она, эта улыбка. – Бабушка наклоняется и заправляет прядь волос мне за ухо. – Кассандра… – Ее голос смягчается. – Я знаю, с твоей матерью… трудно. Мягко говоря. Но надеюсь, ты не принимаешь некоторые вещи, которые она говорит, слишком близко к сердцу. И мне хочется, чтобы ты знала, – я горжусь тобой. Я горжусь женщиной, которой ты становишься, и думаю, что ты просто замечательная.

Смаргиваю слезы. Я этого не знала, но именно это мне и нужно было услышать этим утром.

– Это было невероятно! – восклицает Райли.

Пацан помогает мне завязать леску, лицо – красное от волнения. Мы только вернулись с двуручного плавания на тренировочной лодке. Сегодня было ветренее, чем ожидалось, и нам удалось словить бо́льшую скорость. Но также нас раз за разом уносило ближе к заливу, что не очень круто, однако нужно быть готовым к такого рода ситуациям, когда участвуешь в соревновательных гонках. Вот почему я так сильно люблю этот спорт. Всегда гарантирована безумная поездочка.

– Офигеть, как быстро мы плыли, – выпаливает парень.

– Ага, круто, – соглашаюсь я, запрыгивая на пирс.

– Когда мы сможем взять «Оптимиста»?

Я издаю смешок.

– Попридержи коней, пацан. Не раньше, чем у тебя за плечами будет еще несколько уроков.

Лодкой, которой мы пользовались сегодня, гораздо проще управлять. Она устойчива и практически непотопляема, в то время как «Оптимист» легко переворачивается.

– «Оптимистом» трудно управлять, – напоминаю я ему.

Райли быстро протестует.

– Я справлюсь.

Мгновение я изучаю его. Он с надеждой оглядывается, заправляя свои светлые волосы до плеч, как у серфингиста, за ухо.

Я качаю головой.

– Нет. Не справишься. Еще нет. Но скоро.

– Я расскажу Эвану, – угрожает он со злобной ухмылкой. – Разревусь, как девчонка, и скажу, как же мне грустно, что лучший друг моего Большого брата лишает меня мечты участвовать в гонках на «Оптимисте».

Я отвечаю громким фырканьем. У парня есть яйца, надо отдать ему должное. Райли – результат самоанализа и реформации, в которые недавно решил окунуться Эван. Другими словами, Эвану нужно было доказать Женевьеве, что он готов перестать быть пьющим, драчливым ослом и повзрослеть, черт возьми. Одним из способов было участие в местной программе «Большой брат». Ему чертовски повезло с Райли, он отличный парень.

– Ладно, – говорю я ему. – На следующем уроке попрактикуемся в расположении под разными углами, научим тебя парочке гоночных тактик. Существуют различные стратегии, которые ты сможешь использовать при огибании отметок. И в следующую гонку, в которой будешь участвовать, Эвана в партнеры не бери. Он в этом просто отстой.

Райли ухает.

– Да неужто.

– Если станешь участвовать в двуручном заплыве и тебе нужен будет партнер, позвони мне. Я серьезно – брось «отстоя» и будь с героем. – Я подмигиваю ему.

Я не предлагаю свои услуги вот так просто кому попало, но мне нравится Райли. Нравится его энтузиазм. Многие из детей, что берут уроки плавания на лодке, просто хотят быстро передвигаться по воде. Они не хотят слишком глубоко задумываться о тонкостях парусного спорта. Но Райли другой. Он жаждет знаний.

Я хлопаю его по спине. Моя любимая часть этой работы – общение с детьми, подростками. Взрослые тоже веселые, но их глаза светятся по-другому.

– Увидимся на следующей неделе.

– Круто. До скорого, Тейт.

Он убегает, а я возвращаюсь в том направлении, откуда мы пришли, чтобы еще раз проверить, надежно ли пришвартована лодка, так как ветер все еще сильный. Иногда работать на чужих лодках – отстой: я всегда боюсь что-нибудь испортить и оказаться за это на крючке.

В помещении для сотрудников яхт-клуба я снимаю свою промокшую униформу и переодеваюсь в уличную одежду. Несколько минут спустя пересекаю парковку и направляюсь к своему джипу, на ходу проверяя телефон. Я нахожу пару сообщений от близнецов. И еще одно от Кэсси.

Кэсси: Ты, я, кровать, усыпанная лепестками роз, и моя девственность на серебряном блюде?

Я разражаюсь смехом. Боже, эта девчонка… С той ночи, как мы договорились об интрижке, она настойчиво пыталась заставить меня трахнуть ее.

Я: Нет.

Она отвечает мгновенно.

Кэсси: Ты злой.

Я: Просто не тороплюсь. Встретимся у окна попозже?

Кэсси: Не могу. Ты слишком долго не отвечал на мое сообщение, поэтому я уже построила планы с Джой. Мы собираемся посмотреть выступление группы в Rip Tide. Когда я вернусь, тебе, наверное, уже будет пора спать.

Я: Все равно напиши мне. Может, я еще не буду спать.

Кэсси: Только если разыграешь Д-карту.

Я: Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя только одно на уме, а, рыжик?

Кэсси: Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты дразнилка?

Я: В каком это смысле? Я почти уверен, что заставил тебя кончить дважды прошлой ночью.

Кэсси: Я притворялась, Гейт.

Я улыбаюсь телефону и бросаю его на пассажирское сиденье, затем завожу машину. Не могу поверить, что это я отказываю кому-то в сексе. Из всех людей, я? Но, несмотря на настойчивость Кэсси касательно непринужденности этих отношений, я чувствую, что должен сделать ее первый раз особенным. Может, это будут и не лепестки роз, но уж точно и не быстрый трах, пока ее семья прямо за стенкой. Это кажется просто неправильным. Хотя это все, что я мог бы предложить ей на этой неделе. Ранние пробуждения, график плаваний плотный, а после еще и поздние смены в автосалоне. А это значит, что я всегда уставший к тому времени, когда взбираюсь на ее стену и вваливаюсь в окно, чтобы час или около того наслаждаться обоюдными оргазмами. Усталость не способствует хорошему сексу, и, поскольку я был полон решимости убедиться, что ее первый раз будет отличным, я пытался задержать ее до выходных.

Я взял отгул в субботу, не сказав Кэсси. Планирую покатать ее на лодке в течение дня. Бросить якорь в моей любимой бухте. Провести ночь…

Мое сердце бьется быстрее, а ладони на руле внезапно становятся скользкими. Твою мать. Можно подумать, это я здесь девственница.

Дома начинаю готовить ужин. Отправляю пару запеченных картофелин в духовку, затем выхожу наружу, чтобы включить барбекю. Сегодня в меню шашлык из креветок на гриле. Очень жаль, что Кэсси ушла с Джой. Было бы здорово приготовить для нее ужин. Я вдруг замираю, задаваясь вопросом, откуда взялась эта мысль. Приготовить для нее ужин? Я почти уверен, что никогда не готовил ужин ни для одной женщины, кроме своей матери. Однако заставляю себя не слишком задумываться об этом. Пока барбекю разогревается, я направляюсь к причалу, дабы убедиться, что лодки в безопасности, ведь на улице все еще очень ветрено. Затем возвращаюсь к дому и подхожу к нему как раз в тот момент, когда из-за угла соседнего дома появляется мать Кэсси. Она одета в длинное летнее платье, на голове у нее солнцезащитные очки.

– Здрасте.

Я поднимаю руку в приветственном жесте. Честно говоря, я удивлен, что прошло так много времени, прежде чем наши пути пересеклись. Минуло уже несколько дней с тех пор, как она приехала в город, но, похоже, большую часть своего времени эта женщина проводит дома. Или за покупками в Чарльстоне, по словам Кэсси.

Она вздрагивает при виде меня. Глаза расширяются.

– Извините, не хотел вас напугать, – говорю я. – Я Тейт. Присматриваю за домом Джексонов. И дружу с вашей дочерью.

Мама Кэсси до сих пор ничего не сказала. Просто продолжает пялиться на меня. Я отмечаю сходство между ней и Кэсси в их широко расставленных карих глазах и рыжих волосах, но если у Кэсси более круглое лицо, то у ее матери оно у́же, что придает ей совершенно иной вид. Более хладнокровный. Или, может, все дело в ее характере.

Она оправляется от удивления и улыбается гораздо теплее, чем я ожидал.

– О, привет. Прости. Задумалась. Я Виктория. – Она протягивает руку. – Ты можешь называть меня Тори.

Я делаю шаг вперед, чтобы пожать ей руку.

– Приятно познакомиться.

– Как долго ты собираешься присматривать за домом? – спрашивает Тори, ее оценивающий взгляд все еще прикован ко мне.

Ага. Она явно меня разглядывает. Что чертовски неловко, учитывая, что я встречаюсь с ее дочерью.

– Гил и Ширли возвращаются на выходные в День труда, так что еще месяц.

– Везунчик.

– Ага, тут весьма неплохо, – признаю я. – Я занимаюсь этим уже четвертое лето. С нетерпением жду каждый год.

Джексоны немного платят мне за пребывание здесь – я сам отвечаю за свою еду, бензин, все обычные расходы, – но я делаю это не ради денег. Это отличная возможность свалить из родительского дома хоть на пару месяцев. Жить с предками, когда тебе двадцать три года, иногда немного неловко, но на данный момент это удобно, позволяет мне экономить больше денег. Накоплю достаточно и, в конце концов, смогу купить лодку, которую, вероятно, и назову своим домом.

– В любом случае у меня там ужин готовится, нужно проверить. Хорошего вечера, миссис Таннер.

– Тори, – поправляет она.

– Тори, – неуклюже повторяю я.

Она улыбается.

– Было приятно познакомиться с тобой, Тейт. Не пропадай.

Дома я обнаруживаю пропущенный звонок от Гила Джексона. Нахмурившись, пытаясь просчитать, почему он мог бы звонить, затем понимаю, что это вовсе не повод для беспокойства. Учитывая разницу во времени на шестнадцать часов, в Окленде сейчас девять утра.

Я проверяю, как там печеный картофель, затем перезваниваю Гилу.

– Привет, Гил, – говорю я после того, как он берет трубку. – Извини, что пропустил твой звонок. Я был на улице, болтал с соседкой.

– О, как Лидия?

– С ней все хорошо. Но я разговаривал с ее дочерью. Тори?

– Ты имеешь в виду Викторию Таннер? – удивленно спрашивает он.

– Она сказала называть ее Тори.

Его смех звучит у меня в ушах глубоким баритоном.

– О боже. Кажется, кто-то в тебя втрескался, – шутит Гил.

– Нет, – стону я. – Даже не шути по этому поводу. Почему ты звонишь? Все в порядке?

– У нас тут все замечательно. Просто хотел проверить, как там у вас, обсудить пару вопросов. Мы не общались уже несколько дней.

– Здесь тоже все хорошо, – заверяю я его. – Только что был на причале, закреплял лодки. Сегодня порывистый ветер, а вечером ожидается шторм.

– Спасибо. Ты уже выгулял «Молнию»?

Мой член беспокойно дергается.

– Что? О, нет. Я даже не прикасался к ней.

– Ты с ума сошел? Прокатись на ней!

– Уверен? – Я сглатываю. – То есть она ведь очень дорогая.

Пугающе дорогая. Мысль о том, что с ней что-то может случиться, вызывает у меня тошноту.

– Тейт, сынок. Ты управляешь лодкой лучше, чем все мои знакомые вместе взятые. Свози ее куда-нибудь. Насладись. Клянусь тебе, это такой кайф, какого ты никогда не испытывал.

Я в этом не сомневаюсь.

– На самом деле, – говорит он, – твой опыт в парусном спорте – еще одна причина, по которой я позвонил.

Я морщу лоб.

– В смысле?

– Мы с Ширли только что купили тут дом.

– Правда? Поздравляю. – Мой мозг изо всех сил пытается соединить эти две точки. Какое отношение мои способности к парусному спорту имеют к тому, что они покупают дом в Новой Зеландии? – Вы уезжаете из Авалон-Бэй?

– Нет-нет, но в дальнейшем мы планируем распределять наше время поровну. Полгода в Окленде, другую половину – в Авалон-Бэй. Ширли здесь нравится, и от дома, который мы нашли, дух захватывает. Он стоит на утесе с видом на океан. Просто шикарный. Мы хотим немного поплавать под парусом, пока мы здесь. От Тасмана до Австралии, исследовать Золотой берег, увидеть Большой барьерный риф. А это значит, что мне нужен кто-то, кто доставит мне «Безупречность».

Я в шоке. Мой взгляд сразу же перемещается на парусную лодку у причала, а после я вспоминаю, что это не та лодка, о которой идет речь. «Безупречность» – в яхт-клубе. И он хочет, чтобы кто-то чужой ею управлял?

– Доставить ее? – эхом отзываюсь я. – Ты имеешь в виду, в Новую Зеландию?

– Ага. Хотели нанять кого-нибудь. Мы с Ширли обсуждали это вчера вечером, и она вдруг говорит: «Почему бы Тейту это не сделать? У него есть лицензия капитана». Я подумал и понял – и правда, почему бы и нет? Этот мальчик мог бы совершить одиночное плавание даже во сне.

Я чувствую одышку. Плюхаюсь на кухонный табурет, шпажки с креветками забыты на столе.

– Не знаю уж насчет «во сне», – медленно произношу я, – но… да, я, наверное, смог бы с этим справиться. Сколько времени займет подобное путешествие?

Я стараюсь сохранять хладнокровие, но это же, блин, грандиозно.

– Без сомнения, путь долгий. Тебе пришлось бы отправиться из порта Майами, и, по словам людей, с которыми я консультировался, если твоя средняя скорость будет составлять восемь – десять узлов и если погода позволит, то ты смог бы сделать это за два месяца. Я бы помог тебе наметить верный курс. Мы с женой возвращаемся в Авалон-Бэй в следующем месяце и пробудем там все каникулы. Планируем вернуться в Окленд в январе, – продолжает Гил, – а это значит, что «Безупречность» понадобится нам здесь к Новому году. Так что, если честно, ты мог бы отплыть в сентябре, если бы захотел. Это займет три месяца. Даже четыре. Все полностью зависит от тебя.

Я ошеломленно качаю головой.

– Ты сейчас серьезно? – уточняю я.

Он смеется.

– Вполне серьезно. И конечно, мы хорошо тебе заплатим.

Он называет сумму, от которой у меня кружится голова.

Ее достаточно, чтобы внести первоначальный взнос за мою собственную парусную лодку. Не «Халлберг-Расси», а определенно что-то более дорогое.

– У тебя также будет кредитная карта для покрытия расходов, так что, если понадобится пополнить запасы, когда прибудешь в порт, все это будет оплачено. Твоей единственной заботой будет доставить нашу девочку из пункта А в пункт Б.

– Могу я подумать об этом?

Очевидно, что мне ничего так сильно не хочется, как крикнуть: «Да!» Но я не могу просто бросить всю свою жизнь и уплыть в Новую Зеландию. У меня есть работа, обязанности. Особенно перед моей семьей. Ненавижу подводить папу. И я буквально только что согласился управлять дилерским центром в одиночку, чтобы мои родители могли взять отпуск в сентябре.

– Не торопись, – говорит Гил. – Ты сможешь дать ответ, когда мы вернемся в конце недели. Если не согласишься, у нас все равно останется достаточно времени, чтобы нанять кого-нибудь другого. Есть компания, которая может свести нас с капитаном. Но мы бы предпочли, чтобы это сделал ты. Мне известно, что ты всегда хотел совершить крупное путешествие, и, как ни эгоистично, я лучше заплачу тому, кто мне нравится и кому я доверяю, чем совершенно незнакомому человеку.

– Ух ты. Спасибо тебе, Гил. Серьезно. Я правда очень ценю эту возможность.

– Конечно, сынок. И не забудь вытащить «Молнию» покататься. – Он усмехается. – Поблагодаришь меня за это позже.

Аарон: Привет, незнакомка.

Я смотрю на экран, и желудок сжимается. Я припарковалась перед почтовым отделением и уже собиралась выйти из «Ровера», когда пришло его сообщение. Аарон пытается встретиться со мной всю неделю. Я продолжаю отказывать ему, утверждая, будто занята со своей матерью. Что не совсем ложь. С тех пор как приехала, она монополизировала все мое время. Тем не менее не могу отрицать, для меня стало облегчением получить законный предлог, чтобы не встречаться с ним. В тот момент, когда мы с Тейтом начали встречаться, я почти забыла об Аароне. Знаю, я типа дрянь. Просто сказать ему, что он мне больше не интересен, так трудно.

Но я и не могу продолжать его отталкивать. Он возвращается в Нью-Йорк на следующей неделе. Я не хочу, чтобы он провел свою последнюю неделю, сидя без дела и ожидая меня.

Не зная, как лучше сформулировать фразу, я вместо этого отправляю сообщение Пейтон.

Я: Мне нужно сказать Аарону, что я больше не хочу его видеть, но звучать должно не отстойно. Предложения?

Наверное, она сейчас сидит с телефоном в руках, поскольку ее реакция мгновенна. Или, скорее, реакции. Как обычно, молниеносно всплывают шесть сообщений.

Пейтон: Ладно, смотри, вот что я обычно говорю.

Пейтон: Привет! Мне было так весело с тобой, но для меня это скорее дружеское общение.

Пейтон: В общем, я не чувствую романтической искры.

Пейтон: Ты такой потрясающий, и я знаю, ты найдешь девушку, с которой тебе будет классно.

Пейтон: Просто не думаю, что это я.

Я: Вау. Неплохо. Спасибо!

Я немного подправляю, копирую и вставляю, затем делаю глубокий вдох и нажимаю отправить. В животе мгновенно возникает это ощущение слабости, сердце начинает бешено колотиться. Мысль о надвигающейся конфронтации вызывает у меня тошноту, но в то же время я испытываю прилив гордости. Возможно, я не смогу сообщить Аарону, что он ужасно целуется, или высказать матери, как сильно ненавижу ее иногда, но, по крайней мере, я смогла сделать эту малюсенькую вещь. Думаю, вот он, лучик надежды.

Я пытаюсь сосредоточиться на этом чувстве гордости, но нервная энергия не ослабевает. Она продолжает терзать меня изнутри, когда я подхожу к стойке выдачи на почте.

– Здравствуйте, – приветствую я пожилого клерка. – Мне нужно забрать посылку для Кэсси Соул. У меня на двери висит объявление, в котором говорится, что ее оставили здесь, поскольку никого не было дома. – Я протягиваю ему уведомление.

– Сейчас проверю.

Седовласый мужчина, шаркая, уходит в заднюю комнату.

Пока я жду, у меня в руке звякает телефон. Имя Аарона появляется на экране блокировки. Тошнота возвращается. Все, что я вижу, это: «Спасибо за честность. Я реально…»

Затем экран гаснет.

О боже. Я реально что? Оптимизм покидает меня по мере того, как мозг заполняет пробелы всеми наихудшими сценариями развития событий.

Я реально ненавижу тебя.

Я реально думаю, что ты стерва.

Я реально ненавижу, что ты потратила впустую мое время.

Нажимаю на уведомление.

Аарон: Спасибо за честность. Я реально ценю это. Сейчас многие просто кидают тебя в черный список, и все. Спасибо, что ты такая классная.

Облегчение пронизывает меня насквозь. Вау. Окей. Все прошло намного лучше, чем ожидалось.

Я: Спасибо за понимание. Ты тоже очень классный.

Аарон: Наслаждайся оставшейся частью лета, Кэсси.

Я: Ты тоже.

И вот так, с невероятной легкостью, я справилась с конфронтацией. Мне почти хочется позвонить Тейту и похвастаться. Но вдруг осознаю, насколько это было бы странно, учитывая, что я не упоминала об Аароне с тех пор, как мы с Тейтом начали мутить. И я не хочу, чтобы он думал, будто я все еще встречаюсь с другими парнями.

– Держите! – Почтовый служащий возвращается с тонкой картонной коробкой. – Распишитесь здесь, пожалуйста.

Все мое тело вибрирует от возбуждения, когда я возвращаюсь в машину и вскрываю упаковку. Заглядываю внутрь. Следующее, что помню, – я держу в руках физическое воплощение истории о Ките и Маккенне. Это книга в твердом переплете, на обложке изображены главные герои, и она выглядит и ощущается невероятно. Еще более удивительным кажется имя автора, написанное вверху.

АВТОР КАССАНДРА СОУЛ

Внизу второе имя:

ИЛЛЮСТРАЦИИ РОББА ШЕФФИЛДА

Громко взвизгнув, я быстро делаю снимок и отправляю своему бывшему сводному брату.

Я: СМОТРИ!!!!

Робб: Срань господня!

Я: Я подготовила второй экземпляр и отправила его в пентхаус. Получишь его завтра в конце рабочего дня.

Робб: Так круто. Спасибо, что пригласила меня в проект. Представь, если это сработает??

Я: Ты о чем? Мы ведь не на продажу ее делали.

Робб: И почему нет, черт подери?

Я: Это просто подарок для моих сестер.

Робб: М-м-м… Ладно, нам нужно созвониться, обсудить это. Ты можешь упустить реально клевую возможность, Кэсс.

Робб: Я уезжаю на эти выходные в Монтаук-хаус, но как насчет понедельника? Будешь свободна?

Я: Конечно. Звучит отлично.

Голова кружится, как после карусели. Я вообще не планировала продавать эту книгу. Папа сделал мимолетное замечание насчет самостоятельной публикации или отправки в издательство, но я отмахнулась от него. Стать автором детских книг никогда не входило в мои планы. Но теперь у меня в руках книга о Ките и Маккенне в твердом переплете, и она выглядит настоящей, профессионально выполненной. Исключительная работа. Страницы глянцевые, иллюстрации внутри великолепны. Когда я листаю книгу и читаю строчки из рассказа, ловлю себя на том, что улыбаюсь, как глупая школьница. История и правда классная. Очень классная.

Так почему бы и нет? Почему бы не постараться сделать из этого что-то путное? Превратить этот проект в нечто особенное, в то, чем смогут наслаждаться и другие дети, помимо моих сестер. Думаю, празднование дня рождения девочек в следующие выходные станет настоящим испытанием. Если Рокси и Мо понравится книга, можно будет посчитать это хорошим предзнаменованием для будущего успеха этой затеи.

Пока я читаю, мой телефон снова звонит.

Джой: Это ты сидишь в «Рейндж Ровере» и хихикаешь про себя, как сбежавшая из психушки?

Я поднимаю глаза и замечаю ее у магазина смузи. Она небрежно машет рукой.

Закатив глаза, я выпрыгиваю из машины и бросаюсь к подруге.

– Зацени! – Я сую ей в руку книгу.

– О-о-о! – Ее глаза загораются. – Круто!

– Как думаешь, девочкам понравится? – с тревогой спрашиваю я.

– Ты что, шутишь? Конечно понравится. Вообще, я думаю, многим детям понравилась бы эта история. – Она пролистывает книгу, затем останавливается на одной конкретной странице. Подруга хихикает и поворачивает ко мне, чтобы показать, как Маккенна пытается запихнуть своего секретного дракона в слишком маленький шкаф. На следующей странице двери распахиваются, и Кит вырывается наружу волной фиолетовых чешуек. – Здорово. Я бы прочитала ее своим маленьким кузенам.

– Робб хочет поговорить о том, чтобы опубликовать ее как положено…

– Сделай это! – немедленно отвечает Джой.

Я прикусываю губу. Крошечные волны возбуждения пританцовывают у меня в животе.

– Мне нужно будет подумать об этом.

– А о чем тут думать?

– О многом. Я вот-вот начну последний курс колледжа. У меня нет времени думать об издании детских книг. – Я пожимаю плечами. – Ладно, пофиг, чем ты сейчас занимаешься? Хочешь перекусить?

– Я уже перекусываю. – Она поднимает свой отвратительный на вид зеленый сок. – Но я могу посмотреть, как ешь ты. – Джой приподнимает брови. – Звучит сексуально.

Я усмехаюсь.

– Ты прямо как Тейт. – Я засовываю книгу под мышку и киваю в сторону кафе со смузи. – Я тоже просто возьму смузи. Угостишь меня? Я оставила сумочку в машине.

– Боже. Такая командирша.

Мы заходим внутрь и мгновение спустя оказываемся в конце стойки, ожидая, пока приготовят мой заказ.

– Ты виделась с Тейтом, когда вернулась вчера вечером? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, думая об этой короткой встрече. Мы с Джой ушли из Rip Tide около полуночи, и, несмотря на то что нам обоим нужно было рано вставать, Тейт все равно пробрался ко мне через окно… чтобы поцеловать на ночь. Да, просто поцеловать. Клянусь, он самый большой динамщик, которого я когда-либо встречала.

– Поверить не могу, что вы до сих пор не раздевались догола, – сетует Джой, поражаясь тому, что я вчера ей рассказала.

– Это странно, правда? Как будто он думает, что, если мы снимем всю одежду, его пенис случайно попадет в мое влагалище.

Она ухает.

– Может, он тоже девственник.

– Определенно нет. Честно говоря, я думаю, он боится лишить меня девственности. Поэтому движется черепашьим шагом. Это сводит с ума.

– Так давай подтолкнем его.

– И каким же образом?

– Эм. Соблазни его, Кэсс.

– Как?

– Что значит «как»? – Похоже, ее забавляет мое полное отсутствие навыков соблазнения. – Вариантов полно.

– Назови хоть один, – парирую я. – Потому что звучит так, будто на самом деле ты не знаешь…

– Прокрадись к нему домой, залезь в его постель голышом и жди, когда он вернется с работы. – Джой самодовольно улыбается. – Вот. Вариант номер один.

– Я не могу прокрасться в дом, – протестую я. Затем подхожу к прилавку, чтобы взять свой бананово-клубничный коктейль, любезно предоставленный сотрудницей-подростком. – Там сигнализация.

– Серьезно? В этом твоя проблема? – спрашивает она, когда мы возвращаемся на тротуар. – Ты можешь найти способы обойти ее. Напиши ему смс и скажи: «Эй, где у тебя запасной ключ? Мне нужно заскочить к тебе, одолжить немного сахара». – Она наклоняет голову. – Это ведь по-соседски, верно? Всем всегда нужен сахар.

Я фыркаю.

– Хорошо, я подыграю. Ну отправлю я ему СМС, скажу, что мне нужно что-нибудь из его дома. А потом?

– Разденешься. Уляжешься на его кровать. Вместо цветов покроешь себя морем презервативов…

– О боже мой. – Я начинаю смеяться. – Нет уж.

– Ладно, никакого декора из презервативов. Но я за все остальное. Поверь, если он войдет в спальню и застанет тебя там голой на постели… Он больше не станет сопротивляться тебе.

Я обдумываю эту идею. Честно говоря, звучит и правда довольно сексуально. Захватывающе. И даже если дело не закончится сексом, все равно будет горячо и возбуждающе.

– Даже не знаю, смогу ли лежать там голой, – признаюсь я, поднося соломинку к губам. Делаю большой глоток фруктового напитка. – Но, может, в нижнем белье?

– Да! Еще лучше! Нужно что-то определенно распутное! Окей. Иди возьми свою сумочку. – Джой переключается в режим диктатора. – Пройдемся по магазинам.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как Кэсси соскакивает с кровати и бежит к двери.

– Кэсс, подожди.

– Ты, блин, издеваешься надо мной? – кричит она в ответ, не оборачиваясь.

Я хватаю свои сброшенные боксеры и поспешно натягиваю их. Оказываюсь в дверном проеме как раз в тот момент, когда она в начале лестницы. Господи, ее задница выглядит феноменально в этих дерзких трусиках. Сиськи практически вываливаются из лифчика, особенно сейчас, когда она так тяжело дышит. Мгновение назад я был готов проглотить ее целиком. Теперь же гонюсь за ней, чтобы не дать уйти.

Она поднимает платье, лежащее на лестнице, и, спускаясь, натягивает его через голову. Я спешу за ней.

Снова раздается звонок в дверь, заставляя меня вздрогнуть.

Я совершенно забыл о Николь. Я мудак, знаю. Но я назначил свидание в прошлое воскресенье, когда пытался не думать о Кэсси, а потом забыл отменить его, поскольку у меня была чертовски напряженная неделя.

– Поверить не могу, что ты запланировал встречу с другой! – Убийственный взгляд Кэсси едва ли не потрошит меня заживо. – В чем же заключался великий план? Ты что, собирался сначала встретиться с ней, а потом со мной? Или бегать между романами, как гребанная Ханна Монтана, притворяясь, будто находишься в двух местах одновременно? Я испортила тебе схему, придя сюда, да?

– Нет, вовсе нет, – говорю я, достигая подножия лестницы. Она надевает шлепанцы и направляется к входной двери. – Кэсси, ну же, подожди. Прошу, дай мне объяснить?

– Нет, – рявкает она, затем распахивает дверь, за которой стоит испуганная Николь.

– Ой, простите, – вмешивается Николь. – Я не помешала?..

– Нет, – отвечает Кэсси, проносясь мимо. – Он весь твой, – бросает она через плечо.

В полном отчаянии я смотрю ей вслед.

– Черт! – Из меня вырывается стон, я провожу руками по лицу. Затем на мгновение закрываю глаза, разочарованно втягивая воздух. И открываю их только для того, чтобы столкнуться с облаком неудовольствия, омрачающим лицо Николь.

– Что ж, совершенно очевидно, что я действительно кое-чему помешала. Какого черта, Тейт?

– Мне жаль. – Тяжело выдыхаю. – Я забыл, что ты придешь.

– Ты, блин, серьезно?

– Прости. – Стыд теперь льется с меня как из ведра. – Я начал встречаться кое с кем на этой неделе…

– Ясно, – перебивает Николь, сжимая челюсти.

– Мы с ней были просто друзьями, когда я пригласил тебя на свидание, но потом это переросло в нечто большее, и я забыл отменить встречу с тобой. Мне жаль. Я такой засранец. Слушай, давай, врежь мне. Просто дай мне в челюсть. Пожалуйста. – Я снова стону. – Ты знаешь, что я так не поступаю. Я никогда не играю с женщинами. Вообще. Мне очень, очень жаль.

Она, должно быть, понимает мою искренность и безмерное раскаяние, потому что ее лицо смягчается.

– Чувак. Да успокойся ты. Не то чтобы мы вчера поженились, а сегодня ты мне с кем-то изменил.

Я издаю слабый смешок.

– Нет, но я поступил как урод.

– Не стану отрицать, так и есть. – Николь проводит рукой по своим темным волосам. – Вообще, я, конечно, тоже разочарована. Потому что с нетерпением ждала этого всю неделю.

– Мне жаль, – повторяю я, чувствуя себя жутко виноватым.

– Тебе повезло, что у тебя репутация хорошего парня. Я знаю, ты не занимаешься подобным дерьмом с девушками.

– Никогда, – говорю я. – Кажется, я ни разу в жизни еще не чувствовал себя так хреново. Ты не представляешь, как я сожалею.

Николь теребит рукав своего облегающего топа.

– Мне реально неловко, – признается она.

– Пожалуйста, прекрати. Это все на моей совести.

– Ну, очевидно. Но это не отменяет того факта, что я только что наткнулась на… Знаешь что, все в порядке. Давай просто забудем об этом.

Я изучаю выражение ее лица.

– У нас все хорошо?

– Да, у нас все хорошо. – Вздохнув, она подходит ближе и легонько похлопывает меня по плечу. – Но я думаю, ты должен извиниться и перед ней. И наверное, мне стоит тебя отпустить.

Я все еще чувствую себя дерьмово, когда провожаю Николь до ее машины. Как только она отъезжает, я бросаю взгляд в сторону крыльца Кэсси. Мне не хочется звонить в дверь, ведь я не уверен, дома ли ее мама и бабушка. Но и забираться к ней в окно нет желания. Невольно закрадывается мысль, что она столкнет меня, и я разобьюсь насмерть.

Отбросив оба варианта, я возвращаюсь в дом за своим телефоном.

Я: Встретимся на заднем дворе? Нам нужно поговорить. Пожалуйста?

Не думаю, что Кэсси ответит, но она меня удивляет.

Кэсси: Свидание номер два уже закончилось? У кого-то проблемы с выносливостью?

А еще говорят, что нельзя отличить тон по смс.

Я: Это вообще не то, что ты подумала. Пожалуйста, просто выйди на улицу.

Кэсси: Ладно.

Она встречает меня на причале. Руки скрещены на груди, взгляд смертельный. На ней платье, и теперь, когда я знаю, что под ним, мне хочется пнуть себя посильнее за то, что я забыл отменить встречу с Николь, ведь сегодня вечером я ни за что больше не увижу ни единой ниточки этого белья. Даже если мы помиримся, момент упущен.

– Я назначил ей свидание в воскресенье, – объясняю я. – После того как мы с тобой… Ну, ты знаешь. Секс у окна.

Кэсси кивает, поджимая губы.

– Да уж, тогда все стало только хуже.

– Я пытался избежать искушения. Подумал, что если найду способ отвлечься, то смогу снова видеться с тобой, не поддаваясь искушению разрушить нашу дружбу. Поэтому, когда Николь предложила встретиться, я сказал «да». А потом я вернулся домой той ночью и подслушал тебя и твою маму, и, ну, ты знаешь, к чему это привело. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. – Я облажался. Мы с тобой встречались всю неделю, и я был завален работой, и, честно говоря, я просто забыл сообщить ей, что свидание отменяется.

– Ты поступил как полная скотина. Особенно по отношению к ней.

– Поверь, мне это известно. Я только что провел последние десять минут, умоляя ее о прощении. А теперь умоляю тебя. – Я встречаюсь взглядом с Кэсси. Знаю, она слышит сердечные нотки в моем голосе. – Слушай, я не жонглирую женщинами. Запросто могу встречаться и спать с целой кучей, но не одновременно. Спроси любого, кто меня знает, – я не играю в игры. Это не моя фишка. Ты же знаешь, что я не такой, Кэсси. Я бойскаут. Я тот, кто просил о наказании за малейшие проступки. Мои родители воспитывали меня так, чтобы я относился к женщинам с уважением. Вот почему я боялся, что воспользуюсь твоей неопытностью.

Она в нерешительности прикусывает губу.

– Если ты не хотел никаких отношений, то мог бы просто сказать мне.

– Дело совсем не в этом. – Я хмурюсь. – Мне даже в голову подобное не приходило. Я правда думал, что у нас отношения.

– Серьезно?

– Я же говорил тебе, что не встречаюсь больше чем с одной девушкой.

– Мы встречаемся?

– Мутим. Встречаемся. Называй как хочешь.

Тело сжимают тиски разочарования, ведь я не в силах до конца объяснить, что все это заставляет меня чувствовать. Я только знаю, когда Кэсси выбежала из дома, меня охватила абсолютная паника, беспомощность сдавила горло, едва я подумал, что, возможно, никогда больше ее не увижу.

– Ты мне нравишься, – хрипло говорю я. – Я прекрасно провожу с тобой время. Меня дико влечет к тебе. И я больше не хочу делать ничего такого, что заставило бы тебя так на меня смотреть. Как будто я полное ничтожество.

Она переводит дыхание.

– Когда я подумала, что у тебя назначено другое свидание… другая девушка в очереди или, может, даже целый список из них… это расстроило меня.

– Знаю. Мне жаль. Клянусь, я не встречаюсь ни с кем, кроме тебя. – Я провожу рукой по волосам, печально улыбаясь. – У меня было кое-что запланировано на завтра. Для тебя, имею в виду.

– Правда? – У нее на лбу появляются морщинки. – Ты ни о чем не упоминал.

– Я планировал спросить тебя сегодня вечером. Ты ведь помнишь, как Гил сказал, что я могу покататься на «Молнии»? Я подумал… – Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Не думаю, что я когда-либо раньше был так косноязычен с девчонкой. – В общем, мне пришло в голову, что мы могли бы покататься на лодке. Может, бросить якорь в бухте Керни. Под палубой есть просторная каюта. Там уютно. Мы могли бы переночевать?..

Подтекст повисает в воздухе.

Кэсси заметно сглатывает. Мы оба знаем, что произойдет, если мы проведем ночь наедине в одной постели.

– Звучит заманчиво, – наконец произносит она, и на ее губах появляется мягкая улыбка. – Я в деле.

Я чуть не обмякаю от облегчения.

– Супер. Тогда это свидание.

– Единственное свидание, Тейт. Твое единственное свидание на этот вечер. – Юмор, пляшущий в ее глазах, говорит мне, что у нас снова все хорошо.

– Мое единственное свидание. Слово скаута.

Август

День рождения близняшек длится всего тридцать минут, а я уже сомневаюсь в своем желании иметь детей. Я думала, что двое шестилеток – это шумно. Но пятнадцать? Это просто один бесконечный вопль, который не утихает. Непрекращающийся шум, проникающий прямиком в душу.

Папа и Ния арендовали надувной замок, который занимает почти половину заднего двора и в настоящее время вмещает в себя восемь маленьких девочек, прыгающих вверх-вниз и кричащих во всю глотку. Звучит так, будто их там убивают, но, кажется, они всего лишь развлекаются. Остальные семь малышек сидят за столом для рукоделия, где одна из вожатых дневного лагеря близняшек помогает каждой смастерить свои собственные блестящие диадемы. Папа нанял ее на вторую половину дня, и до сих пор она пользуется большим успехом.

Кстати о папе: это уже четвертый раз, когда он спешит внутрь, чтобы «кое-что взять». Мне потребовалось некоторое время, но я начинаю думать, что на самом деле он ничего там не берет, ведь продолжает возвращаться с пустыми руками. Я ускользаю с вечеринки и следую за ним внутрь. Конечно же, он стоит, прислонившись к кухонной стойке, и просматривает свой телефон.

– Ты ничего не берешь, – обвиняю я.

Он поднимает голову, в глазах за стеклами очков пляшут озорные огоньки.

– А вот и нет. Я обретаю мир и покой.

Я перехожу к другой стороне стойки и любуюсь праздничным тортом для девочек, любезно предоставленным приятельницей Нии по пекарне Чандрой, которая сдала папу в тот день, когда мы выбирали черепах. Сегодня Чандра и ее дочь Сава здесь, первая болтает на улице с Нией, вторая – одна из тех девчонок, которых убивают в надувном замке.

– Думаешь, девочки что-то подозревают? – спрашиваю его. – Насчет черепахи.

– Ни в малейшей степени, – отвечает он. – Прошлой ночью Рокси снова жаловалась на то, что ей придется ждать питомца до следующего года.

– Все готово? Аквариум? Вода? Как там говорил тот парень, Джоэл? Ультрафиолет?

– Ага, – говорит папа. – Все готово. Даже украсил новую берлогу маленького дружочка этим заболоченным украшением из кипарисового дерева. Имеется даже несколько веток, на которые он может взгромоздиться. Должен признать, он симпатичный.

– Угу. И что Ния думает о вашем новом соседе?

– Она все еще не в восторге, но зато рада, что это не собака. Если говорить о питомцах, то черепаха весьма неприхотлива в уходе, если не принимать во внимание тот факт, что она живет где-то тысячу лет.

Я фыркаю.

– Я рад, что ты здесь, – добавляет папа. – И знаю, что уже говорил это сегодня кучу раз, но с днем рождения.

Папа подходит и заключает меня в теплые объятия. От моего отца довольно редко можно получить что-то подобное, какую-то физическую ласку, поэтому я искренне откликаюсь на его прикосновение. Возможно, мы видимся не так часто, как хотелось бы, но когда это случается, я испытываю настоящее счастье, находясь рядом с ним. С ним в разы легче, чем с мамой. С ней я будто на минном поле, никогда не знаю, когда начнется следующая словесная атака.

Словно прочитав мои мысли, папа легонько отпускает меня:

– Как дела с мамой? Вы ладите?

– Ты знаешь, как обычно. – А потом, тоже как обычно, я меняю тему. – Жаль, что я уже упаковала книгу про Кита и Маккенну. Умираю от желания показать тебе, чем эта авантюра обернулась. – Я колеблюсь, чувствуя, что краснею. – И ты будешь рад узнать, что я поговорила с Роббом о том, чтобы попробовать опубликовать эту историю.

Глаза папы загораются.

– Правда? Это же замечательно.

– У его босса в дизайн-студии есть кое-какие связи в агентурном мире. Агенты по поиску талантов, литераторы, всякое такое. Он собирается дать Роббу несколько имен людей, которые, возможно, захотят представлять нас. – Я пожимаю плечами. – Кто знает, может, это и есть тот карьерный путь, на котором я в конечном счете остановлюсь. – Когда папа снова оживляется, я предупреждающе поднимаю руку. – Не обольщайся слишком сильно. Издателям может не понравиться концепция.

– Все им понравится, – уверенно говорит он. – И я не могу дождаться, когда увижу это своими глазами. Не знаю, что девочкам понравится больше – черепаха или твоя книга.

– Черепаха, пап. – Я закатываю глаза.

Пару часов спустя, после того как весь праздничный торт уже съеден и все ужасно визжащие дети ушли, наша оставшаяся пятерка собирается в гостиной на торжественное открытие подарков. Мы решили подождать, пока их подружки уйдут, потому что, как предупреждал Заклинатель Черепах по имени Джоэл, черепахи очень чувствительны. Мы не хотели, чтобы у бедняжки случился сердечный приступ, когда она выбралась бы из своего кипарисового укрытия и обнаружила перед собой пятнадцать кричащих девчонок. Тридцатигаллонный аквариум теперь стоит у задней стены гостиной, скрытый черной скатертью, которую папа временно на него накинул.

– Что происходит? – требует вечно недоверчивая Рокси. – Что это?

– Почему бы тебе не пойти и не посмотреть? – лучезарно улыбается ей папа. Даже Ния выглядит так, словно борется с улыбкой.

С одинаковыми выражениями подозрительности на лицах близняшки приближаются к крытому резервуару.

– Сними скатерть, – подбадривает папа.

Удивительно, но Рокси колеблется, и в конце концов Мо тянет за ткань, открывая взору черепаший аквариум.

Еще более удивительно, что сестрички хранят гробовое молчание. Не слышно ни единого крика.

– Девочки? – подначивает папа.

Они поворачиваются к родителям с широко раскрытыми глазами.

– Это… это для нас? – шепчет Моник.

– Ага. – Улыбка Нии вырывается на свободу. Трудно не улыбнуться, когда девчонки так дрожат от тихого возбуждения.

– Идите сюда, – говорит папа, подзывая их поближе. – Познакомьтесь с ним.

Я тоже делаю шаг вперед. Даже мне хочется увидеть этого маленького чувачка. Я вглядываюсь в аквариум, осматриваю искусственные камни, ветки и маленькое бревно, которое выступает в качестве места, где черепахе можно понежиться. Там я его и нахожу. Папа прав – он вроде как симпатичный. Маленький, максимум дюйма четыре, с пятнистым черным панцирем и отчетливыми полосками на голове.

– Как его зовут? – шепчет Рокси.

– У него еще нет имени, – отвечает папа.

Не совсем верно. Кажется, его звали Клевый Эл-Джей. Но я не виню папу за то, что он захотел переименовать его.

– Я тут подумал… Может, мы позволим маме дать ему имя?

Папа наклоняет голову в ожидании ответа. Ния выглядит испуганной.

– Мне?

Он подмигивает своей жене.

– Тебе. Мы все знаем, что у мамы были свои сомнения на его счет, но она влюбилась в этого малыша с первого взгляда. Поэтому я думаю, что именно она должна дать ему имя.

– Дай ему имя, мамочка, – умоляет Мо.

Ния смотрит на черепаху несколько долгих мгновений. Потом произносит:

– Пьер.

Я подавляю смешок.

– Отличный выбор.

– Пьер, – торжественно повторяет Рокси, прижимаясь носом к аквариуму.

– Я буду любить его вечно, – выдыхает Мо. Она держится обеими руками за стекло и смотрит на черепаху с обожанием.

– Можно мне его подержать? – канючит Рокси.

– Нет, сначала я!

Папа качает головой.

– Давайте пока что не будем его тискать. По крайней мере, какое-то время. Пьер сейчас переживает настоящий культурный шок.

– И, – добавляет Ния, напуская на себя строгий вид, – нам нужно серьезно поговорить о том, как заботиться о Пьере и в чем будут заключаться ваши обязанности. Да?

– Да, – обещают близняшки.

– Мы сделаем это завтра. Сегодня нам еще предстоит праздничный ужин, – весело говорит папа. – И у вашей сестры тоже есть для вас подарок… – Он заманчиво замолкает.

Сестренки поворачиваются ко мне.

– Что за подарок? – вопрошает Рокси.

Я одариваю ее невинной улыбкой.

– Даже не знаю… – Я иду в прихожую, взять завернутый подарок, который оставила на комоде, затем возвращаюсь, протягивая его Роксане. – Почему бы вам, девчонки, не присесть на диван и не открыть его?

В отличие от благоговейного молчания, которое получил Пьер, мой подарок вызывает настоящие вопли.

– Это Кит! – кричит Мо, пытаясь выхватить книгу из рук сестры. – Дай мне посмотреть!

– Мы посмотрим вместе! – Рокси переворачивает первую страницу и смотрит на рисунок. – Это настоящая книга!

– Так и есть, – подтверждаю я.

Она морщит лоб.

– Но это твоя история.

– Моя, – соглашаюсь я. – И я сделала из нее книгу, для вас. И… – Я присоединяюсь к девочкам на диване, устраиваясь между ними. – Смотрите. – Перелистываю обратно к начальной странице. – Прочитаете для меня?

Близняшки пойдут в первый класс в сентябре, но уже какое-то время занимаются продвинутым чтением. Они прищуриваются, глядя на страницу, и их глаза расширяются, когда они узнают свои имена.

– Роксане… и… Моник, – читает Рокси с напыщенными паузами. – Лучшие… сестры… во всем пире. То есть в мире. – Она смотрит на меня, разинув рот. Потом визжит от радости. – Я есть в книге! – кричит она. – Мо-мо, ты тоже есть в книге!

– Мы есть в книге! – Мо вскакивает и начинает подпрыгивать на подушках.

– Моник, – упрекает Ния, мгновенно стаскивая ее с дивана и ставя на пол. – Мы не лазаем по мебели, помнишь?

Меня пронзает чувство вины, едва я вспоминаю, как она в последний раз взбиралась на мебель. Под моим присмотром, когда шкаф чуть не упал ей на голову и не раздавил насмерть. По крайней мере, Ния, похоже, не держит на это зла.

– Ты можешь ее нам прочитать? – спрашивает Рокси, обнимая меня за руку. – Пожалуйста?

Мо бросается ко мне, пытаясь забраться ко мне на колени.

– Почему бы вам, девочки, не заняться этим, пока мы с вашей мамой готовим ужин? – предлагает папа. Когда он обводит нас троих взглядом, на его губах появляется мягкая улыбка.

Они с Нией исчезают на кухне, а я устраиваюсь поудобнее, чтобы почитать сестрам сказку.

Через несколько дней после моего дня рождения мама приглашает нас с Тейтом поужинать на набережной. Это само по себе шокирующее событие, но она продолжает удивлять меня, когда мы усаживаемся в итальянском ресторане, и она великодушно протягивает Тейту винную карту в кожаном переплете.

– Почему бы тебе не выбрать вино, Тейт?

Подобное предложение, исходящее от моей матери, – большая честь, и я вижу, как он борется с улыбкой из-за церемонного тона, которым она произносит эту фразу.

Я в равной степени удивлена, что Тейт вообще согласился на этот ужин, учитывая, что он не испытывал таких уж теплых чувств к моей матери с той самой ночи, когда она назвала меня девкой. Но мама изводила меня по этому поводу последние пару дней. Я подозреваю, что часть нее все еще не верит, что мы с Тейтом видимся, и ей нужны визуальные доказательства.

Я не виню ее, не совсем. То есть давайте посмотрим правде в глаза – Тейт, вероятно, самый красивый парень, с которым я когда-либо находилась в одной комнате, и это при том, что последние три года я была окружена симпатичными парнями из колледжа, так что это о многом говорит. Он превосходит их по внешности. Идеальный золотой мальчик с идеальным лицом и идеальным телом. Даже мама не может перестать пялиться на него. Это одновременно и жутко, и свидетельствует о достоверности моего предположения – две вещи, которые, как мне казалось, не должны сосуществовать в моем сознании. Но мне нравится знать, что я не просто глупая девчонка, ослепленная страстью. Что он на самом деле такой горячий, как я о нем думаю.

– Я не большой любитель вина, – говорит ей Тейт. – Вы окажете себе медвежью услугу, если поручите мне право выбора. – Он возвращает карту обратно. – Но если вас интересует пиво, тогда можете на меня рассчитывать.

Мама продолжает шокировать.

– А знаете что? Давайте сегодня выпьем пива.

У меня отвисает челюсть.

– Ты собираешься пить пиво? Здесь?

Это один из самых красивых ресторанов в Авалон-Бэй. Обычно ее не застанешь за распитием чего-либо, кроме самого дорогого вина в погребе ресторана.

Что-то в ней поменялось. Даже ее наряд излучает другую ауру. Она одета в дорогое платье без рукавов небесно-голубого цвета, подчеркивающее ее рыжие волосы, которые она нехарактерно для себя распустила. Сегодня вечером мама не кажется такой напряженной. Она даже похвалила мое платье, когда мы с Тейтом встретили ее возле ресторана.

И даже не хочу упоминать о крайне сбивающем с толку обмене репликами. Мама поприветствовала Тейта теплой улыбкой и сказала: «Приятно снова тебя видеть, Тейт», а он ответил: «Взаимно, Тори».

Тори.

Мои брови чуть не спрыгнули с лица, когда я повернулась к маме, чтобы прояснить ситуацию. Не думаю, что я когда-либо слышала, чтобы кто-нибудь называл мою мать Тори. Папа иногда называл ее Вик, но в основном Викторией. Даже бабушка всегда называет ее полным именем.

– Все мои друзья меня так называют, – ответила мама, закатывая глаза. – Ты чего, Кэсс?

Честно говоря, я всегда держалась на безопасном расстоянии, когда она приглашала друзей в пентхаус. Так было намного проще, чем разыгрывать из себя мать и дочь, в чем она так искусна. Когда рядом новые друзья, знакомые или незнакомые люди, она притворяется, будто мы самые лучшие подружки на свете. Мы – Лорелай и Рори из «Девочек Гилмор»^[27], хихикаем, сидя в одинаковых пижамах, и непринужденно болтаем о мальчиках.

Чего никогда не было и никогда не будет.

Но, кажется, сегодня мы снова притворяемся. Я и Тори. Лучшие подружки. К счастью, я знаю, что Тейт видит ее насквозь.

Когда подходит официант, Тейт заказывает пиво со странным названием, которое, как он объясняет, местного производства. Мама велит официанту принести два, а я отнекиваюсь, когда он смотрит в мою сторону. Вместо этого заказываю диетическую колу. Мне нужно сохранять ясную голову. Не знаю уж, почему мы трое сегодня здесь. Это все еще похоже на ловушку.

– Хорошо сидим, – замечает мама, только усиливая мои подозрения.

Что она задумала?

– Итак, Тейт. Кэсси сказала, что ты моряк?

– Не профессиональный, но да, я люблю ходить под парусом. В старших классах участвовал в соревнованиях. – Он теребит край своей салфетки, пока говорит, и я наблюдаю за тем, как двигаются его длинные пальцы.

Жар щекочет сердце, когда я вспоминаю ощущение этих пальцев, скользивших по мне. Поглаживавших мое тело. Впивавшихся в мою задницу и бедра, пока я скакала на нем верхом.

О нет. Не красней, говорю я себе.

Он ловит мой взгляд и улыбается. Черт. Я все-таки краснею.

– Я больше не участвую в соревнованиях так часто, как хотелось бы, – продолжает он, протягивая мне руку.

Затем Тейт переплетает наши пальцы, и я стараюсь не улыбаться. Держаться за руки во время ужина – это заявление, и от меня не ускользает, что мама смотрит на него с одобрением. Такие взгляды для нее редкость.

– В последнее время я слишком занят работой, – говорит он.

– Ты работаешь в клубе? – спрашивает она.

– Неполный рабочий день, в основном по выходным. Все остальное время я занимаюсь семейным бизнесом.

– Что за бизнес?

– «Пристани Бартлетта». Мы управляем ими с отцом. Это дилерский центр, но мы также занимаемся арендой и чартерными перевозками.

Я слушаю их разговор. Мама может быть очень харизматичной, когда захочет. Обезоруживающей. Когда ко мне раньше приходили друзья из старшей школы, они смотрели на меня как на сумасшедшую даже за намеки о том, что моя мать на самом деле неистовая самовлюбленная сука. Они все считали ее потрясающей. Я не до конца уверена, как к ней относится Тейт. Он был немного сдержан, когда мы впервые сели за стол, но, кажется, он к ней потеплел.

– Кэсси показала мне газетную статью о твоем отце, – говорит мама, улыбаясь. – Ты, получается, из семьи знаменитостей.

– Боже, не говорите этого моему отцу, – отвечает Тейт со стоном. – Он ходит по автосалону, думая, что он круче всех, потому что они составили на него анкету. Типа, чувак, это «Авалонская Пчела», а не «Джи Кью».

Пока мама смеется, я встаю на защиту бедного Гэвина.

– О тебе когда-нибудь писали на первой полосе газеты? Хоть какой-то газеты, если уж на то пошло?

– Э-э, да, – выпаливает он в ответ. – Я на первой странице «Пчелы», если ты забыла.

– Из-за статьи о твоем отце. Господи. Добейся уж чего-нибудь сам. – Я одариваю его насмешливой улыбкой. – Ты не можешь жаловаться на его поведение, пока сам не испытаешь свои пятнадцать минут славы. Ты наверняка реагировал бы еще хуже. Каждое утро принимал бы фальшивые «Оскары» перед зеркалом.

– Кэсси, – упрекает мама, но в ее глазах пляшут веселые бесята.

– Что? – протестую я. – Посмотри на него. Он выглядит как парень, который произносит фальшивые речи перед зеркалом. Не отрицай этого.

Тейт усмехается.

– Никогда.

Мамин оценивающий взгляд перемещается на него. Задерживается немного дольше, чем нужно, но, когда она снова поворачивается ко мне, в выражении ее лица все еще искрится юмор.

– Он действительно похож на такой типаж, – соглашается она.

Я не могу поверить, что мы с мамой в чем-то согласились. И еще безумнее то, что я искренне наслаждаюсь собой. За ужином. В присутствии моей матери. Люди в аду, наверное, парки нацепили, так там стало холодно.

Разыгрывает она спектакль или нет, так и не ясно. Но я по-прежнему расслаблена, моя бдительность ослаблена. В конце концов я заказываю коктейль. И теперь, когда мне двадцать один, я могу делать это, не переживая, что кто-то спросит мое удостоверение личности.

Еда превосходная, чего и следовало ожидать от самого дорогого ресторана в городе. В этом заведении готовят самых свежих омаров и лучшие стейки во всем заливе. Пока мы едим, Тейт рассказывает нам забавные истории о работе в яхт-клубе. Кажется, что во время каждого урока происходит что-то нелепое.

– Парочки хуже всех, – настаивает он. – Каждый раз, когда мы выводим в море парусник длиной более тридцати футов, по крайней мере половина пар требует разыграть сцену из «Титаника». Потом мне приходится стоять и фотографировать их примерно тыщу раз, ведь первые девятьсот девяносто девять фоток, очевидно, недостаточно хороши для Instagram.

– О боже, – говорит мама, хихикая в свое пиво. Она просто шокировала меня, заказав второй стакан. – Бедняжка.

Полагаю, я могу не обращать внимания на то, как откровенно мама флиртует с моим парнем, если это означает, что она не хмурится из-за моего наряда и не говорит об уменьшении груди. За десертом она даже делится несколькими историями о том, как она сама проводит время в загородном клубе.

– Был такой инструктор по гольфу – Лоренцо, – мечтательно вздыхает она. – Я была по уши в него влюблена. Чуть не упала в обморок от волнения, когда он пригласил меня на свидание. Кажется, мне был двадцать один год? Это было как раз перед тем, как я встретила твоего отца, Кэсс.

Я чуть не выплевываю свой напиток.

– Мама! Ты встречалась с Лоренцо? Бессмертным итальянским вампиром?

Тейт усмехается в стакан с пивом.

– Понятия не имею, о чем ты, – говорит она.

– Он проработал в клубе пятьсот лет, потому что никогда не стареет. – Я внезапно чувствую, как с моего лица сходит краска. – О боже, он мог бы быть моим отцом. – Я в ужасе смотрю на нее. – Лоренцо чуть не зачал меня из-за тебя.

– Без шансов, – отвечает она, плотно сжав губы, как будто борется с приступом смеха. – Хм, так скажем, у Лоренцо были некоторые… проблемы с производительностью.

Я задыхаюсь.

Тейт стонет.

– Нет. Зачем вы это сказали? Теперь я никогда больше не смогу посмотреть ему в глаза.

Когда приносят счет, он пытается дотянуться до него, но мама решительно отмахивается.

– За мой счет. Мне приятно, что ты смог присоединиться к нам. Я хотела познакомиться с мальчиком, который тайком забирался в окно к моей дочери.

Он подмигивает мне, прежде чем ответить ей.

– Без комментариев.

– И я рада, что вы проводите время вместе. Так приятно видеть тебя с парнем, – говорит мне мама, и, кажется, она не издевается.

Что это за планета? Мы что, в другом измерении? Либо так, либо я подцепила парня, настолько горячего и идеального, что даже мама не может придраться к нему.

– Спасибо. Это было здорово, – говорит ей Тейт. – Мы должны повторить это, пока вы в городе.

– Конечно. – Она берет черную кредитку, которую официант возвращает ей, и быстро подписывает чек. – Ты же будешь сопровождать Кэсси на торжественном открытии «Маяка» через несколько недель?

Он бросает на меня взгляд.

– На самом деле мы еще не говорили об этом. Хотя я планировал пойти. – Он одаривает меня неловкой улыбкой. Немного застенчивой. – Хочешь пойти вместе?

Я чувствую, как мои щеки краснеют.

– Конечно.

– Превосходно. – Мама отодвигает свой стул и встает. – Я полагаю, твои родители тоже там будут? По словам моей матери, эта девица Кэбот пригласила чуть ли не полгорода.

– Даже не знаю, – отвечает он, помогая мне подняться со стула. – Не уверен, существует ли официальный список гостей. Я спрошу Маккензи.

Мама отмахивается.

– Мы приглашаем твоих родителей в качестве наших гостей. «Маяк» принадлежал семье Таннер на протяжении десятилетий. – Она подмигивает. – У нас еще есть кое-какое влияние.

Мы подходим к двери, Тейт еще раз благодарит ее за ужин, а после мы расходимся в разные стороны. У нас с ним планы пойти к Хартли, а мама неторопливо направляется к «Мерседесу», припаркованному на другой стороне улицы.

Меня переполняет беспокойство, пока я смотрю, как она уезжает.

– Ты в порядке? – спрашивает Тейт, переплетая свои пальцы с моими.

– Да. Я просто… сбита с толку.

– Сбита с толку.

– Ага. В смысле что, черт возьми, это было? – Я указываю на исчезающие задние фары ее машины.

– Не знаю. Мне показалось, все прошло довольно хорошо. Я ожидал гораздо худшего, но в итоге оказалось даже забавно.

– Вот именно. Это-то и сбивает с толку. Моя мать никогда не бывает такой милой. Что-то тут не так. Сначала она извиняется передо мной и покупает мне кроп-топ, а теперь это? Приятный ужин без осуждения, без малейшего намека на напряжение или критику? Нет. Не верю.

Тейт улыбается мне.

– Разве не ты та девушка, что верит в лучик надежды?

– Этот ужин не квалифицируется как ситуация, в которой есть лучик надежды. Такого раньше никогда не случалось. Я же говорила тебе, она вообще не милая. Особенно со мной.

– Ты хочешь сказать, что между вами двумя за всю вашу жизнь не было ни единого настоящего момента? – В его голосе звучит сомнение.

Я упрямо качаю головой.

– У нее всегда есть какой-то скрытый мотив. План. В последний раз, когда мама так сильно со мной нежничала, она переживала развод со Стю, и оказалось, что она хотела, чтобы я подписала письменное заявление от ее адвоката, в котором утверждалось, будто Стю эмоционально оскорблял ее на протяжении всего их брака, и поэтому она заслуживала расторжения их брачного контракта. Потом, когда я отказалась, она сказала мне, что я никогда даже не нравилась Стю.

– Черт. Серьезно?

– Серьезно. Мой сводный брат заверил меня, что это неправда. Но все же. Вот почему это… – Я неопределенно киваю в сторону улицы и ресторана. – Я этого не понимаю.

Он на мгновение замолкает.

– Ты не думала, что в этот раз все по-другому, по-настоящему?

– Обмани меня однажды…

– Это понятно. И я не говорю, что ты должна слепо доверять ей. Но… – Он колеблется. – Возможно, она поняла, что воинственные отношения с дочерью – не вариант.

– И когда же на нее снизошло это прозрение?

Он пожимает плечами.

– Кто знает. Может, это потому, что вы продаете дом бабушки, семейный бизнес. Это окончание эпохи, а концовки вызывают у людей ностальгию. Даже у нарциссов. Иногда подобное заставляет их заглянуть внутрь себя и подвести некоторые итоги по поводу их жизни. Пробуждает самосознание, которого им, возможно, раньше недоставало.

– Может быть.

Я все еще не убеждена.

– Послушай, мы все не знаем своих родителей по-настоящему. Они прожили целую жизнь еще до того, как появились мы, понимаешь? Весь этот опыт сформировал их, сделал теми, кто они есть, и иногда люди зацикливаются на своих привычках и личностных недостатках, и требуется что-то серьезное, чтобы подтолкнуть их к переменам. Кто знает, что спровоцировало твою мать, но, возможно, она готова к таким переменам.

Мы ступаем на тротуар, который даже в среду вечером забит туристами. Здесь так оживленно, что нам пришлось припарковаться почти в миле отсюда.

– Думаю, тебе стоит дать ей шанс, – говорит он. – Открой свой разум для возможности, что оливковая ветвь, которую она сегодня протянула, искренна.

Я прикусываю губу. Проблема Тейта в том, что он ничего не понимает в токсичных родителях. Его семья идеальна. Как пара Гэвин и Джемма безумно влюблены друг в друга. Как родители они всегда были рядом с ним. Он единственный известный мне парень, который может с гордостью сказать, что его мама – его лучший друг. И отец тоже! Если у кого и отношения из «Девочек Гилмор», так это у Тейта. Он – Рори, а оба его родителя – долбаные Лорелеи.

Я ему завидую. Реально. Мне бы хотелось, чтобы у меня были такие отношения с моими родителями. Черт, да хотя бы с одним из них. Но это не так.

Однако сегодняшний вечер был приятным. Этого я отрицать не могу. Моя защита отсутствовала, и мама меня не атаковала. Я невредима. Даже счастлива.

– Мне было очень весело сегодня, – признаюсь я, пусть и неохотно.

– Тогда ты должна дать ей шанс. Никогда не поздно наладить с кем-то отношения. Попытаться построить те отношения, которые ты хочешь.

– Ты правда в это веришь?

– Я хочу верить. – Его рука крепче сжимает мою. Сначала это успокаивает, но потом Тейт поглаживает внутреннюю сторону моей ладони большим пальцем, и тон общения мгновенно меняется.

– Ты сделал сексуальную штучку, – обвиняю я.

Он кивает в знак согласия.

– Ага.

Мы добираемся до парковки, где он делает еще одну сексуальную штучку, увлажняя свои губы языком.

– Что ж. – Он облизывает уголок рта. – Я знаю, что ты потеряла девственность меньше двух недель назад, и, ну, я не хочу вываливать на тебя все сразу, но… как ты относишься к сексу в машине?

– Отлично, – мгновенно отвечаю я и тяну его за руку к джипу.

В пятницу утром по дороге в город я заезжаю к Хартли, чтобы отдать пачку фотографий Маккензи. Поскольку мы скоро продаем дом, на этой неделе я помогала бабушке разбирать чердак, рылась в старых коробках и сокровищах, накопленных за десятилетия. Я нашла коробку с фотографиями «Маяка» за разные годы, и после того, как мы отсканировали их, чтобы у бабушки была цифровая копия, она предложила выбрать несколько оригинальных снимков и подарить Маккензи. Когда я позвонила Мак по этому поводу, она была на седьмом небе от счастья. Она планирует вставить их в рамки и повесить в отеле вместе с оригинальной картой Авалон-Бэй, которая каким-то образом попала ей в руки. Сама карта настолько старая, что бумага практически рассыпается в пыль, и ее нужно хранить за защитным стеклом, вдали от влаги.

Пока я у них, Мак и Женевьева – у нее выходной – тащат меня на заднюю веранду, чтобы мы могли обсудить наши планы на Пляжные игры, стартующие завтра. Это дело двух дней, которое может запросто обернуться трагедией, если судить по смертельной решимости на лицах моих товарищей по команде.

– Согласно этому источнику, – говорит Мак, читая со своего телефона, – единственные соревнования, в которых все четыре члена команды должны находиться на игровом поле одновременно, – это строительство замков из песка, волейбол и подбрасывание воздушного шара с водой. Остальные рассчитаны исключительно на двоих.

– Это сбивает с толку, – сообщаю я ей. – Как и система подсчета очков на второй странице пдф-файла. Кто, черт возьми, ею занимался, десятилетний ребенок?

Джен издает смешок.

– Пляжные игры возглавляет Дебра Дули. Она президент Совета по туризму Авалон-Бэй.

– Дебра Дули… звучит как персонаж мультфильма, – парирует Мак.

– Поверь мне, это недалеко от правды. У Деб уровень энергии как у тридцати дошкольников. Просто подожди и увидишь.

Джен проверяет свой телефон.

– Я буду участвовать в соревновании по виндсерфингу^[28] и плаванию. Я уж скорее умру, чем доставлю Эвану удовольствие наблюдать, как я падаю с каната.

– О, это я могу сделать, – вызываюсь я. – Знаю, так и не подумаешь из-за этих штучек, – я показываю на свою грудь, – но каким-то образом они помогают мне сохранять равновесие, а не опрокидывают меня.

Мак усмехается.

– Я умею ходить по канату. Но не собираюсь заниматься перетягиванием каната. Ожог от веревки – отстой.

Мы просматриваем остальные события, предварительно распределяя игроков по каждому из них.

– Я отправлю Зейлу сообщение с заданиями и посмотрю, не захочет ли он внести какие-нибудь изменения, – говорит Мак, когда мы заканчиваем. Я еще не встречалась с этим Зейлом, новым руководителем мероприятий, но, судя по тому, как Мак его описывает, он просто потрясающий.

– Тейт и Дэнни легко возьмут на себя любые водные виды спорта, – говорит Джен, все еще глядя на список. – Но если нам улыбнется удача, заниматься виндсерфингом будет Эван. Он просто катастрофа, так что «Хартли и Сыновья» ни за что не победят.

– Кстати о Тейте, – вставляет Мак, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. – Куп сказал, вы встречаетесь.

– Ты серьезно ждала, пока Купер скажет тебе об этом? – спрашивает Джен, прежде чем я успеваю ответить. Она громко фыркает. – То есть тот факт, что они не могли оторваться друг от друга, когда были здесь той ночью на вечеринке, а потом рано ушли с виноватыми выражениями на лицах, тебя не насторожил?

Я не могу удержаться от смеха.

– В этом она права.

Мак закатывает глаза.

– Ну, очевидно, в тот момент я что-то заподозрила. Но это мой первый шанс побыть с Кэсси наедине. Я хотела получить подтверждение. – Она приподнимает одну изящную бровь. – Значит, это правда?

– Мы не встречаемся в привычном смысле этого слова. Это больше интрижка.

– Интрижки никогда не остаются интрижками, – сообщает мне Джен. – Они либо перерастают в отношения, либо кому-то разбивают сердце.

Я пожимаю плечами.

– У меня нет особых переживаний по этому поводу. Мы живем в разных штатах, так что этим отношениям все равно придется положить конец. Мы просто развлекаемся. И не волнуйтесь, мое сердце все еще цело.

Потому что я отказываюсь вовлекать себя в нечто подобное. На днях, в доме отца, я ощутила легкий укол в сердце, незначительный, но тем не менее явственный. Я прониклась к своей летней интрижке. Ты влюбляешься в него. Ладно, что ж, я выслушала тебя, сердечко. И решила не обращать на тебя внимания.

С тех пор я прилагаю сознательные усилия, чтобы не испытывать эмоциональной привязанности. И умерить свои ожидания. К счастью, я очень хорошо умею не ожидать от людей слишком многого.

Что бы ни происходило между Тейтом и мной, будет лучше, если такие фразы, как «влюбляюсь в него», не будут фигурировать в уравнении.

Мак кладет свой телефон.

– Хочешь задержаться ненадолго? Погуляем с собакой по пляжу?

– Я бы с удовольствием, – говорю с сожалением, – но мне нужно идти. Я встречаюсь с мамой в городском салоне красоты. Мы делаем маникюр.

– Должно быть, приятно иметь маму, с которой можно заниматься подобными вещами, – говорит Женевьева на удивление задумчивым голосом.

– Ты не близка со своей матерью?

– Ну, она умерла прошлой весной…

– О боже, мне так жаль.

– Да все норм. – Джен пожимает плечами. – Даже когда она была жива, мы с ней не были близки.

– О, этот поход на маникюр вообще не означает, что мы близки. Уж поверьте. У нас всегда были очень напряженные отношения. Но она прилагает усилия с тех пор, как приехала в город, так что я решила пойти ей навстречу.

Лучик надежды в этой ситуации таков: в лучшем случае нам удастся восстановить отношения, и в будущем нас с мамой ожидает какое-то подобие счастья. Худший сценарий выглядит иначе: она снова становится неистовым нарциссом, с чем я и так сталкивалась всю свою жизнь, так что в этом не будет ничего нового.

Я прощаюсь с девочками и еду в город. Салон расположен на улице, параллельной Главной, что облегчает поиск парковки. Это тихое место, зажатое между клиникой массажной терапии и кабинетом мануального терапевта.

Когда я вхожу, мама уже там, сидит за одним из столиков для маникюра.

– Кэсс! – восклицает она, подзывая меня.

– Привет, – говорю я, осматривая знакомую обстановку. – Я совершенно забыла об этом месте. Бабушка приводила меня сюда, когда я была маленькой, помнишь? Я всегда приходила домой с неоново-розовыми ногтями.

– А потом вопила как резаная, когда мы с твоим отцом пытались снять лак с ногтей, едва он начинал откалываться.

– Ведь боже упаси твоей шестилетней дочери выйти на улицу со сколотыми ногтями, – сухо отвечаю я, что вызывает у нее искренний смех.

– Хотите выбрать цвет? – спрашивает моя маникюрша, пока я устраиваюсь за столом рядом с мамой.

– О, никаких цветов, – отвечаю я. – Просто французский маникюр.

– Без цвета? – Мама хмурится. – Не очень-то здорово для торжественного открытия.

Это единственное критическое замечание, которое она сделала за последнее время, так что я пропускаю его мимо ушей.

– В любом случае перед ним мне понадобится еще один маникюр. В эти выходные у меня Пляжные игры, – напоминаю я ей. – Я буду копаться в песке и играть в волейбол, так что сегодня нет смысла делать что-то слишком вычурное.

Она расслабляется.

– Верно. Я забыла. Ты выступаешь в команде «Маяка».

– Да. Жду с нетерпением. Это будет потрясающе.

– Может, я смогу убедить твою бабушку прийти посмотреть на какие-нибудь конкурсы, – предлагает мама. – Или, по крайней мере, поприсутствовать на церемонии награждения победителей.

– Честно говоря, я не могу себе представить, чтобы мы заняли хоть какое-то место, не говоря уже о победе. В этом году довольно жесткая конкуренция: парни из «Гаража Джессапа», местная пожарная часть, Тейт и ребята из яхт-клуба, семья Хартли. Нам повезет, если мы выиграем хотя бы одно соревнование.

Мы устраиваемся поудобнее, пока наши ногти моют, полируют и красят. Моя маникюрша – тихий подросток с длинными черными волосами, а мамина – очень разговорчивая женщина лет тридцати. Она беременна пятым ребенком, на восьмом месяце.

– Господи, у вас уже четверо? Я едва справилась с одной, – шутит мама, кивая в мою сторону. Я скорчиваю в ответ гримасу. – А сейчас пятый на подходе? Вы заслуживаете медали за отвагу.

Женщина смеется.

– Временами это, конечно, непросто. Обоим моим мальчикам еще нет шести, а девочки уже почти подростки, и это сущее наказание, скажу я вам.

Как только цвет наложен, нас ведут в зону сушки, где приказывают посидеть в течение двадцати минут.

– Пятеро детей? – шепчу я, когда мы остаемся одни. – Звучит как ночной кошмар.

– Пять – это слишком много, – соглашается мама.

У меня на языке вертится вопрос. Раньше мне и в голову не пришло бы спросить об этом, но в последнее время мы так хорошо ладим, и любопытство берет надо мной верх.

– Вы с папой когда-нибудь хотели еще детей?

Мама немного теряется.

– Ну. Думаю, да. У твоего отца так и вышло, как видишь. Он хотел по крайней мере троих. – Вспышка горечи омрачает выражение ее лица. – И он получил свою тройку, так что…

– А как насчет тебя? – Я быстро увожу разговор от папы, отчасти из-за нашего мирного общения, но главным образом потому, что наши руки в сушилках, а это значит, что я фактически в ловушке, из которой нет выхода.

– Я – нет, – наконец признается она. – Я была довольна и одним ребенком. Ты же знаешь, мне не нравится хаос. И взросление с тремя старшими братьями и сестрой было безумно хаотичным, особенно это касалось братьев, занимавшихся спортом. Твои дядюшки вечно мучили меня и Жаклин. Так что да, я была довольна одним ребенком. – Она снова колеблется, на этот раз гораздо дольше. – Однако, не могу отрицать, что я была в восторге, когда забеременела во второй раз.

Я не могу сдержать громкий вздох.

– Ты снова забеременела после меня?

Мамин взгляд скользит по комнате. Маникюрши болтают с другими клиентами, не обращая внимания на наш разговор.

– Да. – Ее голос становится очень тихим, как будто она не хочет, чтобы ее подслушали. Или, может, эта тема слишком эмоциональная для нее. Мама не любитель чувств. – Я забеременела, когда тебе было десять.

– Как получилось, что я этого не знала?

– Мы с твоим отцом не хотели тебе говорить. У нас уже были проблемы в браке, а потом я потеряла ребенка на девятой неделе. – Она вздыхает. – Врачи советуют не объявлять об этом слишком рано. Подождать до конца первого триместра, чтобы посмотреть, приживется ли плод. И он не прижился.

Сердце сжимается. В ее голосе нет ни грамма эмоций, но глаза рассказывают совсем другую историю. Не думаю, что когда-либо видела свою мать такой уязвимой.

– Мне жаль. Хотела бы я знать об этом.

– Нет, я рада, что ты не знала. Ты бы стала с нетерпением ждать брата или сестру, а потом, когда все сорвалось, была бы опустошена.

– Ты могла бы сказать мне постфактум, – замечаю я. – Когда я стала старше.

– В этом не было никакого смысла. Ребенка не стало, а потом мы с твоим отцом развелись. – Что-то в ее тоне меняется, в нем проскальзывает нотка сожаления. – Хотя, возможно, именно из-за этого я начала борьбу за полную опеку над тобой.

Мама озвучивает признание, затем вынимает руку из сушилки и небрежно рассматривает свои ногти, как будто только что не сбросила большую бомбу правды прямо мне на голову.

– Что ты имеешь в виду? – с нажимом спрашиваю я.

– Может, это было несправедливо по отношению к твоему отцу, но после потери ребенка я привязалась к тебе немного крепче, чем следовало. – Она замолкает. – Возможно, это было неправильно, но… Что ж, нельзя изменить прошлое, не так ли?

Она быстро надевает надменную маску, невозмутимая тем фактом, что секунду назад разрушила все мое мировоззрение. Или, по крайней мере, изменила мое представление о ней. Я всегда считала, что мама настаивала на полной опеке из злобы, чтобы отомстить папе, но этот потенциальный новый мотив позволяет еще раз взглянуть на нее с другой стороны. Более мягкой стороны, о существовании которой я и не подозревала.

Я тянусь вперед и касаюсь ее руки.

– Мне очень жаль, мам. Наверное, это было нелегко пережить. Развод и выкидыш примерно в одно и то же время.

– Все в порядке, милая. – Она отдергивается от моего прикосновения. Не в грубом смысле, но ясно, что я поставила ее в неловкое положение. Физическое утешение – на самом деле любое утешение – совсем не то, что мы обычно друг другу дарим. Может, я перегнула палку, когда коснулась ее руки в подобном жесте.

Однако главный урок, который я извлекла из этого разговора, таков: Тейт был прав.

Мы не знаем своих родителей по-настоящему.

Я никогда особо не задумывалась об ободряющих речах. В школе я не занималась спортом и не была в команде. Но я совершенно уверена, что ободряющая речь должна подбадривать товарищей по команде, а не заставлять их вас бояться. Близнецы Хартли так и не получили памятку насчет этого.

– Давайте-ка еще раз, – кричит Эван. – На этот раз громче! Что мы планируем?

– Прикончить их, – повторяют два других члена команды, не Хартли. Совершенно бесполезные.

– И кого мы собираемся прикончить? – кричит Купер.

– Ваших подружек!

– Эй, придурки, – окликает их Женевьева. – Мы же тут стоим.

Эван поворачивается с абсолютно невинным выражением на лице.

– Детка, привет. А я тебя и не заметил.

Она только фыркает.

Мак тем временем обращается к учредительнице.

– Эй, Деб, – говорит она, махая рукой. – Есть шанс, что мы сможем поменять соперников в строительстве песочных замков? Эти просто жутко несносные.

– Ябеда, – насмехается Купер.

Дебра Дули машет в ответ.

– Никак нет! Мы вот-вот начнем! – Ведущая Пляжных игр выглядит в точности так, как звучит ее имя. Невысокая, пухленькая, с копной каштановых волос и прямой челкой. На ней шорты цвета хаки, белое поло и розовая панамка, от которой у моего отца потекли бы слюнки.

Похоже, мы застряли с «Хартли и Сыновьями». С другой стороны от нас, примерно в шести футах, собрались женщины из «Мыловарни» – магазина на набережной, который так любит бабушка. Их команда состоит из владелицы, Фелиции, ее менеджера и двух сотрудников. Честно говоря, я больше беспокоюсь о них, чем о Хартли. Они вырезают все свои мыла вручную. Построить замок из песка для них должно быть проще простого.

Деб Дули и ее команда волонтеров из туристического офиса составили расписание практических мероприятий для наших двухдневных соревнований. Наиболее трудоемкие проводятся утром, когда не слишком жарко. Как только солнце начнет припекать около полудня, мы переключимся на водные соревнования. Команды прибыли в девять, и мне сказали, что все закончится к половине второго. Еще есть час на обед.

– Ладно, – говорит Джен, пока представители туристического бизнеса обсуждают между собой какие-то последние детали. Она понижает голос. – Мы по-прежнему собираемся делать рыбу?

– Обязательно, – настаивает Зейл, который стал моим самым любимым человеком через три секунды после знакомства с ним. – Мы ведь хотели выпендриться.

– Знаю, но это будет сложно, – возражает Джен. – Особенно чешуя. Как сделать так, чтобы она выглядела детализировано?

– Ах, мой милый бездарный цветочек, – щебечет Зейл, – оставь художественные начинания дизайнерам. Вы с Кэсси – сила. Будете ведра таскать. Мы с Мак разберемся с рыбонькой сами.

Джен закатывает глаза.

– Ты только что назвал меня бездарной?

– Боюсь, что так.

Он сверкает своими ярко-белыми зубами, которые, по его словам, он профессионально отбелил специально для этого случая. За те двадцать или около того минут, что я знакома с Зейлом, я узнала о его косметических процедурах, истории его семьи и причинах, из-за которых закончились трое его предыдущих отношений. С его высоким, долговязым телосложением, ослепительной улыбкой и диким афро, едва сдерживаемым темно-синей банданой, Зейл – это просто что-то с чем-то. Его жизнерадостность прямо-таки заразительна.

На набережной уже собралась толпа. Деб и ее армия волонтеров отгородили от публики территорию для строительства песочных замков. Я улыбаюсь, когда вижу папу и сестер. Девочки настояли на том, чтобы прийти на церемонию открытия, хотели подбодрить меня.

– Вперед, Кэсси! – кричит Рокси, когда папа сажает ее к себе на плечи.

Я оборачиваюсь и машу рукой, затем осматриваю пляж в поисках команды Тейта. Я не видела, куда Деб их поставила. По другую сторону от «Хартли и Сыновей» – механики. За ними расположилась команда из пекарни – подруга Нии, Чандра, ловит мой взгляд и машет рукой. Наконец я замечаю команду Тейта примерно в пятидесяти футах от себя. Они сбились в кучу, обсуждают стратегию. Прошлой ночью я все приставала к Тейту, требуя рассказать мне, что они планируют построить, а он заявил, что скорее утопится, чем поделится коммерческими тайнами с врагом. А мне-то казалось, что это я слишком драматизирую.

– Дамы и господа, двадцатые ежегодные Авалонские Пляжные игры вот-вот начнутся!

Черт, где Деб взяла микрофон? И она сказала «двадцатые»?

– Они двадцать лет занимаются этим дерьмом? – спрашивает Зейл. Он не из Авалон-Бэй, переехал сюда только этим летом после того, как рекрутер Маккензи переманил его с гольф-курорта в Калифорнии. – Черт. У вас, южан, слишком много свободного времени.

Джен хихикает.

– Меня зовут Дебра Дули, и в этом году я буду вашей ведущей. – Деб подпрыгивает от возбуждения. – Я президент Совета по туризму Авалон-Бэй, а это значит, что я люблю этот город! Просто обожаю его, ребята!

Я сдерживаю улыбку.

– Авалон-Бэй – это дом не только для очень необычных людей, но и для самых уникальных, самых лучших предприятий на восточном побережье! В этом году команды, участвующие в Играх, полны храбрейших красавцев и красавиц, включая ребят из недавно отреставрированного отеля «Маяк», открытие которого состоится в конце месяца.

– Ю-ху! – кричит Женевьева, подпрыгивая. Поскольку она в крошечных шортах и черном бикини, ее выходка привлекает внимание почти каждого мужчины на пляже. Даже я глазею. У нее великолепная грудь. Идеальная.

– Я знаю, что ты делаешь, – предупреждающим тоном произносит ее жених, стоящий рядом с нами.

– Что? – невинно спрашивает она.

– Ты хочешь отвлечь парней, чтобы они думали о твоих сиськах, а не о замках из песка. Ну, это не сработает, Фред, – заявляет он, используя странное прозвище, которое он для нее придумал и которое они оба отказываются объяснять.

– Слишком поздно, – говорит его товарищ по команде Спенсер. – Все, о чем я сейчас думаю, это о ее заднице.

Эван сердито смотрит на него.

– Это мать моих будущих детей, придурок.

– У матери твоих будущих детей отличные сиськи.

– Для нашего первого конкурса потребуются все четыре члена команды, – вещает Деб в микрофон. – Правила просты: просто постройте что-нибудь! Что угодно! Это может быть замок, цветок или даже автопортрет! Вам разрешается пользоваться руками и любыми предоставленными инструментами. Лопатами, ведрами, шпателями. Делайте, что вздумается! Также разрешается использовать любые природные объекты, которые найдете на пляже. Коряги, ракушки, водоросли и камни – все дозволено. Что не дозволено, так это вещи, созданные человеком. Если мы заметим какой-нибудь пищевой краситель или цемент…

– Кто, черт возьми, притащил бы свой собственный цемент? – бормочет Купер, и наши команды сотрясаются от смеха.

– …вы будете дисквалифицированы. – Деб хлопает в ладоши. – Ладно, все, приготовьте свои ручки для лепки! У вас есть девяносто минут, чтобы поразить судей самой впечатляющей структурой из песка из когда-либо созданных. Могу я напомнить вам, что прошлогодние победительницы, прекрасные дамы из «Мыловарни»…

Так и знала. Они определенно наши самые большие конкуренты в этом состязании.

– …построили пятифутовую песчаную интерпретацию замка Золушки. Это будет непросто превзойти, дамы, но я верю в вас.

– У кого-то есть свои любимчики, – ворчит Маккензи.

– Ага. Лучше бы Дули не быть одной из судей, – рычит Купер.

– Вот и нашлась парочка, обожающая соперничество, – шепчу я Джен, и она усмехается.

– На старт, внимание, лепите!

Любой, кто думает, будто построить что-то из песка легко, глубоко заблуждается. Это тяжело. И пока моя единственная задача – таскать пластиковые ведра из океана на нашу строительную площадку. Сейчас девять часов, и солнце еще даже не так высоко, но мы с Женевьевой уже взмокли от пота, пока носим воду для нашей команды. После каждого такого захода, каждого резкого приказа от Мак или Зейла: убрать то, утрамбовать это, добавить тут – я начинаю понимать их безумие. Наша рыбка постепенно оживает. Она около шести футов в длину и трех в ширину, изогнутый хвост очерчивает полукруг на песке, Зейл лопаткой причудливо вырезал чешую.

К тому времени, как наши девяносто минут истекают, я под искренним впечатлением от творчества команды «Маяка».

– Неплохо, – заключает Джен, восхищаясь нашей работой.

– Неплохо? – эхом отзывается Зейл. – Это изысканная работа.

– Я бы не стала заходить так далеко…

– Ага. Еще как бы стала. И следовало, знаешь ли. – Его тон не терпит возражений, и Джен благоразумно замолкает.

Я смотрю на творение команды Хартли, и брови взлетают вверх, когда я замечаю, что оно тоже не такое уж плохое. Они создали льва с волнистой гривой, толстыми лапами и открытой пастью, обнажающей набор смертоносных на вид зубов.

– Черт возьми, – бормочет Маккензи, бочком подбираясь к Женевьеве. Они тайком изучают работу своих бойфрендов. – Весьма неплохо.

– У нас лучше, – уверяю я их.

Зейл согласен.

– У пасти этого льва нет никакой структурной целостности. Один порыв ветра, и эти зубы отвалятся. – Он ухмыляется. – И погодное приложение сообщило мне, что небольшой ветерок скоро нарисуется.

Оказывается, он пророк. К тому времени, как судьи приближаются к нашему участку пляжа, ветер усиливается. Они приближаются ко льву, созданному Хартли, как раз в тот момент, когда у него отваливается половина морды.

– Гадство, – ругается Купер.

Маккензи оглядывается с милой улыбкой.

– В следующий раз повезет больше, дорогой.

Ох уж эта порочная парочка.

Трое судей-добровольцев что-то записывают в свои блокноты, затем подходят, чтобы оценить нашу рыбу. Я слышу пару охов, что не сулит ничего хорошего. Зейл берет меня под руку и шепчет:

– Победа у нас в кармане.

Но ни о каком соревновании и речи нет, ведь ребята из «Мыловарни» создали гигантскую песчаную копию Санторини в Греции. Даже если бы мне не сказали, что это, я бы легко догадалась. Взору предстают характерные для Санторини здания в виде шатров и куполов, увенчанных разноцветными ракушками, которые дамочки собрали на пляже. Им каким-то образом удалось создать синие акценты. Белые дорожки сделаны из измельченных ракушек. Просто дух захватывает.

Охи и ахи становятся громче. Судьи яростно что-то строчат и фотографируют. Никто нисколько не удивляется, когда Фелиция и ее команда объявляются победителями.

Команда «Мыловарни» теперь лидирует в турнирной таблице с тремя очками. Неудивительно, что пекари заняли второе место со своим четырехфутовым песочным тортом, заработав своей команде два очка. И, к моей радости, наша рыба заняла третье место, что дает нам одно очко.

– Мы в деле, – восклицает Маккензи, победно тряся кулаком.

– В отличие от некоторых, – громко произносит Женевьева.

Обожаю свою команду.

Еще до того, как повернуть ручку входной двери, я слышу взрыв шума за ней. Детки всегда знают, когда кто-то возвращается домой. Особенно когда это их папочка. И действительно, в тот момент, когда я вхожу внутрь, в меня врезаются два торнадо.

– Привет, ребятки. – Я падаю на колени, дабы выказать им свою любовь. – Ох, я так сильно скучал.

Фадж, наш шоколадный лабрадор, обеими лапами обхватил меня за шею. Он любит обниматься. Полли, наша овчарка, ждет своей очереди, как подобает настоящей леди, коей она и является. Она всегда притворяется стесняшкой. Просто сидит и выглядит настолько прелестно, что в итоге я не могу устоять.

– Иди сюда, ты, красотка, – говорю я ей, и вскоре она пытается забраться ко мне на колени, ведь эти двое вечно забывают, какие они большие. Болонки весом в девяносто фунтов. Раньше у нас была еще и третья собака, бордер-колли по кличке Джек, но он умер прошлой зимой. Я скучаю по старику. Когда я глажу ее за ушами, Полли радостно высовывает язык. Затем опускается на деревянный пол и подставляет мне свой живот. Фадж делает то же самое, и вот передо мной восемь лап, торчащих вверх, и два животика, требующих, чтобы их погладили.

Именно в таком положении мама и находит меня.

– Я не помешала? – сухо спрашивает она.

При звуке ее голоса собаки вскакивают на ноги, мгновенно перестав обращать внимание на возвращение своего блудного папочки. Когти стучат по полу, пока псы несутся неизвестно куда. Я лишь капля воды в океане их жизни.

– Черт. А я думал, они скучали по мне, – замечаю я, наблюдая за исчезающими хвостами собак.

– Кстати о пропавших без вести. Привет, малыш. – Мама смеется и обнимает меня. – Ненавижу, что ты присматриваешь за этим домом.

– Нет, это неправда. Ты любишь проводить время наедине с папой.

– Ну да. Но это не отменяет того, что я скучаю по своему сыну.

– Мы переписываемся каждый день.

– Все еще скучаю. Ты голоден? Ужин почти готов.

– Умираю с голоду. Где папа?

– Наверху, в своем кабинете. Он забыл заполнить кое-какие бумаги на работе, так что хочет уладить все перед ужином.

– Ладно. Пойду поздороваюсь с ним. Нужно взять кое-что из его кабинета.

Поднявшись, вижу, что папина дверь открыта. Я подхожу и легонько стучу в нее.

– Пап?

– Да, малыш, заходи. – Он приветствует меня широкой улыбкой. – Как дела? Как прошли Пляжные игры?

– Напряженно. Пока мы на четвертом месте.

– Кто на первом?

– Парни из пожарной части. Они вечно побеждают. – Я подхожу к стеклянному шкафу, занимающему всю стену офиса.

Это в общем-то святыня нашей семьи, в которой собраны все достижения, накопленные нами за эти годы. Папины бейсбольные трофеи и фотографии, сделанные во время его пребывания в Сент-Луисе. Их с мамой свадебные снимки. Все мои детские трофеи и ленточки за первое место. Зажатая между маминым дипломом колледжа в рамке и копией договора на «Пристани Бартлетта», стоит фотография, о которой я рассказывал Кэсси. Я на ней позирую после первой парусной гонки, в которой когда-либо участвовал, держа в руках первый трофей, который когда-либо выигрывал. Или, скорее, пытаюсь удержать его. Выражение моего лица ясно говорит, что я изо всех сил стараюсь не позволить этой штуке расплющить меня.

– Ты не возражаешь, если я вытащу эту фотку? – Я указываю на снимок.

– Дерзай, – усмехается он. – Решил прогуляться по аллее воспоминаний?

– Нет, просто я рассказывал Кэсси об этом случае. Подумал, она получит удовольствие, увидев фото. – Я открываю шкаф и осторожно беру рамку, затем ставлю ее на край папиного стола и вожусь с камерой своего телефона, пока блики не исчезают. – Блин, да я же просто симпатяжка, – замечаю я.

Папа фыркает.

– И к тому же очень скромный.

Я фотографирую снимок, затем возвращаю рамку в шкаф. Пока закрываю дверцу, мой взгляд натыкается на другую фотографию в рамке, на которой изображен мой отец в более молодом возрасте, свисающий с мачты сверкающей белой яхты. Он улыбается от уха до уха. Наслаждается жизнью.

– Это плавание от Гавайев до Австралии? – спрашиваю я, оглядываясь через плечо. – То, на которое у тебя ушел месяц?

– Тридцать два дня, – подтверждает он. – Боже, что за приключение. Я чуть не погиб во время урагана «Эрма».

– Звучит забавно. – Моя улыбка увядает, когда я внезапно вспоминаю о предложении Гила Джексона. Эта тема постоянно крутилась у меня в голове, не давала покоя, но я пока не принял никаких решений. Покинуть залив было бы огромным обязательством. И само собой, я смогу сделать это за шестьдесят дней, но кто знает, представится ли мне еще такая возможность. Если я соглашусь, то хочу максимально использовать свое время на «Безупречности». То есть четыре месяца. Четыре месяца и приключение всей жизни.

– О-о, ты как-то посерьезнел. – Папа поворачивается на стуле, закидывая руки за голову. – Что происходит, малыш?

– Гил попросил меня доставить «Безупречность» ему в Новую Зеландию.

Его брови взлетают вверх.

– Серьезно?

– Скажи? – Я прислоняюсь к книжной полке. Колеблюсь, потому что ценю мнение отца. Но также знаю, что он не захочет, чтобы я уехал так надолго. – Они купили дом в Окленде и планируют прожить там полгода. Лодка понадобится им там к Новому году. Они мне, конечно, заплатят.

Теперь папа поражен.

– Ты хочешь это сделать?

– Конечно да. А что? Думаешь, мне не следует?

Его непринужденная поза меняется, руки опускаются, ладони сцепляются вместе на коленях. Выражение его лица становится серьезным по мере того, как он обдумывает вопрос.

– Где будет отправная точка? Калифорния?

– Флорида. Чтобы отплыть из Чарльстона в порт Майами, потребуется пара дней. Там я бы запасся провизией. Подготовил лодку. А потом отплыл бы в Окленд.

Хмурая гримаса искривляет его губы.

– Это трансатлантическая переправа, Тейт. Нет. Для тебя это слишком.

– Я легко с этим справлюсь. Гил сказал, что поможет мне проложить приемлемый маршрут.

– Легко? Приемлемый маршрут? – Папа недоверчиво качает головой. – Мы говорим о пересечении Северной Атлантики, Южной Атлантики. Индийского океана. А потом тебя ждут заливы, Тасманово море.

– Да, много всего, – соглашаюсь я.

– Слишком много, – повторяет он. – И она нужна ему там к первому января? Придется плыть в сезон ураганов.

– В самом конце, – возражаю я. – Да, может, риск чуть повышается, но плыть позже было бы намного сложнее. К ноябрю сезон заканчивается. Любые предстоящие ураганы, скорее всего, будут на западе, разве нет?

– Это не единственная проблема, малыш. Управлять будет трудно. Придется развивать скорость в пятнадцать – двадцать узлов. И я еще молчу о шквалах. Я пересек Атлантику еще до твоего рождения, ничего особенного, просто на Канары. И даже это было нелегко. – Голос у него совершенно несчастный. – Стоит обратить внимание на то, что происходит на севере, когда отправляешься в подобное путешествие. Долгие холодные фронты, которые тянутся с Северной Атлантики, могут подпортить пассаты.

– Я бы ко всему этому приспособился.

– Один мой друг однажды зимой пересек Атлантику. Сказал, это было худшее плавание в его жизни. – Теперь в глазах папы мелькает беспокойство. – Вода может быть жестокой.

– И с этим я бы справился.

Он потирает переносицу.

– Слушай. Часть меня думает: «Да, конечно, он справится». Я в жизни не видел, чтобы кто-то справлялся с лодкой лучше тебя. Но для первого сольного плавания это очень серьезно, понимаешь?

– Знаю, – говорю я, кивая.

– Если ты реально рассматриваешь нечто подобное, может, стоит подождать до весны? И начать с чего-то менее амбициозного, например с недельного плавания или двухнедельного? Проложи курс, допустим, до Виргинских островов. Да, хороший план. Ты смог бы взять «Бенето 49», если он еще не забронирован…

«Она не „Халлберг-Расси“», – чуть не выпаливаю я, но прикусываю язык.

– …и попробовать на вкус одиночное путешествие. Понимаешь, что я имею в виду?

– Да, наверное.

Мы оба слышим отсутствие у меня энтузиазма по поводу его альтернативного предложения.

– Если бы ты принял предложение Гила, тебя бы не было сколько, два, три месяца?

– Дольше, если я выберу живописный маршрут, – шучу я.

Папа даже не улыбается.

– Слишком долго ты будешь отсутствовать. Ты нужен мне в «Пристанях Бартлетта», малыш. Я не смогу справиться сам.

Хочу отметить, что отец справлялся с этой работой сам в течение многих лет, прежде чем я начал брать на себя больше ответственности. Но ясно, что он думает о моем плане.

Почувствовав мое неудовольствие, он вздыхает.

– Я построил этот бизнес для нашей семьи. Для тебя, чтобы однажды ты принял бразды правления. Мне казалось, над этим мы и работали последние несколько лет. Что я учил тебя, как управлять этой фирмой.

– Так и было. Но если я когда-нибудь собираюсь совершить крупное одиночное путешествие, разве не стоит сделать это сейчас? Прежде чем на меня ляжет еще большая ответственность?

Папа молчит несколько долгих мгновений.

– Я не думаю, что ты к этому готов, – наконец говорит он. – И ты нужен мне здесь, в салоне. Но если ты хочешь…

Я проглатываю свое разочарование.

– Нет, – говорю я. – Все в порядке. – В любом случае он, вероятно, прав. Это безумная затея. Опасная. – Я скажу Гилу, чтобы он нанял более опытного капитана.

– Да, это умно. И если ты на самом деле хочешь спланировать что-то на весну, я был бы рад посидеть с тобой и…

– Ужин готов! – доносится снизу слабый мамин голос.

– Черт, – произносит папа со страдальческим видом. – Мне все еще нужно отправить то электронное письмо. Скажи маме, что я спущусь через минутку?

– Конечно.

Спустившись вниз, я помогаю маме накрыть на стол, надеясь, что она не заметит, как отстойно я себя чувствую. Но она мама, так что, конечно, она замечает.

– Все в порядке? – спрашивает она. – О чем ты говорил с папой?

– Да все норм. Мы просто болтали про парусный спорт. И нужно было сфотографировать снимок с папиного алтаря трофеев, чтобы показать Кэсси. Я встречусь с ней попозже.

Мама улыбается и протягивает мне стопку столового серебра из ящика для посуды.

– Какой снимок?

– Тот, на котором я после моей первой гонки на лодке.

– О боже, я помню тот день, – говорит она со смехом. – Я стояла там, на пристани для яхт, и с ума сходила, думая, что мой пятилетний сын вот-вот утонет. Гэвин заверил меня, что ты справишься, и, как ты знаешь, это оказалось правдой. Ты победил. Папу прямо распирало от гордости. – Она немного помолчала, потом сказала: – Ты проводишь много времени с Кэсси.

Я кладу столовое серебро на стол.

– Да. Наверное.

– Это серьезно?

Поднимаю голову и вижу, что мама борется с улыбкой.

– Да не то чтобы. Все закончится, когда она вернется в колледж в сентябре.

– Ты хочешь, чтобы все закончилось?

Это заставляет меня задуматься.

– Честно говоря, я не рассматривал альтернативу.

– Но она тебе нравится.

Она мне реально нравится. Очень нравится. На самом деле, мне не терпится поскорее начать ужин, ведь чем раньше он начнется, тем скорее закончится, и я смогу забрать Кэсси и отправиться на костер. Я смотрел на нее весь день и уже умираю от желания увидеть ее снова.

– Да. Она мне нравится.

– Тогда почему между вами все должно заканчиваться? – спрашивает мама.

Хоть убейте, я не могу придумать хорошего ответа на этот вопрос.

– Вот оно. То, к чему мы готовились всю свою жизнь. И под целыми жизнями я подразумеваю последние два дня. А под готовились я подразумеваю, что мы рандомно решали, кто в каком мероприятии будет участвовать. То есть я не тренировался, а вы? – Зейл оглядывает собравшихся.

– Я проплыла несколько кругов в бассейне, – говорю я им. – Это считается?

– Вот это преданность команде, – поддразнивает Маккензи.

– «Маяк» в вечном долгу перед тобой, – торжественно произносит Женевьева.

Я хихикаю. В эти выходные мы с товарищами по команде очень даже повеселились, и мне грустно видеть, как все заканчивается. Увы, в двадцатых ежегодных Пляжных Играх Авалона осталось всего одно мероприятие – броски шариков с водой.

До сих пор для команды «Маяка» этот день был весьма разочаровывающим. Утром мы не заняли призовые места ни в одном из заходов на полосе препятствий. Команда Яхт-клуба выиграла оба, и Тейт расхаживал с важным видом, как самодовольный павлин. Мы также уступили третье место в эстафете с ведрами чертовым пожарным. Но компенсировали это, заняв третье место в «Гонке трех ног» благодаря Маккензи и Зейлу. К сожалению, «глупые близнецы, у которых одинаковый глупый размер ног», как поэтично выразилась Маккензи, выиграли ту гонку и принесли команде Хартли три очка.

В головах Мак и Джен их бойфренды опережают нас на одно ничтожное очко. Что касается непосредственно соревнований, кажется, наши команды борются за третье место в общем зачете. Но поскольку мои товарищи по команде больше озабочены своими второстепенными делами, они продолжают мучить мой мозг кучей бессмысленной математики.

– Ладно, – говорит Мак. – Они выше на одно очко, а это значит, что нам нужно занять третье место, чтобы выйти в ничью…

– Какая еще ничья? – вмешивается Зейл.

– Понятия не имею. Мы не ожидали ничьей. Нам придется что-нибудь придумать. Но если займем второе место, то возникнет спорная ситуация, и тогда мы наберем два очка и победим. Выйдем на первое место, если наберем три очка, и победа у нас. Но… мы выиграем только в том случае, если они не займут никакого призового места.

– Подождите-ка, а что, если они займут третье место, а мы – первое? – говорит Джен. Она прищуривается, производя какие-то подсчеты в уме. – Тогда они получат одно очко, что увеличит их преимущество на два. Но мы наберем три очка, и это поднимет нас на одно очко. Мы победим.

– Верно. Но… черт, если мы выиграем, а они займут второе место, снова будет ничья, так что…

– Прекратите, – воплю я, затыкая уши. – Я больше не могу это слушать.

– Вот-вот, – стонет Зейл, его лицо искажено от явной боли. – Это слишком сложно. Вы как мои братья, когда те бубнят о своем дурацком турнирном положении по фэнтезийному футболу, пытаясь выяснить, вышли ли они в плей-офф.

– Что ж, хорошо, дорогие друзья! – кричит Дебра Дули в свой микрофон. Клянусь, она притащила эту штуковину из дома. Ни у кого из других волонтеров нет микрофонов. – Мы вот-вот начнем!

Эван, стоящий в нескольких ярдах от нас, окликает свою невесту.

– Эй, Фред, какого размера костюм французской горничной для тебя заказать?

– Мечтай, – парирует Джен в ответ.

– Каждую ночь, – отвечает он.

Взгляд Маккензи перемещается на Купера, и она наклоняет голову в его сторону.

– Ну? Я жду. Где твой остроумный комментарий?

Купер ухмыляется.

– Я лежачих не бью.

– Выкуси, – парирует она, показывая ему неприличный жест.

Я сдерживаю смех. Забавно наблюдать, как эти ребята взаимодействуют. Джен и Эван – олицетворение химии, каждое слово, которым они обмениваются, буквально сочится сексом. Купер и Мак более враждебны, но, когда они смотрят друг на друга, их связь ни с чем не спутаешь.

Я смотрю на Тейта, вспоминая, как он держал меня за руку прошлой ночью у костра. То, как его пальцы переплетались с моими, – это так естественно, так по-настоящему, и я задаюсь вопросом, как, черт возьми, я собираюсь попрощаться с ним через две недели. Мой рейс в Бостон через три дня после возобновления работы «Маяка», и часть меня уже думает: «Что ж, у меня будет неделя отпуска во время промежуточных экзаменов в октябре». И выходной на День благодарения. И на Рождество. И на Новый год.

Возможно, у нас что-то сможет получиться. Не отношения или нечто подобное, ведь я по-прежнему делаю все возможное, чтобы мое сердце оставалось на замке. Но кто сказал, что мы не можем продолжать спать вместе? Встречаться, когда будет такая возможность? Мы еще не устали друг от друга, так, может, стоит продолжить наш роман, пока этого не случилось? Если Тейт вообще заинтересован в подобном.

Однако по какой-то причине у меня такое чувство, будто все же заинтересован.

– Мы проведем случайную жеребьевку, чтобы определить порядок участия, – говорит Деб, и к ней подбегает волонтер с бейсболкой, в которой лежат листочки бумаги с названиями наших команд. – Первыми станут… красавцы моряки из загородного клуба!

Остальные имена вытаскивают из бейсболки, и мы рады услышать, что будем последними. Это дает нам возможность понаблюдать за другими командами и научиться на их ошибках.

Когда Тейт и его команда выходят вперед, Деб быстро повторяет правила еще раз. Для подбрасывания водяного шарика требуется, чтобы все четыре участника встали в линию, начав примерно с двух футов друг от друга. Шарик передается по линии от одного человека к другому, и после каждого пройденного этапа члены команды должны сделать шаг назад. Расстояние между каждым участником становится все больше и больше, и команда, которая преодолеет самое дальнее расстояние, не лопнув при этом шарик, выигрывает заветные три очка.

– Готовы? – кричит Деб. – И-и-и… вперед!

Вот оно. Сделай или умри.

Команда яхт-клуба преодолевает расстояние в пятнадцать футов, прежде чем шарик попадает Люку в лицо и лопается, намочив его с ног до головы. Тейт бросает на меня косой взгляд, когда они возвращаются на место, как бы говоря: «Иногда выигрываешь, а иногда нет». Он ко всему относится спокойно. Мне это в нем нравится.

– Пятнадцать футов – расстояние, которое нужно преодолеть! – объявляет Деб.

Следующими идут пекари и механики, финишировавшие с впечатляющими двадцатью двумя футами у первых и унылыми двенадцатью у вторых. Пожарные заканчивают с двадцатью футами. «У Шарки» с девятью.

Затем идет команда «Мыловарни», которая работает сообща, словно хорошо смазанная машина. Каждый раз, когда Деб кричит: «Еще один шаг!», четыре женщины делают его, увеличивая дистанцию. Деб командует: «Еще один бросок!» – и шарик переходит из рук в руки.

Прошло три минуты, а они уже в двадцати футах друг от друга.

– Ого, – удивляется Зейл.

– Бросок снизу, – шепчет Мак нашей команде. – Нам тоже нужно так сделать.

Команда «Мыловарни» преодолевает впечатляющие двадцать девять футов, прежде чем Фелиция неправильно ловит шарик, и тот лопается в ее вытянутых руках. Тем не менее дамы знают, что надрали всем задницы, и, ухмыляясь от уха до уха, направляются к боковой линии. Они в добрых семи футах от лучшей команды – пекарей.

– «Хартли и Сыновья», вы следующие!

Купер ухмыляется своей девушке, проходя мимо.

– То есть все, что нам нужно сделать, это преодолеть двадцать футов, и мы гарантированно попадем на призовое место? О, нет! Как же тяжело!

Маккензи и Женевьева одновременно поднимают вверх средние пальцы, вызывая взрыв смеха у собравшейся толпы. Когда я бросаю взгляд в сторону зрителей, то с тревогой натыкаюсь на лицо своего отца. Он сидит с Нией и близняшками, и все они улыбаются и машут, когда замечают, что я смотрю на них. Дерьмо. Я не знала, что они придут еще и сегодня. Мама и бабушка тоже должны прийти. На церемонию награждения победителей.

Внутри меня вспыхивает паника, пока я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мама и папа находились в одном пространстве.

Слава богу, мама и бабушка еще не приехали. Это значит, что у меня есть время предупредить папу до того, как они заявятся сюда. Но сначала нам нужно выиграть в соревновании с шариками.

На игровом поле команда Хартли движется со стремительной точностью. Вот пятифутовый бросок. Десятифутовый. Пятнадцати.

На девятнадцати футах происходит самая большая неудача в сегодняшних Пляжных играх.

Спенсер, их наемный рабочий, бросает шарик Эвану. Его рука скользит, отпуская шарик, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы изменить траекторию. Шар виляет вправо от Эвана, заставляя его сделать резкий шаг, и его тело оказывается не совсем в нужном положении, когда он пытается поймать эту штуковину.

Шлеп.

Вода выплескивается на руку Эвана.

– Минус один! – кричит Деб в микрофон, и пожарные громко аплодируют, поскольку сохраняют свое третье место с результатом в двадцать футов.

– О, сладкий, ты чего весь мокрый? – воркует Женевьева, когда Эван топает назад. Она притворяется смущенной. – Что случилось? Я не смотрела. Он лопнул?

– Давай, говори этим миленьким голоском, – он прищуривает глаза, – и лучше бы сегодня вечером. В постели.

Мак подмигивает Куперу, проходя мимо.

– Я почти уверена, что это не двадцать футов…

Он фыркает.

– Вы еще не участвовали, принцесса. И пока мы по-прежнему опережаем вас на одно очко.

Наконец-то настает наша очередь. Невероятно, как сильно это действует на нервы. Как вообще пляжные соревнования в маленьком городке заставляют меня так сильно потеть?

– Мы справимся, – говорит Зейл.

– Справимся, – вторит ему Джен.

– И-и-и… бросаем! – кричит Деб, как только мы занимаем позиции.

Команда «Маяка» работает быстро. Пять футов. Десять. Пятнадцать. Это самое простое. Дальше идут небольшие расстояние между пятнадцатью и двадцатью. Однако, если мы наберем только двадцать очков, то сыграем в ничью с Хартли, а этого мы допустить не можем. Нужна победа. Это означает, что нам нужно обойти не только пожарных, но и пекарей, чтобы подняться на второе место.

На восемнадцати футах ладони становятся такими липкими, что приходится наклоняться и вытирать их о песок.

На девятнадцати я больше не чувствую ног.

Давление колоссальное. Близится двадцатка. Если у нас получится, мы сравняемся с пожарными.

Все срабатывает.

– И-и-и… шаг!

Мы делаем еще один шаг. Если нам удастся выполнить следующую последовательность действий, мы выведем пожарных из игры.

– И-и-и… бросок!

Зейл бросает. Я ловлю первой. Смотрю на Женевьеву.

– Готова?

Она вытирает руки о свои джинсовые шорты.

– Готова.

Я очень методично, легонько бросаю шарик по идеальной прямой линии. Тот, словно невесомое перышко, опускается в ее ждущие ладони. Джен ловит, и коллективный вздох облегчения проносится по толпе. Затем она поворачивается к Мак, черты лица которой искажены глубокой сосредоточенностью. И бросает. Маккензи ловит шарик.

– Двадцать один фут! – заявляет Деб.

– Срань господня! – кричит Зейл. – Мы сделали это! Сделали! – Он начинает прыгать вокруг, вскидывая обе руки и колотя ими по воздуху.

Я давлюсь смехом.

– Мы не закончили! – напоминаю я ему. – Игра еще продолжается.

– О, точно.

– У нас есть реальный шанс занять второе место, – удивляется Джен.

И мы делаем это. Выжимаем двадцать три фута, прежде чем шарик, брошенный мною, лопается у ног Джен. Впрочем, это не имеет значения. Мы успешно обошли пекарей и заняли второе место в этом финальном турнире.

Мы обыграли Хартли на Пляжных играх. На одно очко.

Поражение было чертовски близко.

– Какого размера стринги предпочитаете, мальчики? – спрашивает у близнецов ухмыляющаяся Женевьева, когда командное празднование наконец затихает. Ее взгляд перемещается на пах Эвана. – Даже не знаю, делают ли их такими крошечными, милый.

– Ты имеешь в виду гигантскими? – рычит он, поднимая Джен на ноги, будто собирается бросить ее на песок, но вместо этого прижимает к себе. Она обхватывает его тело ногами, и они начинают страстно целоваться.

Я закатываю глаза и подхожу к отцу, который стоит на набережной в полном одиночестве.

– Отличная работа! – восклицает он, приобнимая меня.

– Спасибо. А где девочки? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Им наскучило смотреть, как ты бросаешь шарики, поэтому Ния повела их за мороженым.

Я киваю.

– Эй, наверное, мне следует предупредить тебя – мама и бабушка будут здесь с минуты на минуту. Они придут на церемонию награждения победителей.

– Серьезно? Твоя мать? – Он приподнимает бровь.

Я печально улыбаюсь.

– Ага. Но… я ничего тебе об этом не говорила, в основном потому, что сначала не поверила, но мама реально прилагает усилия с тех пор, как приехала в город.

– Неужели? – Я не совсем понимаю его тон.

– Да. На самом деле, было даже весело.

Папа застигнут врасплох. Винить его трудно. Я никогда не употребляла слово «весело» по отношению к своей матери.

– Оу. Что ж. Это здорово, Кэсс. Я рад слышать, что ты наслаждаешься жизнью и что она прилагает усилия.

На этот раз я легко улавливаю скептицизм в его голосе.

– Как я уже сказала, я сначала не верила. Но в последнее время она вела себя хорошо. Была внимательной. Забавной. Общительной… – Я колеблюсь мгновение. Вероятно, сейчас не самое подходящее время для более серьезных разговоров, но мне также кажется, что у нас, скорее всего, не будет другой возможности обсудить мою мать, и поэтому слова просто срываются с языка. – Она рассказала мне о выкидыше.

Папа отшатывается, будто я его ударила.

– Правда?

– Да. – Мои ладони снова вспотели. Мы с папой редко обсуждаем что-то настолько щепетильное, поэтому я не уверена, как к этому относиться. – Я рада, что она это сделала. Это помогло мне лучше понять ее, знаешь? Почему она так упорно боролась с тобой за опекунство. Я думала, она пыталась держать тебя подальше от меня, но кажется, мама пыталась удержать меня рядом после своей потери. Так что… да. Я благодарна ей за то, что она рассказала мне.

– М-да. Что ж. – Выражение его лица меняется, но не раньше, чем я замечаю вспышку гнева.

– Кэсси!

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как мои сестры несутся ко мне. Ния плетется за ними, одетая в коричневые сандалии и свободное платье без рукавов.

– Хочешь знать, что сделал сегодня Пьер? – восклицает Рокси. – Он пукнул!

Девочки начинают сгибаться пополам от пронзительного смеха, в то время как их мать корчит гримасы.

– Это было очень неприятно, – натянуто произносит Ния.

Я бросаю взгляд на папу.

– Ты не предупредил их о вонючести?

– Клейтон? – рычит его жена.

– Спасибо, Кэсс. Большое спасибо.

Я усмехаюсь.

– Эй, ты и сам знал, совершая эту покупку, что, если девочки будут обращаться с ним слишком грубо, он начнет вонять.

– Вонючая атака! – взвизгивает Мо, и девочки начинают скакать вокруг, выкрикивая эти два слова снова и снова. Смирившаяся Ния виновато улыбается всем людям, которые поворачиваются, чтобы посмотреть на нас.

– Прошу внимания, Авалон-Бэй! – внезапно раздается голос из громкоговорителя на набережной.

Это Деб, конечно же. За последние два дня я столько раз слышала, как Дебра Дули кричит в микрофон, что теперь могу выделить ее голос из толпы.

– Вот-вот будут объявлены победители двадцатых ежегодных Авалонских Пляжных игр. Пожалуйста, подходите к Туристическому центру.

– Ты победила? – спрашивает меня Мо, широко раскрыв глаза.

– Скорее всего, нет. Но если расчеты моего товарища по команде верны, то мы, возможно, заняли третье место. Увидимся позже, ребята, хорошо? Мне нужно найти свою команду.

– Мы уже уходим, – вставляет папа, и это говорит мне о том, что он воспринял мое предупреждение насчет мамы всерьез. – Но я позвоню тебе позже. Хорошая работа сегодня.

– Спасибо, пап.

Когда я подхожу к туристическому центру, там уже собралась большая толпа. Я вглядываюсь в море лиц, пока не замечаю знакомое афро Зейла.

– Кэсс! – кричит он. – Сюда!

Я присоединяюсь к своей команде, и мы с нетерпением ждем, пока Деб произнесет очередную речь о том, как сильно она любит этот город. Она стоит на низенькой сцене, которая едва вмещает двух человек, не говоря уже о команде из четырех. Команды-победители выбирают одного участника, который поднимется наверх и примет трофей.

Пожарные занимают первое место, а яхт-клуб – второе. И, ознаменовывая долгожданное возвращение «Маяка» в мир Пляжных игр, наша команда берет третье место.

Мы взрываемся радостными возгласами, Джен запрыгивает на сцену, чтобы принять наш трофей за третье место из рук сияющей Деб Дули. Он около десяти дюймов в высоту, с медной отделкой и золотыми вставками вокруг фигурки пляжного мяча. На коричневом деревянном основании просто выгравирована надпись: «ТРЕТЬЕ МЕСТО».

Джен одаривает Хартли улыбкой, проходя мимо них с нашим трофеем в руках.

– Ой, они не выдают статуэтки за четвертое место? – сладко воркует Джен. – Гляньте какой симпатичный.

– Трофей за третье место, Женевьева? – парирует Купер. – Повзрослей, черт возьми. Это ни фига не победа.

Мак быстро кивает.

– А он не ошибается.

– Вы, два психа, созданы друг для друга, – бормочет Эван.

– Эй, Кэсси, – говорит Мак, поворачиваясь и улыбаясь мне. – Большое спасибо за то, что присоединилась к нашей команде, – это было так здорово. Вернешься в следующем году?

– Серьезно? Даже несмотря на то, что я не работаю в отеле?

– Да ты чего? «Маяк» принадлежал семье Таннер в течение пятидесяти лет. Тебе здесь всегда будут рады.

Я так тронута, что у меня начинает щипать в глазах. Даже не ожидала, что этим летом у меня установятся настоящие связи, но я безумно рада, что это случилось. Бабуля была права. Приятно быть частью группы.

Кстати о бабуле. Я внезапно замечаю ее в толпе, и губы изгибаются в печальной гримасе, когда я понимаю, что она одна. Извиняюсь перед девочками и направляюсь к ней. Она приветствует меня улыбкой, но та совсем не радостная.

– Привет, – говорю я, ведя ее к менее оживленному участку набережной. – Где мама?

– Ну… – Бабушка поджимает губы.

– Что не так?

– Все в порядке. Но… возможно, произошла небольшая заминка. Мы только что столкнулись с твоим отцом и его семьей на парковке. – Бабушка замолкает. – Виктория остановилась поговорить с Клейтоном.

Дерьмо.

– Проклятье, – бормочу я. Затем заставляю себя улыбнуться, чтобы бабушка не волновалась. – Ты не против подождать здесь минутку? Хочу пойти и убедиться, что никто никого не убил.

Я мчусь в направлении небольшой гравийной площадки за туристическим центром. С этой ситуацией нужно разобраться как можно скорее. Последнее, что мне нужно, – это чтобы Злая Матушка снова выбралась на свободу, когда у нас в запасе еще целая неделя в Авалоне. А это значит, что мне нужно обезвредить все бомбы, которые могут разнести остаток моего лета вдребезги.

Я сразу же замечаю их, радуясь, что здесь только они вдвоем. Ния и девочки, должно быть, уже в машине. Вот и лучик надежды.

Пока спешу к ним, ухитряюсь уловить конец папиного разгневанного обвинения.

– Используешь выкидыш, чтобы настроить нашего ребенка против меня? Пытаешься выставить себя мученицей, что ли? Это низко, Вик, даже для тебя. Ты боролась за опекунство, потому что ты эгоистичная… – Он резко замолкает. – Кэсси, привет. Привет, милая.

Мама резко оборачивается. Ее карие глаза пылают гневом. Правда, направлен он не на меня. Она по-прежнему полностью сосредоточена на моем отце.

– Мам, пап, – умоляю я. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы ссорились.

– Как и я, Кассандра. Но ведь это не я затеяла ссору, не так ли, Клейтон? – холодно произносит мама.

Папа хмурится.

– Виктория… – Я не знаю, предупреждение это или призыв.

– Нет уж, думаю, этот разговор окончен. Разве тебе не пора? Твоя медсестричка и ее дети ждут в машине.

– Мои дети, – рычит он.

Я тянусь к маминой руке.

– Пошли, – настаиваю я. – Тейт приглашает нас на ланч. Они с бабушкой ждут.

Грозное выражение ее лица не меняется, но она и не возражает, когда я начинаю уводить ее. Я оглядываюсь через плечо на папу, он весь красный как рак, двигается резко, поправляя очки на переносице.

– Увидимся в эти выходные, – говорю я ему. – Ужин ведь еще в силе, правда?

– Да, конечно. Увидимся, милая.

А потом папа уходит, а мама все еще злится, и я чувствую себя так, словно только что отбилась от стаи бешеных собак. Вот почему конфронтаций следует избегать любой ценой. Они никогда не приводят ни к чему, кроме страданий.

– Сегодня было жестко, – стонет Кэсси мне в плечо, ее дыхание щекочет мою кожу. Мы лежим вместе на причале. Делим один шезлонг, а это значит, что мы практически друг на друге. Не то чтобы я жаловался. Я приветствую любую возможность прижать к себе ее восхитительное тело.

– Ты все еще думаешь об этом? – мягко спрашиваю я.

– А как же нет? Я даже знать не хочу, что бы случилось, если бы я не смогла утащить маму оттуда. Они выглядели так, словно собирались поубивать друг друга.

– Да уж, жесть.

– Ну, для них это в порядке вещей.

Мне трудно относиться к этому с пониманием. Мои родители редко серьезно ссорятся. Иногда, конечно, бывают легкие размолвки. Они прошли через парочку тяжелых периодов, но я никогда не видел, чтобы они относились друг к другу так, как это делали родители Кэсси, судя по ее рассказу. Их склока очень подействовала на нее сегодня, и последовавший за этим обед не слишком-то улучшил положение. Тори явно была не в настроении, и я был просто счастлив, когда принесли счет.

Остаток дня я провел, пытаясь отвлечь Кэсси от ссоры ее родителей. Вторую половину дня мы тусовались на причале, плавали, готовили барбекю. На закате снова катались на «Молнии», отчего я, в свою очередь, так перевозбудился, что не мог дождаться, когда мы вернемся в дом и найдем кровать. Мы занимались сексом на пристани, что, не стану отрицать, было немного рискованно. Но Тори и Лидия ушли ужинать, и мы старались вести себя тихо, помня о других соседях. Не уверен, что нам это удалось. Я могу быть громким, когда кончаю.

Мы по-прежнему в купальниках, уютно устроились в шезлонге, пока ночной бриз вольно прогуливается вдоль залива. Я рассеянно глажу мягкие волосы Кэсси. Она прижимается ближе, и меня захлестывает чувство чистого удовлетворения. Даже сейчас, спустя целый час после секса, я все еще прихожу в себя. Клянусь, с этой девушкой все становится только лучше. Внутри нее я забываю обо всем. Мир исчезает, и остаемся лишь мы вдвоем. Ее тепло. Ее киска. Ее улыбка. Абсолютное совершенство. И чем больше я об этом думаю, тем больше не хочу, чтобы все заканчивалось. Я уже думаю о каникулах, о возможности полететь в Бостон, лишь бы увидеть ее.

Или, что еще лучше, принять предложение Гила Джексона и попросить Кэсси присоединиться ко мне на «Безупречности». На выходные. На неделю, месяц. На такой долгий срок, на который она захочет. В сознании внезапно проносится орда образов. Мы с Кэсси в открытом океане. Ее волосы развеваются на ветру, пока она помогает мне управлять лодкой. Мы занимаемся сексом на палубе. Засыпаем вместе в каюте. Готовим на камбузе…

Господи. Что, черт возьми, творится?

Ничего из этого никогда не случится, и не в последнюю очередь потому, что я уже решил не плыть. Я обещал отцу, что не сделаю этого.

– Ты собираешься поговорить с отцом о ссоре? – спрашиваю я, пока взгляд фокусируется на темнеющем небе.

– Боже, нет.

– Почему?

– Потому что, очевидно, это больная тема для него.

– Ну, так и должно быть. У нее случился выкидыш. Она боролась за единоличную опеку над тобой вместо того, чтобы согласиться на совместную опеку, как он хотел. – Я легонько поглаживаю Кэсси по руке. – Разве ты не хочешь узнать об этом побольше? Его точку зрения на выкидыш и все, что за этим последовало? – Теперь я ловлю себя на том, что хмурюсь. – Разве не хочешь поговорить с ним о реальных вещах?

– Мы говорим, – протестует она. – Иногда. Время от времени. – Кэсси вздыхает. – Ладно, прекрасно. Мы не говорим ни о чем глубоком. Я многое скрываю, но…

– Но где-то тут есть лучик надежды? – догадываюсь я, выдавливая сухой смешок. – Хорошо, выкладывай.

– Папа есть в моей жизни, – просто говорит она.

Я морщу лоб.

– И думаешь, он ушел бы, если бы ты поделилась своими чувствами?

– Он мог бы. Я… – Ее голос срывается. – Я не хочу быть для него обузой. У него и так дел по горло, он растит двоих маленьких детей. Ему не нужно, чтобы его взрослая дочь ныла о своих чувствах и требовала объяснить, почему он никогда не боролся за опекунство. Не нужно, чтобы я рассказывала, как мне больно из-за того, что он отдал им мою детскую спальню, как ужасно чувствовать, что меня просто заменили. Как я, черт возьми, завидую его новой семье.

Я делаю вдох, крепче обнимая ее.

– Господи. Я и не подозревал о том, что ты все это чувствуешь.

– Да. Чувствую. – Ее рука подрагивает на моем животе. – Сразу после рождения близняшек, когда у папы внезапно стало еще меньше времени на меня, я все время слушала одну песню. Она называлась «Зависть», и я лежала в своей спальне в Бостоне и слушала ее на повторе, потому что в ней отражалось все, что я чувствовала. Как я завидовала тому, что у папы была эта новая жизнь, частью которой я больше не являлась.

Черт. Я помню слова этой песни, и они душераздирающие. Крошащие душу в щепки. Мысль о том, что Кэсси чувствует подобное, вызывает горячий прилив эмоций в моей груди.

– И не пойми меня неправильно – я люблю своих сестер, правда. И мне нравится Ния. Но ты представить не можешь, сколько раз я лежала там и плакала из-за этого. Иногда я фантазировала, что папа случайно появится в Бостоне, чтобы забрать меня. Что он отпихнет мою мать в сторону и объявит, что забирает меня домой, ведь ему было плохо без меня. Как в песне. – Кэсси прерывисто выдыхает, издавая слабый смешок. – Это глупо, я знаю. Но мне было пятнадцать. Тоска была моим вторым именем.

Зрение немного затуманивается, и я с удивлением осознаю, что к ресницам прилипла влага. Я быстро смаргиваю ее, но это оказывается ошибкой. Одна слезинка скатывается и шлепается на щеку, которую Кэсси прижимает к моему плечу.

– О боже, Тейт. Ты плачешь?

Кто-нибудь, убейте меня, черт возьми.

Я с трудом сглатываю. У меня так сдавило горло, что аж больно.

– Так и есть, – изумленно произносит она, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на меня. – Мне жаль. Я не хотела тебя расстраивать.

Я подношу кулак к лицу и провожу им по глазам.

– Прости. Просто это чертовски грустно, Кэсси. – Я прижимаю ее к себе, она такая мягкая и теплая, и внезапно меня поражает видение десятилетней Кэсси, которую заставляют покинуть Авалон-Бэй, ее отца и увозят жить к ее дерьмовой матери.

Глаза снова обжигает, и я проглатываю комок, застрявший в горле.

Проклятье.

– Это самое милое, что я видела в своей жизни, – шепчет она, уткнувшись лицом мне в шею. – Никто никогда раньше не плакал из-за меня.

Проклятье, да я никогда раньше и не плакал из-за кого-то. Но это Кэсси. Она самая добрая душа, которую я когда-либо встречал. Самая забавная, самая сексуальная, самая неотразимая девушка, с которой я когда-либо был, и я чувствую…

Я делаю резкий вдох, когда меня осеняет понимание. Я чувствую это.

Неуловимое это.

Нечто, заставлявшее моих родителей так смотреть друг на друга. То чувство, которого я ждал, но так и не смог обрести ни с одной из девушек, которые встречались мне на пути за эти годы.

Я чувствую его сейчас.

Ирония не ускользает от меня. Я почти не связывался с Кэсси, поскольку боялся, что она станет испытывать чувства. Тем временем мои чувства к ней возникли ни с того ни с сего и ударили меня по моей тупой заднице.

Но что это означает для нас? Она живет в Бостоне, а я пока не могу уехать из Авалон-Бэй. Отношения на расстоянии поддерживать трудно, но, возможно, мы смогли бы с этим справиться. В любом случае она заканчивает колледж в этом году. Может, она подумает о том, чтобы вернуться сюда. Она здесь родилась. Тут живет ее отец. И совершенно очевидно, что она очень любит его.

– Ты должна поговорить с ним, – произношу я. – С отцом. Да и с матерью тоже. Она должна знать, как сильно ее слова ранили тебя. Разве ты не хочешь родителей, с которыми можно было бы быть честной, вместо того чтобы постоянно прятать свои эмоции? Просто будь честна, Кэсс. С ними обоими.

– Типа как ты честен со своим отцом о том, как сильно хочешь отправиться в Новую Зеландию?

– Ну я ведь рассказал ему об этом. Просто поехать не получится.

– Конечно получится. Твой контракт скоро заканчивается. У тебя впереди вся осень и зима.

– Я уже пообещал папе, что буду работать полный день в «Пристанях Бартлетта».

– Дилерский центр будет ждать тебя, когда ты вернешься, – мягко говорит Кэсси. Она садится, наблюдая за мной, ее глаза ободряюще сияют. – Это всего лишь на несколько месяцев. «Пристани Бартлетта» не развалятся, если тебя не будет три месяца.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Знаю. Я просто… не хочу его подводить.

Это вызывает у нее нежную улыбку.

– Видишь?

– Что?

– Мы оба это делаем. Сдерживаем собственные чувства, потому что не хотим разочаровывать наших родителей или поднимать шумиху.

Она права.

Она права во всем.

Если я поеду, «Пристани Бартлетта» все еще будут на месте, когда я вернусь. А если не поеду, то упущу возможность, которая выпадает раз в жизни. Возможно, у меня никогда больше не будет шанса проплыть на чертовой «Халлберг-Расси» через полмира. Черт, мне двадцать три года. Да у меня вся жизнь еще есть, чтобы сидеть на одном месте и работать с девяти до пяти. Три месяца пролетят в мгновение ока. Отец переживет это.

– Знаешь что? Ты права. Думаю, мне стоит воспользоваться собственным советом. Я хочу заключить с тобой сделку, – объявляю я, и улыбка щекочет мои губы. – Как насчет этого? Ты поговоришь со своим отцом и расскажешь ему все, что только что рассказала мне. А потом скажешь матери, какую боль она тебе причинила. Ну а я поговорю со своим отцом и скажу ему, что поплыву в Новую Зеландию. Договорились?

Кэсси поджимает губы, обдумывая мое предложение.

– Только если это произойдет после повторного открытия «Маяка».

– Ты тянешь время, – поддразниваю я.

– Нет, просто проявляю практичность. Любой разговор с моей матерью может привести к настоящей катастрофе, и после этого мне придется жить с ней еще целую неделю.

– Справедливо. Значит, планируем наши беседы на следующий день после возобновления работы отеля. – Я приподнимаю бровь. – Договорились?

Она пожимает мне руку.

– Договорились.

В груди становится удивительно легко при мысли о том, что я собираюсь сказать отцу, что приму предложение Гила. Или, может быть, это чувство легкости больше связано с другим признанием, которое я планирую сделать.

Ведь после того, как я расскажу папе о поездке, я собираюсь сказать Кэсси, что влюблен в нее.

В последний раз, когда я находилась в этом бальном зале, бабушка с дедушкой рассказывали мне о разрушениях после урагана, произошедшего год назад. К тому моменту море нанесло страшный ущерб, оставив после себя зияющее пространство, которое могло бы стать декорацией корабля-призрака для фильма ужасов. Все нужно было выдирать с корнем. Гипсокартон, полы. Потрошить до самых заклепок.

Теперь, после всей кропотливой работы, проделанной Маккензи, бальный зал полностью восстановили. Старые обои и позолоченные настенные орнаменты исчезли, их заменили кремовая краска и белые панели с замысловатыми деталями. Под ногами поблескивает совершенно новый паркетный пол. Однако самым впечатляющим изменением является потолок. Он по-прежнему парит невероятно высоко, только теперь в нем мансардные окна, стеклянные панели, которые освещают комнату и обеспечивают ослепительный вид на чернильное небо, усеянное россыпью звезд.

На сцене джаз-бэнд из десяти человек исполняет песню, которая заставляет меня почувствовать себя так, будто я попала в другое время. Все в этом бальном зале кажется одновременно современным и винтажным, и я наблюдаю за выражением лица бабушки, пока она все это рассматривает.

– Невероятно, – проговаривает она себе под нос, и я вижу облегчение в зеленых глазах Маккензи.

– Ты проделала потрясающую работу, – говорю я Мак.

– Это была командная работа. – Она берет под руку Купера, который выглядит просто великолепно в своем смокинге. С покрытыми татуировками руками и чисто выбритым лицом он напоминает опрятного паренька из Гарнета. Хотя я бы никогда не сказала ему этого. Думаю, это испортило бы ему весь вечер.

Мак знакомит бабулю с Купером. Пожимая ему руку, бабушка все еще оглядывает комнату, восхищаясь окружением. Ее внимание останавливается на люстре.

– Это та же самая…

– Нет, реплика, – вмешивается Мак. Ее улыбка полна надежды. – Но выглядит так же, да? Я попросила дизайнера скопировать ее с фотографии.

– Просто дух захватывает, – уверяет ее бабушка. – Все это.

Они уходят, Мак показывает ей другие нововведения. Тем временем я замечаю знакомые лица, проходящие через арочный дверной проем. Сейчас только восемь часов, так что люди все еще прибывают. Сам отель закрыт для работы до завтрашнего утра. Именно тогда гости издалека и те, что почти местные, станут регистрироваться в обновленном «Маяке». Маккензи говорит, что все места уже забронированы, и Женевьева всю неделю с ума сходила по этому поводу, ворчала, мол, ей обещали более спокойное открытие. Думаю, изначальный план Мак состоял в том, чтобы забить отель только наполовину на премьерный уик-энд, дабы «прочувствовать, каково это», однако Купер отговорил ее, убедив вместо этого произвести настоящий фурор.

– Кэсс! – Моя двоюродная сестра Лив отделяется от толпы и спешит обнять меня.

– Привет! Ты потрясающе выглядишь.

Лив восемнадцать, и она вот-вот поступит на первый курс Йельского университета. Она дочь дяди Уилла и единственная двоюродная сестра, близкая мне по возрасту. Всем остальным по тринадцать или еще меньше, а младшая дочь тети Жаклин, Мэрайя, – самая маленькая, ей пять. Тетя родила ее в сорок четыре.

– Приветик, наглючка, – приветствую я малышку, которая вразвалочку подходит к Лив. Мэрайя выглядит очаровательно в белом платье-пачке, на голове сияют блестящие серебряные заколки. Она напоминает мне сестер, и это вызывает у меня желание видеть их здесь сегодня. Но папа и компания не были приглашены, а даже если бы были, я уверена, что Ния предпочла бы умереть, нежели общаться с моей матерью. Не то чтобы я ее винила.

Я приветствую своих тетю и дядюшек, которые прилетели вчера вечером из Массачусетса и Коннектикута.

– Настоящее семейное воссоединение! – Дядя Макс целует меня в щеку, а затем взъерошивает волосы Мэрайи. – Где Виктория? – спрашивает он меня.

– Не знаю. Она приехала с нами, но потом куда-то делась. Думаю, пошла в дамскую комнату. – Я осматриваю бальный зал, который пока не слишком переполнен. Тем не менее вокруг слоняется довольно много людей в красивых платьях, сшитых на заказ костюмах и смокингах. – О, вот и она.

Мама неторопливо подходит. Отрицать невозможно: она выглядит сногсшибательно в своем облегающем черном платье и лабутенах на красной подошве, с волосами, собранными в элегантную прическу. Ей сорок пять, но, честно говоря, выглядит она на десять лет моложе. С генетической точки зрения для меня это хорошее предзнаменование.

Своим платьем я тоже вполне довольна. Оно изумрудно-зеленое, с лифом на бретельках, который красиво прикрывает мою грудь, и плиссированной юбкой, обвивающей лодыжки. Наряд мне любезно подобрала Джой, которая тоже выглядит потрясающе: на ней белое мини-платье и туфли на невероятно высоких шпильках. Исайя – ее плюс один, но, судя по тому, как они препираются с тех пор, как приехали сюда, у меня такое чувство, будто это последнее примирение, увы, не состоится.

Мама обводит комнату взглядом, останавливаясь на джаз-бэнде, выступающем вживую, а затем поворачивается обратно и неохотно признает:

– Выглядит миленько.

– Скажи? – говорит тетя Жаклин. – Я почти жалею, что мы продали это место.

Мама тут же выговаривает ей:

– Не смей так говорить, Жаклин. Нам пришлось это сделать.

Дядя Уилл кивает в знак согласия.

– Пришло время попрощаться. Помнишь, как родители возились с этим местом? Отель был всей их жизнью. У них совсем не оставалось времени на себя.

– Мир вращался вокруг «Маяка», – соглашается дядя Макс.

– Я знаю, – угрюмо произносит моя тетя. – Наверное, мне просто грустно говорить ему «прощай».

Маккензи возвращается, чтобы провести экскурсию только для нашей семьи. Все очень впечатлены тем, что она сделала с отелем. Мы заканчиваем на верхнем этаже; Мак шагает по устланному ковром коридору, выглядя как супермодель в своем черном атласном платье и серебристых туфлях на каблуках. Она ведет нас к паре двойных дверей в самом конце коридора.

– Президентский люкс, – говорит она. Сверкая глазами, отходит в сторону, чтобы показать нам табличку на стене.

АППАРТАМЕНТЫ ТАННЕРОВ.

Бабушка выглядит так, будто вот-вот заплачет.

– О, Маккензи, дорогая. Не стоило.

– Нет, стоило. – Выражение лица Мак становится серьезным, а голос хриплым от эмоций. – Если бы не вы, «Маяк» не стоял бы на этом месте целых пятьдесят лет. Это ваше наследие, Лидия.

Апартаменты шикарные, как и следовало ожидать. Здесь даже есть рояль. После мы возвращаемся в бальный зал, и я с удивлением замечаю, как в маминых глазах отражается неподдельная ностальгия.

– Ой, тебе тоже грустно прощаться с отелем, – укоряю я, но улыбка говорит, что я всего лишь дразнюсь. – После всего этого ворчания о том, что ты не хотела иметь с ним ничего общего…

– О, перестань, – отмахивается она, добродушно похлопывая меня по плечу. Она оглядывает бальный зал, который медленно заполняется гостями. Сейчас группа играет джазовый кавер песни Тейлор Свифт, и это в некотором роде даже круто. – Где твой парень сегодня?

– Эм… – Я достаю телефон из сумочки и смотрю на экран. Тейт должен был дать мне знать, когда войдет в зал. В последний раз, когда мы переписывались, он был на парковке и ждал родителей. – О, супер. Его родители только что приехали. Сейчас придут.

Появляется официант с подносом шампанского, мама берет два бокала и с широкой улыбкой протягивает мне один из них.

Я смотрю на нее с удивлением.

– Что? – спрашивает она. – Мы празднуем. Давай произнесем тост. – Она поднимает изящный бокал. – За нашу семью.

– За нашу семью.

Мы чокаемся бокалами. Не знаю уж, почему у нее вдруг такое приподнятое настроение, но, эй, я не спорю. Мы пробираемся через бальный зал, останавливаясь, чтобы поздороваться с парочкой людей, которых знает мама. Затем я поворачиваю голову и вижу Тейта.

В горле мгновенно образуется засушливая пустошь. Я-то думала, что Тейт выглядел хорошо в костюме. Но в смокинге? О боже, на это стоит посмотреть. Хотя я, конечно, предпочитаю Тейта вообще без всего. Каждый раз, когда мы обнажаемся, я забываю, как меня зовут. И не только секс превращает мои мысли в кашу. На самом деле все. Его смех. То, какими живыми становятся его голубые глаза, когда он говорит о чем-то, что его увлекает. То, что он гораздо чувствительнее, чем показывает. Тейт пытается скрыть это под маской эдакого беззаботного паренька-серфингиста, но ему меня не одурачить. Больше нет.

Я все еще потрясена тем, что произошло на прошлой неделе. Тейт действительно заплакал, когда я заговорила о своих хрупких отношениях с отцом. У меня в планах выполнить свою часть сделки: я собираюсь поговорить с обоими родителями о наших отношениях. Но мне кажется, стоит добавить и Тейта в этот список, поскольку мне становится все труднее и труднее отрицать свои чувства к нему.

Я старалась не привязываться, но у меня ничего не вышло. Мое сердце официально вовлечено.

Предполагалось, что это будет летняя интрижка, но я не хочу, чтобы она заканчивалась. И не думаю, что Тейт этого хочет. Было бы классно, если бы именно он заговорил об этом, предложил нам продолжить встречаться, но пока он этого не сделал. Часть меня задается вопросом, не ждет ли он, что я возьму инициативу в свои руки. Я была инициатором интрижки. Утверждала, будто не хочу, чтобы из этого вышли настоящие отношения. А Тейт из тех парней, которые не станут настаивать на подобном вопросе. Если я хочу большего, мне нужно попросить об этом. Озвучить свои потребности и все такое.

Я делаю еще глоток, затем дотрагиваюсь до маминой руки.

– Тейт здесь. Давай поздороваемся.

– Конечно.

Она потягивает свое шампанское, следуя за мной к одетому в смокинг золотому божеству, укравшему мою девственность и сердце.

– А кто пригласил тебя? – Я притворно сверкаю глазами, когда мы подходим к нему.

– И правда, да? – Оценивающий взгляд Тейта пожирает меня. – Ты выглядишь потрясающе.

– Ты тоже хорош. – Я улыбаюсь и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

Его родители стоят неподалеку, разговаривая с дядей Купера Леви, но Джемма отходит от них, когда замечает меня.

– Кэсси. Ты прекрасно выглядишь.

Джемма тепло обнимает меня.

– Спасибо. Вы тоже.

На ней желтое платье, светлые волосы уложены в прическу с волнистыми прядями, обрамляющими лицо. В ложбинке ее декольте уютно устроился маленький бриллиантовый кулон.

Я здороваюсь с отцом Тейта, который ведет себя тише, чем обычно. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Мне думается, что он сдерживается из-за происходящего мероприятия, однако, когда он заговаривает, его поведение кажется скорее вежливым, чем живым.

– Кэсси. Рад тебя видеть.

– Я тоже рада. Это моя мама, Виктория. Мам, это Джемма, а это…

– Гэвин, – заканчивает мама, приветствуя его натянутой улыбкой. Она едва замечает мать Тейта, коротко кивая вместо приветствия. – Сколько лет, сколько зим.

– Да уж. – Гэвин выглядит смущенным, теребит свой галстук-бабочку. – Приятно снова видеть тебя, Тори.

Я удивленно моргаю.

– О, вы двое знаете друг друга?

– О да, мы хорошо знакомы. – Мама делает еще один глоток шампанского.

Я жду, когда она продолжит, может, даже, знаете ли, объяснит. Но она этого не делает, и Гэвин тоже.

Тейт выглядит таким же сбитым с толку, как и я. Мы обмениваемся озадаченными взглядами, как бы говорящими: «Что мы упускаем?»

Бабушка выбирает именно этот момент, чтобы подойти к нам, и я пытаюсь передать ей взглядом, что, возможно, сейчас не время. Здесь что-то назревает. Так я, например, узнаю́, что надвигается шторм. Я чувствую это по запаху, ощущаю в воздухе.

– Сколько времени прошло, Гэвин? – спрашивает мама, изучая его поверх своего стакана. Она снова делает глоток. – Одиннадцать лет?

– Что-то вроде того, – отвечает он, избегая встречаться с ней взглядом.

Я замечаю, как мама Тейта бросает на него вопросительный взгляд. Окей. По крайней мере, мы с Тейтом не единственные, кто не в курсе событий. И чем бы ни были эти события, они начинают вызывать у меня в животе тревожные возмущения. Бабушка тянется к нам, на лице у нее озабоченное выражение.

– Все в порядке? – шепчет она мне.

– Понятия не имею, – бормочу я в ответ. Затем нацепляю лучезарную улыбку и предпринимаю последнюю отчаянную попытку отогнать надвигающуюся бурю. – Эй, мам, кажется, тетя Жаклин машет нам рукой…

– Когда я видела тебя в последний раз… – задумчиво говорит она Гэвину, фактически игнорируя меня, – был август, я хорошо это помню. И кажется, мы встретились… прямо здесь. В этом баре. – Она рассеянно машет рукой в сторону дверей бального зала. – До того, как на том месте сделали кафе, там был лобби-бар, помнишь?

Отец Тейта не отвечает. Либо мне это чудится, либо его лоб покрылся капельками пота.

– Освежи-ка мою память. Не могу точно припомнить, когда мы виделись в последний раз… – С улыбкой, которая больше напоминает оскал, нежели что-либо похожее на дружелюбие, мама встречается взглядом с Гэвином Бартлеттом. – О, какая я глупая! Теперь вспомнила. Это было в ту ночь, когда ты приказал мне избавиться от нашего ребенка.

Что, во имя всего святого, тут творится…

Я пристально смотрю на мать. И я не единственная. Все ошеломлены и молчат.

Ну, не все. Другие люди, окружающие нас, все еще наслаждаются жизнью. Смеются, болтают. Объедаются закусками и пьют шампанское. Даже джаз-бэнд все еще играет. Я страстно желаю быть одной из этих блаженно несведущих людей. Я скучаю по своей прежней жизни, той, что существовала еще пять секунд назад, до того, как я услышала необъяснимые слова своей матери, произнесенные таким ледяным, но странно самодовольным тоном.

Ее шокирующее признание висит в воздухе, точно облако, задерживаясь, отказываясь рассеиваться.

Я первая, кто вновь обретает голос, хотя звучит он хрипло и неуверенно.

– Мам. – Я несколько раз качаю головой, не в силах произнести больше ни слова.

– Что? – Она совершенно невозмутима, даже весела. Допивает остатки напитка, а после подает знак проходящему официанту принести еще один.

Она что, блин, пьяна?

Я смотрю на Гэвина и Джемму. Отец Тейта бледнее хрустящих льняных салфеток, которые раздают вместе с закусками. Джемма, с другой стороны, раскраснелась, ее щеки окрасились в глубокий темно-красный цвет. То ли от гнева, то ли от унижения, я не знаю.

Мамин удивленный взгляд скользит в мою сторону.

– Разве не ты на днях так сильно интересовалась моим прошлым? – напоминает она мне. В ее тоне слышится насмешливая нотка. – И теперь ни единого вопроса? – Она цокает языком. – Серьезно, Кэсс?

– Виктория. – Резкий голос бабушки прорезает воздух вокруг нас.

– Ой, мам, не смотри на меня так. Ты знала об этом.

Мой взгляд устремляется к бабушке, мысленно я задаю ей сотню разных вопросов. Она ничего не говорит, чтобы развеять мое замешательство. Ничего не делает, дабы облегчить мое горе. Ее замкнутое выражение лица раздражает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зарычать на нее.

– Ладно, что происходит? – наконец выкрикиваю я, и на этот раз мы привлекаем к себе немного внимания. Несколько удивленных взглядов. Любопытство в глазах.

Мама делает еще один глоток.

Гэвин, который еще не произнес ни единого слова, избегает встречаться со мной взглядом. Его челюсть напряжена, мускул подергивается.

– Гэвин? – Недоверчивый голос принадлежит матери Тейта. И ей удается добиться от него реакции. Его голубые глаза останавливаются на жене. Я не вижу ничего примечательного в выражении его лица, но Джемма, должно быть, догадывается, потому что ее щеки краснеют еще больше. Губы сжимаются.

– Она? – недоверчиво спрашивает Джемма. – Так вот кто это был?

Тейт смотрит на своих родителей, его лицо мрачнеет.

– Серьезно, что за чертовщина тут происходит? О каком ребенке она говорит?

Мой желудок начинает скручиваться. Внутри бушует вихрь отвращения и стыда. Я смотрю на свою мать и понимаю, что ей это нравится. Она стоит, невозмутимо ухмыляясь и потягивая свой напиток. И совсем не собирается раскрывать подробности этой истории. Намеренно затягивает, чтобы заставить всех понервничать. Рассказывать что-то и не входило в ее планы. Я понимаю, что все, чего она хотела добиться, это реакции Гэвина Бартлетта. Хотела заставить отца Тейта попереживать. Хотела поставить его в такое положение, при котором ему придется объясняться перед своей семьей.

Не отвечая на вопрос сына, Гэвин трогает Джемму за руку.

– Почему бы нам не поговорить наедине, дорогая?

Моей матери это ни капельки не нравится. Каким бы ни был ее первоначальный план, я вижу тот самый момент, когда она мысленно корректирует его.

Она резко смеется и произносит:

– В чем дело, Гэвин? Неужто не хочешь прогуляться по аллее воспоминаний в кругу друзей? Почему бы нет? – Мама делает вид, будто задумалась. Она звезда этого отвратительного фильма и наслаждается каждой секундой. – Это потому, что ты не хочешь, чтобы твой сын, твоя жена и добрые люди Авалон-Бэй знали, какой ты на самом деле человек?

Гнев скручивает и режет мои внутренности.

– Прекрати, – рявкаю я. – Хватит, мам. Пора уходить.

Я планирую услышать всю эту историю целиком, черт возьми, обязательно, но не сейчас. Не здесь, в бальном зале, полном людей. Я замечаю, что Маккензи начинает пробираться к нам, Купер следует за ней по пятам. Но они останавливаются, когда я слегка качаю головой.

– Нет, мы не можем этого допустить, правда? – Мама не обращает внимания на мое предупреждение. Она снова смеется. Холодно и жестко. – Ты Мистер Конгениальность этого городка, Мистер Совершенство, который не может сделать ничего плохого. Идеальный Гэвин, который может завести интрижку, трахнуть другую женщину за спиной своей жены, обрюхатить эту женщину и при этом улыбаться всем тем людям, что заходят к нему в офис, и тараторить о том, как же сильно он любит свои яхты. «Позвольте рассказать вам о том, как я плавал на Гавайи! И бла-бла-бла». Верно, Гэвин? – Презрение капает, как смола, с каждого ее слова. – Что ж, мне жаль, но ты больше не можешь позволить себе такой роскоши. Больше никакого притворства.

– Виктория. – Это снова бабушка. Она трогает маму за локоть. – Сейчас не время и не место.

– Почему нет? – Мама бросает на меня насмешливый взгляд. – Я в последний раз в этом гребаном городе, так почему бы не сейчас?

Я вздрагиваю от подобного ругательства. Мама обычно намного более утонченно выражается. Сейчас вся грация исчезла. На лице застыла презрительная улыбка. Сверкающие глаза устремлены на родителей Тейта. Она – чертово воплощение коварства.

И Тейт. Боже, я даже не могу смотреть на Тейта. Краем глаза вижу его силуэт и очень стараюсь, чтобы наши взгляды не встретились. У меня нет желания знать выражение его лица. Никому не в кайф видеть, как выглядит лицо бойфренда после того, как вы оба узнали, что у ваших родителей был роман. Якобы. Я все еще не уверена, в чем весь сыр-бор, но очевидно, они вроде как мутили.

– Мистеру Совершенству нечего сказать? – Мама, кажется, почти разочарована тем, что отец Тейта не клюнул на ее наживку.

Этот мужчина даже не обратил на нее внимания с тех пор, как она сбросила на нас всех свою бомбу. И это проблема. Нарциссы не в состоянии смириться с тем, что их игнорируют. Обычно в этот момент они агрессивно атакуют. И мама не исключение.

– Идеальный Гэвин Бартлетт, который обладает лучшим в обоих мирах. Человек, широко улыбающийся всему миру, а потом предлагающий заплатить за аборт.

Кто-то должен это остановить. Но никто этого не делает. Бабушка погрузилась в гробовое молчание. Тейт неподвижен. Гэвин просто стоит и принимает удары. А я слишком ошеломлена, сердце колотится чересчур быстро. И очень громко. Я едва слышу свои собственные мысли, не говоря уже о том, чтобы связать некоторые из них воедино и произнести вслух. Я чувствую тошноту, желчь жжет мне горло, как кислота. Человек, который в конце концов решает положить конец нашим коллективным пыткам, это…

Мама Тейта.

Джемма Бартлетт вытирает ладони о перед платья, затем переводит дух и подходит ближе к моей бабушке. Великолепное южное воспитание во всей красе.

– Горожанам, нам всем, будет грустно видеть, как вы покидаете нас, Лидия. Мне было приятно встретиться с вами и поболтать, и я очень сожалею, что мы не узнали друг друга лучше за все эти годы. Лишь надеюсь, что в Бостоне вам будет хорошо. – С мягкой улыбкой Джемма сжимает бабушкину руку, затем отпускает ее. – А теперь, боюсь, я должна откланяться. Я чувствую себя немного не в своей тарелке.

Не удостоив мою мать взглядом, Джемма бросает пресловутый микрофон, как гребаная рок-звезда, и уходит.

После этого воцаряется хаос. Не тот хаос, когда люди кричат, носятся туда-сюда и устраивают сцены. Тихий хаос, где все исчезают в мгновение ока. Отец Тейта следует за Джеммой. Пораженный Тейт бежит за Гэвином. Моя мать осушает свой бокал и передает его официанту, затем спокойно направляется к арочному проему.

Я смотрю на ее удаляющуюся спину, на непринужденное покачивание бедер в этом черном коктейльном платье. На мгновение я замираю. А затем ярость толкает меня к действию. Сердцебиение опасно учащается, спешу за мамой. Она идет быстрым шагом, и я догоняю ее только тогда, когда она проскальзывает через двери вестибюля, чтобы выйти на улицу.

– Ты что, издеваешься надо мной? – Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает подойти к парковщику. – Ни за что. Ты никуда не пойдешь.

– Не смей говорить со мной в таком тоне.

Мама сбрасывает мою руку.

– Я? О, то есть тебе не нравится, как я с тобой разговариваю? Как насчет того, как ты разговаривала со всеми присутствующими? Что, черт возьми, это было?

Мой голос дико дрожит. Как лист во время урагана. Ладони немеют, пульс учащается. А в крови бурлит чудовищная ярость, вызывающая слезы. Подобная ярость заставляет вас рыдать, как беспомощного ребенка, ведь ее сила слишком сильна даже для взрослого человека.

Когда мое горло сжимается до боли, я хватаю маму за руку и тащу ее прочь от стоянки.

– Кэсси! Отпусти меня.

– Нет, – огрызаюсь я.

– Кэсси, – резко произносит она, спотыкаясь на каблуках.

Я замедляюсь, чтобы позволить ей восстановить равновесие, но не прекращаю двигаться, пока мы не оказываемся за пределами слышимости «Маяка».

– У тебя был роман с Гэвином Бартлеттом? – требую я ответ.

Похоже, ее веселит этот вопрос.

– Не улыбайся мне так. – Я стискиваю зубы. – Ты получаешь от этого удовольствие?

– Немного, да. – Она усмехается. – Не думаю, что когда-либо видела тебя такой сердитой. Можешь расслабиться. Это было очень давно.

Я смотрю на нее, разинув рот.

– Хочешь, чтобы я расслабилась? Ты изменила папе.

– Мы уже разошлись к тому моменту. – Она замолкает. Обдумывает, а затем немного исправляется: – Во всяком случае, речь о расставании уже шла.

– Но вы еще были вместе. – Я устало провожу рукой по глазам, заставляя себя не плакать. – Когда это случилось? За год до развода?

– Да. Я продавала лодку твоего дедушки и встретилась с Гэвином в салоне. И, ну… – Она пожимает плечами. – Ты его видела. Он очарователен. Не говоря уже о том, что чертовски хорош собой.

У меня кружится голова. Я не хочу знать подробностей, но все же не в силах удержаться, поэтому осторожно спрашиваю:

– Кто был инициатором?

– Он.

По какой-то причине меня это удивляет. Я уже представила маму в роли зачинщицы, с важным видом входящей в салон в обтягивающем платье с жестоким намерением разрушить жизнь этого мужчины.

– И он довольно долго меня уговаривал. Я никогда не изменяла твоему отцу за все те годы, что мы были женаты. Если бы у нас тогда не было проблем, я уверена, что осталась бы верна.

Меня снова тошнит.

– Как долго это продолжалось?

– Четыре месяца. А потом я забеременела. – Юмор и безразличие наконец покидают ее, сменяясь горечью. Темной и острой. Она наполняет мамины глаза, обжигая жаром. – Пикантные ощущения от романа ужасно быстро улетучиваются, когда в дело вмешивается реальная жизнь. Он попросил – нет, потребовал, – чтобы я избавилась от ребенка. Сказал, что не может так поступить со своей семьей. – Она сердито качает головой. – Для него было вполне приемлемо спать со своей женой, причиняя ей боль каждый божий день, нарушать данные им клятвы. Трахаться в гостиничных номерах во время обеденного перерыва, а потом возвращаться домой, ведя себя так, словно он идеальный муж и отец. Пока он хорошо проводил время, я была ему полезна. А потом, когда его идеальный маленький пузырь лопнул, я стала доставлять неудобства. – Мама смеется без тени юмора. – Виктория Таннер никому не доставляет неудобства.

– Так что, ты собиралась оставить ребенка назло ему?

О, господи. Меня сейчас стошнит.

– Нет, я хотела оставить его, потому что он был моим. – Кажется, она оскорблена тем, что я даже озвучила этот вопрос, но не понимает, что ее ответ столь же тревожен. Как всегда, она говорит о людях, включая нерожденного ребенка, так, словно они – собственность. Инструменты, которыми она может пользоваться так, как ей заблагорассудится.

Я снова поднимаю глаза. Чувствую слезы на своих ресницах, и, когда моргаю, струйки влаги стекают по щекам.

– Кэсси. Прекрати. Ты ведешь себя как ребенок.

– Я веду себя как ребенок? – Начинаю смеяться. Офигеть. Неужели эта женщина – моя родственница? – То есть я не должна плакать, когда узнаю́, что моя мать изменила моему отцу? Забеременела от другого мужчины и решила оставить этого ребенка. У тебя действительно был выкидыш?

– Да, – натянуто отвечает она.

– И папа знал.

– Да.

– Он знал, что ребенок не его? – вопрошаю я.

– Трудно было не догадаться, учитывая тот факт, что к тому моменту у нас уже несколько месяцев не было интимной близости.

– И бабуля тоже знала? – спрашиваю я, вспоминая, как мама набросилась на нее в бальном зале. – Что у вас был роман?

– Она узнала об этом только после развода. Мы с ней кое в чем не сходились во взглядах, и это всплыло во время ссоры.

Ну естественно, ведь, очевидно, моя мать ведет себя как ненормальная. Она копит боеприпасы и стреляет ими в вас, когда ей удобно. Когда она хочет причинить боль или нуждается в каком-то подтверждении.

У бабушки, должно быть, уши горят, поскольку теперь она направляется к нам. Ее походка медленнее, чем обычно, в глазах усталость. Но черты ее лица заостряются, когда она подходит к нам, плечи расправляются, словно она готовится к бою.

– Не сейчас, мама, – огрызается моя мать. – В данный момент я не нуждаюсь в твоем участии.

– Ты права, Виктория. Тебе явно не нужно мое участие. Тебе не нужно вообще ничье мнение, не так ли? Потому что ты всегда права. – Бабушка сосредотачивается на мне, почти не обращая внимания на собственную дочь. – Ты в порядке, дорогая?

– Не совсем, – признаю я. – Просто надеюсь, что с Тейтом и его родителями все в порядке…

Мама практически рычит на меня:

– У тебя нет абсолютно никаких причин беспокоиться о Гэвине и его семье. Он сам во всем виноват. Нельзя изменять жене и лгать об этом годами, продолжая жить так, будто ничего не произошло. Он этого не понимает, и тебе не следует его жалеть.

– Я жалею не его, – печально говорю я. – А тебя.

Она отступает назад.

– Прости, что?

– Ты меня слышала. Ты была эгоистичной, склонной к манипуляциям дрянью всю мою жизнь. Для тебя все всегда недостаточно хорошо. То, как я выгляжу, как себя веду, парни, с которыми я встречаюсь… – Я замираю в ужасе. – Подожди, так вот почему ты была так мила со мной в последнее время? Потому что я встречалась с Тейтом? Ты знала, что он сын Гэвина.

– Конечно знала. Я поняла это в тот момент, когда увидела его возле дома Джексонов. Он – точная копия своего отца.

– Значит, ты просто притворялась, что хорошо ко мне относишься…

– Перестань драматизировать, Кэсси! – перебивает она, раздраженно выдыхая. – Никто не притворялся. Я твоя мать. Мне нравится проводить с тобой время.

– Не думаю, что верю в это. – Я проглатываю горечь. – Но теперь мне все ясно. – Глубоко внутри меня змеится разочарование, и я качаю головой, встречаясь с ней взглядом. – Это все был твой грандиозный план, чтобы вытащить Гэвина на публику и унизить его семью?

– Нет, – усмехается она. – Я ведь не психопатка. Но, как я всегда тебе говорила, если представляется возможность, нужно ею пользоваться. Сегодня вечером она мне представилась.

– Неужели, – говорю я с сомнением. – То есть ты этого не планировала. И у тебя не было никаких скрытых мотивов постоянно приглашать Тейта присоединиться к нам за ужином?

– Конечно нет. Мне нравится Тейт. Это абсолютная случайность, что у меня посредством встречи с ним сложилось представление о том, чем занималась его семья в течение многих лет после неосторожного поступка его отца.

Случайность, как же.

– И признаюсь, меня это раздражало. Слушать о жизни Гэвина. Как все в городе по-прежнему обожают его. О нем пишут статьи в газетах, фотографируют с этой его рассеянной женой и идеальным сыном. Может, я немного перегнула палку, – она кивает в сторону отеля позади нас, – но этому городу нужно было знать, что он за человек.

Я смотрю на нее и вижу кого-то, кого не узнаю. Кого-то, кого не хочу знать. Я вижу озлобленную, несчастную женщину, которая ненавидит себя так сильно, что набрасывается на всех вокруг. Женщину, что не смогла спокойно видеть, как мужчина, с которым у нее был роман, живет, казалось бы, счастливой жизнью, и поэтому почувствовала необходимость унизить его и его жену. На публике. На глазах у их сына.

Я смотрю на женщину, которую больше не хочу видеть в своей жизни, и испытываю глубокое чувство потери.

И что бы она ни говорила, я больше не верю в историю, которую она мне втюхала. О том, как она боролась за единоличную опеку, поскольку чувствовала себя уязвимой и хотела быть рядом со своей дочерью после выкидыша. Она сделала это, чтобы причинить боль моему отцу, ясно и незамысловато. Я была для нее собственностью, чем-то, что она могла использовать против него и держать при себе, лишь бы заставить его страдать.

– Ты больна, – говорю я ей. – Реально больна, мама. И с меня хватит.

– Кэсси…

– Нет, прекрати. Только не говори, что я драматизирую. Не ругай меня за то, что я не встаю на твою сторону, или из-за чего еще ты там хочешь поругать меня. Ты только что унизила моего парня и его семью на публичном мероприятии, которое должно было почтить нашу семью… – Я обрываю себя, ведь она того не стоит. Не стоит той энергии, которую я трачу, произнося эти бесполезные слова. За все время, что мы здесь, она ни разу не извинилась за свои действия. По ее мнению, сегодня вечером она не сделала ничего плохого.

Я вздрагиваю, когда чувствую бабушкину ладонь на своей руке.

– Кажется, нам пора.

– Ага, – говорю я, кивая.

Бабуля бросает взгляд на маму.

– И думаю, будет лучше, если ты останешься на ночь в отеле, Виктория. – Бабушка с иронией указывает на «Маяк». – Тут как раз есть один неподалеку, дорогая. Возможно, мисс Кэбот выделит тебе комнату.

– Мама, ты серьезно?

– Весьма. Я устала слушать тебя сегодня. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты всегда так делала. Я пыталась привить тебе правильные ценности, научить тебя тому, как важно быть сострадательной, скромной. Похоже, я потерпела неудачу. – Бабушка печально качает головой. – Я попрошу мужа Аделаиды доставить твои сумки завтра утром туда, где ты решишь остановиться. Но сегодня вечером и до конца визита мы с Кэсси хотели бы побыть наедине. Не так ли, Кэсси?

– Да. Так и есть.

И, крепко взявшись за руки, мы с бабушкой уходим.

Я: Ты в порядке?

Я: Сегодня было жестко.

Я: Даже не знаю, что сказать.

Я перестаю писать после этих трех сообщений, ведь, каким бы сильным ни было мое расстройство, я отказываюсь становиться человеком, который пишет однострочники.

Сердце подпрыгивает, когда я вижу, как Тейт печатает в ответ. Я умирала от желания поговорить с ним с тех пор, как вернулась домой, но ему нужно было разобраться со своими проблемами. Столкнуться лицом к лицу с родителями. Я бы убила за то, чтобы оказаться мухой на стене и подслушать, как Тейт говорил с ними, особенно с отцом. Мне нужно знать версию Гэвина об этой грязной истории, поскольку я не верю ни единому чертову слову, сказанному моей матерью.

Ожидая сообщения от Тейта, я смотрю в потолок, желая, чтобы он был здесь, со мной. Уже одиннадцать часов, и я сомневаюсь, что мне удастся хотя бы сомкнуть глаза. Мозг продолжает прокручивать в голове каждое слово, произнесенное сегодня вечером. Каждое ужасное, кошмарное слово. Мне бы не помешало отвлечься. Но Тейт дома со своими родителями, и думаю, он проведет ночь там.

Тейт: Да уж, то еще дерьмо. Как дела?

Он так долго печатал, что я ждала длиннющую речь. Но это лучше, чем ничего.

Я: Без понятия. С твоей мамой все в порядке?

Тейт: Не совсем. Она почти ничего не сказала с тех пор, как мы вернулись домой. Просто затихла. Мы сейчас пойдем на прогулку с собаками.

Я: Так поздно?

Тейт: Ей пока не хочется ложиться спать.

Это удар под дых. Затем еще одно сообщение:

Тейт: Отец ночует у друга.

Черт. Чувство вины застревает у меня в горле, будто комок жвачки. Да, не я лично так поступила с его семьей, но я чувствую ответственность, некую причастность к действиям матери.

Гэвин, однако, тоже изменил…

Точно. И это нужно признать. Не всю вину стоит возлагать на мою мать, отец Тейта в равной степени виноват в том, что они сделали. И я сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю настоящую историю о том, кто был инициатором этого романа, поскольку изменники склонны искажать правду, дабы представить себя в наилучшем свете. Я не уверена, что представляю Гэвина эдаким негодяем-соблазнителем, который заманил мою мать в свою постель. Однако я также не могу полностью представить, как она соблазняет его. Мама, может, и очаровательна, но она никогда не была кокеткой или, ну, девкой.

Я подозреваю, что, как и в большинстве ситуаций, истина где-то посередине.

В любом случае сегодняшняя ночь нанесла ущерб, сравнимый с ураганом, обеим нашим семьям. Вернувшись домой, мы с бабушкой просидели вместе на кухне больше часа. Она была откровенна со мной, признавшись, насколько всегда была разочарована в своей младшей дочери. Мама не пережила в детстве никаких травмирующих событий, которые сделали бы ее такой, – она просто была избалована. Она – младшая из четырех детей. Бабушка явно не винила дедушку Уолли: она бы никогда не сказала о нем дурного слова, но после нашего сегодняшнего разговора у меня сложилось впечатление, будто именно он больше всего испортил маму.

Но если человека балуют в детстве, это еще не значит, что он обязательно станет таким черствым и надменным, как моя мать. Во всяком случае, не со всеми это работает. Наверное, некоторые люди просто рождаются сволочами.

Бабуля сказала, что мы поговорим об этом подробнее завтра, но на самом деле, тут больше нечего сказать. Я не желаю иметь ничего общего со своей матерью. Ни сейчас, а может, и никогда. То, как она довольно ухмылялась сегодня и попивала шампанское, пока разрушала брак другой женщины, было просто отвратительно. Самое жестокое, что я видела в своей жизни.

Тейт: Хотел бы я сейчас просто лежать с тобой в постели.

Я: Я тоже. Завтра увидимся?

Тейт: Да. Гил и Ширли возвращаются в воскресенье, так что мне нужно вернуться и прибраться в доме.

Поверить не могу, что лето закончилось. В понедельник я уезжаю в Бостон. А мои отношения с Тейтом все еще висят на волоске, неразрешенные. Только вот теперь я понимаю, что, возможно, решения никогда не последует. Неважно, будем ли мы видеться или нет, наши семьи теперь неразрывно связаны. Навсегда.

Но мы – не наши родители, напоминаю я себе. Мы не такие. Я бы никогда не осудила Тейта за действия его отца, и я знаю, что он не осудил бы меня за то, что сделала моя мать. Я надеюсь, это нас не изменит. А если это все же произойдет, не уверена, что мое сердце выдержит.

Тейт: Я позвоню тебе утром. Спокойной ночи, Кэсс.

Я: Спокойной ночи.

Я кладу телефон на прикроватную тумбочку и забираюсь под одеяло, но сон ускользает от меня. Просто не могу заснуть. Мысли несутся по кругу в непрерывном цикле.

Мама забеременела от отца Тейта.

И папа знал, что это был не его ребенок. Это вызывает еще кучу вопросов. Знал ли он, что отцом был Гэвин Бартлетт, или думал на другого неизвестного мужчину? И имеет ли это значение? В любом случае папа знал: у нее был роман. Знал, каким дерьмовым человеком она была. И все равно позволил мне жить с ней. Он оставлял меня с ней наедине с десяти до восемнадцати лет. Восемь лет ее внимание было сосредоточено исключительно на мне, ее личной девочке для битья. Как он мог так поступить?

Внезапно меня охватывает порыв гнева. Теперь не до сна. Все эмоции выплескиваются наружу, все, что я хочу ему сказать, все вопросы, терзающие мой разум, и это выталкивает меня из постели, ведь знаете что? С меня хватит. Мне надоело держать все в себе. Больше никакого молчания. К дьяволу все эти озвучивания потребностей, как любит говорить Тейт. С меня, мать вашу, хватит.

Я даже не переодеваюсь, просто спускаюсь вниз в своих клетчатых шортах и серой футболке. Так тихо, как только могу, иду в прихожую и сую ноги в пару бабушкиных садовых кроксов. Затем беру ее ключи и выхожу из дома, двигаясь к машине.

На часах 00:10, когда я подъезжаю к дому детства. Смотрю на него через лобовое стекло «Ровера», и у меня перехватывает горло. Я люблю этот дом. Я выросла здесь. Мой отец тут жил. И хотя я знаю, что роман был не единственной причиной развода: к тому времени они уже обсуждали возможность раздельного проживания, дело все равно в моей матери. То, как она обращалась с людьми и с ним, – вот что положило конец их браку. Но вся эта хрень необязательно должна была положить конец моим отношениям с папой. Ему не стоило пассивно стоять в сторонке и позволять ей забрать меня.

Он мог бы побороться за меня.

Я распахиваю дверцу машины и выпрыгиваю, сердце бешено колотится, когда я направляюсь к крыльцу, а затем…

Ничего. Я останавливаюсь. Внезапно снова накатывает злость. Но уже на себя. Ведь, черт возьми, что я вообще делаю? В доме двое спящих шестилеток. Уже полночь. Если я ворвусь и начну предъявлять что-то отцу сейчас, я буду ничем не лучше своей матери, устроившей сцену на торжественном открытии отеля «Маяк». Все сведу к себе.

Проглотив комок в горле, я медленно поворачиваюсь и иду обратно к «Роверу». Вернусь утром. Так и стоило поступить изначально.

Когда я уже подхожу к машине, слышу, как тихий голос произносит мое имя.

– Кассандра?

Ния.

Желудок сжимается. Черт. Нет. Только не она. Только не сейчас. Я просто не могу.

Но она уже шагает ко мне, одетая в белые тапочки и красный халат, пояс небрежно повязан вокруг талии. Тугие локоны волос свободно спадают по обе стороны от лица, и невозможно не заметить беспокойство, наполняющее ее темные глаза, когда она замечает мое заплаканное лицо.

– С тобой все в порядке? – волнуется Ния, и по какой-то причине этот вопрос вызывает новый поток слез.

– Нет, – верещу я, а затем бросаюсь в ее объятия.

Она не распахивала их для меня, но в тот момент, когда я прижимаюсь к ней, Ния оборачивает руки вокруг меня, обнимая без колебаний. Я вздрагиваю в ее объятиях, безудержно плача. Хватаю ртом воздух и чувствую, как весь мой мир рушится, будто мне снова десять лет и мои родители разводятся, а папа говорит мне, что я больше не могу с ним жить, но «не волнуйся, мы будем видеться все время, Кэсс».

– Он солгал, – выдыхаю я, в то время как слезы продолжают литься по щекам. – Мы не виделись все время.

– Что? – непонимающе произносит Ния.

– Он позволил ей забрать меня. После развода. Он обещал, что ничего не изменится, но все изменилось.

Если я могла сейчас мыслить связно, то наверняка была бы жутко подавлена. Но я слишком растеряна и просто рыдаю в ее объятиях, пока мы стоим на подъездной дорожке. Ведь Ния, мачеха, которой я даже не нравлюсь, дарит мне утешение, которое ни один из моих родителей не смог обеспечить мне за всю мою жизнь.

– Мне пришлось жить с этой ужасной женщиной, и ему известно, каково это – жить с ней. Но он просто ушел от нее, выбрался. У меня же подобной роскоши не было. Я должна была и дальше жить с ней и постоянно выслушивать, что я недостаточно хороша. А он тем временем жил здесь, в моем доме, – выплевываю я. Наполовину хриплю, наполовину рычу. – С детками и их матерью. Их, черт подери, идеальной матерью.

Я прячу лицо у Нии на груди и сотрясаюсь от слез. Она прижимает меня крепче и проводит рукой по спине, гладит по волосам, и от этого становится только хуже, ведь именно это и должна делать любая мать. Слезы текут еще сильнее.

Каким-то образом мне удается поднять голову, хотя кажется, будто она весит тысячу фунтов.

– Вот бы ты была моей мамой, – говорю я ей, мой голос едва громче шепота.

Именно тогда это, наконец, и происходит – наступает унизительный приступ паники, который сбивает меня с ног. Внутри бурлят эмоции, и дышать становится трудно. У меня никогда раньше не было приступов паники, таких, при которых учащается дыхание. Я вдруг оказываюсь на земле, гравий впивается в мои голые колени. Я хватаю ртом воздух, плачу и тяжело дышу, избегая обеспокоенного взгляда Нии, ведь не могу поверить, что только что сказала ей это.

Она опускается на колени рядом со мной.

– Дыши, – приказывает она. – Дыши, Кассандра. Посмотри на меня.

Я смотрю на нее.

– Делай, как я. Сделай очень глубокий вдох. Вдыхай. Готова?

Вдыхаю.

– Хорошо. Теперь выдохни.

Выдыхаю.

Следующие пару минут она помогает мне вспомнить, как правильно дышать. Вдох и выдох, вдох и выдох, пока мое сердцебиение не выравнивается, а руки больше не немеют.

– Мне так жаль, – хриплю я. Бросаю взгляд в сторону дома, понимая, что на крыльце горит свет. Я замечаю какое-то движение в окне гостиной. Это папа? – Я что, разбудила весь дом?

– Нет-нет, что ты.

– Как ты узнала, что я снаружи?

– Камера дверного звонка посылает сигнал тревоги на мой телефон. Она разбудила меня, но твой отец все еще спал.

– Прости. Я не хотела врываться. Просто кое-что произошло сегодня, и… – Я замолкаю.

– Все в порядке? С бабушкой?

– С ней все хорошо. – Снова вдыхаю. – Мы были на торжественном открытии нашего семейного отеля, и… – Я качаю головой, и у меня вырывается горький смешок. – Ну, короче говоря, моя мать решила всем объявить, что у нее был роман с отцом моего парня, когда мне было десять.

Глаза Нии расширяются.

– Оу.

– По ее словам, папа знал об этом романе. – Я изучаю лицо мачехи. – Он рассказывал тебе об этом?

Помолчав, она кивает.

– Да. Но, кажется, он не знал, кто был тот другой мужчина.

– Не думаю, что он знал. Мама Тейта не знала о моей маме. – Боже. Как же все запутано. – Было так неловко, ты даже не представляешь. Я смотрела на маму и просто не узнавала ее. Она получала от этого удовольствие. Всю свою жизнь я лишь хотела, чтобы у меня была настоящая мама. А сегодня поняла, что этого никогда не произойдет. Не в ее случае. – Я грустно улыбаюсь Ние. – Прости. Знаю, я не твой ребенок. Ты не обязана сидеть здесь посреди ночи и утешать меня.

Тон Нии становится суровым.

– Может, я и не родила тебя, Кассандра, но я определенно отношусь к тебе как к дочери.

– Чушь собачья. – Затем я вздрагиваю. – Прости, я не хотела ругаться.

Она тихо смеется.

– Не волнуйся, в этом доме каждый божий день произносят слово merde больше раз, чем я могу сосчитать. И это не чушь собачья. Признаюсь, все эти годы я держалась на расстоянии. Не потому, что не считала тебя частью семьи или не любила тебя. – Она колеблется. – С твоей матерью… трудно.

– Ой, правда?

Мы обе смеемся.

– Я так и знала, что все дело в ней, – признаю я. – Что ты держалась на расстоянии из-за нее. Но я – не она. Я вообще не такая, как она.

– Так и есть, – подтверждает Ния. – Но ты многого не знаешь, дорогая. Когда мы с твоим отцом стали любовниками…

Я давлюсь очередным смешком.

– Пожалуйста, не говори так.

– Как же тогда?

– Ну, скажи… сошлись.

Ее глаза сверкают.

– Когда мы с твоим отцом сошлись, твоя мать была очень недовольна. Вначале она весьма неприятно отзывалась обо мне. Прозвучало множество, так скажем, предупреждений, в том числе о том, что произойдет, если я попытаюсь забрать у нее дочь или сказать что-то плохое о ней, когда ты будешь рядом. Произошла встреча с судьей…

Меня охватывает шок.

– Она угрожала лишить твоего отца возможности видеться с тобой.

Ния вздыхает.

– Тебе было двенадцать, когда мы с Клейтоном сошлись, и она сказала судье, мол, не хочет, чтобы грязная девка ее бывшего муженька – мне пришлось поискать это слово в словаре – промывала мозги ее дочери, науськивала на ненависть к собственной матери. Было заседание, и в течение первого года мне даже не разрешали оставаться с тобой наедине.

Я задыхаюсь. Какого, мать вашу, хрена?

– Я понятия не имела.

– Знаю. Мы тебе не говорили. И полагаю, держать дистанцию вошло у меня в привычку. Но все эти годы я наблюдала за тем, как ты взрослеешь, и думаю, ты выросла в замечательную молодую женщину. Ты такая креативная, придумываешь истории, у тебя хорошее чувство юмора. Я очень горжусь тобой.

– Тогда почему ты не хочешь, чтобы я находилась рядом с сестрами? – Уязвленный вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.

Она выглядит встревоженной.

– Почему ты так говоришь?

– Ты всегда так беспокоилась о них, когда я была рядом. Словно не доверяла. В прошлом месяце, после падения Моник, ты так разозлилась, и…

– Я действительно разозлилась, – перебивает Ния. – На Моник! – Теперь она взволнована. – Эта девчонка прекрасно знает, что нельзя лазать по мебели! Я говорила тебе перед тем, как мы ушли той ночью, как сильно это меня расстраивает.

Она и правда мне говорила. Но до меня внезапно доходит: когда ты думаешь, будто кому-то не нравишься, все их слова начинают казаться искаженными. Каждый взгляд. В ее глазах могло отражаться недовольство Моник, но я видела лишь осуждение, направленное на меня. В тоне могло звучать беспокойство, а я слышала обвинение. Я зациклилась на себе, и теперь мне стыдно, поскольку я понимаю: так поступила бы моя мать.

– Мне казалось, ты не хочешь, чтобы я была рядом. Да и папа тоже.

– Твой отец? Никогда. Он любит тебя, Кассандра. Всегда только о тебе и говорит.

В горле образуется комок.

– Правда?

– В этом доме не проходит и дня, чтобы твое имя никто не произнес, – говорит Ния. – Он очень сильно тебя любит.

– Но никогда не говорит мне об этом.

– А ты когда-нибудь говоришь ему о своих чувствах?

– Нет, но разве это только моя обязанность?

– Нет, – соглашается она. – И именно поэтому мы сейчас зайдем внутрь, чтобы вы могли поговорить.

– Ты же сказала, что он спал.

– Когда я вставала, да. Но сейчас он проснулся. – Она кивает в сторону кухонного окна. – Я просигналила ему, чтобы он дал нам минутку, когда он вышел из дома.

– Он вышел?

– Да. Когда ты… загрустила.

Загрустила. Преуменьшение года.

– Он наверняка готовит чай, который ты любишь. И мне бы хотелось, чтобы ты сказала ему все то, что только что сказала мне. Давай зайдем внутрь, чтобы ты это сделала?

Я колеблюсь.

Ния стряхивает с колен гравий и встает на ноги.

– Кассандра? – Она протягивает мне руку.

Я принимаю ее и позволяю Ние помочь мне подняться. Но сомнения возвращаются, прежняя неуверенность нарастает и заставляет меня прикусить губу.

– Если я тебе нравлюсь, почему ты всегда называешь меня Кассандрой?

– Это ведь твое имя, oui?

– Oui, то есть да. Но… все остальные называют меня Кэсси или Кэсс, а ты никогда так не делаешь. Я думала, это что-то значит. Типа ты намеренно вела себя официально, потому что я тебе не нравилась.

Ее губы кривятся в усмешке.

– Вовсе нет. Я просто думаю, что это красивое имя. Кас-санд-ра. Мне нравится, как оно скатывается у меня с языка.

Я подавляю смех. Ну естественно.

Человеческий мозг иногда такой нелепый. Создает такие тщательно продуманные намерения, приписывает мотивы, когда вообще-то «ей просто нравится, как мое имя слетает у нее с языка».

Следующим утром я захожу на кухню и застаю отца за столом, он пьет кофе и читает субботний выпуск «Авалонской Пчелы», пока мама готовит яичницу-болтунью. Я, ей-богу, даже приглядываюсь. Мне приходится несколько раз моргнуть, дабы убедить себя, что я не выдумываю этот райский спектакль домашнего уюта.

Прошлой ночью папа ночевал в доме своего друга Курта, а теперь он у нас на кухне. Наверное, он проснулся и сразу пришел домой, и вместо того, чтобы захлопнуть дверь у него перед носом, мама впустила его и, черт возьми, подает ему завтрак.

Я стою в дверях и смотрю. Они не замечают меня, слишком поглощенные своими мирскими делами. Мама засовывает два ломтика хлеба в тостер. Папа читает газету, будто все в порядке. Будто он не развалил нашу семью.

– Какого черта он здесь делает?

Они оба в шоке оглядываются.

Когда мои глаза встречаются с папиными, его переполняет стыд. Хорошо. Надеюсь, ему, черт подери, стыдно. С той самой секунды, как мать Кэсси сбросила на нас гребаную бомбу, события прошлой ночи прокручиваются у меня в голове снова и снова. Когда мы с мамой вернулись домой, она отказалась даже обсуждать то, что произошло. Я никогда в жизни не был так расстроен, но, эй, я подумал, что не только моя жизнь полностью перевернулась с ног на голову. Это ее брак. Поэтому я держал рот на замке, несмотря на все вопросы, которые вертелись у меня на языке. Я не давил на нее. Мы выгуляли собак, а потом она пожелала мне спокойной ночи и пошла спать.

А теперь она готовит завтрак для моего отца-изменщика, как будто ничего не случилось?

– Тейт, – начинает он. Осторожно. – Присядь. Нам, наверное, следует поговорить о прошлой ночи.

– Наверное? – Меня охватывает шок и в то же время злость. – И вообще, почему ты здесь? Почему сидишь и пьешь кофе? Ты должен быть наверху и паковать свои гребаные вещи.

Он отшатывается.

Как только я выплевываю эти слова, вспышка горячей агонии проделывает дыру в моей груди. Паковать вещи. Господи, мысль о том, что отец уйдет, а потом они разведутся…

Я провожу рукой по волосам, желая вырвать их с корнем.

У моего отца была интрижка. Он переспал с другой женщиной. И не просто с какой-то женщиной – с матерью Кэсси. Я все еще не могу прийти в себя от этого известия. Уверен, Кэсси в таком же ужасе. Поговорю с ней позже, когда увижу, но, черт возьми, я даже не знаю, что тут можно сказать. Да, этот бедлам устроили наши родители, а не мы. Но все в этой ситуации кажется чертовски неправильным. Таким же неправильным, как то, что мама несет к столу две тарелки с яйцами и тостами, словно наш мир не изменился. Собаки плетутся за ней. Фадж устраивается у ее ног и с тоской смотрит на их тарелки, будто сорок пять лет не ел ни крошки. Полли держится на почтительном расстоянии, поскольку она все же леди.

Я изумленно смотрю на своих родителей.

– Почему он здесь? – спрашиваю я маму. Не давая ей ответить, я поворачиваюсь и сердито смотрю на него. – Ты не мог дать ей даже двадцать четыре часа?

В моем тоне сквозит презрение, и отец вздрагивает. Его глаза расширяются, и я понимаю, что никогда раньше так с ним не разговаривал. А еще я никогда так не злился.

– Ты не в состоянии дать ей день, чтобы переварить эту гребаную сенсацию? Попытаться разобраться с…

– Мы разобрались с этим одиннадцать лет назад, – говорит мама.

Спокойная и безропотная.

Я поворачиваю к ней голову.

– О чем ты?

– Как я и сказала – мы разобрались с этим одиннадцать лет назад. Конечно, я не знала, что это была Виктория Таннер. – Она бросает печальный взгляд на папу. – Знаю, знаю, я настаивала на том, чтобы ты не говорил мне, кто это был. Но…

– Ты знала, что у него была интрижка? – встреваю я.

Мне даже не нужен ее кивок, чтобы понять – конечно, она знала. Я был настолько поглощен собственным шоком от сногсшибательного заявления Виктории Таннер, что упустил из виду реакцию мамы на это. Когда я вспоминаю прошлую ночь, то понимаю: она вовсе не испытала шока или ужаса.

– Да, знала, – говорит она.

Я снова поворачиваюсь к отцу. На этот раз он не встречается со мной взглядом. Конечно нет. Это было единственное, что Виктория – простите, Тори – поняла правильно прошлой ночью. Мистеру Совершенству всегда нужно хорошо выглядеть в глазах всего мира.

Очередной прилив гнева прожигает огненную дорожку вверх по моему позвоночнику. Все эти годы он вел себя как образец добродетели. Проповедовал, что семья чрезвычайно важна, что она всегда на первом месте. Никогда не забывай об этом, Тейт. Гэвин Бартлетт делает все для своей семьи.

Где была его семья, когда он трахался с другой бабой?

Отец замечает все эти мысли в моих глазах, и это сгущает облако стыда, омрачающее его лицо, опускающее плечи. Он заслуживает того, чтобы чувствовать себя дерьмово после того, что он сделал.

Что еще более шокирует, так это то, что мама все это время знала. Я вспоминаю события одиннадцатилетней давности. Мне исполнялось тринадцать. Это было как раз тогда, когда мы переехали в Авалон-Бэй. Воспоминания всплывают на поверхность. Споры по всему дому, всегда за закрытыми дверями. Они позаботились о том, чтобы я их не подслушал, но я знал – что-то происходит. Когда я спросил маму об этом, она просто сказала, мол, у них сейчас трудный период и мне не о чем беспокоиться. Так что я не беспокоился, ведь за всю мою жизнь родители никогда не давали мне для этого никаких поводов.

Оказывается, они спорили из-за того, что отец не может держать свой член в штанах.

– Тейт, сядь. Пожалуйста, – умоляет папа.

– Нет. – Я подхожу к стойке и наливаю себе чашку кофе. Глотаю обжигающую жидкость, желая просто исчезнуть к чертовой матери.

– Интрижка случилась, когда мы переехали сюда из Джорджии, – тихо говорит мама, отыскивая мой взгляд. Однако то, что она не чувствует гнева или предательства по отношению к себе, еще больше выводит меня из себя. – Папа только открыл бизнес. Я не могла найти работу. Мы ругались…

– И это дает ему право изменять?

– Конечно нет, – отрицает она. – Я просто привожу контекст…

– Все в порядке, дорогая, – мягко вмешивается папа. – Мне это исправлять. – С прерывистым вздохом он, наконец, встречается со мной взглядом. – Я облажался, малыш. Одиннадцать лет назад я совершил очень эгоистичный поступок…

– Несколько эгоистичных поступков, – холодно напоминаю я ему. – Потому что это явно была не одноразовая хрень.

– Ты прав. Это продолжалось четыре месяца. И я ненавидел себя за это каждый божий день.

Я фыркаю.

– Если ты ждешь от меня хоть какого-то сочувствия…

– Вовсе нет. Я не жду сочувствия. Я знаю, что сделал. Твоя мать знает, что я сделал. И да, мне потребовалось четыре месяца, чтобы признаться ей во всем.

Я прищуриваю глаза.

– Ты сам сказал ей об этом?

По какой-то причине я представил, как мама взламывает его телефон или натыкается на гостиничный чек у него в кармане.

– Да, сам, – говорит он, и в его тоне слышится нотка гордости, которая вызывает новый прилив гнева.

– Конечно, пап, возьми с полки пирожок.

– Тейт. – Он выглядит задетым.

– Ну признался ты ей во всем, большое дело. Это не меняет того факта, что ты спал с другой женщиной.

– У нас были проблемы с новым бизнесом. Денег не хватало. Мое самолюбие было подорвано.

– Все, что я слышу, – это оправдания.

– Нет, ты слышишь правду. И, как сказала твоя мама, все дело в контексте. Люди – не черно-белые существа. Конечно, мы знаем, что должно быть правильным, а что неправильным. Но иногда грань между этими величинами немного размыта. Жизнь затуманивает твои суждения, и ты пересекаешь границы, которые никогда и не думал пересечь. Люди совершают глупые поступки. Я совершил глупость и в течение одиннадцати лет просыпался каждый божий день с намерением показать твоей матери, что я осознаю боль и страдания, которые причинил ей, и что я считаю каждый день, когда она продолжает оставаться со мной, величайшим подарком в моей жизни.

Я замечаю, как мамины глаза наполняются слезами.

Не знаю, что чувствую по этому поводу. Для меня измена непростительна. Я не знаю, как мама простила его. Но она, кажется, так и поступила, ведь с тех пор я не ощущал никакой горечи или негодования в нашем доме. Никаких споров за закрытыми дверями. Никакой враждебности. Насколько я знаю, они открыты друг с другом. Сейчас они кажутся такими же влюбленными, какими были всю мою жизнь.

– Я и не жду, что ты поймешь. – Папа пожимает плечами. – И я не прошу у тебя прощения.

Я хрипло смеюсь.

– Ну и дела, спасибо.

– Человек, которому я причинил боль, уже простил меня, – просто говорит он.

Я насмехаюсь над ним.

– А ты не думаешь, что причинил боль мне?

– Разве твоя жизнь за последнее десятилетие изменилась? – спрашивает отец. – Разве мы любили тебя меньше? Разве я обращался с тобой хуже?

– Нет, но… – Я снова злюсь, потому что… да, он был хорошим отцом. Нет, тогда это никак на меня не повлияло. Но это влияет на меня сейчас, черт возьми. Из горла рвется рычание. – Ты трахнул мать моей девушки.

Папа вздрагивает. Мама бледнеет.

– Так что, пожалуйста, не сиди тут и не делай вид, что это круто. Меня не волнует, что мама не хотела знать имя твоей любовницы. Ты должен был сказать что-нибудь в тот момент, когда я начал встречаться с Кэсси…

– Я даже не знал, что она дочь Виктории. Понятия не имел!

Возникает пауза. Когда я думаю об этом, то понимаю, что он, возможно, говорит правду. Я сказал им, что Кэсси моя соседка, но не сказал, в каком доме она живет. По-моему, я даже не упоминал ее фамилию…

Я встряхиваюсь, чтобы прийти в себя. Пошло все на хрен. К черту мелкие детали.

– Ты всю мою жизнь твердил о семье, – бормочу я. – Семья – это самое важное, Тейт. Вперед, семья! А потом ты чуть не разрушил нашу. И Виктория была права насчет того, как сильно ты стараешься выставить себя хорошим парнем. Кем-то бескорыстным, гребаным святошей. Но ты был эгоистом, когда изменил маме и когда рассказывал о дилерском центре и о том, как ты построил его для меня…

– Тейт… – пытается вмешаться он, выглядя встревоженным.

– Потому что дело не во мне. Все дело в твоих эгоистичных потребностях. Я должен быть в салоне, чтобы у тебя был кто-то, с кем можно попялиться на фотки лодок. Тебе надо, чтобы кто-то подменял тебя, торчал здесь, пока ты повезешь маму в отпуск. Я тут вообще ни при чем. – Я со стуком ставлю свою чашку на стол. Жидкость выплескивается через край и забрызгивает кедровый островок.

Мама встает.

– Тейт, – резко произносит она. – Я понимаю, это большой шок для тебя, но мы все еще твои родители. Ты не можешь так разговаривать со своим отцом.

Я просто смотрю на нее. Затем фыркаю и выхожу через заднюю дверь.

Не знаю, куда, черт возьми, иду. Я босиком, одет в клетчатые пижамные штаны и старую футболку с эмблемой яхт-клуба. Просто огибаю дом и иду по улице, на которой я живу с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. По городу, в который я влюбился с того самого момента, как мы приехали сюда. В свой первый день в школе я познакомился с близнецами Хартли, с Уайетом и Чейзом. Познакомился со Стеф, Хайди и Женевьевой, и у меня сразу же появилась большая группа друзей. Я был увлечен, настолько поглощен своей новой потрясающей жизнью, что не обращал внимания на жизнь своих родителей. Я смутно осознавал «трудный период», а потом все прошло, и я даже не задумывался о том, что это значило.

И вот теперь я иду по улице босиком, пытаясь понять, почему я так зол, и тут до меня доходит.

Я злюсь, поскольку отец больше не на пьедестале. Не то чтобы я намеренно ставил его туда, но я всегда равнялся на своего отца. Я восхищался им. Никогда не хотел его подводить. Он был самым сильным и добрым человеком, которого я знал. Он не мог сделать ничего плохого, а теперь я обнаруживаю, что он вполне способен быть эгоистичным придурком.

То есть я ведь должен был знать. Любой способен увидеть такое. Но, наверное, на самом деле никогда не ожидаешь подобного от своих родителей.

В конце концов я оказываюсь в маленьком парке в конце нашей улицы. Сейчас только семь часов утра, суббота, так что парк пуст. Я замечаю мать, толкающую коляску по дорожке примерно в сотне ярдов от меня, вот, собственно, и все.

Нахожу скамейку и сажусь, закрывая лицо руками. Я сожалею, что сорвался на маму. Но не на отца. Нет уж, он заслужил.

Они справились с этой проблемой. Я понимаю. У них было одиннадцать лет, чтобы сделать это. У меня же – одиннадцать гребаных минут.

Я подавляю вздох, когда слышу его шаги. Это точно отец, а не мама, ведь я прекрасно знаю ее, и она бы хотела, чтобы мы в первую очередь наладили наши отношения. Что еще больше меня злит.

– Она всегда ставит тебя на первое место, – обвиняю я.

– Знаю. – Его голос дрожит.

Я оглядываюсь. Папины глаза влажные, с красными ободками.

– Всегда, – повторяет он, садясь рядом со мной. – Потому что такова твоя мама. Она лучший человек, которого я знаю, и я ее не заслуживаю. Не знаю уж, где она нашла в себе силы простить меня. Поверь, я каждый день благодарю Господа за то, что она сделала это. И никогда не приму этот дар как должное.

– Поверить не могу, что ты изменил ей.

– Я тоже, – признается он. – Никогда не думал, что способен причинить кому-то такую боль. Я этим не горжусь. Ношу с собой этот позор каждый день.

Мгновение мы просто смотрим на качели, которые начинают раскачиваться от внезапного дуновения ветерка. Словно невидимые дети заставляют их двигаться. Это вызывает в памяти образ: я в этом парке, гуляющий со своими друзьями. Я был так счастлив переехать в Авалон-Бэй. И совершенно не понимал, что этот переезд стал решающим фактором, из-за которого я чуть не потерял свою семью.

– Ты и правда потребовал, чтобы она сделала аборт? – Желчь подступает к горлу.

– Не потребовал. Просто сказал, что нам следует это сделать. – Папа выглядит так же паршиво, как я себя чувствую. – Я планировал порвать с Викторией в ту ночь в «Маяке». Чувство вины съедало меня заживо, и накануне я во всем признался твоей матери. Умолял ее дать мне еще один шанс. Поэтому я пошел на встречу с Тори, хотел сказать ей, что все кончено, и тогда она рассказала мне о ребенке. Я сказал, что поддержу ее в любом случае, но я любил твою мать и никогда бы ее не бросил. И да, я сказал ей, что, по-моему, для нас обоих было бы лучше, если бы она не оставляла ребенка. Я был эгоистом. И не хотел от нее ребенка. – Он выдыхает. – Но ты ошибаешься, малыш. После того как этот роман едва не стоил мне всего, что мне дорого, я поклялся никогда больше не быть эгоистом. Эти последние одиннадцать лет не были притворством. Я посвятил свою жизнь твоей маме и тебе.

– Я тебя об этом не просил.

– Конечно нет, но ты мой ребенок, моя кровь. Я пытался оставить тебе некое наследие. Я знаю, ты мне не веришь, так что если это означает отмену отпуска или вычеркивание тебя из моего завещания, то так тому и быть. – Он пожимает плечами. – Никто не совершенен. И меньше всего я. Мы все просто люди. Хорошие, плохие, любые. К счастью, я нашел женщину, которая разделяет мое убеждение в том, что одна ошибка необязательно определяет личность. Я не идеален, – повторяет он, затем на мгновение замолкает. – С учетом сказанного, я думаю, тебе следует принять предложение Гила.

От внезапной смены темы у меня кружится голова.

– Что?

– Отправляйся в это путешествие, Тейт. Мне не следовало тебя отговаривать.

Я смотрю на ноги.

– Ты и не отговорил. Я собираюсь плыть. Вообще-то, я планировал рассказать тебе сегодня.

Он смеется себе под нос.

– Конечно, плывешь. – Еще один смешок, а затем отец снова становится серьезным. – Тейт. Причина, по которой я не хотел, чтобы ты ехал, не в том, что ты нужен мне на работе. Честно говоря, это прозвучало лучше, нежели «я ужасно напуган».

Я поднимаю голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Это опасная переправа. Кто знает, выжили бы мы с твоей мамой, если бы с тобой что-то случилось. Но мы никогда не ограничивали тебя. Мы позволили тебе совершать собственные ошибки, и ты довольно хорошо умеешь их распознавать. И нам нужно позволить тебе рисковать, так что, если твое сердце велит тебе плыть, а я знаю, что так и есть, ведь… – он снова смеется, – …мое сердце делало то же самое, когда я был в твоем возрасте. Тебе нужно плыть.

Я медленно киваю.

– Так и сделаю.

– И я знаю, что сказал, будто не нуждаюсь в твоем прощении, но все равно собираюсь попросить его.

Проведя рукой по волосам, я оглядываюсь с печальной улыбкой.

– Если мама смогла пережить это, то и я смогу. Просто дай мне немного времени.

– У тебя оно будет, малыш. – Он хлопает меня по плечу. – Почему бы нам не вернуться домой, пока твоя мама не отправила Фаджа и Полли на спасательную миссию? Мне не нравится заставлять ее волноваться.

И она, кажется, действительно волновалась, поскольку все ее тело обмякает от облегчения, когда пять минут спустя мы вваливаемся в дом. Она стоит на страже у входной двери, собаки сидят у ее ног, как на какой-то странной картине маслом. Я одариваю ее уверенной улыбкой, а потом Фадж пердит, и мы издаем синхронный смешок.

– У вас все хорошо, мальчики? – подначивает мама, изучая наши лица.

Я пожимаю плечами.

– Скоро будет.

Слабая улыбка трогает ее губы.

– Надеюсь, ты не возражаешь, если я пропущу завтрак, – говорю я ей. – Пойду наверх и переоденусь, а потом вернусь в дом Джексонов. Нужно начинать уборку.

– Без проблем, милый.

Поднявшись в свою комнату, я снимаю пижамные штаны и достаю из комода пару выцветших джинсов. Натягиваю их, затем хватаю ключи и телефон с прикроватной тумбочки.

Раздается стук, и я поднимаю голову. Мама легонько постукивает костяшками пальцев по полуоткрытой двери.

– Эй. Есть минутка, пока ты не ушел?

– Всегда. Что ты хотела?

Она входит и садится на край моей кровати. Немного погодя я сажусь рядом с ней. И тогда она заговаривает.

– Привет.

Я поднимаю голову, когда Тейт подходит ближе.

– Привет.

Сейчас девять утра, и он только вернулся из дома родителей. Я была у себя в спальне, когда услышала, как подъехал его джип, а мгновение спустя появилось сообщение с просьбой встретиться с ним на причале Джексонов.

Он выглядит усталым, когда опускается рядом со мной, свешивая свои длинные ноги с края причала.

– Тебе удалось хоть немного поспать прошлой ночью? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – криво усмехается он. – А тебе?

– А ты как думаешь? – передразниваю его я. Затем вздыхаю. – С моей матерью покончено.

Он в шоке.

– В каком смысле?

– О, я имею в виду, что она уехала. Вчера вечером вылетела рейсом в Бостон. Бабушка велела ей не возвращаться в дом, остановиться в отеле. Думаю, гордость не позволила бы ей этого сделать. Сегодня утром она отправила бабушке сообщение с просьбой отправить ее сумки в Бостон.

– Вы двое вообще разговаривали?

– О, да. – Воспоминание о стычке у «Маяка» останется со мной еще на очень долгое время. Черт, да чтобы разобраться в событиях только этой ночи, потребуется десять лет терапии. – Она оправдывалась по-своему. Утверждала, мол, не планировала устраивать им засаду на вечеринке.

Тейт фыркает.

– Чушь собачья.

– Я так и сказала. Впрочем, это не имеет значения. Что сделано, то сделано.

Он изучает мое лицо.

– Так что теперь между вами?

– Все кончено, – решительно заявляю я. Сердце сжимается, волна боли проходит сквозь меня. – Наши отношения безвозвратно утеряны.

– Кэсс…

– Так и есть. И теперь я чувствую… свободу. Больше не ощущаю себя пойманной в ловушку. Я всегда говорила себе, что обязана состоять в этих отношениях. Мне приходилось терпеть оскорбления, потому что… ну, это же моя мать. Так ведь люди всегда говорят, верно? Это твоя мать. Они не могут понять, как можно вычеркнуть родителя из своей жизни.

Я наклоняюсь ближе, кладу голову ему на плечо. Через мгновение Тейт обнимает меня одной рукой. Кончики его пальцев гладят мое обнаженное плечо. Часть меня боялась, что он появится сегодня утром и скажет, что не хочет иметь со мной ничего общего после отвратительных поступков моей матери. Но он здесь, и его рука обнимает меня, и я расслабляюсь от облегчения.

– Мне не нужны эти отношения, Тейт. Может быть, однажды, если у нее случится тот момент самоанализа, о котором ты говорил. Но это произойдет явно не в ближайшее время. А пока мне нужно жить своей собственной жизнью. Без ее участия.

– И тебя это устраивает?

– Да. То есть это больно. Но ее присутствие в моей жизни причиняет еще больше боли.

– Я полагаю, в этом лучик надежды? – Он снова проводит ладонью по моему плечу успокаивающим жестом.

– О, нет. Лучик был бы, если бы у меня не случилось тотального нервного срыва после конфронтации с мамой, и я не поехала бы к отцу, где у меня произошла еще одна истерика. Я была очень занята, как видишь. – Я не могу удержаться от смеха. – Но хватит обо мне. Как все прошло с твоими родителями?

– Все прошло. – Он выдает сухой смешок. – Но ты не можешь просто так оставить меня в подвешенном состоянии. Что случилось у твоего отца?

Я поднимаю взгляд на Тейта с самоуничижительной усмешкой.

– Ну, я пошла, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и в итоге свернулась калачиком в позе эмбриона, заливаясь слезами, на лужайке перед их домом. Ния вышла на улицу, и у нас случился некий «момент». На самом деле, даже хороший. Потом я зашла внутрь и поговорила с отцом. Сделала то, что ты мне сказал. Поделилась чувствами. Озвучила свои потребности, всякое такое короче.

Тейт усмехается.

– Я сказала ему, что хочу отношений, которые включали бы в себя нечто большее, чем беззаботное подшучивание и поход по магазинам за черепахами. Что я хочу иметь возможность прийти к нему, когда он мне понадобится, и не беспокоиться, что он оттолкнет меня. Все прошло хорошо. Чувствую себя очень по-взрослому. – Я наклоняю голову, снова улыбаясь. – Ты изменил меня.

Точеные черты его лица смягчаются.

– Как же?

– Ты научил меня, как постоять за себя. Как быть честной с окружающими людьми. Раньше я была безумно трусливой. Но ты заставляешь меня чувствовать себя сильной и…

Тейт целует меня.

Совершенно внезапно. Осмелюсь сказать, это напомнило мне старые времена с Аароном, однако, по крайней мере, язык Тейта по-прежнему у него во рту. Парень прижимается своими губами к моим в мягкой ласке, а после отстраняется.

Я провожу кончиками пальцев по щетине, растущей у него на подбородке.

– Ты в порядке?

– Просто поцелуй меня еще раз, – говорит он, и наши губы соприкасаются. Теперь его язык скользит по моим приоткрытым губам, почти с отчаянием. Пальцы запутались в моих волосах. Он стонет у моих губ. В этом есть какая-то острая нужда, толстая нить эмоций обвивает нас обоих, и я понимаю, что наши сердца теперь связаны.

Я отстраняюсь, и слова просто выскальзывают наружу.

– Я люблю тебя.

Его веки приоткрываются.

– Что?

– Знаю, раньше я много чего говорила. Что не хочу отношений. Что наша интрижка должна закончиться в сентябре. Никакого давления. Да, я все это говорила. Но что-то изменилось. Я не знаю как, но это просто произошло, и теперь я влюблена в тебя. – Я сглатываю, уставившись на свои руки. Они дрожат. – Ты сказал мне говорить о своих чувствах. Таковы мои чувства. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Мой взгляд устремляется к нему.

– Правда?

– Да. Уже некоторое время чувствую это. Просто у меня не хватило смелости сказать тебе.

– Подожди, значит, я внезапно рассказываю о всех своих чувствах, а ты сдерживаешь их? Ты это хочешь сказать? Мы поменялись местами?

– Что-то вроде этого. – Тейт гладит меня по щеке с непонятным выражением лица. Затем он притягивает мое лицо к себе, и его губы касаются моих в бесконечно нежном поцелуе.

Но этот поцелуй…

Кажется, будто что-то не так.

На кончик моего носа падает капля влаги, и я в замешательстве поднимаю глаза. Тейт быстро моргает. Проводит большим пальцем по глазу.

– Что происходит? – неуверенно спрашиваю я.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – признается он, и эмоции искажают его лицо.

Меня насквозь пронизывает радость.

– Ладно, хорошо…

– …но оно должно, – заканчивает Тейт, его голос звучит едва слышным шепотом.

Мое сердце камнем опускается к самому низу живота.

– П-почему? – заикаюсь я.

– Ты спрашивала, как все прошло с моими родителями. – Он выдыхает. – Они прошли через эту проблему с интрижкой. Мама простила его давным-давно. Все эти годы, когда мои родители были отвратительно влюблены, не были притворством. Они и правда влюблены друг в друга. На самом деле они очень любят друг друга.

– Это ведь хорошо?

– Здорово, да. И я понимаю причины, побудившие моего отца к тому, что он сделал. Это не значит, что я оправдываю его действия. Он был неправ. Поступил дерьмово и причинил ей боль. Но мама простила его. Их брак прочен, как скала.

– Все это хорошо, Тейт…

– Мы с папой ненадолго остались наедине и поговорили. Разобрались со всяким дерьмом. Я собираюсь отплыть в Новую Зеландию.

Я киваю, и точки внезапно соединяются в моей голове.

– Понимаю. И ты думаешь, что между нами все должно закончиться, поскольку ты уезжаешь на три месяца…

– Нет, дело не в этом.

Я потираю переносицу. Как-то это все запутанно.

– Не понимаю.

– Я разговаривал и с мамой.

– Ладно…

Пока ничего из сказанного не имеет смысла.

– Она простила его, – повторяет Тейт, его голос слегка срывается, – но это не значит, что ей нужно напоминание об этом событии, особенно на каждодневной основе.

Тошнотворное ощущение заползает в желудок и обволакивает кишечник.

– И я – напоминание, – вырывается у меня шепот.

Он кивает. В его глазах агония.

– Мы немного поговорили. Мама не хотела знать, с кем у него был роман, но теперь знает. Она призналась, что ей было бы трудно видеть тебя каждый день, если бы мы с тобой были вместе. Если бы мы были парой.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я на мгновение закрываю их, надеясь отразить этот натиск. Я даже не могу винить Джемму. Это хуже всего. Я все понимаю. Конечно, она не хочет подобного напоминания. Каждый раз, когда ее сын станет приводить домой свою девушку, она будет вспоминать, что муж ей изменил? С матерью этой девушки?

– Я не могу так поступить с мамой, – хрипло произносит Тейт. – Я люблю тебя, Кэсс. Правда люблю. Но я бы не смог жить в мире с собой, зная, что причиняю ей боль. Я не могу так с ней поступить.

Он двигает челюстью. Горло сжимается, когда он несколько раз сглатывает. Тейт выглядит таким расстроенным.

Я тянусь к его руке, переплетая наши пальцы.

– Все в порядке. Я понимаю.

– Мне так жаль. – В каждом слове сквозит неприкрытое страдание.

– Ты не можешь привести домой девушку, чья мать чуть не разрушила их брак. Этот факт нависнет над нашими отношениями в будущем, словно туча, особенно если твоя мама не сможет это преодолеть. Увы, здесь нет лучика надежды. – Нижняя губа начинает подрагивать. Я сильно закусываю ее. Нет, никаких слез. – Так что, наверное, нам стоит попрощаться.

– Думаю, да. – Его голос снова срывается, и вместе с ним обрывается частичка моего сердца.

– Я хорошо провела лето, – говорю я ему. – Лучшее лето в моей жизни.

Улыбаюсь. Глаза Тейта снова заволакивает мутная пелена. Как и мои. Я едва могу разглядеть его, зрение очень расплывчатое. Мы оба на грани слез, и я знаю, что если просижу здесь еще хоть секунду, то сломаюсь.

– Я рад, что встретил тебя, рыжик.

– Взаимно, Гейт.

Я оставляю его там, на причале. Не знаю, как ногам удается дотащить меня до дома. Но каким-то образом все получается. Даже в спальне я продолжаю бороться со слезами. Он тоже сейчас может быть в своей комнате, и вдруг мы одновременно пройдем мимо наших окон? Поэтому я захожу в уборную и сажусь на край ванны. И только тогда начинаю плакать.

Ноябрь

– Мы это сделали! – На экране моего ноутбука раскрасневшееся лицо Тейта. Он проводит рукой по своим золотистым волосам, растрепанным ветром, сияя улыбкой до ушей. Это приносит мне облегчение. Я пребываю в постоянном беспокойстве с тех пор, как он отплыл, и каждый раз, когда вижу его целым и невредимым, мне хочется плакать от радости. – То есть пару раз мы прямо на волоске висели. Я точно чуть в штаны не надул во время того шквала в прошлом месяце…

Я вздрагиваю. Это было ужасно. Я видела видео, которое он снял на палубе после произошедшего, и оно до сих пор преследует меня в кошмарах.

– …и я никогда не перестану извиняться за то, что заставил вас послушать мою версию Poker Face а капелла в ту ночь, когда я прикончил ту бутылку Джека.

Я хихикаю.

– …но путешествие официально подходит к концу. Типа того. Я буду тут торчать до тех пор, пока мамочка и папочка моей детки не заберут ее у меня. – Он с любовью оглядывает своими голубыми глазами топсель^[29] «Безупречности». – Проведу следующий месяц, плавая вокруг Австралии. Посмотрю, из-за чего весь сыр-бор. Так что следите за обновлениями, ребятки. Путешествие еще не окончено. Скоро поболтаем. Ваше здоровье.

Видео заканчивается.

Я начинаю плакать.

Теперь делаю так каждый день. Каждый понедельник, когда Тейт публикует свои влоги о путешествиях, я сажусь на кровать, открываю ноутбук и тридцать – сорок минут слушаю, как он рассказывает о своей неделе. Не знаю, какую программу для обработки он использует, но его видео превосходны. Вставки с фото и датами, показывающими, когда был отснят материал. Некоторые кадры статичны: в эти моменты Тейт устанавливает камеру где-нибудь на яхте и просто позволяет ей снимать. Мое сердце всегда замирает, когда я смотрю, как эти умелые руки поднимают парус, привязывают трос. Но больше всего в его видео мне нравятся кадры, на которых он один сидит на палубе или за столом на камбузе и разговаривает со мной. Ну, со всеми. Но мне нравится думать, что он разговаривает именно со мной.

Пейтон говорит, я мучаю себя. Джой пригрозила прилететь из Манхэттена и устроить интервенцию. Они думают, что мне нужно двигаться дальше. Я уверена, они правы. В этом нет ничего полезного, я ничего не получаю, глядя на красивое лицо Тейта неделю за неделей в течение трех месяцев подряд. Это только заставляет меня скучать по нему еще больше.

Этот семестр затянулся. Я не могу сосредоточиться на учебе. Не вижусь с друзьями, не посещаю вечеринки. Я пока не стала полной затворницей, ведь все еще принимаю душ. Все еще мою голову и хорошо ем. Убираюсь в своей комнате в общежитии и переписываюсь с людьми. Я даже отвечаю на электронные письма от моего нового литературного агента Данны Харгроув, которая продала серию «Кит и Маккенна» в рамках сделки на издание пяти книг. Это был скромный шаг вперед, но Данна в восторге от такого потенциала. Она думает, что серия будет иметь успех. Уже говорит о телевизионных адаптациях и мерче.

Я, как всегда, умеряю свои ожидания. Но я полна надежд. Робб снова работает иллюстратором, а первая книга, которую я подарила своим сестрам, выйдет следующей осенью. Крайний срок выхода второй книги – в новом году, так что, к счастью, мне не нужно заставлять себя заниматься творчеством прямо сейчас.

Однако я не чувствую вдохновения. На самом деле ничего не чувствую, и еще в меньшей степени счастье. Но сейчас День благодарения, и настроение немного приподнимается. Я с нетерпением жду встречи с семьей. С той ночи, как я появилась в папином доме и расплакалась в объятиях Нии, все стало и правда хорошо. Папа прилагал усилия, чтобы узнать, как я себя чувствую, а мы с Нией даже начали переписываться.

С матерью все наоборот. Я не разговаривала с ней с той ночи. И никакого интереса делать это у меня нет. Она писала мне несколько раз, часто звонит, и, хотя я не могу заставить себя заблокировать ее, на звонки все же не отвечаю. По словам бабушки, это сводит ее с ума. Я обнаружила, что нарциссам не нравится бесконтактное общение. Время от времени я беспокоюсь, что она появится в кампусе и попытается вырвать примирение из моих упрямых рук, но пока она держится на расстоянии. Кто знает, как долго это продлится.

Я закрываю ноутбук, оставляя его на кровати, и спускаюсь вниз, чтобы присоединиться к семье. Ния готовит ужин, в то время как папа притворяется, будто смотрит футбол в кабинете, когда все знают, что он не может назвать ни одного игрока ни в одной из команд, играющих сегодня. В гостиной мои сестры сидят перед аквариумом Пьера, показывая ему рисунки с его изображением, которые они сделали сами.

Я подхожу к ним и вглядываюсь в стекло. Пьер наслаждается жизнью, сидя на своем кипарисе. Я машу ему рукой.

– Привет, чувачок. – Смотрю на Мо. – Были какие-нибудь приступы пердежа в последнее время?

– Нет, – жалуется она, и Рокси разочарованно вздыхает.

Хихикая, я иду на кухню, где нахожу Нию за стойкой, уставившуюся на разделочную доску.

– Эм. Все в порядке? – Я смотрю на горку нарезанного кубиками лука, которая у нее получилась, и пытаюсь понять, в чем проблема.

– У меня закончился лук, – ворчит она.

– У тебя, Нии Соул, закончился какой-то ингредиент? Разве не ты недавно произнесла передо мной гигантскую хвастливую тираду, когда я была здесь на промежуточных экзаменах? Что-то о том, мол, ты обладаешь неким причудливым шестым чувством, позволяющим тебе всегда покупать именно то количество картофеля, которое требуется?

– Да. Картофеля. – Она стискивает зубы. – Но это лук. – Ния ругается себе под нос на смеси английского и французского, что заставляет меня усмехнуться. – Черт. У меня нет времени искать магазин, который сейчас открыт. Слишком много дел…

– Я схожу, – предлагаю я. – Почти уверена, что «Фрэнниз Маркет» открыт сегодня до четырех. Они всегда работают по праздникам.

От облегчения ее плечи расслабляются.

– Точно не возражаешь?

– Вообще не проблема. – Я хватаю папины ключи со стойки.

– Ну, я пошла. Сколько тебе нужно?

– Две штуки. Так что бери четыре.

Я усмехаюсь.

– Четыре, поняла.

– Спасибо, Кассандра.

Я выхожу из дома и сажусь в папин грузовик. Так странно не сидеть за рулем бабушкиного «Ровера». Или останавливаться в ее доме. Но бабуля больше не живет в Авалоне. Сейчас она в Бостоне, поселилась в том же здании, что и тетя Жаклин и дядя Чарли, и ей нравится проводить время с внуками. Наш дом в Авалон-Бэй теперь принадлежит другой семье. Какому-то венчурному капиталисту, его гораздо более молодой жене и троим их детям. Бабушка говорит, они вроде хорошие. Надеюсь, им понравится в этом доме. У меня с ним связано много хороших воспоминаний.

На рынке я обхожу тележки и направляюсь к продуктовым рядам. Выбираю четыре большие луковицы, умудряясь взять по две в каждую руку, затем разворачиваюсь… и врезаюсь прямо в мать Тейта.

– Джемма, – пищу я, – здравствуйте.

– Кэсси. – Она тоже поражена. – Привет.

Затем наступает тишина.

Ох, господи. Как же неловко.

Я стою на месте, пытаясь придумать, что сказать. Я не видела ее с той ужасной ночи в «Маяке». Стоит ли поднимать эту тему? Спросить, как у нее дела? Извиниться от имени моей матери?

Мы обе застыли, теребим то, что в руках. В моем случае это, к сожалению, лук. И я забываю, что это лук, тупо поднимая руку, чтобы потереть переносицу. Мои пальцы, теперь покрытые луковым проклятием, вызывают рефлекторный прилив слез. Дерьмо. Джемма бросает один взгляд на мое лицо и тоже заливается слезами.

– О, нет-нет, – уверяю я ее, пытаясь вытереть глаза локтем. – Я не плачу. Это из-за лука.

– Ну, а я плачу, – всхлипывает она. – И это не из-за лука.

– Оу.

Наши взгляды встречаются.

Шмыгая носом, она вытирает глаза рукавом, затем грустно улыбается мне.

– У тебя есть минутка поговорить? Я знаю, сегодня День благодарения, но…

– Конечно. Только заплачу́ за товар. Встретимся снаружи.

Несколько минут спустя мы на небольшой парковке. «Фрэнниз Маркет» – единственный магазин, открытый на площади, но в кафе в конце ряда есть внутренний дворик. Я указываю на него жестом.

– Давайте присядем, – предлагаю я.

Она кивает. Мы идем во внутренний дворик, где я переворачиваю два стула и ставлю их на землю.

Мы садимся друг напротив друга. Я наблюдаю за Джеммой, и живот скручивает от тоски.

– Как у вас дела? – наконец спрашиваю я. – Мы не разговаривали с той ночи… ну, вы знаете, с той ночи.

– Ох уж эта ночь, – иронично повторяет она.

– Просто чтобы вы знали – я понятия не имела, что собиралась делать моя мать. Она застала меня врасплох, как и всех остальных.

Глаза Джеммы расширяются.

– О… Нет. Я ни на секунду не подумала, что ты в этом замешана.

– А, ладно. Хорошо.

Снова воцаряется тишина.

– Я просмотрела все видео Тейта, – говорю я. – Ну и путешествие, а?

– Ох, я будто лет на десять постарела. – Она вздрагивает. – Он мог погибнуть во время этого шторма. Господи! А потом, когда у него сломался GPS! – Теперь она постоянно сглатывает, кажется, ее тошнит. – Никогда не заводи детей, Кэсси. Вечно живешь в страхе, что они могут погибнуть.

– Когда сломался GPS, я меньше всего беспокоилась о нем.

– Правда? Потому что я представляла, как мой мальчик заблудился посреди Индийского океана.

Я качаю головой.

– Тейт никогда не заблудится, по крайней мере до тех пор, пока на небе горят звезды.

Сердце внезапно переполняется эмоциями. Я так сильно по нему скучаю. Все время думаю о нем. Иногда мне снится, будто мы с ним на «Безупречности» вместе. Лежим на одеяле на сверкающей тиковой палубе и смотрим на звезды. Он указывает на разные созвездия и говорит мне, где мы, черт возьми, находимся.

Джемма, должно быть, видит неприкрытую боль в моих глазах, поскольку ее снова наполняются слезами.

– Ты сможешь когда-нибудь простить меня? – выпаливает она.

Я удивленно моргаю.

– Что?

Вместо того чтобы прояснить ситуацию, она меняет тему. На ее лице появляется отрешенное выражение.

– Его видео, Кэсси… Он счастлив, да. Он всегда счастлив, когда плавает под парусом. Но я знаю своего сына. Он не обрел покоя. В его глазах тревога.

Я не видела намеков на это, но она его мать. Она лучше его знает. Наверное, ей запомнилось каждое выражение лица Тейта. Каждая вспышка эмоций.

– Мы разговаривали трижды, – говорит она мне. – Раз в месяц он звонит со спутникового телефона. Это дорого, поэтому он делает короткие звонки. Но я слышу в его голосе печаль.

К горлу подкатывает рыдание. Я поспешно проглатываю его. Хочу сказать, что мне тоже грустно. Но не делаю этого. Ведь понимаю причину, по которой мы расстались, – она сидит прямо передо мной. И я ни капельки не виню ее за это.

– Я попросила его порвать с тобой, – признается Джемма. – Сказала ему, что не могу выносить, когда ты рядом.

– Знаю. Я понимаю. Честно.

– Я была неправа.

Я хмуро смотрю на нее.

– Что?

– Я была неправа, – повторяет она, решительно качая головой. – Гэвин изменил мне, но я приняла его обратно. Это все, что имеет значение.

– Но моя мать… – Я морщу лоб.

– Твоя мать здесь ни при чем. Эта интрижка не имеет к ней отношения. Дело было в моем муже. В его собственной неуверенности, предполагаемой несостоятельности. И он так усердно работал над собой все эти годы. Я горжусь им. И мне стыдно за себя, ведь я поставила собственные потребности выше потребностей моего ребенка.

– Джемма, перестаньте. Вы слишком строги к себе.

– Нет. – Она качает головой. – Тейт на первом месте. Всегда. Навеки. – Я проглатываю очередной комок эмоций при виде доказательства того, что хорошие матери существуют. Ния тому подтверждение, она так сильно любит своих девочек. И Джемма, которая обожает своего сына. Может, у меня этого и нет, но мне приятно знать, что у других есть. – Он любит тебя. Ты первая девушка, к которой он когда-либо испытывал подобные чувства. Я наблюдала за ним на протяжении многих лет. – Она вздыхает. – Я знаю своего мальчика. Он всегда был игроком – так ведь говорят в наши дни, да? Игрок?

Хм-м-м. Не совсем. Кажется, правильный термин – бабник. Но я держу это при себе. Кроме того, Тейт вовсе не такой. Он самый лучший мужчина, которого я когда-либо знала. Мудрый не по годам. Более чувствительный, чем показывает.

И, ладно, он великолепен в постели.

– Но этим летом он встретил тебя и влюбился, а потом его собственная мать отняла это у него. Мне стыдно.

– Джемма, перестаньте.

– Пожалуйста, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?

– Здесь нечего прощать.

Я тянусь к ней и беру за руку. Джемма обхватывает ее обеими ладонями.

– Я скучаю по нему, – признаюсь я.

– Знаю. Я тоже. – Она улыбается. – Вчера вечером я собрала для него посылку. Мне нужно отправить ее в Окленд до того, как он начнет свое австралийское приключение. Ты знаешь, сколько стоит отправить посылку в Новую Зеландию? Гэвин чуть не подавился собственным языком.

Я смеюсь.

– Ну, это же буквально на дне мира. Наверняка очень дорого. – Затем я прикусываю губу, ведь нечто на задворках моего сознания не дает мне покоя. Зарождается как крошечное зернышко, затем вырастает в полноценную идею, которая заставляет меня сжать руку Джеммы. – Но если вам нужен курьер…

Декабрь

Я выхожу из крошечного продуктового магазинчика в трех милях от пристани для яхт, бормоча себе под нос череду ругательств. Парень, который загружал пакеты, явно перегрузил этот. А он, между прочим, бумажный. Чертовски нежное создание. Когда я чувствую, что дно вот-вот провалится, выполняю быстрый маневр, беру пакет по-другому и ставлю его поверх другого, с мясом. Клянусь, если эта хрень порвется, и все тщательно выбранные вручную фрукты разлетятся в стороны, я буду очень зол. Мне придется собирать яблоки, катающиеся в грязи, гоняясь за ними как придурку…

– Тейт.

Я останавливаюсь. Хмурюсь.

Странно. Клянусь, я слышал голос Кэсси, произнесший мое имя. Вырываю себя из этого безумия и продолжаю идти.

– Тейт! Я знаю, ты меня слышал! Ты что, убегаешь от меня? – теперь Кэсси возмущается.

Погодите-ка, это что, реально?

Я оборачиваюсь. К сожалению, забыв об изящной пирамидке из бумажных пакетов, которую держу в руках. Мне едва удается маневрировать ими, но пакет с фруктами в большой опасности. Кэсси подбегает, чтобы выхватить его у меня из рук.

– Ты в порядке? – поддразнивает она. Все, что я могу делать, это стоять и таращиться. – Тейт?

Наконец-то я обретаю дар речи.

– Что ты здесь делаешь?

– О, я спросила парня на пристани, где ты, и он сказал, что ты пошел купить продукты, так что таксист привез меня…

– Нет, я имею в виду здесь. В Новой Зеландии. Ты ведь понимаешь, что находишься в Новой Зеландии, верно?

– Нет! Ты серьезно? Я думала, что лежу на пляже в Майами!

Мои губы расплываются в улыбке. Черт. Я скучал по ней. И не могу перестать пялиться. Ее рыжие волосы скручены в свободный узел на макушке. На ней джинсовые шорты и синяя футболка. Белые кроссовки. Глаза сияют, а щеки раскраснелись, но последнее может быть из-за палящего солнца. Здесь чертовски жарко зимой. Или, скорее, их летом.

– Я все еще пытаюсь понять, настоящая ли ты.

Моргаю. И еще раз. Но она все еще стоит передо мной.

Кэсси улыбается.

– Я настоящая.

– И ты в Окленде.

– Я в Окленде.

– Потому что?..

– Ой, точно. – Она воодушевляется. – Я доставляю посылку от твоей матери. Она немного громоздкая, поэтому я оставила ее в офисе на пристани для яхт. Заберем, когда доберемся туда.

Я снова смотрю на нее.

– Какая-то тарабарщина.

Кэсси смеется.

– Нет, я действительно привезла тебе посылку от Джеммы. Столкнулась с ней на той неделе, когда приезжала домой на День благодарения.

Прищуриваю глаза.

– Я разговаривал с ней на следующий день после Дня благодарения. Она не упоминала, что видела тебя.

– Я попросила ее не говорить. Хотела сделать сюрприз. Но мне пришлось написать пару выпускных работ, прежде чем я смогла уехать.

– Кэсс.

– Да?

– Я не жалуюсь на то, что ты здесь. Ни капельки. Но что происходит? Зачем ты приехала?

– Я приехала, потому что… – Она прикусывает губу, внезапно застеснявшись. – Потому что скучала по тебе.

Мой пульс учащается.

– Я тоже по тебе скучал, – хрипло говорю я.

Больше, чем она когда-либо узнает. Эти последние несколько месяцев были самыми сложными за всю мою жизнь. Я против стихии. В одиночку плыл по самым сложным водам, которые когда-либо пересекал. Не буду врать – я был напуган. В ужасе от того, что даже не доберусь до места назначения. Но я не сдавался, и одной из причин, по которой я это делал, была именно Кэсси. Всякий раз, когда я думал, черт возьми, у меня действительно может ничего не получиться, я слышал в своей голове ее голос, отпускающий какое-нибудь остроумное замечание. Ты сможешь это сделать, Гейт.

Теперь она здесь, и у меня пока нет подходящего объяснения, почему я ничего не могу с собой поделать. Ставлю пакеты с продуктами на землю и заключаю ее в объятия. Она вскрикивает от удивления, но я просто усиливаю хватку и прерывисто выдыхаю.

– Дай мне обнять тебя на минутку.

И она растворяется во мне. Я зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхая сладкий аромат шампуня. Мягкие пряди щекочут мой подбородок. Ее руки обвиваются вокруг моей талии.

– Я чертовски скучал по тебе, – произношу я все еще хриплым, словно посыпанным гравием, голосом. Затем заставляю себя отпустить ее, вглядываясь в загадочное выражение ее лица. – Что именно сказала тебе моя мама?

– Она сказала, что хочет, чтобы ее сын был счастлив.

У меня сжимается сердце. Мысль о том, что я причиню боль маме, действует на меня по-прежнему душераздирающе. Но эти последние три месяца без Кэсси были чертовски ужасными.

– И она попросила у меня прощения, – говорит Кэсси, встречаясь со мной взглядом. – Думаю, это значит, что она не против, чтобы я была твоей девушкой.

Сердце бешено колотится, я нацепляю дерзкую ухмылку.

– Девушкой, а? Это довольно самонадеянно с твоей стороны. Кто сказал, что я хочу, чтобы ты была моей девушкой?

– Милый. Ты вроде как прокололся, когда понюхал мои волосы и сказал, как сильно по мне скучал.

В ее словах есть смысл. Моя улыбка становится такой широкой, что кажется, она вот-вот расколет лицо пополам. Солнце почти слепит, но я не надеваю свои авиаторы, потому что хочу, чтобы Кэсси видела мои глаза. Видела в них искренность, пока я произношу:

– Я люблю тебя.

Счастье согревает ее взгляд.

– Я тоже тебя люблю.

– Ты и правда здесь? – спрашиваю я.

– Правда. И я у тебя на три недели. Мне нужно вернуться домой на Рождество, – с сожалением говорит она.

Три недели. Будь я проклят, если мой член не дергается, когда я слышу это. Прошло три месяца с тех пор, как я видел ее в последний раз. Целовал ее. Прикасался к ней.

– Три недели, говоришь? – Я приподнимаю бровь.

– Однако я должна предупредить тебя… Возможно, мне придется поработать над моей следующей книгой, пока я здесь.

У меня отвисает челюсть.

– Не может быть.

– Еще как может. Сделка на пять книг, детка. Первая книга из серии «Кит и Маккенна» дебютирует следующей осенью. Она им так понравилась, что они хотят сделать все как можно скорее.

– Ты гребаная рок-звезда.

Я снова притягиваю ее к себе, а после мои губы впиваются в ее. Горячо. Отчаянно. Трехмесячная сдерживаемая похоть вырывается наружу.

– Я так сильно хочу видеть тебя голой, – рычу я.

Кэсси улыбается.

– Тогда пойдем разденемся.

Я веду ее к пыльному черному джипу, припаркованному в нескольких ярдах от нас. Да, я прибыл на другой конец света, и мне дали очередной джип. Я хотел что-нибудь покруче, например «Хаммер». Но джип – это все, что у них имелось.

Мы грузим пакеты на заднее сиденье и запрыгиваем внутрь. Кэсси сияет. Ее губы изогнуты в улыбке. Щеки раскраснелись от возбуждения. Все, что связано с ней, вызывает во мне радость.

– Погоди, надо взять солнцезащитные очки. – Она поворачивается к заднему сиденью, чтобы порыться в своей сумочке. И я не могу удержаться от того, чтобы не помацать ее за одну прекрасную сиську.

– Прибереги это для яхты, – поддразнивает она. Когда Кэсси поворачивается обратно с очками в руках, то внезапно издает радостный звук. – Глянь-ка, серебряный лучик.

Я оглядываюсь, ухмыляясь.

– Ладно, и в чем же?

– Нет, я реально имею это в виду, посмотри. – Ее лицо озаряет сияющая улыбка, когда она указывает на небо.

Я прослеживаю за ее взглядом и понимаю, что она права. Облака, подсвеченные солнцем, обретают очень четкие края.

– Никогда раньше не видела облаков с серебристой окантовкой, – удивляется Кэсси. – Так красиво.

Я наклоняюсь и целую ее в уголок подбородка.

– Очень красиво, – соглашаюсь я, но смотрю вовсе не на облака.

notes