Ребенок не закричал. «Не жилец», – сухо констатировал врач.

Новорожденного обтерли и положили на подоконник. Умирать.

Мальчик был первенцем моих родителей. Без зрачков, с волчьей пастью и заячьей губой, шестипалым и с пороком сердца, несовместимым с жизнью. Он пробыл на этом свете всего 20 минут.

Томск. Жаркий июль 1970-го. Отец стоит под окнами роддома и смотрит, как за стеклами третьего этажа плачет его юная жена. Она в шоке. Она не смогла родить нормального ребенка. Слезы сами собой текут по щекам. Она не перестанет плакать, даже когда родится ее второй сын, мой брат, и я – запасная дочь на случай, если что-то случится с сыном.

Историю рождения первого брата я буду знать наизусть, но так и не осмелюсь спросить: «Почему ты не взяла его на руки?» Хотя давно знаю ответ. Мальчик был «дефективным». Моя мать сразу же отреклась от него. Как отреклась бы и от меня, и от второго сына, если бы мы родились инвалидами.

Выпускник Томского политеха, физик-ядерщик Валерий Колотов приехал работать на завод атомных подводных лодок в город Северодвинск в 1973 году. Отработал положенные три года по распределению. Оставаться не захотел.

В сыром ветреном климате жена и маленький сын часто болели, да и перспектива получить собственное жилье в ближайшем будущем была так же туманна, как северодвинское утро. Выбор мест работы по специальности в более теплых регионах был не слишком велик – Чернобыльская и Курская АЭС.

На Чернобыльской были сложности с жильем, на Курской пообещали квартиру в течение года. И действительно дали. Однушку, а после моего рождения – трехкомнатную.

Переехали мои родители в город атомщиков, Курчатов, в 1976 году, в 1977-м на свет появилась я. Последний ребенок в семье.

Курчатов, построенный при Курской АЭС и названный в честь академика Игоря Курчатова, в тот период представлял собой поселок городского типа. Статус города он получил в 1983 году. В моногородах градообразующее предприятие играет роль и матери, и отца, и могущественного покровителя.

Атомная станция была центром жизни города, ее сердцем. Ее любили, ей были благодарны. Значительная часть жителей работали там, остальные – в школах, поликлинике, домах быта и магазинах. АЭС не подводила: современный спортивный центр, огромный кинотеатр, Дом культуры, поликлиника – все ведомственное и довольно хорошее. Сам город Курчатов был ухоженным и уютным. Профессиональный праздник – День энергетика – отмечали с размахом. Отец работал в первом реакторном цехе, мама, когда вышла из отпуска по уходу за мной, – в отделе ядерной безопасности и надежности.

Я слушала их разговоры по вечерам и проникалась важностью и статусом предприятия. Так «большая энергетика» стала частью моей жизни. В 17 лет я уехала учиться в Москву. Казалось, что все – филолог, живу в Москве, энергетика в прошлом. Ага, не тут-то было!

После пятого курса я отправилась работать переводчиком – куда бы вы думали? В Бангладеш, на строительство ТЭЦ. Там познакомилась с мужем, который строил Южно-Украинскую АЭС и продолжает работать в энергетическом строительстве и сейчас.

Уже месяц стояла невыносимая и непривычная для средних широт России жара. Начался август, но надежды на похолодание не принес.

На рассвете забывшихся тяжелым сном жителей деревень между Курчатовом и Курском разбудил вой сирены скорой помощи. Сложный случай. Роженицу везут в курский роддом. Схватки ослабли, а в родзале прекратились совсем.

– Слезайте с кресла, идите в палату!

– Не пойду, – удивилась собственной наглости мама.

– Тогда будем стимулировать, – вздохнула врач.

После укола ребенок «вылетел» мгновенно.

– Девочка, – буднично произнесла акушерка.

К чувству облегчения примешалась какая-то брезгливость. Мама знала, что у нее будет дочь, но не ожидала, что та окажется настолько некрасивой и пробудит в ней столько неприятных чувств.

Ребенка взвесили, запеленали и унесли. Роженицам с отрицательным резус-фактором крови после родов запрещали кормить.

Мать мучилась неизвестностью. Хотела получше рассмотреть младенца.

Принесли лишь через трое суток. Веки склеены. А по щеке расползся огромный синяк – последствие длительного безводного периода.

Мать промыла глаза грудным молоком и начала скрупулезно рассматривать малышку.

Девочка почувствовала запах молока и начала крутить головой – искать сосок. Мать дала грудь и продолжила изучать ребенка. Узнавала черты мужа и все больше расстраивалась. Старший сын родился красавцем, а дочка страшнее атомной войны.

Приезжал и стоял под окнами муж. Всегда пьяный. То ли от радости, то ли от свалившейся новой ответственности. Воды в роддоме не было. Кормили отвратительно. Не разрешали надевать нижнее белье. Для послеродовых выделений давали застиранную тряпку. Из одежды – драную ночную рубашку. Из-за отрицательного резус-фактора в роддоме держали не семь, а десять дней.

Жара и не думала уходить. А вот из роддома уйти хотели все. Даже те, кто еще не родил.

Наконец выписывают! Муж приехал забрать жену и дочь. Снова пьяный. Храпел в такси с ребенком в светло-розовом костюмчике на руках.

На кухне так и стояли банки с компотами. Мать готовила запасы на зиму и назакручивала их столько, что спровоцировала схватки на две недели раньше срока. И вместо 15 августа родила первого, в пять утра.

Дочку решила назвать Яной.

Воздух еще не прогрет солнцем. Свежо. Летнее сибирское утро. Пахнет влажной травой. Где-то поскрипывает водоколонка. Я иду в деревенскую уборную в дальнем углу двора. На пути – гараж с пятнами смолы на воротах, напоминающих железнодорожную шпалу. Эти ворота для меня высотой до неба. Я вижу только их шершавую поверхность и огромную черную щеколду.

До уборной остается с десяток шагов. Но я застываю напротив ворот, потому что солнечный свет внезапно меркнет. День превращается в ночь. Как в сказке.

Я знаю, что так быть не может.

Солнце заходит медленно. А сейчас вообще утро.

Что случилось?!

Сердце уходит в пятки. Внутри все каменеет от ужаса. Я разворачиваюсь и бегу обратно, в дом. За эти секунды успеваю перебрать в голове все доступные мне варианты: «Я в сказке? Мне снится сон? Солнце украли?»

Подбегаю к крыльцу и вижу, что бабушка и дедушка вглядываются в закрытое черным кругом солнце, окаймленное тонким светящимся ободком. В изумлении обнаруживаю, что они совершенно спокойны. И не понимают, что со мной произошло.

Я ничего не говорю: мне трудно выразить словами то, что я чувствую. Одновременно понимаю, что и незачем. Если надо объяснять, то не надо объяснять. Я привыкла так жить. Я могу держать в себе свои чувства. И уже даже это понимаю.

Ночь превращается обратно в день.

А я снова не верю, что день может сменять ночь с такой скоростью. Как?!

До туалета я так и не дошла. Перехотела. А потом боялась идти через двор. Прикидывала, как быстро смогу добежать назад.

Страх не успеть вернуться в дом и исчезнуть во тьме преследовал меня много лет. Я каждый раз замирала у гаража и ждала, стемнеет или нет. Боролась с паникой и заставляла себя идти дальше.

Представляла Элли из «Волшебника Изумрудного города», которую унес ураган. И очень не хотела повторить ее судьбу. Меня-то точно никто не будет искать.

В то лето мне было четыре.

Солнечное затмение 31 июля 1981 года «прошлось» практически по всей территории СССР. В районе Барнаула продолжалось 2 минуты и 2 секунды.

Мне 4 года. Вечер. Не спится. Наверное, надо поесть.

Выхожу из детской и заявляю, что мне надо «коконю сылую» («коконю сырую», то есть сырые яйца, взбитые с солью и заправленные кусочками черного хлеба).

Знаю, что мама не захочет возиться со мной. Делегирует отца. Он покорно косолапит на кухню, взбивает яйца, крошит в них хлеб. Ставит передо мной тарелку. Молчит. Я ем. Вкусно! Хотелось бы поговорить, но отец не умеет разговаривать с детьми.

Вдруг я понимаю, что не смогу доесть «коконю». Слезы наворачиваются на глаза, в горле комок. Отец приготовил, а я не могу съесть! Он же расстроится!

Мне до боли жаль его. Жалость переполняет мое маленькое тело, не умещается внутри. Я начинаю тяжело дышать, слезы ручейками текут из глаз. Благодаря им внутреннее напряжение слегка ослабевает.

Одновременно я вижу, что отцу, в общем-то, все равно. Он ничего от меня не ждет. И вряд ли заметит, сколько я съела. Но жалость цепко держит мое детское сердечко.

Бедный папочка!

Небольшая советская кухня залита солнцем. Аромат свежей выпечки приятно щекочет нос. Суббота! Значит, мама дома и что-то печет! Радостно несусь на кухню, открываю дверь… Да! Сегодня на завтрак выверташки!

Это узкие и длинные полоски теста, вывернутые изнутри наружу. В середине раскатанного прямоугольника мама делает разрез и втягивает в него углы. Расправляет, и – оп! – готова выверташка. Она жарит их на почти сухой чугунной сковородке. Кладет в большую миску. Можно есть.

Я не люблю молоко, но с выверташками готова выпить целый стакан. Только холодного. Сочетание горячего теста и молока из холодильника божественно!

Мама смотрит, как я ем, и напоминает, как нам с братом повезло, что у нас такая мать. Каждые выходные что-нибудь печет для нас. Я радостно киваю. Моя мама – самая лучшая мама на свете! Я хочу посмотреть ей в глаза, чтобы порадоваться вместе, но никак не могу встретиться с ней взглядом.

Хм. Ладно. Я поела и могу идти.

Мама же вполне счастлива. Идиллическая картина семейной жизни, которую она изобразила, ей по-настоящему нравится. Она на какой-то короткий миг довольна собой. Достигла того, о чем мечтала. Состоялась как мать и жена.

Таких суббот у нас было много. Мама казалась заботливой, поддерживала безупречный порядок в доме, покупала нам игрушки и книги, шила одежду, но всегда избегала сближения. Особенно со мной.

Я понимала почему. Она и сама прямо говорила: я неуклюжая, некрасивая, неловкая, нетерпеливая. Пропорции у меня странные: голова большая. За меня часто стыдно. Я сосу палец по ночам, и меня невозможно от этого отучить. Я много бегаю, у меня всегда ободраны коленки. Веду себя как пацан, а я же де-е-евочка.

В общем, не повезло мне.

А мама у меня само совершенство! И красивая, и умная, и умелая. Шьет, печет, модно одевается. Утонченная, изящная. На работе ее все любят. Знакомые восхищаются.

От восторга меня распирает во все стороны. Гордость и радость за маму просто не помещаются внутри. «Я такая счастливая! Не каждому везет иметь такую маму!» – думаю я перед сном в этот прекрасный субботний вечер.

Кладу большой палец в рот, успокаиваюсь и засыпаю.

Я с двоюродным братом Денисом сижу на проселочной грунтовой дороге, изрытой колеями. Недавно прошел дождь, в колеях стоит вода.

Встаешь в эту глубокую лужу и топаешь ногой, теплая мутная вода заливается в сапоги. Потом нужно сесть, снять сапоги один за другим и вылить воду.

За сим прекрасным занятием нас застает случайная прохожая – кричит и грозит тем, что нам «прилетит» от родителей.

Тетенька не знает, что за нами смотрит бабушка. Одна на двоих. И она на нас не кричит. Бабушка Аня, мать моего отца, самый адекватный человек моего детства. Она понимает и меня, и Дениса. Всегда веселая и жизнерадостная. Никогда не разваливается на части от наших выходок. Не стыдит и не унижает, не наказывает. Пришли грязные – ну, идите помойтесь. Садитесь ужинать. Я всегда чувствовала, что она очень крепкая. Как большое высокое дерево с прочными корнями, которому не страшны ни ветер, ни буря. И в его широких ветвях мы всегда можем укрыться.

Как-то мы с Денисом притащили в дом рыжего щенка. Назвали его Саликом. И бабушка разрешила нам его оставить, хотя до этого не держала собак. Салик бегал с нами по деревне. Играл со всей нашей детской компанией. И со временем превратился в огромного львоподобного красавца. Ему построили будку, где он прожил долгую счастливую жизнь дворовой собаки.

В течение десяти лет своей жизни – с двух до двенадцати – каждое лето я проводила в деревне, родном селе моих родителей. Я там никогда не болела и чувствовала себя легко. На все лето превращалась в обычного, ничем не обремененного ребенка.

Во многом то была заслуга бабушки Ани, которая была по-настоящему взрослым зрелым человеком. С ней было спокойно. Она позволяла детям быть детьми и всегда оставалась на нашей стороне.

Пирожки со щавелем. Жареные. Хрустящая корочка горячего теста и кисло-сладкая начинка… М-м-м… Что может быть вкуснее?

Их пекла моя бабушка, мама моей мамы. Она не любила готовить, но пирожки пекла. Это был ее способ показать нам свою любовь – дикую, необузданную, безумную, для выражения которой она не находила слов, но вкладывала ее в выпечку.

В детстве я думала, что пирожки со щавелем – самая обычная еда. Только спустя годы поняла, что больше нигде и никогда не ела таких пирожков. Они принадлежат ей – грубой женщине с щемяще-прекрасным именем Лидия.

Мои родители выросли в одном селе и потом вместе уехали оттуда: сначала учиться, потом работать. Далеко-далеко, за тысячи километров.

…Мы приезжаем сюда на лето. Живем на два дома: то у папиных родителей, то у маминых.

У бабушки Ани во дворе растет ирга – огромное дерево с темными сине-бордовыми ягодами. Они некрупные, с нежным приятным вкусом, умеренно-сладкие. Часть покрытых ягодами веток лежит на крыше летней веранды.

Я лезу туда босиком по старой деревянной лестнице. Горячий шифер обжигает ноги, ветки задевают лицо. Я быстро собираю иргу в ведерко, с трудом удерживая равновесие на волнистой крыше. Меня охватывает дикая радость.

Я чувствую себя свободной от всех печалей и забот, которые остались внизу. Словно напитавшись энергией от яркого солнца, я готова оторваться и полететь рядом с мягкими ватными облаками.

Сегодня ночую здесь. Передо мной стакан еще теплого парного молока, банка малинового варенья и кусок домашнего белого хлеба – пышного, слегка влажного, дырчатого, похожего на прогрызенный мышами сыр из мультфильма.

Я поддеваю ложкой тягучую ярко-розовую массу и мажу хлеб. Запиваю молоком. Это самая вкусная еда, которую я когда-либо ела.

Бабушка Аня никуда не спешит, не гонит меня спать. Наверное, мы о чем-то говорим. Память моя тот разговор не сохранила. Как не сохранила множество других моментов из нашей летней жизни. Зато в ней остались пирожки со щавелем, ирга и хлеб с малиновым вареньем.

Лето, деревня, велосипед. Поле. Далеко от дома. Страшно. Полосатая жесткая авоська с пластиковыми ручками, битком набитая горохом.

Едим, едем, смеемся. Бабушкин дом, кухня, горы гороха. Все едят горох, даже наш общий с двоюродным братом щенок.

Зеленый молодой горох – самый вкусный овощ на свете. Как я могла забыть? Нет, не забыла. Я скорее считала, что определенная еда водится только у бабушки в Сибири. И даже не пыталась искать.

Ирга, жареные пирожки со щавелем, огромная садовая малина, зеленый горох, парное молоко, домашний ноздреватый хлеб, орешки со сгущенкой. Вчера зеленый молодой горох, случайно купленный в московском магазине, вернул мне кусочек детства.

Мама уехала в турпоездку от работы. Это значит десять дней жить в поезде и каждый день приезжать в новый город. Первая половина дня – экскурсии, вторая половина – пробежаться по магазинам, купить одежды-обуви.

Меня, четырехлетнюю, она оставила дома с отцом. Из этих дней моя память сохранила только изумление: вдруг открывается дверь и появляется мама. А я уже перестала ее ждать. И даже не пошла к ней. И не радовалась. Мой мир давно рухнул.

Все десять дней, что мамы не было, я носила одно и то же платье, в котором она меня оставила. Наверное, и спала в нем. Оно буквально колом стояло от грязи. Как описывала это мама.

Думаю, я постоянно ходила за отцом, как собачонка. Сидела рядом с ним, если он сидел. Ела, когда он ел и давал что-то поесть и мне. Сам он со мной не заговаривал, а я начинать разговор не умела. Отец читал, смотрел телевизор – я просто была рядом.

Я пишу этот текст несколько дней и никак не могу дописать. Душат тоска и печаль. Хочется плакать. Глубоко, в подсознании, таятся обрывки воспоминаний, но психика не дает им всплыть на поверхность.

Так хотелось бы спросить отца, что происходило в те дни. Но его нет с нами уже ровно 14 лет. И мои вопросы остаются без ответа. Хотя почему без ответа? Тоска и печаль дают ответ: мне было очень плохо, но ни один из родителей этого не заметил.

– Буква «а»! Буква «бэ»! Буква «рэ»! – громко пою я, сидя на стуле в кухне. Передо мной букварь, я зачитываю оттуда буквы нараспев.

Мама моет посуду и вдруг бросается ко мне со вскриком удивления:

– Ну-ка, повтори, что ты сейчас сказала!

– Буква «а»! Буква «бэ»! Буква «рэ»! – еще веселее декламирую я, окрыленная маминой радостью.

Кухня залита солнцем. Солнце теперь и внутри меня. Я чувствую себя счастливой.

– Ты выговариваешь «р»! Наконец-то!

Вот чему радуется мама. Мне уже почти пять, а «р» все нет. А тут она р-р-раз – и появилась!

Данный эпизод моей жизни мог бы быть самым обычным, если бы не одно «но». Это был единственный раз, когда мама радовалась мне. Единственный, который я помню.

Все остальные разы она избегала моего взгляда или попросту не замечала меня, вздыхала, грустила, надевала озабоченность на лицо, смотрела с презрением и оценкой, с кривоватой ухмылкой, с усталостью, с ненавистью, с возмущением, с раздражением, со слезами, с яростью, но только не с улыбкой.

Даже когда я поступила в институт мечты, когда закончила его с красным дипломом, когда выходила замуж, когда родила сына, когда мы переехали в собственную квартиру.

А тот единственный раз, с букварем, когда я, дуреха, приняла ее радость на свой счет, был для нее скорее счастливым облегчением от гнетущих мыслей. Ведь теперь можно не стесняться соседей и знакомых из-за того, что ее дочь не выговаривает «р».

Плачу навзрыд. Неужели закончилось?

Оборачиваюсь к маме, она говорит: «Нет, сейчас еще будет».

Я глотаю соленые слезы и жду. Время словно споткнулось и не может идти. До начала следующей серии проходит вечность.

Мне пять, и мама первый раз повела меня в кино на индийский фильм.

Скорее всего, на «Месть и закон», а может, на «Зиту и Гиту». Не столь важно, ведь все они были яркие, музыкальные, с гипертрофированной эмоциональностью, которую только в таком виде я могла тогда распознать. И рыдать от глубины нахлынувших чувств.

Индийские фильмы я люблю до сих пор, хотя смотрю их гораздо реже. И музыку. И особенно слова. Которые сами как музыка.

С того киносеанса началась моя любовь к Индии. К культуре, музыке и языкам. Любовь, которая привела меня в ИСАА при МГУ, где я выучила хинди, бенгали, урду и английский.

Зима. Рыхлый снег пушится под ногами. Даже в темноте под тусклыми фонарями он весело искрится. Хорошо!

Мы с мамой и братом возвращаемся из гостей. Было весело! Мама, правда, считает иначе. Всю дорогу домой она перечисляет, что было не так в моем поведении. И сокрушается, как ей было стыдно за меня. Говорит она тихо, трагично и безнадежно.

Мое веселое настроение улетучивается. Я понимаю, что совершила преступление. Прощения мне нет и быть не может.

Я силюсь вспомнить, что же я такого сделала и как именно себя вела. Но ничего не помню. Со мной осталось лишь ощущение веселья.

Мама права. Я не понимаю, что делаю. И все делаю неправильно. Но пока мы там, мама мне ничего не говорит и не объясняет, как надо. Я расстраиваюсь до слез. В желудке неприятно саднит. Обещаю себе больше так не делать. Но к следующим гостям ничего не помню. Снова играю и веселюсь. И опять получаю выговор от мамы на обратном пути. И не могу вспомнить, что натворила.

В следующий раз я вспоминаю о том, что наверняка вела себя как-то не так, сразу же после выхода из гостей. Жду, что мама начнет очередной трагический монолог. И не ошибаюсь. Меня душит чувство собственной ничтожности и никчемности. Со мной стыдно ходить в гости! Я позор всей семьи! Мама страдает из-за меня!

Хочется исчезнуть, раствориться в этой снежной темноте. Пусть меня лучше не будет, чем я буду такой! Но исчезнуть не получается. Я по-прежнему есть и должна нести ношу своего несовершенства.

Я решаю больше не ходить в гости, чтобы не слышать маминых уничижительных слов. А если уж ходить, сидеть там рядом с ней и молчать. Я превращаюсь в очень тревожную, настороженную девочку, которая взвешивает каждое свое слово и каждое свое действие. Мама больше не обвиняет меня в моих недостатках и ее материнском стыде. Фух! Мы молча идем домой. Снег пушится по ногами, взлетает вверх легкими хлопьями.

Но радости от гостей у меня больше нет.

В тот день я была дежурной в детском саду. Это значило, что после прогулки с группой я должна была подмести песок на площадке и сложить игрушки.

И вот я стою одна, пространство вокруг словно раздвинулось: небо стало выше, границ никаких. Рядом никого. Немного страшно. Я уже сделала все, что требовалось. Но не ухожу – думаю.

Мне невыносимо хочется сбежать из сада домой. К маме. Я представляю, как дойду до дома по пустым улицам, позвоню в дверь и…

Тут моя фантазия сталкивается с реальностью: «Дома-то никого. Мама на работе. Папа тоже. Брат в школе. Кто мне дверь откроет? В саду хватятся рано или поздно. Начнут искать. Родителям на работу позвонят. Вот они перепугаются! Нет. Я не справлюсь. Не выдержу. Что мне скажет мама и как она будет на меня смотреть?»

Я разворачиваюсь и медленно бреду в сторону сада с веником в руках. Хочется заплакать – не могу. Переживаю крушение надежд без слез.

Почему этот эпизод так хорошо запомнился мне?

Видимо, в тот момент внутри меня зародилась надежда на радикальные перемены в жизни. Я тогда еще искренне верила, что мама станет другой и начнет меня замечать.

Но обдумывание плана побега дало мне понять, что ничего изменить я не смогу. Меня все равно ждет закрытая дверь.

Меня нет, не было и не будет. Точка.

Нас с братом впервые отпускают в кино без взрослых. Кинотеатр в городе один, находится далеко. Брату почти десять, мне пять.

Пока мама рассказывает брату, куда и как повернуть, я вдруг узнаю маршрут и радостно кричу:

– Я знаю, где это!

Мама удивлена:

– Откуда?

Мой ответ стал семейной легендой:

– Да мы с отцом туда в питбар ходим!

Мама резко приземляется на диван.

– Поэтому он так охотно с тобой гулять ходит! Только скажу: «Валера, погуляй с Яной», вы уже раз – и на улице! Вот негодяй! Ты там что делаешь, пока он пиво пьет?

– Под столами хожу да кружки собираю, – не моргнув глазом весело отвечаю я.

Пока мама ахает и охает, думаю о том, что в «питбаре» – так, мне казалось, называли это заведение взрослые – совсем неплохо.

Редкое для российской провинции атмосферное место. Особые запахи. Высокие круглые столики над головой, похожие на грибы из сказки. Разговорчивые дядьки вокруг. Огромные прозрачные кружки. Пиво янтарного цвета с шапкой белой пены. Шипучий кран, откуда его наливают. Продавщицы в белых колпаках, кокетничающие с посетителями. И самое главное – никому нет до меня дела! Отличное заведеньице.

Эх, теперь точно туда не поведут…

Поезд задрожал и сдвинулся с места. Я, мама и брат едем домой. Из Москвы в Курск.

В Москву мы прилетели самолетом из Барнаула. А до аэропорта четыре часа добирались машиной из маминого родного села Залесово, что в Алтайском крае.

Собственно, это наш ежегодный маршрут. В конце мая в Залесово нас везет отец, а в конце августа мама забирает обратно. Таким образом они видятся со своими родителями. Отец тоже из Залесово. У нас там бабушки и дедушки, да еще человек двадцать родственников с обеих сторон.

Когда мы в августе летим домой, отец обычно встречает нас в Москве. А в этот раз не встретил. Мы ждали его в аэропорту целых три часа, но не дождались. Едем домой втроем.

Мама причитает с самого аэропорта: чемоданы тяжелые, как она их дальше потащит? Мне пять, брату десять.

Я решаю помочь маме и договариваюсь с незнакомым «дядей» из нашего вагона, что он поможет нам выгрузить чемоданы на перрон и донести до вокзала.

Я до сих пор помню этого «дядю» Василия: на вид лет тридцать – тридцать пять, под носом усы. Лицо у него было доброе, поэтому я решилась заговорить с ним в коридоре вагона. Почувствовала, что он вряд ли откажет.

– Договорилась! – махнула я рукой, появляясь в дверях нашего купе. – Дядя Вася поможет нам чемоданы донести.

Мама обрадовалась. Удивилась. Восхитилась мной на мгновенье.

А я была горда тем, что смогла быть полезной, смогла решить нашу общую проблему и нащупать ту область, где я буду маме нужна. Всегда нужна.

С тех пор с маминой подачи меня в семье стали считать «железной леди», которая может все. А еще я очень стойкая, мне все по плечу. Ага.

Вот так в нашей семье сформировался «перевертыш» – когда я как бы удочерила собственную маму. И все вокруг мной восхищались. Какая я самостоятельная! Какая мамина помощница выросла!

Цена этой псевдозрелости[1] крайне высока. Для ребенка это значит, что он не воспринимает родителей как надежных взрослых и живет в постоянной фоновой тревоге. Но одновременно с этим ищет пути быть нужным своим родителям в ущерб собственному развитию и психологическому здоровью.

Мне шесть лет. Я некрасивая, косолапая, неуклюжая. И еще у меня большая голова. Больше, чем нужно.

«Девчонка страшнее атомной войны! Кто ж ее замуж-то возьмет?» – эта мысль при взгляде на меня прорвалась в голову мамы первой. И поселилась там навечно.

Еще я была: «лысой», «с огромным синяком на щеке», «похожей на отца».

«Вот Слава (старший брат) был красивый, а ты нет».

Позже я оказалась еще и рыжей. С веснушками, густо рассыпанными по всему лицу, «будто воробьи накакали».

В глазах у меня тоже были веснушки. «Как грязь», – решила я по аналогии с воробьиными какашками.

Вещи валились у меня из рук. Банки, бутылки, кружки. Манжеты к школьной форме я пришивала густыми кривыми стежками. Косички заплетала криво и слабо. Вязать научилась только в восемь лет. Шить так и не. До семи лет была очень подвижной и непоседливой.

«А пошла в школу – как подменили! Единственный ребенок в классе, кто весь урок сидит не шелохнувшись!»

Я все время что-то роняю, во что-то врезаюсь, куда-то бегу, и у меня постоянно ободраны коленки. Не повезло мне. Так мама говорит. Я согласна с ней. То ли дело она – изящная, красивая, легкая. Я не в нее, я в отца. У него тоже большая голова и косолапые ноги. Еще он неуклюжий и отвечает иногда невпопад. Мы с ним одинаковые.

Если родители разведутся, брат останется с мамой, а меня отдадут отцу. Ведь я как он. И нам будет хорошо вместе. Наверное.

Меня пугает эта перспектива, и я начинаю надеяться, что они не разведутся. Или, по крайней мере, если все-таки разведутся, то, может, мама оставит меня себе. Я не знаю, как жить с отцом. Он мало с нами общается, мне с ним неуютно. И еще ведь придется переезжать.

Мы часто ссоримся с братом. Даже деремся. Мама говорит, что, когда они с отцом умрут, мы с братом останемся единственными родными людьми на земле. Ей кажется, что от этих слов мы сразу перестанем драться. Ага. Я вообще забываю о брате и думаю только о том, что мама может умереть.

Я верю и не верю ей. Разрывающий меня изнутри ужас от возможной смерти мамы отдает тяжестью в желудке. Страх разливается вокруг густым, вязким, словно деготь, морем, и вот-вот накроет с головой. Усилием воли я вырываюсь из его удушающих маслянистых объятий и бегу прочь.

Много месяцев и даже лет я вспоминаю эти разговоры и боюсь, боюсь, боюсь. Обиду на маму я смогу осознать гораздо позже. В тот момент я ее не распознавала. Всего лишь удивлялась, как легко мама может отказаться от меня и как легко может напугать.

Это не зарисовка из фильма ужасов, не книга «Похороните меня за плинтусом»[2] и не пособие «Как вырастить ребенка невротиком». Это будничная жизнь обычной советской семьи, где папа – инженер, мама – воспитатель и фотограф, где не бьют детей, а вообще-то неплохо о них заботятся.

Осень 1983 года. У меня никак не проходит бронхит. Антибиотики в таблетках не помогают. Врач предложила колоть уколы. Надо в стационар. Не помню, сколько времени лежала в больнице. Память не сохранила срок, помню только ужас одиночества.

Пенициллин в инъекциях мне тоже не помог. Бронхит не сдавался. Сдалась мама. «Сидеть» на больничном она не захотела, решила отправить меня в Сибирь, к бабушкам.

Помню, как она сказала мне об этом, как вытянулось от удивления мое лицо, как защемило сердце. Я понимала, что мама, папа и брат легко проживут без меня. А показывать слабость и плакать от горя я не умела. Затаивала чувства и превращалась словно в неживую.

Мама говорит со мной с каким-то радостным злорадством, с улыбкой, и я понимаю, что все. Мне здесь места нет.

Ночь. Аэропорт в Москве. Холодный заплеванный бетонный пол, на котором мы сидим вместе с отцом. Самолет задержали.

Нужно ждать. А я до сих пор не верю, что мы летим так далеко и что я останусь там одна. Я считала, что научилась быть правильной дочерью для мамы. А оказалось, что я просто ей не нужна – ни хорошая, ни плохая.

Мы уже в деревне. Полета не помню. Вокруг сугробы выше моей головы. Снег и солнце. Тихо. Детей, с которыми я летом играла, нет.

Живу большей частью у родителей отца. Бабушка Аня, учительница начальных классов, уже на пенсии. К ней приходит заниматься умственно отсталый мальчик. Страницы его учебников звонко хрустят, книжки кажутся мне пределом совершенства. Синие, новые, с красивыми картинками! Это лучшее время дня: я сижу за столом вместе с бабушкой и ее учеником и тоже занимаюсь.

Зима тянется целую вечность. Наконец наступает весна. И бабушка отдает меня в детский сад, где я не приживаюсь.

Лето! Отец привозит брата на каникулы. А мама приедет нас забирать в конце августа!

Я не знаю, как набраться сил ждать еще. Но хорошо помню, что я ни с кем об этом не говорю. Чувствами я не делюсь. И даже не знаю, что ими можно делиться.

Тяжесть в груди растет. Я не радуюсь лету, думаю только о том, сколько еще ждать.

Сегодня прилетает мама.

Ресурс моей способности ждать исчерпан до дна. Больше я не могу. В груди – давящая боль, в мозгу стучат молоточки. Я не нахожу себе места и почему-то чувствую себя более несчастной, чем обычно. Я подозреваю, что, помимо приезда мамы, жду еще чего-то очень важного, чему не суждено сбыться.

Дядя, мамин брат, едет встречать ее в аэропорт. Я прошу его взять меня с собой, чтобы отвлечься и успокоить взбудораженный мозг. Дядя отказывается, и я остаюсь ждать дома.

Мне семь лет, я не видела маму целых девять месяцев, которые прожила у бабушки. Она летит сюда, чтобы забрать меня домой. Я забыла, как выглядит мама, забыла, как звучит ее голос. Я боюсь, что не узнаю ее. Я растеряна. Не чувствую никакой связи с ней, не знаю, о чем мы будем говорить. Не понимаю, как у меня получилось вытерпеть столько месяцев. Сегодня она будет здесь, но тревоги во мне больше, чем радости.

Наконец дядя заносит в дом мамин чемодан, но мамы с ним нет! Мое сердце застревает в горле и мешает мне говорить. Я выбегаю во двор, потом на улицу. Бегу к автостоянке, где за машинами стоит какая-то маленькая женщина в нарядном платье. Сто мыслей одновременно проносятся у меня в голове. Это мама или нет? Вот будет стыдно, если я подбегу и наброшусь на чужую тетю. Если это мама, то почему она не идет ко мне?

Я пытаюсь протиснуться между машинами, но не нахожу пути. В замешательстве мечусь туда-сюда. И вдруг замечаю, что на ее лице появляется кривоватая ухмылка. Ей смешно от того, как я пытаюсь просочиться между припаркованными автомобилями.

Меня словно прижимает к земле. Я молча смотрю на нее и кое-как подбираюсь поближе. Пытаюсь совместить тот образ, что у меня в голове, с этой маленькой и стесняющейся меня женщиной. Не совпадает!

Внезапно я понимаю то, что знаю давно, – мама не любит меня. Это знание и есть та давящая боль в груди. За месяцы разлуки боль слегка утихла, и ее часть даже превратилась в надежду.

Но и надежды больше нет. Есть только боль. И стыд. Много стыда.

Я помню абсолютное счастье. Просыпалась утром, а вокруг все было залито солнечным светом.

Воспитательница в детском саду называла меня «ясно солнышко», потому что я светилась от счастья. Лет до трех-четырех. Сейчас пересматриваю детские фотографии и четко вижу эту границу.

В четыре года уже все. Тоска и боль в глазах.

Первая осознаваемая потеря счастья – лет в пять-шесть, когда поняла, что отец пьет и что это не изменить.

Вторая – встреча с мамой после долгой разлуки.

Когда-то давно на терапии я вспоминала это чувство счастья и надолго забыла.

Фотографии напомнили.

Может, я смогу его вернуть? Ведь оно, скорее, черта именно моего характера.

Первое сентября. Завтра я иду в школу в первый раз.

Мы прилетели из Сибири несколько дней назад, и меня еще немного штормит от перелета.

Я смотрю на вещи, приготовленные для школы. Портфель, тетрадки, карандаши. Школьная форма коричневого цвета. Белый фартук с неровными краями. Видно, что ношеный. Ткань желтоватая и не держит форму. Колготки мне длинны, сползают. Сандалии старые, портят праздничный вид. Фартук поверх формы сидит криво.

Я одеваюсь, и грусть тугим, давящим кольцом сжимает мое сердце, грудь, все тело. Напряжение помогает не чувствовать боли от пренебрежения мной.

Мама заплетает мне косички. Волосы слишком мягкие, скользят и рассыпаются в стороны. Мама завязывает узлы из бантов, а потом плетет. С этой странной прической хожу весь день.

Наконец она вручает мне букет прекрасных благоухающих астр в мятом старом пакете. Вешает на спину портфель, который перекашивает мой и без того неровный образ. Я сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Я никуда не хочу в таком виде.

Пора. На улице мы встречаем соседку, ее дочка Элла тоже идет в первый класс. Мы с Эллой встаем у подъездной лавки. Я пытаюсь выжать из себя улыбку. К горлу подступает комок, когда я смотрю на нарядную сияющую Эллу, всю в новом и с красиво упакованным букетом. Мне стыдно за себя. Кажется, что всем вокруг сразу все понятно про меня и про маму.

Мама фотографирует нас и уходит домой. А я иду в школу с соседкой и ее дочкой. Мама должна прийти позже. А что тут такого? Подумаешь, какое-то Первое сентября.

Она действительно приходит позже, уже на урок. Фотографирует класс, детей, улыбающуюся учительницу.

А я словно окоченела, не могу произнести ни слова. Меня напугал огромный школьный двор, полный детей. Мне не понравилась учительница. Я одна со всем этим.

Пружина внутри меня закручена до предела. Она – то единственное, на что я всегда могу опереться.

В семь лет я совершила преступление. Я и моя соседка-одноклассница нарисовали цветы на стенах нашего подъезда. Цветными мелками. А вечером случилось страшное – в дверь позвонила соседка и доложила маме: «Ваша Яна стены в подъезде разрисовала!»

Такой разъяренной я маму еще не видела. Она визжала, что я ее опозорила и чтобы я немедленно, дрянь такая, шла стирать рисунки со стен! Ее лицо перекосило от ярости. Я не на шутку испугалась. Вышла из квартиры в сумрак подъезда, спустилась на второй этаж. Стерла. Ох, что теперь будет?

А то, что обычно, – мама перестала со мной разговаривать.

Больше я никогда не рисовала на стенах. И всегда была примерной девочкой с пятеркой по поведению. Удобной и послушной.

В кино надо было ходить с кем-то. Одной нельзя.

«Почему нельзя?» – задумалась я и вдруг поняла, что это не запрет, а стереотип! А раз стереотип, то на него можно плюнуть. И плюнула! Пошла в кино одна. Это решение стало одним из лучших в моей детской жизни.

Не надо никого уговаривать пойти с тобой, никто не болтает во время сеанса, никто не мешает смотреть фильм… Свобода! Монетки на билет в кулачок и вперед.

С тех пор много часов провела я в кинотеатре в одиночестве. Благо он был рядом с домом. Смотрела индийские фильмы, некоторые знала наизусть, потому что видела их по десять – пятнадцать раз. В каникулы ходила на два сеанса подряд. На втором сеансе садилась на то же сиденье, которое было еще теплым.

Одинокие походы в кино стали моей отдушиной, жизнью в другом измерении – в отрыве от всех, особенно мамы. В итоге они помогли мне сохранить себя в отношениях с ней – человеком с нарциссическим расстройством личности.

Злиться нельзя. Обижаться тоже. Мама не выдерживает ни моей злости, ни обиды. Она не ругает меня, ничего не объясняет, ни о чем не просит.

Просто внезапно замолкает.

Перестает разговаривать.

Перестает отвечать.

Перестает замечать.

Меня больше нет. Я исчезла. Умерла. На какой-то неопределенный срок. Потом я воскресну, чтобы стать ребенком мечты, который не жалуется, не плачет, не смеется, не обижается, не пугается, ничего не хочет, не играет и не капризничает.

– И как это у вас так получается? – интересуются соседки и подруги.

– Как-как? – иронизирует мама.

В нашей семье дети – все в мать!

И-де-аль-ны-е!

Резко включается свет. Ну все, сейчас начнется.

«Спектакль» длится долго. Часа два, не меньше. Потом занавес падает, но если «артист» не устал, может повторить свой выход. Главные действующие лица – мои родители.

В квартире давно уже нет их спальни, есть две детских – моя и брата. И гостиная. Мама живет в комнате со мной.

Сейчас ночь. Отец сильно пьян. И пришел «поговорить» с мамой. Алкоголь его возбуждает. Он не хочет спать, ищет себе занятие. Одно из любимых – выяснить отношения с женой.

Я вмиг просыпаюсь и сажусь на постели. Внутри все сжимается и обрывается вниз. В бездну. Я едва могу совладать со страхом. Держусь, чтобы не закричать от ужаса. Пьяный отец страшен. Глаза безумны, волосы торчат в разные стороны. Прихлопнет, и мокрого места не останется.

Стратегия поведения у нас с мамой одна – молчать. Опытным путем установлено, что так «ночные беседы» заканчиваются быстрее.

Моя постель дальше от входа. Мамин диванчик прямо у двери.

Отец сразу садится к ней и начинает перечислять претензии. Повторяет одно и то же много раз, как будто пытается себя «завести».

Пьяный отец – наша общая беда. Мы с мамой противостоим ему единым фронтом. Ну, как противостоим? Молчим и дрожим от ужаса. Бывало, он лез в драку. Бывало, кричал так, что приходили соседи.

Я внимательно наблюдаю за ним и считаю, что смогу что-то сделать, если он распалится больше обычного. Больше всего меня беспокоят ножи на кухне. Я боюсь, что он зарежет маму. В моем представлении убить почему-то можно только ножом.

И я обдумываю, как мне выйти из комнаты и оказаться в кухне быстрее, чем он. Успеть спрятать ножи. Но дальше мыслей дело не идет. Я боюсь сдвинуться с места. Время от времени хлопаю покрасневшими глазами и жду, когда закончится этот кошмар.

Я учусь во втором классе. Утром мне в школу.

Чтобы прийти в себя после «спектакля», мне нужна примерно неделя. Все это время я буду очень подавлена и ни с кем не смогу говорить. Но сейчас все не важно. Главное, чтобы отец наконец прекратил.

А когда он выйдет покурить, я точно спрячу ножи.

До десяти лет я была «неряхой».

Колготки наизнанку и разбросанные вещи были привычным пейзажем моей жизни.

А в десять лет я вдруг начала раскладывать вещи по местам, вытирать пыль, пылесосить, мыть пол. Разбирала шкафы, стирала в старой советской машинке с ручным отжимом. Меняла постельное белье и полотенца, терла шкафы, драила холодильник и сантехнику. Поняла, что нужно убирать ежедневно и тогда не придется делать генеральную уборку. Можно сказать, придумала систему «флай леди»[3] раньше Марлы Силли.

Квартира сияла. Соседи приходили в изумление. Каждый день после школы я бралась за тряпку и пылесос.

Лет в четырнадцать уборка стала буквально продолжением меня. Я НЕ МОГЛА не убирать. Мама мою страсть к наведению порядка просто не замечала. После уборки мне становилось легче, как будто тяжесть на душе уменьшалась.

Я стала ясно понимать, что что-то не так, когда начала жить одна. На вопрос «Уборка для меня или я для уборки?» правильным ответом было «я».

Как потом оказалось, избавиться от такого легитимного способа канализировать гнев крайне сложно. Во-первых, гнева много, во-вторых, он не осознается. Требуется глубокая работа, которую предлагает только психоаналитическая терапия.

Потому что копать надо глубоко. И вуаля, спустя годы уборка существует для меня, а не я для нее. Гнева стало в разы меньше, и, даже если он есть, я разрешаю ему быть и могу выразить словами свои эмоции.

А для уборки приглашаю уборщицу.

Единственный атрибут «женственности», который я в детстве выбрала сама, – это серьги. Просила проколоть уши лет с трех, но разрешили только в девять. Мама считала, что в школу в серьгах ходить нельзя.

В четвертом классе я наконец пришла на урок в прекрасных золотых сережках-листиках, учитель пения заставил меня их снять. И я весь урок держала их в кулаке, чтобы не потерять.

А после он отозвал меня в сторонку и заговорщицки сказал:

– Яна, пусть папа на работе сделает тебе металлические скобочки вместо сережек, чтобы они совсем были незаметны на ушах.

В общем, перед его уроком я снимала серьги и все 45 минут сжимала в кулаке. Или оставляла классной на хранение. И постоянно боялась потерять.

Серьги у меня были одни, за 150 советских рублей. Эта невероятная по размерам трата так потрясла меня в детстве, что я носила «листики» много-много лет и заменила их на другие серьги лишь несколько лет назад. Когда поняла, почему они мне так дороги.

Они – свидетельство доброго отношения родителей ко мне. А этих свидетельств у меня очень мало.

Сейчас эти маленькие золотые сережки в виде осенних листиков я храню в красной бархатной коробочке.

На память, теперь уже вечную.

На часах 17:00. Я уже не могу ничего делать. Сижу на полу в прихожей и жду.

Мама работает до 16:15, потом едет на автобусе домой. Вот-вот позвонит в дверь специальным двойным звонком, чтобы я сразу знала, что это она.

Мне лет восемь-девять. Я дома с полудня, уроки сделала, книжку почитала, но теперь ни на чем не могу сфокусироваться. Могу только ждать.

Вот он, долгожданный звонок! Мама! Рывком открываю дверь и вижу ее – главного человека моей жизни. Она каждый раз удивляется, что я жду ее под дверью. Но очень рада. Я успеваю заметить кратковременное счастье в ее глазах.

Дальше она будет переодеваться, зайдет в туалет, потом на кухню. Я – за ней, слушать, как прошел день. Что коллеги, что начальник? Волновалась ли она? Переживала?

Мне мама вопросов не задает. У меня же все хорошо. О чем меня расспрашивать? Я бы удивилась, если бы она вдруг задала вопрос.

У меня невероятное для советского ребенка количество игрушек. Но я ими не играю. У меня не складывается сюжет для игры. Бывает, что прекрасный принц едет спасать принцессу, запертую в замке. Но никак не доскачет. И не достигнет цели. Иногда юная индианка в легком сари идет за водой на пруд. Останавливается там и стоит. Никогда не набирает воды. Постоит на берегу и возвращается в хижину.

Я только читаю и вяжу с удовольствием. Два этих занятия дают возможность отвлечься и передохнуть от поддержания отношений с мамой. Ведь если я перестану их поддерживать, отношения могут вообще сойти на нет. Я слишком хорошо знаю, что мама легко обходится без меня много месяцев подряд. А я – нет. Она нужна мне.

Со стороны наши отношения выглядят прекрасно. Заботливая мама, послушная дочь. Охи и ахи подруг и соседок. Просьбы поделиться секретами воспитания. В ответ мама лишь скромно опускает глаза и пожимает плечами.

Навыки игры у меня скоро исчезнут вовсе. Мама займет все мое внутреннее пространство. Мне останется только депрессия и субфебрильная температура годами.

Освободиться от нее я смогу только через страшную ломку и терапию. Чтобы наконец начать знакомиться с собой. В 18 лет.

В десять я впервые увидела море.

Мой отец был одним из ликвидаторов последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Платили там хорошо. Так у нас появились деньги на поездку.

Мы отправлялись почему-то прямо в мой день рождения, в плацкартном вагоне, пропахшем потом, солеными огурцами и жареной курицей. У меня началась ангина, и я ехала с температурой 39. Помню боковую полку, жесткую простынь и то, как плохо мне было.

Дальше Симферополь, троллейбус до Алушты, вокзал, где толпились в ожидании приезжих хозяева сдаваемого в аренду жилья.

Мы поселились в одной из комнат квартиры, владельцы которой летом вчетвером переселялись на кухню (!), а три комнаты сдавали. Мама, папа, брат и я оказались в одной комнате, заставленной кроватями. В двух других комнатах было еще по столько же народу. Итого на один туалет и одну ванную комнату приходилось 16 жильцов!

Дальше в списке ужасов советского отдыха шел пляж, на котором не то что яблоку, сливе негде было упасть. Занять деревянный лежак считалось большой удачей. И на море зачем-то полагалось сидеть с утра до вечера.

Я сгорела в первый же день. В семье я одна рыжеволосая с белоснежной кожей. Родители либо не думали о последствиях, либо им было все равно.

На следующее утро моя кожа сплошь покрылась волдырями. От обширного ожога поднялась температура. Я еле дождалась, когда закончится этот «отдых». Уровень моего дискомфорта был настолько велик, что саму поездку я практически не помню. Только ее кошмарное начало.

Много лет после я была уверена, что не люблю море. Но в 2018-м открыли Крымский мост, и мы рискнули поехать в Крым. Побывали в Керчи, Ялте, Евпатории и Севастополе. И тут я наконец поняла, что столько лет бежала от самого родного моря, которое просто не успела полюбить.

А для любви мне нужно чувствовать себя хорошо – находиться в просторном номере или доме, с хорошей едой и кофе. Жить в своем темпе, а не ждать очереди в туалет, толкаться на пляже и называть это отдыхом.

А Крым оказался таким родным, таким исторически глубоким и таким бесконечно интересным, что я полюбила его до боли в сердце. И больше никуда не хочу.

Почему-то февральская Евпатория. Сырая и теплая.

Мы с отцом «отдыхаем» в санатории невыносимые 28 дней. Оба постоянно кашляем, у нас один «профиль», поэтому ездим «лечиться» вместе. Мама по своему «профилю» ЖКТ ездит в санаторий одна. Летом, когда мы с братом у бабушек в Сибири.

Я предчувствовала, что мне здесь будет плохо. И не ошиблась. Я не выношу молчания и одиночества. Мне тоскливо. Дома хотя бы мама рассказывает о себе, а я ее слушаю. Отец же просто молчит. Читает газеты, журналы, а меня не замечает.

Заговорить с ним у меня получается редко. От стресса я буквально теряю дар речи. Так мы и живем, рядом, но не вместе. У него своя жизнь, у меня – своя, больше похожая на бесконечную психологическую казнь.

Комната в санатории тесная, две кровати по стенкам. Как тюрьма, из которой мне не вырваться. Приходят девчонки, зовут гулять. Отказываюсь. Глубокая тоска сильнее меня.

И еще я не понимаю, что происходит. Дома отец ведет себя по-другому. В одну из ночей я просыпаюсь и чуть не задыхаюсь от сильного запаха перегара. Не хочу верить, что он все-таки выпил. Иду в коридор к мусоропроводу, ищу бутылки. Вот они, красавицы, стоят! Несколько штук, из-под пива и чего-то еще.

Земля уходит из-под ног. Я одна, чудовищно одна. И не знаю, как мне быть. Слезы рвутся наружу. Когда уже домой?

Наутро отец будет все отрицать, как обычно:

– Не пил, ты что, доча?!

Я отчаянно хочу ему верить, но знаю, что он врет. И мне еще хуже, чем было. Стыдно идти на завтрак. От отца до сих пор ощутимо разит.

– Ты же обещал не пить! – в отчаянии кричу я.

Слова «все нормально», произнесенные заплетающимся языком, бесят. Потому что это ни хрена не нормально. И не надо мне рассказывать!

Я одна, совершенно одна. Вокруг огромный холодный космос. Мне не на что и не на кого опереться. Я хочу домой, хотя знаю, что никто не поймет и не разделит со мной происходящий ужас. И если бы такой человек у меня был, я вряд ли бы нашла слова, чтобы объяснить.

Мне остается удержаться в холодном космосе до отъезда домой. Болтаться в безвоздушном тоскливом пространстве и ждать, ждать, ждать.

Слезы катятся градом. Я и не знала, что способна так рыдать. Но даже громкие стенания не облегчают мое горе.

Много лет я мечтала о собаке, о большой собаке! Об афганской борзой или, на худой конец, об ирландском сеттере. Отец же привез какую-то чумазую шмакодявку. Она смотрит на меня огромными от страха глазами и подходит ближе, чтобы утешить.

Моя мечта разбита вдребезги. На мел-ки-е ку-соч-ки…

Оказалось, это собака моего кузена. Наши отцы, родные братья, совершили сделку века: один отдал собаку своего сына, другой ее забрал для дочки.

Кто там думал о чувствах детей и думал ли вообще, осталось неизвестным. Отец прилетел с собакой в Москву. Дальше ехал поездом. Вышел с ней погулять на остановке, а собака, испугавшись свиста соседнего состава, вдруг дала деру. Отец побежал было за ней, но в этот момент тронулся и его поезд, от которого он побоялся отстать и поехал дальше без собаки.

Другой на его месте махнул бы рукой и забыл неудавшуюся историю. Но отец не мог бросить собаку. На следующей станции он сошел с поезда и поехал обратно. Собака бегала по платформе и, увидев отца, от радости чуть не бросилась под поезд.

Домой они добирались на проходящем товарняке с углем, а дома встретили рыдающую меня.

На следующий день отец уехал на работу, а собака от горя слегла и целый день не поднималась, отказываясь от еды и питья. Вечером же радовалась как безумная, когда отец вернулся.

Мои мечты о большой собаке постепенно забывались и в конце концов окончательно растворились вместе с угольной пылью от поезда, из-под слоя которой вдруг вынырнула очаровательная мальтийская болонка Джуля редкого рыжего окраса. Очень серьезная, ласковая и послушная. Моя собака.

Мы прожили вместе одиннадцать счастливых лет. Джули не стало в ее 14, когда я уже училась в Москве. Я рыдала три дня, пугая соседок по комнате. На тот момент это была самая большая потеря в моей жизни. Моя Джуля теперь смотрит на меня с фотографий.

Первое мая. Тепло. С улицы доносится музыка. Праздник. Скоро начнется демонстрация.

На кухне стоит торт. Большой, шоколадный, из него торчат фигурные зайцы. Такой торт – сам по себе праздник. Шоколадно-ванильный аромат заполняет всю кухню. Отец привез его из Киева, где был проездом после Чернобыля. То есть это настоящий подарочный торт, да еще из такого места, как Киев!

Я радуюсь солнечному утру, торту, выходному дню. Хорошо-то как! Мы с мамой собираемся на демонстрацию. На мне новый синий плащ. Я кажусь в нем взрослее. Неожиданно повздорили из-за шапки. Мама велела мне надеть ее, а я отказалась, потому что тепло. Пусть солнце светит прямо на волосы. Мама прибегла к шантажу: сказала, что не возьмет меня с собой. Она была уверена, что я испугаюсь и соглашусь на шапку. Но мне почти одиннадцать, я вступила в подростковый возраст и не хочу уступать. Надоели мне эти шапки! Я одна в них хожу до самого лета! Мама обиделась и ушла.

Радость моя мгновенно улетучилась, внутри заклокотали гнев и обида. Пойду с отцом, решаю я. Он идет позже, еще только собирается.

На демонстрации мы встретили маму. Она махнула мне рукой, мол, иди ко мне. Я отказалась. И тут поняла, что меня буквально скручивает от ужаса. Что я наделала?! Ведь я знаю, что будет потом. Что на меня нашло?

Дальше было самое страшное. Мама перестала со мной разговаривать на много-много дней. Я исчезла для нее, стала пустым местом. Потому что за мой проступок меня можно было только казнить, нельзя помиловать.

Мне было четырнадцать, когда мама попала в больницу. Брат учился в другом городе, отец находился в командировке.

Я осталась одна. Охваченная тревогой, в пустой квартире. Без связи с кем-либо из моей, пусть дисфункциональной, но какой-никакой семьи. Чтобы снять тревогу, я отдраила квартиру и села планировать меню для мамы на завтра. В больницах невкусно кормят. Наверняка она там голодная.

Утром я должна была идти в школу и пошла. Но тревога звенела в голове так громко, что ничего из сказанного на уроках я не запомнила, а когда вызвали к доске, не смогла ответить. После школы бросилась на кухню. Три часа у плиты. Приготовила все, что могла придумать. Разложила по банкам. Упаковала. Еле подняла.

Полтора километра до больницы шла с остановками. Ставила сумки на землю и отдыхала. Маму должны были прооперировать вечером. Вдруг она умерла, а мне не сообщили? С бешено колотящимся в груди сердцем вхожу в здание больницы. Называю фамилию. Уф, сейчас позовут! Жду.

Выходит мама, счастливая, веселая, явно взбудораженная разговором с соседками. Скользит по мне взглядом. Радость сходит с ее лица довольно быстро. Я явно оторвала ее от интересного разговора. Чувствую это всей кожей.

Мне становится стыдно за мои переживания и старания. Я считала случившееся трагедией, а у нее все, в общем, хорошо. Чего я всполошилась-то? Мама забирает пакеты, охает, как много всего я ей принесла, а ей ничего и не надо.

Я молчу, как оглушенная. Со мной такое бывает – в сильном стрессе я замолкаю и не могу говорить. Прихожу в себя по пути домой. Как вышла из больницы, не помню.

Состояние – словно бежала кросс и на скорости врезалась в стену.

Эта история ожила в моей памяти месяц назад, когда муж попал в больницу с тяжелым течением коронавируса. Я сильно переживала, в том числе и за то, как это отразится на нашем сыне. Сын отреагировал довольно спокойно. Его мама, то есть я, не отправила его на «передовую», а смягчила удар собой. Потому что это правильно – беречь детей, пока они недостаточно зрелые.

К семнадцати годам я подошла с расстройством пищевого поведения, депрессией, букетом неврозов, без друзей и с единственным увлечением – Индией.

Индия стала моей любовью так давно, что я почти не помню себя до нее. Яркая, сочная, притягательная, одновременно загадочная и такая близкая, которая примет, позволит затеряться в ней и даже, возможно, найти свое счастье.

Все к тому шло. К четырнадцати я прочла об Индии все, что смогла найти в местной библиотеке. И еще всех индийских авторов, которых охотно издавали в СССР. Выписывала все журналы, которые были как-то связаны с Индией. Вела переписку с поклонниками индийского кино и основала клуб этого самого кино в своем городе.

Знала причудливые названия, которые скрупулезно разъяснялись в сносках книг. Всех индийских актеров и песни из фильмов. Как позже выяснилось, пела я в основном правильно. Фонематический слух у меня хороший.

Что дальше? Только изучать Индию и хинди. Перечень вузов скудный. Факультет в МГУ, в МГИМО, в СПБГУ. Два последних меня не привлекли, а словосочетание ИСАА при МГУ звучало как музыка. Там было три отделения: историческое, филологическое, экономическое. Мама отпустила меня учиться в Москву. Мое желание поступить в ИСАА МГУ, чтобы учить хинди, чудесным образом совпало с ее амбициозными ожиданиями.

На бюджет не прошла. Первый год училась платно.

В двенадцать лет я перестала есть мясо. И рыбу.

Мне до слез было жалко животных. Я представляла, как курицы гуляют по травке, как корова пасется на лугу, а безжалостные люди убивают их и превращают в мясо. Я хотела отгородить себя от этой реальности. Мясо и рыбу я не любила, отказ дался мне легко.

Первое время мама пыталась исправить «сломанную версию» меня, накормить курицей и жареной рыбой, но я не соглашалась. Позже я отказалась от выпечки и сладкого как от нездоровой еды. Никогда не ела на ночь. Умеренно похудела.

В 16 лет исчезли месячные. Никто, впрочем, не связал это с моим питанием.

Врачи предлагали колоть раз в месяц гормоны, но я отказалась.

Уехала учиться. На бюджет не поступила, занималась на платном отделении, где учеба шла во вторую смену. С утра я есть не хотела, поздно завтракала и уезжала в институт.

Обедать было нечем. Еда из столовой мне не подходила. А ужинать дома было нельзя – поздно. Я и не ужинала.

Так продолжалось с сентября до апреля моего первого курса, пока ко мне не приехала мама. Я прилично похудела и при виде мамы вдруг начала плакать. Плакала часто.

Мама заволновалась. Поняла, что со мной что-то не так, но что именно – не понимала.

Она недавно читала в газете, что девочки сейчас часто голодают, чтобы похудеть, и доводят себя до истощения. В статье был адрес и телефон стационара, куда можно обратиться с проблемой.

– Выходят они оттуда – здоровыми! – изрекла мама и пошла звонить в клинику.

Мои возражения она не слушала. Я голодала не для похудения или красоты. Я просто не могла есть в то время, когда есть было нельзя.

Но еда вообще перестала усваиваться в моем организме, и все, простите, проходило через ЖКТ транзитом. Дело принимало серьезный оборот. Что с этим делать, я не знала, поэтому согласилась с мамой.

В клинике мне с ходу поставили диагноз «нервная анорексия» и предложили лечь в стационар. Апрель. Скоро сессия. Какой стационар?! Говорят, всего на две недели. Ладно, возьму с собой учебники и буду заниматься в палате.

На следующий день я приехала в клинику с чемоданом книг, а мама вернулась домой.

В палате было 10 человек. Соседки приняли меня довольно равнодушно. Те, кто были пообщительней, со знанием дела заметили, что я не очень-то и худая и что я вообще здесь делаю. Я действительно была «толще» всех остальных. При росте 167 см весила 50 кг. У меня «широкая кость», и даже худая я выгляжу вполне ничего.

Девушки в палате походили на узниц концлагеря. У некоторых во рту не осталось зубов, только десны. Большинство из них были моими ровесницами, 17–19 лет. Двое постарше – 26–28. Их навещали мужья и дети. Все до одной отличницы, золотые медалистки. Учились в хороших вузах и работали на хороших работах.

Я ждала, когда меня позовут к врачу. Должны же со мной поговорить, чтобы назначить лечение? Но никто меня не звал. Я запихнула чемодан с книгами под кровать, все остальное сложила в тумбочку.

Дальше был обед. Суп с мясом и пюре с котлетой. Не есть было нельзя. Между столами ходили медсестры и проверяли, чтобы все ели. Я заметила, как одна из девушек постарше ловко закинула котлету в манжету халата в момент, когда медсестра отвернулась. По выражению лица можно было догадаться, что этот маневр для нее привычен.

Я съела пюре. Объяснила медсестре, что у нас с врачом договор: я ложусь сюда с условием, что меня не будут заставлять есть мясо. Она кивнула и отошла.

Диагноз «нервная анорексия» обретал свои черты. Я смотрела на девушек и пыталась понять, зачем они это делают. Ради какой такой красоты?

Вечером раздавали таблетки и ставили уколы. Я осталась в палате. Врач меня так и не вызвал, значит, лечение мне не назначили.

– Колотова! – вдруг услышала я свою фамилию.

Звали в процедурный. Я пошла и начала объяснять, что это, наверное, ошибка. Я еще не была у врача. Медсестра сунула мне под нос мою карту, где было расписано лечение. Выдала таблетки, стакан воды и велела идти на укол.

Из процедурного я вышла в странном обмякшем состоянии. Ноги почти не слушались, и дико хотелось спать. Добрела до кровати, упала и отключилась.

Пробуждение было тяжелым. Глаза словно придавили снаружи.

Кто-то из соседок по палате подметает залитый солнцем пол. Атмосфера звенит от напряжения, словно все то, что было спрятано в телах и душах оказавшихся здесь девушек, вдруг хлынуло наружу и повисло в воздухе.

Не знаю, сколько времени ушло на то, чтобы встать и дойти до туалета, где меня ждал сюрприз – помочиться не получилось. Очнулась я почему-то уже на кушетке. Лежу, смотрю в потолок. В голове пустота. Ни эмоций, ни мыслей.

Оказалось, упала в обморок. «Надо же, раньше со мной такого не случалось», – вяло подумала я. Дальше как в тумане. Завтрак, сон, обед, сон. Ужин, таблетки, уколы, ночь. Через два дня заболела. Температура 39. Обнаруживаю на тумбочке кусок торта. Медсестра принесла. У кого-то день рождения. Прошу унести. Я не ем торты, а еще меня тошнит на фоне температуры.

Как лечили, как выздоровела – не помню. На какой-то день позвали к врачу. Он пишет диссертацию. Ему нужны мои параметры, тип фигуры, вес. Измерили, взвесили, отпустили.

Беззубая девушка Оксана, студентка липецкого химфака, взялась меня опекать. Она здесь не первый раз, все знает. По больницам с анорексией с пятнадцати лет. Отличница, красавица. Сложные отношения с мамой.

Опять обморок. Я не успеваю понять, что происходит. Опять в туалете. Счастье, что без повреждений и переломов.

В какой-то момент стало понятно, что никакого лечения, кроме медикаментозного, не будет. Зачем я здесь? Надежда на то, что мне помогут, потонула в тумане, который теперь хозяйничал в моей голове.

Любая еда по-прежнему шла транзитом и не усваивалась. Я говорила об этом врачу, но он только улыбался и смотрел на меня как на чокнутую.

Третий обморок и мамин звонок поставили точку в этой истории.

Мама позвонила в ординаторскую и услышала:

– Позовите ту, которая падает!

Расспросила меня и сказала, что выезжает.

Через пару дней мы с ней вернулись в общежитие, а на следующий – уехали домой. Откармливать и лечить меня.

Вот мы и дома.

В голове туман. Лечение в больнице аукается мне еще несколько дней. От лекарств у меня все время пересыхало во рту, слюна словно перестала вырабатываться. Сейчас все приходит в норму. Вторым побочным эффектом было нарушение мочеиспускания. Постепенно организм восстанавливается.

Запутанные клубки моих мыслей шаг за шагом, по ниточке, перематывались мной заново в аккуратные и ровные. Главное, что дал мне стационар, – понимание, что не есть нельзя. Вопреки постулатам ЗОЖ, диетам, призывам меньше есть – все это имеет чудовищные последствия для организма. Девятнадцатилетняя Оксана, шамкающая беззубыми деснами, стояла у меня перед глазами.

Мама готовила блюда, которые я могла есть. И кормила меня первой. Я боялась, что мне не хватит еды, если кто-то начнет есть раньше меня. Тогда я еще не знала, что страх нехватки еды пройдет только через несколько лет, а голодать я уже не смогу никогда.

Мы с ней сходили в местную поликлинику к гастроэнтерологу. Врач страшно ругалась на меня, но назначила лечение и диету. Я быстро набирала вес. Пища начала усваиваться благодаря назначенным врачом ферментам. Эмоционально я тоже чувствовала себя лучше.

Много думала о том, почему все так получилось. Как я пропустила тот момент, когда надо было остановиться и пересмотреть свой режим питания?

За две недели я набрала 7 кг. Правда, появились отеки, но вроде бы это не было критичным. Пора было возвращаться в институт в Москву. Приближалась сессия, которую я очень не хотела завалить.

А потом надо было поступать на бюджет. Платить за второй год учебы было нечем.

Сессию я сдала на хорошо и отлично. После подала документы на бюджет, и снова в бой – сдавать вступительные экзамены!

Я училась на историческом, но при поступлении на бюджет решила сменить отделение на филологическое. Мой преподаватель хинди считала, что я очень способная и в будущем могла бы преподавать язык на кафедре. Способности к языкам были и у мамы. Но у меня их никто никогда не замечал. Только в институте я поняла, насколько легко мне учиться и как быстро я продвигаюсь в языке по сравнению с другими студентами.

Сдала, поступила. Снова первый курс, но другое отделение. Идти сразу ко второкурсникам я не решилась. Группа, в которую я могла попасть, весь прошлый год учила язык урду. И хоть они с хинди похожи, я сомневалась, что смогу за оставшийся месяц летних каникул освоить письмо на уровне первокурсника. А быть отстающей не хотелось.

В августе мы с мамой полетели в Сибирь к бабушке. Там у меня восстановился цикл, что означало, что организм окончательно пришел в себя.

Наелся. Оставались проблемы с кишечником. И все-таки не выдержали зубы. Три «шестерки» очень быстро испортились так, что ни в одном из них не удалось сохранить нерв. Тогда я не связывала проблемы с зубами с голодовкой, а зря. Еще через пару лет обнаружились серьезные проблемы с деснами: парадонтоз, который потребовал оперативного лечения. У меня была генетически обусловленная предрасположенность, но манифестировало заболевание довольно рано.

Осенью 1995 года, на моем втором первом курсе я начала психотерапию с Еленой Гурвич. К психотерапевту попала случайно. В свои восемнадцать я уже имела депрессию, расстройство пищевого поведения, ну и разнообразные неврозы, куда ж без них. Год до этого был чрезвычайно стрессовым: я поступила в институт и уехала из дома. Жила в общежитии, в очень некомфортных условиях, и не смогла адаптироваться к смене обстановки.

С терапевтом мы начали работать два раза в неделю. Через полгода у меня случился первый оздоровительный кризис. Весной 1996 года я вдруг захотела зефира в шоколаде. И не почувствовала сопротивления. Взяла и съела. Спокойно, без угрызений совести.

Отступление от принципов ЗОЖ было серьезным, но меня эти принципы больше не волновали. Я начала есть больше и не так внимательно «сортировала» еду. Обедала в университетской столовой, забегала в буфет. Ах, какие венгерские ватрушки там продавались! Горячие, с пылу с жару. Я могла съесть четыре штуки и не чувствовала себя виноватой. Вес мой никак на это не реагировал. Я вообще не боялась потолстеть. Такого со мной еще никогда не случалось. Я могла и торт на ночь поесть, и ничего!

Мясо и рыба в моем рационе так и не появились. Я оставалась вегетарианкой, но ела яйца, сыр и кисломолочные продукты. Молоко никогда не пила. Не любила его.

Главное, что изменилось на этом этапе: еда перестала быть врагом. Напряжение ушло. И можно было просто есть. Через год результаты нашей работы были уже очень заметны. Я смогла наладить отношения с соседями в общежитии, научилась отдыхать, стала более веселой и физически сильной.

Первый этап терапии продлился четыре года и превратил меня в совершенно другого человека. Я сепарировалась от родителей, научилась видеть личные границы, завела подруг и друзей, бегала на подработки, думала о будущем. Стала гораздо уверенней в себе и спокойнее. Даже решилась уехать на работу в Бангладеш. Я считала, что все мои проблемы решены. Я приняла тот факт, что моя семья дисфункциональна, что родителей не изменить. Поняла, что не хочу их спасать или менять, а хочу жить своей отдельной спокойной жизнью.

Мой первый молодой человек был психопатом. Я помню, что он мне нравился, не более того. Но он выбрал меня, а я так этому обрадовалась, что согласилась.

Полгода с начала терапии. Худо-бедно могла отслеживать и анализировать свои чувства. Мне хотелось все время быть рядом. Как-то мы с ним сходили поплавать в бассейн, а потом он собирался к друзьям.

Меня словно током ударило: «Его нельзя отпускать! Он меня бросит!» Я мигом высушила волосы, переоделась и побежала за ним. Села в тот же трамвай, в другой вагон, а на конечной пряталась от него, чтобы не заметил. Я не понимала, что со мной. Почему я себя так веду? Я чувствовала, что он не нравится мне по-настоящему. Но в то же время не могла от него отлипнуть.

Летом мы даже в Индию вместе поехали. Он познакомил меня с родителями. Там я поняла, что точно его не люблю и что неосознанное стремление к созависимым отношениям завело меня куда-то не туда.

Я рассталась с ним, как только мы вернулись в Москву. Молодой человек был в ярости и даже попытался меня задушить.

Без советов, с огромной долей терпения к моим чувствам и заскокам, не нарушая моих границ, мой психотерапевт сделала все, чтобы я вышла из этих деструктивных отношений. А не последовала по пути, которым вело меня мое бессознательное, – в отношения, где меня не ценят, где я просто функция для удовлетворения нужд другого человека.

Меня спасло только то, что я безгранично доверяла ей. Она ставила правильные вопросы, я давала ответы и училась понимать себя. А через несколько лет уже и сама четко знала, какие отношения мне нужны, и не собиралась ни с кем «сливаться».

Сентябрь 1996 года. Стадион «Динамо». Жду концерт Майкла Джексона.

Я студентка второго курса ИСАА, кафедры индийской филологии. Приехала на концерт после занятий, с учебниками.

Три недели как я вернулась из Индии, две – как рассталась со своим первым парнем. Год психотерапии с очень хорошими результатами. Уже не боюсь оставаться наедине с собой.

Задержка концерта дает время поразмышлять. Я вспоминаю Индию, пары в институте, по которым соскучилась за лето, смотрю на толпы людей вокруг и вдруг мой взгляд останавливается на высоком индийце невероятной красоты.

«Как в кино», – вздохнула я, вытащила из сумки словарь идиом хинди и начала читать. Мы с научруком как раз определили тему моей курсовой. Можно было приступать.

Спустя полчаса я заметила, что тот высокий парень подошел ближе. «Как же можно быть красивым таким», – подумала я и вернулась к чтению. А он заговорил со мной. Скучно, наверное, ждать, нашла я объяснение его поступку. А сама уже тонула в глубине его бархатных и внимательных глаз. Мы разговорились, вместе вошли на стадион, вместе смотрели концерт. Парень загораживал меня от напора толпы, и это было неожиданно приятно.

После он проводил меня до станции метро, а дальше я не разрешила. Сама же не успела на последний трамвай и шла до общаги шесть километров пешком. Майкл и новое чувство! Голова гудела от впечатлений! Потом у нас был роман длиной в четыре месяца. И я впервые ощутила себя нужной и любимой. Обо мне заботились и во мне искренне нуждались.

Но было одно «но»: молодой человек нашел во мне опору и ждал поддержки. И я давала ее, сколько могла. Но в декабре поняла, что больше не могу. Слишком тяжело. Мы расстались перед Новым годом. Я обидела его. И мне от этого нехорошо до сих пор.

Но я выбрала себя. И благодарна ему за первый опыт гармоничных отношений. Без абьюза и насилия, с искренним вниманием и симпатией.

– Яна, вам нужно растить себя, а не растрачиваться на молодых людей, – сказала мой терапевт.

Ревела я долго. Слезы лились рекой и не кончались. Приносили облегчение. Хорошего было много, расставание далось тяжело.

Осень 1997 года. Я на третьем курсе ИСАА. Хочу работать. Летом была репетитором английского. Сейчас ищу работу на весь учебный год. Объявления в газете «Из рук в руки» приносят мне трех учеников. Все мои будни заняты. После учебы еду к ученикам, возвращаюсь в общежитие к девяти вечера и сажусь за уроки.

И тут на меня словно с неба падает работа мечты – переводить индийские фильмы на русский! Платят прилично. Правда, кроме перевода требуется подгонка русского текста под оригинал по времени, чтобы фразы по продолжительности звучали одинаково. И – та-дам! Переводить нужно со слуха, монтажные листы с текстом отсутствуют.

Я прыгаю от радости. Мой фонематический слух настолько хорош и десятилетиями натренирован слышать и различать слова любимого хинди, что это вообще не проблема.

Загвоздка только одна: у меня нет телевизора и видеомагнитофона, чтобы смотреть фильм и записывать перевод.

Технику мне выдали на студии. И я принялась за работу. Свободными у меня оставались только суббота и воскресенье. Я должна была успеть перевести фильм. Вставала в шесть утра и садилась за работу. Заканчивала около двенадцати ночи. От перенапряжения у меня сводило правую руку, болели глаза, и я долго не могла уснуть. Делать перерывы и отдыхать нужным не считала. К концу воскресенья уже правила перевод – замазкой и ручкой. Компьютера в глаза тогда не видела.

А в понедельник, после занятий английским с одним из учеников, везла толстую пачку листов на студию. Мои переводы и разметку хвалили. На кассетах стали указывать мое имя. А я не могла поверить, как быстро сбываются мечты! Ведь именно этим я хотела заниматься, когда в пустом зале кинотеатра не могла отвести глаз от экрана, где шел индийский фильм.

За месяц я заработала на свой телевизор и видеомагнитофон. И на новые сапоги. Решила рассказать маме. Холодный голос в трубке спросил:

– И сколько тебе платят?

– Двести долларов за фильм! – радостно ответила я.

– Та-а-ак ма-а-ало… Я думала, больше…

А я подумала, что больше такого в моей жизни не будет. Тем, кто обесценивает, – сразу от ворот поворот.

Лето 1998 года. Я закончила третий курс ИСАА. Работаю переводчиком индийской делегации на Всемирных юношеских играх[4] и занимаюсь английским с мальчиком-корейцем. Да и весь третий курс я работала: переводила индийские фильмы с хинди, делала переводы юридических документов для находящихся под следствием граждан Индии. Была репетитором английского. Уставала. Мало спала. Работа занимала все свободное от учебы время. В выходные – по 12–14 часов.

Прилично зарабатывала уже года полтора как. В конце лета съездила домой. Обратный билет в Москву у меня был, кажется, на 26 августа. Повсеместно шли разговоры о кризисе и дефолте, но я не придавала им значения. Не верила в плохое.

И вот я приезжаю в Москву, иду за продуктами и не верю глазам. Цены выросли в пять-шесть раз, а доллар стоит не 6 рублей, а 30! «У меня есть работа», – обнадеживаю себя я.

Заказы на переводы фильмов перестали поступать из-за проблем с финансированием. Трое моих учеников отказываются от занятий из-за непонятной ситуации с деньгами. Юридические переводы непредсказуемы. Сегодня есть, завтра нет. Из регулярных доходов у меня остается только стипендия. Приходится снова брать деньги у родителей.

Вместе с деньгами отец привозит мешок пшена и мешок перловки. Которые я так никогда и не съем. Огромные холщовые мешки с крупой как символ надвигающегося голода. Как предвестники беды. В которую я до последнего отказывалась верить.

У меня появилось свободное время. Которое я немедленно употребила для изучения моей тогдашней любви и страсти – поэзии на языке урду. К моему счастью, на нашей кафедре на другом курсе начался спецкурс по поэзии. И я тоже записалась. Так я научилась читать стихи. Видеть образы, метафоры, художественные средства, с помощью которых автор выстраивает текст в соответствии с рамками поэтического жанра. Поэзия окутала меня, стала теплым одеялом, сквозь которое не пробивались проблемы кризиса и поиска дохода. Можно было просто жить, развивать чувства. Учиться осязать каждый слог, каждую крупицу смысла. Наслаждаться их совершенством.

Тот период остался в моей памяти как теплое и эмоционально насыщенное время. Счастливое. Наполненное новыми открытиями и погружением в глубины смыслов.

Я стояла в холле ДАСа на первом этаже и звонила родителям.

ДАС – это общежитие МГУ на улице Шверника. Мобильных тогда не было, единственным средством позвонить были телефоны-автоматы. Я заканчивала 4-й курс, впереди были госэкзамены на степень бакалавра.

По-быстрому доложила обстановку родителям: экзамены такого-то числа, да, все в порядке. Звонить не хотелось, но мама запаникует и поднимет на уши всех московских знакомых. Отец вскользь упомянул, что мама собирается к бабушке в Сибирь. А это значит – через Москву. То есть мне надо будет ее встретить с поезда и проводить в аэропорт.

Следующий звонок – друзьям, индийской семье, с чьими детьми я познакомилась случайно, но они вдруг пригласили меня в гости. С тех пор бывала у них регулярно. У них дома по-семейному уютно, да и на хинди можно поболтать. Там мне всегда рады. Звоню им. Отвечает мать. Рассказываю, что все хорошо, скоро экзамены, готовлюсь. И тут слышу такое, чего отродясь не слышала:

– Яна, дочка, мы с тобой. Сейчас у тебя такое сложное время. Экзамены – это большое напряжение. Держись! Пусть все пройдет хорошо. Мы все желаем тебе успеха! Обнимаем!

Я ушла из фойе в полном изумлении. Я правда не знала, что так можно. И так просто – поддержать человека на расстоянии. Искренне. И придавать экзаменам такое значение.

Два разговора подряд, а какой контраст между ними.

К горлу подступил комок. Пока ехала в лифте на свой девятый этаж, кусала губы, чтобы не расплакаться. Вошла в комнату и, утирая слезы, села на кровать переварить сказанное: «А что, так можно? И люди реально так делают?»

Прошло двадцать лет, а я помню свой первый урок человечности так хорошо, как будто это было вчера.

А родители… Ну что родители? Мама приехала в Москву накануне госэкзамена по языкознанию. Им обоим было все равно, что у меня госы. Им так было удобно. Я должна была разорваться на три части: и встретить, и проводить, и к экзамену подготовиться. И не дай бог обидеть маму каким-то не тем выражением лица!

Разорвалась, собралась обратно. Делов-то!

Лето 1999 года. Мне почти 22. Позади бакалавриат и четыре года психотерапии. Неожиданно красный диплом, в который вписан даже дополнительный язык – урду. Помимо хинди, английского и бенгальского.

Четвертый курс прошел без работы: после кризиса 1998-го ее просто не стало. Зато появилась легкость и время на занятия по урду, который был настоящим бальзамом для моей души!

Получила диплом, поступила в магистратуру. На каникулы уехала домой, где осуществила давнюю мечту – занялась конным спортом. Дома было все так же «душно», но я стала другой. Атмосфера в семье уже не действовала на меня так губительно.

В тот период, после развала СССР, православная церковь для многих стала опорой. Моя мама тоже влилась в сообщество верующих. И очень хотела «влить» туда и меня.

Историю религий я любила изучать, а вот стать верующей не получалось. Слишком серьезное и сложное это дело. Я была не готова. О чем маме и сказала. Считала, что для этого нужно как-то измениться, дорасти, почувствовать потребность. Ходить в церковь просто так, ничего не чувствуя, неправильно.

Была суббота. Солнечный свет заливал квартиру. Я после душа, с мокрыми волосами, зашла на кухню, чтобы заварить чай. Мама была уже там и собиралась в церковь, вместе со мной.

– Мам, ну не пойду я. Иди одна, ладно?

В чайнике оказался вчерашний чай. Я взяла его и направилась в туалет, чтобы вылить в унитаз старую заварку. Наклонилась и получила пинок в зад. Еле устояла на ногах. Обернулась.

Мама визжит, хватает меня за волосы и мотает туда-сюда. Я словно в тумане, наблюдаю за ситуацией и со стороны, и изнутри. Одновременно пребываю в шоке и пытаюсь понять, что вообще происходит.

Визги и драка прекратились. Мне нужно время, чтобы осознать случившееся. В мыслях и чувствах пустота. Мама уже лежит на диване, молчит, изображает сердечный приступ. На мой вопрос, как она себя чувствует, она не отвечает и делает безжизненное лицо.

Я вызываю скорую. Врач ничего не находит. Рекомендует отлежаться. Я не слышу, о чем они говорят. Мама почти шепчет.

Так она пролежит целый день. А назавтра мы с ней поедем фотографировать соревнования по конному спорту на Курский ипподром. И мою тренировку.

Мой тренер участвует в соревнованиях и просила маму приехать (мама – фотограф). Вечером в субботу спрашиваю, поедет ли она. Мама молчит. Ведь я для нее снова исчезла, растворилась в пространстве, как в детстве. Я нервничаю, не хочу подвести тренера. Но ожидаю всякого, на что я никак не могу повлиять.

Наутро мама продолжает молчать, но собирается. Мы едем молча. И только на трибунах ипподрома она начинает со мной говорить. Короткими фразами, сквозь зубы.

Она страшно обижена на меня. Она – святая женщина, идеальная мать. А дочь оказалась неблагодарной сучкой. Как ее только земля носит?

Внутри у меня – выжженная пустыня. Которую надо будет пройти пешком, шаг за шагом, полить и сделать так, чтобы там снова что-то росло. Руки трясутся. Где-то застряли слезы. Поговорить мне не с кем. Да и как объяснить, что произошло? Только много дней спустя я узнаю, как это можно назвать. Это была реакция нарциссичной мамы на мою сепарацию от нее. Самостоятельная дочь в ее картине мире отсутствовала.

Лето 2000 года. Я отравилась плохо промытыми абрикосами. Температура, рвота, слабость. Через день вместо меня на кровати лежит живой труп.

Ко мне никто не подходит. Я лечусь сама, когда могу встать. Когда не могу, просто лежу. Через три дня мама решила вызвать врача. Она раздражена тем, что я так долго болею. Сама же в этот день уехала фотографировать похороны.

Я еле поднялась, чтобы открыть дверь врачу. Врач осмотрела меня и решила везти в стационар. Я не помню, как оделась, как дошла до машины. Но помню, как мы с невесткой, которую я успела вызвать к себе, ходили в стационаре по врачам и те ничего у меня не находили. Как потом мы вызвали такси и поехали домой и как она дала мне антибиотик, от которого мне стало легче уже через несколько часов. Я захотела есть, но пришлось лежать, пока я не набралась сил, чтобы встать и пойти на кухню, где кусок черного хлеба с солью показался мне самой вкусной едой на свете.

Мама тем временем рассказывала отцу о том, как прошли похороны. Мое состояние ее не интересовало. Ведь еще в моем детстве она решила, что я взрослая и со всем могу справиться сама.

Мне 22, и я давно от нее ничего не жду. Но удивляюсь, как такое возможно. Мама добра и отзывчива по отношению к другим людям, но только не ко мне. Я единственный человек на свете, которого она игнорирует.

Мне всегда было интересно, понимает ли она то, что делает. Я получила ответ на свой вопрос, когда привезла маму к нам в последний раз, за четыре месяца до смерти. Она была очень слаба. Транспортировали ее в лежачем положении.

Я вышла во двор хмурым октябрьским утром 2010 года. Помогла ей выйти из машины и дойти до лифта. Уже дома мама с испугом посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Ох, дочь, взвалила ты ношу на себя!

Ее взгляд дал мне понять, что она боится мести с моей стороны. Значит, понимала, что делала. Наше общее время подходит к концу, но мы, мать и дочь, так и не узнали друг друга по-настоящему.

Мама всю мою жизнь смотрела на меня через кривое зеркало своей нарциссической диссоциации. Ее нарциссический панцирь стал барьером, который никто из нас не смог преодолеть.

И даже смерть не в состоянии это изменить.

Контракт подписан. Я уезжаю. На целый год. В Бангладеш. В далекую и незнакомую страну. Мне страшно. Это не Индия, которую я знаю. Воображение рисует мне Бангладеш в виде черной дыры, в которой я могу исчезнуть.

Жду даты вылета дома, у родителей. Нервничаю больше и больше, но по привычке держу все в себе. Здесь никому не интересны мои страхи и переживания. Я это знаю, я давно приняла правила игры.

Ну вот, вызывают. Тут мама решила съездить к бабушке в Сибирь. До Москвы со мной, оттуда в Барнаул. Отец и брат остались дома. Мы переночевали у меня в общежитии, потом я проводила маму на вокзал и попрощалась. Ведь я уезжаю в черную дыру. Бог знает, доведется ли еще встретиться.

Собрала вещи, которых набралось аж девяносто килограммов, получила билет, вызвала такси и свою подругу Таню – единственного человека, готового проводить меня. Лифт в общаге в момент моего выезда отключили, и мы с Таней спускали вещи по лестнице. Рвота настигла меня уже в такси. Я грешила на еду, но то были нервы. Напряжение в прямом смысле слова рвалось наружу. Другого способа от него избавиться мой организм не нашел.

Рейс задержан, сижу в аэропорту. Моя багажная тележка нагружена чемоданом и коробками со словарями. Страх отступил, или я просто перестала его чувствовать. Наконец самолет. И тут началось. Меня тошнило каждые несколько минут. Я не могла даже пить. От глотка воды снова открывалась рвота.

В Дели меня чуть не сняли с рейса. Хотели отправить в больницу. Потом была Дакка. И я, сидящая на полу у ленты выдачи багажа. Потому что сил стоять нет. Хвала небесам, меня встретил представитель «Аэрофлота», мой сосед в посольском городке. С трудом удерживая равновесие, схватившись за багажную тележку, я шагнула из прохлады аэропорта во влажный жаркий воздух бенгальской улицы.

Это был шаг в совсем другую жизнь.

Первым делом скидываю с себя пиджак. Влажный воздух настолько плотен, что через него приходится буквально проталкиваться. Мне жарко даже в тонком платье.

Ну, здравствуй, Бангладеш! Я здесь. Мне 23, и я приехала работать переводчиком бенгальского. Одна российская компания строит здесь ТЭС. По правде говоря, я переводчик хинди и английского, бенгальский знаю не очень хорошо. Но кроме меня кандидатов не было.

Как оказалось, я почти ничего не понимаю на бенгальском на слух и чувствую себя полной дурой. Слава богу, стройка только началась, и пока ничего не надо переводить. У меня есть время подтянуть разговорную речь.

Работаем мы шесть дней в неделю, без обеда, и три часа в день тратим на дорогу. Единственный выходной – пятница. В пятницу с утра ко мне приходит Рита, очаровательная девушка-студентка, и мы говорим, говорим, говорим. На грамматику накладывается понимание речи на слух, с Ритой я впервые заговорю на бенгальском.

Бенгальский язык – какое-то недоразумение в моей тщательно спланированной жизни. Я его не хотела, не ждала, не мечтала о нем. Я поступила в ИСАА на хинди и урду, когда вдруг внезапно оказалось, что вместо урду мы будем учить бенгальский. Он злил меня, он был чужой и всегда нелюбимый. Навязанный мне исковерканный хинди. Я мечтала закончить университет и забыть о нем навсегда. Но внезапно в послекризисный 2000 год мне предложили работу именно с бенгальским. Да еще в Бангладеш, на целый год. И вот я здесь, одна, без семьи, почти без связи, в Дакке.

Через два месяца я заговорила, начала переводить, понимать, шутить, болтать с продавцами на рынке, а перед отъездом домой блеснула переводом переговоров первых руководителей. Юху!

Но роль внезапно возникшего в моей жизни персонажа по имени бенгальский язык заключалась в другом – именно в Дакке, на той самой стройке я познакомилась с мужем, и мы вместе уже больше 20 лет.

И хотя бенгальский язык я не люблю до сих пор, я буквально холодею при мысли о том, что, не будь его, я бы не встретила самого важного в своей жизни человека.

У меня не было отца.

Ну, как не было? В моей жизни он присутствовал, но где-то на периферии. И даже если был рядом, всегда – не со мной. Читал газеты, книги, смотрел телевизор, но никогда – на меня. Он меня игнорировал, а я проваливалась в черную дыру небытия.

Уже проходя терапию, лет в 19–20, я не могла понять, для чего нужен мужчина в семье. Чтоб просто был? Заполнить отцовскую фигуру функциями было для меня непосильной задачей. Все, чего мой отец только мог не сделать, он не сделал. И оказался лишним в моей модели семьи.

В октябре 2001 года я вышла замуж. Мой муж был не индийцем, как я когда-то мечтала, а вполне себе русским, вернее, украинцем, но это уже было не важно. Но что было важно – я смогла разглядеть и полюбить человека, не похожего ни на мою мать, ни на моего отца.

И это, я уверена, благодаря терапии, которая пришла в мою жизнь так рано, в мои 18 лет, в лице одного из первых и лучших российских психоаналитиков – Елены Гурвич. Сделать так, чтобы пациента перестало привлекать знакомое, а начало привлекать правильное, не каждому по силам.

Отношение моего мужа к жизни и к людям показало мне спокойную и правильную реальность. Без созависимостей и унижения. Где есть уважение, личные границы и покой. Где тебе хотят дать, а не забрать.

Я впитала от мужа так много нормального человеческого, что всего и не вспомню, но то, что адекватный любящий партнер может сделать для травматика, бесценно.

Теперь я прекрасно знаю, зачем нужен и отец, и муж. И что он дает семье как социальной структуре и детям. Как важна его поддержка. Как научиться принимать его заботу и помощь, как вместе расти и на каких основах строить семью.

Когда я улетала из Бангладеш в Россию, я приехала в аэропорт сильно заранее. Прошла контроль и долго ждала свой рейс.

Смотрела по сторонам, вспоминала, как прошел это год, и вдруг поняла, что точно не смогу жить в другой стране. Даже в той, язык которой знаю и которую сильно люблю. Потому что только в России я чувствую себя дома. Где все родное, нравится оно мне или нет. Где я говорю на русском и смеюсь над одними и теми же шутками с любым из нас. Где у нас общее детство, мультфильмы, стихотворения и песни. Где на пути в Питер, в Бологом, все купе хором спрашивает: «Это что за остановка? Бологое иль Поповка?» Где мы умеем выживать, а жить – только учимся. Где главные чувства – вина и чувство долга, и есть понятие «совесть». И где люди считают, что мы, русские, хуже остальных. И жизнь наша несправедлива. А где-то она обязательно есть, эта райская жизнь. Но это не точно. Но это мы, какие есть. Со своим уникальным прошлым и своим настоящим.

На этом началась и закончилась история моей эмиграции. Меня можно вывезти из России, а вывести Россию из меня – невозможно.

– Я думала, ты выйдешь за диплома-а-ата, – обиженно протянула мама, когда поняла, что ее мечта возвеличиться за счет брака дочери разбилась вдребезги.

Почти год после моей свадьбы она не могла смириться с тем, что я поступила по-своему. Не так, как ей хотелось. Моя мама мечтала, чтобы я вышла замуж, но, как оказалось, только на словах. А когда я и вправду вышла, она готова была испепелить меня своей яростью. Наговорила мне гадостей прямо перед ЗАГСом. Регулярно закатывала истерики по телефону, обвиняла в том, что муж мне теперь нужнее, чем она. Сочиняла небылицы о моем муже вместе с родственниками. Сама начинала им верить, а мне говорила, что зря я за него вышла. С намеком, что, мол, уже можно и развестись. Еще бы – дочь перешла на «темную сторону», «бросила мать». И черт-те чем с этим мужем там занимается!

Мама всего этого выдержать не может: ей стыдно и невыносимо обидно, что дочь «предпочла» ей другого человека. Мое счастье, мои желания, мой выбор не значат для нее абсолютно ничего. Она воспринимает меня исключительно как нужную ей функцию. А функция замуж не выходит. Удар по ее хрупкой нарциссической самооценке был велик. Весь свой стыд, гнев и разочарование она выплескивала на меня.

Мне было больно. Но компромиссов здесь быть не могло. Я нашла своего человека. Точка. Наверное, впервые в жизни я смогла опереться на себя и выдержать мамино негодование без серьезных душевных мук. Потому что чувствовала родство с мужем.

Жду родов как освобождения. Выгляжу неважно: сильно поправилась, нос распухший, прыщи по всему лицу. Внезапно мама решает навестить нас. Сказать «не приезжай» нельзя, будет смертельная обида. Я рву и мечу, но решаю ситуацию за свой счет. Выбираю потерпеть те два-три дня, что она пробудет у нас.

38 недель. Утро. Ночью, перед приездом мамы, как обычно, не сомкнула глаз. Злость на нее, наглухо запертая внутри меня, скручивает мое тело в тугую пружину и лишает сна.

Вот и мама. Бросает на меня оценивающий взгляд, в котором ясно читается ее неудовлетворенность моим видом: толстая, с отеками, беременная на сносях. Фу! Сейчас я думаю, что она приехала специально, чтобы посмотреть на меня и сравнить, кто из нас лучше выглядел во время беременности.

Ну, а дальше… Ни одного вопроса о моем состоянии, самочувствии, планах, ожиданиях. Я ж не родила еще, чего там спрашивать-то? Но зато начала жаловаться на то, как не ладится жизнь с отцом и что она не знает, что делать, и пусть я скажу ей, как поступить.

Два дня я слушала, советовала что-то. На третий день то ли не так посмотрела на нее, то ли не так ответила. Все! Мама замолчала. Больше со мной не разговаривает. Обиделась.

День прошел в молчании, дальше деталей не помню.

Мама рыдает, я ее успокаиваю. У нее трагедия: то ли разводиться с отцом, то ли нет. Я должна помочь ей решить этот вопрос. Прямо сейчас! Вопрос жизни и смерти!

Выплакалась, успокоилась. Слава богу. Уехала домой.

И только спустя несколько лет я поняла, что причиной маминой истерики было то, что я сама вот-вот стану матерью, а ее брошу. Она ловко прикрыла свое «шоу» проблемами с отцом, с которым так никогда и не развелась.

Родила я ровно в 39 недель. Едва оправившись от маминого визита. В очередной раз почувствовала себя бесплатным круглосуточным приложением к ее жизни. Канализационным сливом для эмоций. И этот мой статус нельзя изменить ничем: ни беременностью, ни близкими родами, ни наличием ребенка.

До родов оставалась неделя. Только что уехала мама. Делаем финальные покупки в «Ашане», а после планируем спокойно ждать. Ведь вся предродовая суета, слава богу, осталась позади.

В «Ашане» мы пробыли до вечера. По дороге домой у меня начались легкие схватки. «Предвестники», – подумала я. Дома решила посчитать интервалы: 30 секунд, 2 минуты, 45 секунд, 2,5 минуты… «Ерунда какая-то. Точно предвестники. Настоящие схватки идут через равные промежутки времени», – вспомнила я, но все-таки позвонила врачу. Врач сказал мне успокоиться и ложиться спать. Мы и легли.

Муж заснул быстро, мне не спалось. Захотела есть. Купленная в «Ашане» огромная упаковка йогурта оказалась кстати. На сытый желудок сон все-таки пришел. Проснулась в два ночи. Срочно надо в туалет.

Через час обнаружила себя в туалете, спящей на унитазе. Поднимаюсь, добираюсь до кровати. Просыпаюсь от неудобной позы. Хочу встать на четвереньки и так спать. Встала, стою и вроде даже сплю. Проснулся муж, удивился тому, что увидел. Спросил, все ли в порядке.

– Почти да, – доложила я, – вот, отравилась йогуртом, не могу заснуть.

Дальше все как в тумане, сплю на четвереньках, просыпаюсь, снова засыпаю. Около пяти утра муж уговорил меня поехать в роддом. Сидеть я уже не могла, пришлось лечь на заднее сиденье. Я засыпала, просыпалась от боли и снова проваливалась в сон. Приехали, как оказалось, на полном раскрытии, и сразу в родзал. Спать мне мешают, задают вопросы для анкеты. Дата начала первых месячных и возраст начала половой жизни интересует всех, кто стоит рядом. Это чтобы будущая мама в астрал не улетала, наверное. А то потом еще рожай за нее.

Слово за слово, и вот мой сын уже лежит у меня на груди. Как, блин, так?! Я готовилась к родам, училась дышать, считать интервалы… Представляла томительные часы ожидания, в которые я буду слушать специально подготовленную для схваток музыку, а Саша будет делать мне массаж. А не вот это вот: «Ашан», сон, йогурт, унитаз, сон, поездка в авто, анкета, нате вам ребенка.

Я толком и понять не успела, что происходит. Обман какой-то, честное слово. Я хотела бы прожить этот день еще раз. По своему сценарию.

Первая домработница появилась у меня после рождения сына. Я хотела больше времени проводить с малышом, а мелкие повседневные дела – делегировать. Мы договорились с потенциальной кандидаткой о встрече, но она не состоялась. Вместо этого мы с мужем ночью уехали в роддом, а утром у нас родился сын. На неделю раньше ожидаемого срока.

Зоя появилась в нашем доме через неделю после моей выписки и показала себя великолепной уборщицей. Она даже плинтусы старой зубной щеткой отчистила! Оказалось, мы не только ровесницы, но и учились в одном вузе. Обе закончили МГУ с красными дипломами, обе учились в аспирантуре. Только Зоя успела защититься, а я – нет. То есть полы в моем доме теперь мыла кандидат социологических наук, работавшая в институте по основной специальности.

На мои немые вопросы «Как же так?» и «Почему?» Зоя ответила, что любит ручной труд, а в институте устает от сидячей работы. Муж Зои был иностранцем, рабочим из Черногории, который приехал в Россию на заработки из своей горной деревни.

Приходила она к нам два раза в неделю, мы болтали о том о сем, так я узнала семейную историю Зои. Мама – профессор, преподает математику в вузе, отчим тоже. Отца своего Зоя не знает. После развода родителей, ей было три, он уехал и больше не возвращался. Алиментов не платил.

Зоя училась на отлично, чтобы мама могла ей гордиться. С ранних лет вела дом и хозяйство. После вуза за год закончила аспирантуру и защитилась. А потом внутри что-то сломалось. Она встретила парня, за которого вышла замуж против воли матери и отчима, и пошла убирать квартиры. Но что-то ее тяготило. Возможно, так прорывалось наружу глубоко спрятанное отчаяние.

Мне казалось, что жизнь в лице Зои решила мне напомнить, какой я могла бы быть, если бы в моей жизни не было четырех лет психотерапии. Я бы не ценила себя, вышла бы замуж за человека низкого социального статуса и к тридцати годам погрязла бы в вялотекущем мучительном отчаянии.

Вскоре Зоя забеременела, но продолжала работать. Я просила ее бросить уборку, но Зое очень нравилось бывать у нас, и я перестала настаивать. За два месяца до родов она уехала в Черногорию вместе с мужем.

Мы не виделись три года. А потом Зоя с сыном приехала в Москву и зашла к нам в гости. Она не улыбнулась при встрече, не «замечала» моего ребенка, была сильно напряжена и мимоходом бросила фразу про везение. После мы виделись очень редко. Зоя много работала, чтобы оплачивать съемное жилье, содержать семью, а в придачу – брата мужа, нахлебника, который жил с ними и работать не собирался.

Потом работы не стало и пришлось переехать к родителям. Мать «заставила» Зою написать отказ от их с отчимом квартиры в центре Москвы и купила для Зои однушку в дальнем Подмосковье. После переезда Зоя забеременела вторым ребенком. Муж то работал без выходных и очень далеко от дома, то сидел без работы и занимался детьми. Семья перебивалась случайными заработками.

Иногда она приезжала с детьми к нам в гости, но меня стало тяготить это общение. Зоя бесконечно жаловалась на жизнь и подчеркивала, что мне повезло, а ей нет.

В дальнем Подмосковье очень плохие школы. Младшему не дают места в садике. Денег вечно не хватает. Муж добирается на работу по четыре часа в один конец, и у него всего один выходной в неделю. Зоя все время одна с детьми…

У меня больше не было ресурсов выслушивать жалобы, и я прекратила общение в период обострения депрессии, когда окончательно избавилась от всех токсичных людей в своем окружении.

Я искренне считаю, что наша жизнь – это результат принятых нами решений. Если база для принятия решений искажена, то и решения мы принимаем такие, которые не приносят нам благополучия. Если мы осознаем, что базу нужно подправлять, у нас есть шанс на изменения. Если не осознаем – шанса нет. Вот и все.

В наших силах повышать осознанность и менять свою жизнь. Но для этого надо работать. Искать. Ошибаться, падать, подниматься и снова искать.

«Я плохая мать. Я все делаю не так».

Я толкаю коляску с трехмесячным сыном и одновременно сражаюсь с навязчивыми мыслями о том, как сильно я виновата перед ним.

Сражение проигрываю. Да и аргументов в свою защиту у меня нет. Мой вердикт – «полностью виновна».

Ком подкатывает к горлу, слезы наворачиваются на глаза. Я снова и снова прокручиваю в голове день родов: вот сын, вот натянутая пуповина. Его кладут на мой живот, а я вдруг вздрагиваю всем телом. Испугалась, не ожидала. Про грудь даже не вспомнила.

Малыша унесли взвешивать и пеленать. Вернули мне в послеродовой палате. Там и приложили к груди.

– Как я могла не быть с ним все это время?! Забыть про грудь?!

Мы уже дома. Сын проснулся и смотрит на меня своими огромными глубоко-синими глазами. В одно мгновение я оказываюсь в плену этих фантастических глаз. Чувство вины в плен не берут. Но оно ждет меня на берегу волшебного омута. Мы с ним встретимся, как только хозяин сказочных глаз уснет.

Так мы и жили втроем: сын, чувство вины и я, плохая мать. Целых тринадцать лет я не подозревала, что это перенос. И даже не считала нужным обсуждать свою «плохость» с психотерапевтом. Ведь какой смысл обсуждать то, что невозможно изменить?

За неделю до родов мама закатила истерику. Она же «удочерилась» ко мне давным-давно. Заняла место ребенка. Какие тут еще собственные дети?!

Я в очередной раз не оправдала ее ожиданий. Еще раз подтвердила репутацию плохой дочери. Еще раз почувствовала себя хоть чуть-чуть, но виноватой за все ее несбывшиеся надежды, разбитые мечты, сломанную жизнь, за то, что не смогла стать для нее той «матерью», о которой она мечтала.

А после родов чувство вины перед ней пролезло в мое сознание оборотнем – чувством вины перед сыном. И отравляло мою жизнь и мое материнство до тех пор, пока я не распознала его и не прогнала.

Четверг, день. Я не верила до последнего. Он всегда так поступал – обещал, но никогда не выполнял.

Вот сейчас мы поедем, а он возьмет и придет в себя. И все удивятся: и врачи, и мы.

Мама здесь, в Москве, в больнице, и сегодня едет домой. Я дождусь вестей от нее. И тогда решу, ехать или нет. Разве может так быть, чтобы вчера человек еще разговаривал со мной по телефону, а сегодня оказался в реанимации?

Говорю с врачом, но не верю ей:

– Ему осталось 2–3 дня. Печени больше нет. Вместо нее соединительная ткань. Его спасет только пересадка.

Мне 30 лет. Все, что у меня получается, – это метаться по квартире и отрицать происходящее.

Пятница, утро. Муж предлагает выезжать. Я отказываюсь. Ведь сегодня ему придется отпрашиваться с работы. Поедем завтра, в субботу. Мама с поезда сразу в больницу. Навещает отца в реанимации. Он дернулся в ответ на свое имя. Узнал ее.

Мама звонит мне. Я понимаю, что надо ехать. Муж только приехал на работу и уже едет обратно. Я пытаюсь собрать вещи, но все валится из рук. Разговариваю с сыном, а в голове у меня ад. Мысли прыгают. Я не могу понять, о чем я думаю.

Муж уже дома. Снова звонит мама и произносит странную фразу: «Папа умер». Я слышу словно со стороны, как громко кричу в трубку:

– Нет, я не верю, не верю! Этого не может быть!

А мама в замешательстве:

– Дочь, ты же такая сильная…

Пол на кухне словно уходит у меня из-под ног. Я катаюсь по нему и вою.

Ко мне пытается войти муж с сыном на руках, но я гоню его прочь. Боюсь напугать сына и боюсь силы своего горя. Никогда прежде я не испытывала такой лавины чувств. Не знаю, выдержит ли муж. Вернее, знаю, что выдержит, но все равно боюсь.

Проходит полчаса-час. Я успокаиваюсь и сижу на полу, прислонившись к табуретке. Время словно остановилось. Внутри все пусто. Надо собираться.

Не помню, как собрались, как выехали. Помню, что стояли в пробках и меня сильно тошнило. Я почему-то думала, что от запаха бензина вокруг. И только потом поняла, что от горя.

У меня больше нет отца. Отца, который почти не присутствовал в моей жизни, но так много значил.

У меня была мечта – открыть собственный бизнес. Я ее осуществила: создала с нуля интернет-магазин слингов (переносок для детей). В то время я носила в слингах сына и фанатела от них. Хотела быть полезной другим родителям, делиться с ними своими знаниями и радостью от этого.

Сколько всего пришлось освоить и выучить, мама дорогая, даже сейчас не верится.

1. Бухгалтерский учет ИП, заполнение деклараций, сдачу отчетности в ПФ и налоговую.

2. Проводить платежки через интернет-банк, расшифровать для себя БИК, ИНН, КПП и НДС, ОКТМО, расчетный и корреспондентский счета.

3. Стать субъектом внешнеэкономической деятельности, заключить договора с иностранными поставщиками, самостоятельно импортировать и растаможивать товары, чтобы в России можно было купить слинги самого высокого класса.

4. Разобраться в smm так, чтобы мой сайт был по многим запросам на первой странице «Яндекса».

5. Научиться общаться с программистами и дизайнерами.

6. Написать и отредактировать огромное количество текстов для сайта. И залить их туда самостоятельно.

7. Провести фотосессию с 20 парами мам и детей, чтобы наполнить сайт качественными фотографиями. И выбрать для этого лучшего фотографа.

8. Разработать логотип и зарегистрировать его как товарный знак.

9. Нанять курьеров и контролировать их работу.

10. Общаться с покупателями по телефону и консультировать в любое время дня и ночи.

И все это – сама.

Хотела, чтобы отец увидел, что я могу построить бизнес. Он бы точно обрадовался. Но он не дожил до открытия 2,5 месяца. Магазин мой проработал 10 лет – с 2008-го по 2018 год.

Сколько прекрасных родительских пар я повидала за это время! Особенно потрясали мужчины, которые были настоящими партнерами для своих жен и ответственными отцами. Никогда не видела их в таких количествах! А они есть. С тех пор я знаю, что люди, которые хотят носить детей с собой, очень похожи друг на друга. Они открыты новому, очень сознательны. Решают проблемы, а не бегут от них. Мы с ними находились на одной волне, и мое дело приносило мне много радости. Шло время. Сын подрос, а я начала выгорать от работы без выходных.

Болезнь и уход мамы обессилили меня. Следом подоспел кризис 2014 года.

Мама лечилась от рака легких, приезжала в Москву каждые три недели и останавливалась у нас. Магазин решил для меня проблему декрета под названием «ничего не делаешь». Теперь я не только сидела дома с ребенком, но и занималась делом, которое приносило мне огромное удовольствие! Консультировала молодых мам, завозила самые лучшие слинги планеты и была счастлива.

В феврале 2010 года мы переехали в свою квартиру, и я впервые за долгое время «словила» депрессию. Сказались напряженные годы с малышом и работа без выходных и отпусков. Переезд меня добил.

Муж потерял работу, но вплотную занимался ремонтом нашей квартиры. Ребенок был на мне, а я каждый день паковала коробки для переезда и вела дела в магазине. И так два месяца подряд.

После переезда муж нашел работу, коробки мы разобрали, и можно было выдохнуть. Из того периода в памяти остались две картины: утром я сижу за столом, подперев руками голову, и с огромным ужасом думаю о том, что надо готовить завтрак и кормить сына, а у меня нет на это сил. И вторая – радостный ребенок прыгает везде: на коробках, на подоконниках, и я боюсь, что он упадет. Но в свои 3,5 года сын ловко подставляет табуретку куда надо, влезает и спускается без проблем.

Депрессия продлилась два-три месяца, к лету почти прошла. Летом 2010-го случился ад. Москву заволокло дымом из-за торфяных пожаров. Хорошо, что у мамы был перерыв в лечении. Она не приезжала к нам, провела лето спокойно. Приехала только в сентябре на обследование, которое показало метастазы в жизненно важных органах, в том числе и в мозге. Продолжать лечение мама не захотела. Хотела пожить обычной жизнью без больниц. Сколько Бог даст. И я с ней согласилась. Так началась наша последняя осень вместе.

Мама пробыла у нас ровно месяц, с 22 августа по 22 сентября. И очень хотела домой.

Я уговаривала остаться, но тщетно. Здоровье ее стремительно ухудшалось. И я перестала настаивать. Она должна побыть дома. А там посмотрим.

Сцена ее отъезда врезалась в память. Мама и Александр, мой муж, медленно удаляются от подъезда. А я смотрю им вслед из окна и не знаю, увижу ли я ее снова.

«Яна, считаю нужным тебе сообщить, что твоя мама ночью упала с кровати и пролежала на полу до утра», – с этого письма маминой соседки началось для меня 22 октября 2010 года. Осуждение сквозило сквозь строки. Ведь я «бросила» больную мать одну.

Мама уехала к себе. Повидалась с подругами, отпраздновала последний день рождения в кругу близких ей людей. Побыла «больной», которой все вокруг помогали: кто-то приносил завтрак, кто-то убирал квартиру, кто-то помогал помыть голову.

А потом, после всех этих добрых дел, они звонили мне и стыдили, что я не еду ухаживать за собственной матерью. Мой ответ, что я хочу забрать ее к себе, никто не слышал. Весь месяц я звонила маме и уговаривала вернуться к нам. Но она не хотела. Говорила, что ей все помогают и дома так хорошо!

Муж в тот период был безработным и ходил по собеседованиям. Кормил нас мой интернет-магазин. Сыну было почти четыре. Ему только что дали возможность ходить в садик – три часа три раза в неделю. Малыш был в восторге. А для меня это означало девять свободных часов в неделю, которые можно использовать без расшаривания глаз в разные стороны. И это дорогого стоило!

Моему бездетному брату никто из них не звонил. Зачем мужика дергать, в самом деле? И тут это письмо. Все, больше так нельзя! С трудом я уговорила брата съездить за мамой и привезти ее ко мне. Купила ему билет. А через три дня он перевез ее в лежачем положении в микроавтобусе, сдал мне у подъезда и уехал. Она не хотела переезжать к нам, но и жить одна уже не могла. Начались провалы в памяти, ухудшилась координация, усилилась слабость.

Мамины соседи и друзья звонить перестали. Но с тех пор я знаю, что, когда люди испытывают дискомфорт, им глубоко наплевать на тебя и твои проблемы. Они хотят избавиться от причины собственного неудобства и для этого пустят в ход абсолютно всё: будут отрицать очевидное и притворяться непонимающими, прибегнут к шантажу и угрозам, станут стыдить и взывать к совести. Выберут из возможных кандидатов самого, на их взгляд, слабого и будут давить до последнего.

И только умение выдерживать порицание и удерживать личные границы не позволит вам потерять себя под осуждающими взглядами толпы.

Впереди нас ждали четыре месяца совместного ада. Меня раздирали на части сострадание, желание облегчить ее мучения, гнев из-за всего происходящего и чувство ирреальности всех событий, которые к этому привели. Маме было плохо физически, она постоянно обижалась на меня и считала, что ее все бросили.

Сын очень тяжело привыкал к тому, что у меня появился еще один объект заботы. Поэтому первый месяц болел без остановки, а следом за ним начал болеть и муж.

И я оказалась самой стойкой в этом дурдоме. Всех лечила, кормила, мыла, переодевала, ублажала, да еще и работала. Потом, слава богу, к ситуации адаптировался муж, стало чуть легче. Мое сознание словно раздвоилось: одна его половина реально оценивала обстановку и понимала, что конец близок; другая упорно верила в то, что люди от болезни должны выздоравливать, а не умирать, и строила планы на весну.

Идут последние дни. Мама умирает. А я начинаю жить в двух измерениях: в одном я думаю про скорые похороны, во втором заказываю две огромные упаковки подгузников для взрослых, ведь мы же «не собираемся умирать». Одновременно консультирую клиентов интернет-магазина по телефону, принимаю и пакую заказы.

Суббота

Мы с мужем моем маму, лежащую на диване в гостиной. Она уже не мерзнет, хотя очень худая. Видно, что ей все равно.

Вечер воскресенья

У мамы резко падает давление. Начинается агония. Я даю новые лекарства. Жду изменений, которых нет. Ее глаза полуоткрыты и создают для меня иллюзию, что она в сознании.

Утро понедельника

Я не смогла заснуть. Не знаю, нужно ли позвать брата попрощаться. Вдруг он не захочет прийти? Эти мысли утомляют меня. Надо все время о чем-то думать и что-то решать.

Ночь на вторник

Она стонет. Я слышу эти стоны сквозь сон из другой комнаты. До этого я почти два месяца спала с ней рядом. Больше не могу. Если сейчас не отдохну, не выдержу всего того, что будет происходить в ближайшие дни.

Вторник

Состояние ухудшается. Распухает язык. Мама вся в огне. Градусник показывает тридцать девять. Организм использует все свои возможности для нормализации состояния. Цепляется за жизнь.

Ночь на среду

Мне кажется, маме лучше. Время от времени я присаживаюсь на край дивана и смотрю на нее. Глажу ее по руке. Скоро весна. Разве справедливо умирать, когда вот-вот наступит весна?

Мама тяжело дышит, а я надеюсь, что ей хотя бы не больно. Ей не было больно все эти месяцы. Она стонала только прошлой ночью. Я дала ей лекарство, сейчас станет лучше.

Отхожу попить воды. Вдруг слышу хрипы. Бросаюсь к ней. Она дышит слишком редко. Ей не хватает воздуха. Человек не может так редко дышать. И вот вздохов нет. Умерла. Отмучилась, моя хорошая.

Удивительно, что ничего не изменилось во мне. На часах 3:33. Какое странное время. Я беру бумажку и записываю, чтобы не забыть. Какое сегодня число? Было пятнадцатое. Значит, шестнадцатое.

16.02.2011 03:33

Я не плачу, у меня нет слез. Просто сижу рядом. Беру ее за руку:

– Ну вот, мам, началась у тебя новая жизнь. Без мучений.

Я хочу побыть с ней, хочу попрощаться. Хочу, чтобы никто мне не мешал.

До шести утра, когда встанет муж, еще два часа. Я просто посижу с ней рядом. В последний раз. «Странно, – думаю я, – когда умер отец, я рыдала полгода. Наверное, я приняла ее болезнь и поэтому относительно спокойно восприняла смерть». Если бы я знала тогда, что это была за реакция и что меня ждет впереди!

Год после ее смерти я приходила в себя. Вдруг в марте 2012-го мне стали сниться кошмары. Раз в неделю, потом чаще. Я просыпалась в холодном поту, в жутком страхе от того, что за мной гонится чудовище и почти настигает. Годами я подавляла гнев, раздражение, обиду в адрес мамы. Ведь за них она наказывала меня молчанием. Теперь непрожитые эмоции просились на выход и рождали огромное напряжение в моем теле. Их надо было аккуратно переплавить в слова и отпустить.

Этим мы и занялись с моим психотерапевтом, к которой я вернулась спустя 12 лет, в июне 2012 года.

Два года мы топтались на месте. С июня 2012-го по июнь 2014-го. Страх въелся в меня изнутри. Я чувствовала его каждой клеточкой и «навешивала» на свою реальную жизнь, чтобы хоть как-то объяснить его постоянное присутствие.

Я боялась всего. Боялась, что мы попадем в аварию, что кто-то из нас заболеет и умрет, боялась ездить в путешествия, высоты, скорости, узких пространств и всего, чего только можно бояться. Только до источника этого страха я добраться не могла. Выстроенные в детстве защиты от боли и уязвимости были нерушимы. Мы вдвоем не смогли их победить.

На сеансах я уводила разговор в сторону. Незаметно уходила от темы. Ругалась на то, что я давно все поняла, но не могу это почувствовать. И сколько уже можно. Начинала сомневаться в том, что мы идем туда, куда надо.

Мне смертельно надоело копаться в детских воспоминаниях. Я хотела просто жить свою жизнь без изнуряющего бесконечного самокопания. Ну не может же это чертово детство до сих пор так на меня влиять?! Я решила прекратить терапию. Будь что будет.

Первым сдал желудок. Внезапная острая боль оказалась рефлюксной болезнью. Из желудка в пищевод забрасывается кислота и обжигает его. Причины болезни, как правило, психоэмоциональные. Другими словами, в моем теле жило огромное напряжение. Которое «село» на желудок. Врач назначил препараты, подавляющие выработку соляной кислоты, диету и успокоительное. Стало легче.

Но появилась бессонница. Одна за другой шли простуды. Я болела по восемь раз за сезон и очень тяжело выздоравливала. Начались панические атаки, стала сильно кружиться голова. По пять дней в постели с рвотой и потерей координации до постановки диагноза «доброкачественное пароксизмальное позиционное головокружение» и довольно простого лечения.

Короче, организм слал сигналы SOS, я ходила по врачам, получала новые диагнозы, лечилась, но радикально в моем самочувствии ничего не менялось.

Пока в 2016-м меня не накрыла клиническая депрессия.

Весной 2016-го я решила искать наставника для определения своих целей и плана по их достижению. Бизнес мой загибался. Кризис 2014 года, скачок курса валют сделали мои детские переноски премиум-класса слишком дорогими для российского рынка. Продажи падали вместе с моим интересом к теме. Да и усталость накопилась. Шесть лет я работала почти без отдыха.

Анамнез показал, что все, что я люблю, – это стоять под душем и чувствовать, как струи воды стекают по телу. У меня давно не было никакой мечты. Проблема была даже не в том, чтобы ее осуществить, а в том, чтобы вообще чего-то захотеть.

Наставника я нашла. Мы определили, что все мои предыдущие достижения случались на пике воодушевления: поступление в институт, отъезд на работу в Бангладеш, открытие интернет-магазина слингов. А сейчас все. Воодушевления нет.

Иногда приходили заказы на переводы, а то и приглашения на собеседования. В основном с хинди и бенгали. Переводы я брала, а вот от офисной работы отказывалась. Боялась не выдержать девять часов в офисе и три часа дороги каждый день.

В тот период я много ходила по врачам. Эндокринолог, невролог, терапевт ничего не находили. Гастроэнтеролог лечил мою рефлюксную болезнь. Осенью к рефлюксу и изжоге добавилась аритмия и травма левого локтя. Дважды в год я сдавала анализы и со страхом ждала, что сейчас что-то найдут. Но нет, я была здорова. А то, что живу через силу и ничего не хочу… ну, это ж не болезнь, в самом деле. У меня просто мечты нет. Ее надо найти, и силы появятся, и жить будет легко.

Дальше стало только хуже. Я почти перестала спать и куда-либо выходить. Самое ужасное в таком состоянии – привычка. Состояние ухудшается постепенно, и начинает казаться, что в целом все нормально. Я ложилась отдохнуть после завтрака, после обеда. Часто так и лежала до вечера. Иногда сил не было уже с утра, и я целый день проводила в постели. Но ждала, что все наладится. Должно же. О целях больше не вспоминала. Было уже не до них. Задача упростилась – просто дожить до вечера.

С тех пор прошло шесть лет. Я работаю по найму в блогах, пишу тексты и продвигаю аккаунты. Решилась затронуть сложную тему в своем блоге. Имею мечту. И даже не одну. Что изменилось?

У меня появились эмоциональные и интеллектуальные ресурсы. Сначала от антидепрессантов, потом – от психотерапии. Надо было всего лишь слушать себя и признать, что я – все. А не пытаться запрячь, простите, дохлую лошадь. Удивительно, но и врачи ничего не замечали. Никто из них не произнес самого нужного в тот момент слова – депрессия.

В обществе, где вы живете, депрессия существует?

Весной 2016 года неожиданно поступил заказ на перевод: 20 документальных фильмов с русского на хинди. «Давно у меня такого не было!» – обрадовалась я. Десять лет я работаю в другой сфере, переводы в прошлом, а тут такое!

Я принялась за работу. Хинди быстро оживал в голове и превращался в красивые певучие фразы – какими они и должны быть у самого мелодичного языка на планете. Несколько недель я пребывала в эйфории от процесса, хоть и уставала невероятно. Ведь все остальные дела никто не отменял. Проект наконец был закончен, деньги выплачены.

Одним чудесным вечером я обнаружила себя сидящей на кухне с чашкой чая. Воображение рисовало радостную картину: я поднимаюсь на лифте на двенадцатый этаж, последний в нашем доме, выхожу на общий балкон, встаю на край и лечу-у-у!

«Зачем я живу? Кому это все надо? Я никчемная мать. Никчемная жена. Денег не зарабатываю. Целыми днями верчусь, получаю гроши. Никто не заметит, что меня больше нет. Я живу без цели, лишь загрязняю воздух».

Тут я не на шутку испугалась. Решила сидеть и не вставать. Так я точно не смогу сделать то, что представила себе только что. Поразилась, насколько мне все равно, что будет с мужем и сыном. Но луч здравого смысла все-таки пробился сквозь серую муть мыслей: «Ребенку всего десять, рано ему без матери-то».

Не помню, где в тот день был сын, возможно, ушел в гости. Я досидела на спасительном стуле до прихода мужа и рассказала ему, что со мной происходит. Фразой «А что, обязательно жить ради каких-то достижений? Просто так нельзя?!» он взорвал мой мозг. Такого сценария жизни не существовало в моей картине мира. Ведь нужно было обязательно чего-то достигать, чтобы оправдывать свое существование. Жить просто так я не пробовала. Хорошо, поживу и посмотрю, как пойдет. Хотя вопрос, смогу ли пережить депрессивный эпизод без таблеток, своему психотерапевту все-таки задала.

Успокоившись от ответа «Скорее всего, да», решила, что справлюсь.

Заставляла себя двигаться – «набирать эндорфины», сидеть на солнышке, отдыхать и не гнаться за достижениями. Наступило лето, мы уехали в автопутешествие по Европе. Казалось, жизнь налаживается.

Летом 2017-го я наконец смогла сформулировать запрос на терапию. Я поняла, что моя ведущая эмоция – страх. Я постоянно в напряжении. Страх сжирает меня изнутри, отнимает буквально все силы. Я хочу разобраться с его причиной.

И я начала новый цикл терапии. Осенью 2017 года. Из точки смирения, без гнева и ожиданий разобраться по-быстрому. Я просто хотела выбраться из болота, в которое меня засосало. И которое я уже почти считала своим домом. В прошлый раз мы не добрались до главного источника напряжения в моем теле, но два года предыдущего цикла качественно изменили мое отношение к самой себе.

Я больше не требовала от себя невозможного и отказалась от стремления к какой-то мифической «норме». Научилась лучше понимать себя во всех отношениях. Перестала сравнивать себя с другими и добиваться чего-то через насилие над собой. Избавилась от последних токсичных людей в моем окружении. И готова была разобраться с главной проблемой.

Мы проработали полгода, как в марте 2018-го я заболела ОРВИ, которое привело к воспалению зуба. Зуб пришлось удалить. А дальше – гайморит. Бактерии из десны попали в гайморову пазуху, и начался ад. Первые два вида прописанных антибиотиков мне не помогли. Десять дней лечения привели к тому, что я перестала нормально дышать и буквально умирала. Пульс в покое доходил до 80–90, при ходьбе – больше сотни. Только на пятые сутки приема третьего препарата я почувствовала, что прихожу в себя. Эмоциональное состояние тоже лежало при смерти.

И где-то в середине этого кошмара я сдалась и согласилась на антидепрессанты. И они вместе с антибиотиками начали возвращать меня к жизни.

Антидепрессанты я начала принимать в апреле 2018 года. Вводили мы их осторожно, дозировку повышали постепенно, чтобы организм привык, а я перестала бояться.

Недели через две мне надоело лежать. Я поднялась и пошла «шуршать» по хозяйству. Весь май разбирала шкафы. Обустраивала и улучшала квартиру. Продала старую и купила в спальню новую кровать, новый матрас, подушки и одеяла. Добавила вазочек и цветов в ванные комнаты. Переставила мебель в гостиной. Заменила стол на кухне.

Дела, возвышавшиеся грядой гималайских гор, при ближайшем рассмотрении оказались вдруг мелкими красивыми камушками с интересными узорами. Напряжение, которое буквально разрывало мое тело, ослабло. Первыми меня покинули симптомы рефлюкса, затем аритмия и головокружение, да и телесной слабости стало со мной скучно. Она обиделась и убралась восвояси.

Бунтарем оказался только ночной сон. Как только я ложилась спать, меня начинало выкручивать в разные стороны. Я сучила ногами, меняла позу по десять раз, но в итоге засыпала только после приема транквилизатора. Недосып был фоном моей жизни. Я плохо засыпала и легко просыпалась, а потом не могла заснуть. Последний раз я нормально спала лет двенадцать назад. Ответственно могу заявить, что человек, который спал всю ночь, никак не может сравниться с человеком, который страдает бессонницей. Это совсем разные люди!

Поводы для смеха стали возникать словно сами собой. Страхи отступили. Панические атаки сложили полномочия. Я просыпалась в хорошем настроении. Просто так. Безо всяких причин. «А что, так можно было?!» – вопрошал мой ошарашенный мозг.

И хотя до решения главной проблемы было еще далеко, жизнь определенно начала входить в нормальное русло.

Ночь. Я стою на берегу моря. Над морем плотный белый туман. Словно взбитые сливки на шоколадном бисквите. Неожиданно клубы тумана вываливаются на берег и окутывают меня зловещей бестелесной пеленой. Я холодею от ужаса и просыпаюсь.

Этот странный сон в июне 2018-го ознаменовал начало качественно другого этапа психотерапии. Море или океан во снах – это мама. Моей мамы не стало в феврале 2011 года. С тех пор моя психическая жизнь раздвоилась. Одна часть меня жила в реальном мире, другая – в мире иной реальности, где мама не умерла. Я говорила о ней в настоящем времени. Иногда хотела что-то ей рассказать и только потом вспоминала, что ее больше нет. Семь лет я не могла перейти к стадии принятия потери. Все негативные чувства по отношению к маме я подавляла в себе и вытесняла 30 лет. Они и стали той невидимой пуповиной, что связывала нас и после ее смерти.

Патологическая цепочка выглядела так: я не могу отпустить маму, потому что не могу начать горевать. А начать горевать я не могу потому, что для этого нужно вытащить, проанализировать и растопить весь тот ком подавленных эмоций, который захоронен в моем подсознании. Вытащить ком невозможно. Спрятанные в нем чувства настолько болезненны, что моя психика боится не выдержать и не впускает их в сознание. Пройти этап эмоциональной «разархивации» я могу только с обезболивающим – антидепрессантами.

Кошмар про море и туман приснился мне спустя два месяца лекарственной терапии. Появление сновидений было знаком – моя психика чуть окрепла. В них я снова была маленькой, бежала за мамой, трогала за руку, окликала ее. Мама оборачивалась, но я в ужасе шарахалась прочь: на месте ее лица я видела искаженное злобой лицо ведьмы.

Я рисовала то, что мне приснилось. Хотела увидеть ту ведьму не во сне. Рисунки не получались, но удалось найти похожие в Сети. Я смотрела в лицо своему главному страху и говорила себе, что я давно взрослая и не боюсь. Рассказывала о маме в образе ведьмы на терапии, чтобы похороненный в моем подсознании детский страх обрел формы и наконец покинул меня.

Полтора года интенсивной качественной терапии. Воспоминания, инсайты, осознания, переосмысления. Организм и психика на пределе. Я была слишком маленькой, когда «заморозила» чувства. Мое детское горе было непереносимым. И для выживания было важно не чувствовать боли.

«Разморозка» болезненна. Надо вспомнить, прочувствовать и заново прожить гнев, обиду, растерянность, стыд, чувство отверженности. Непривычно много чувств. Они кружат меня в своем хаотичном танце. А я не всегда успеваю переставлять ноги.

Примерно раз в месяц у меня что-то случается с телом: то адски болит голова, то отнимается левая рука, то немеет левая половина тела и я перестаю нормально дышать, то чувствую себя так, будто целый день разгружала вагоны, и падаю без сил. Мне помогает остеопат: находит и устраняет зажимы, и мое тело избавляется от напряжения, которое следует за каждой порцией воспоминаний.

Тело требует защиты. За год с небольшим я вдруг набираю целых 15 кг. На обычном рационе. Я просто должна быть более мощной и заземленной, чтобы выдержать терапию. Циклы снов сменяют друг друга.

Трупы лежат в машине. Я не помню, как я убивала. Мучаюсь глубоким чувством вины за содеянное и одновременно удивляюсь тому, что не понимаю, как я могла такое совершить.

Дорога. Я куда-то еду. Вижу родителей, но издалека и со спины. Понимаю, что они недосягаемы для меня, я на другом континенте. Нас разделяет океан.

Ведьмы больше нет. Ее образ померк. Я снова бегу во сне за мамой, она оборачивается, я шарахаюсь от нее – вместо лица у нее гладкий белый пластик.

В этот период мне захотелось описать то, что я вспомнила.

Спустя восемь лет после маминой смерти, 14 февраля 2019 года, я опубликовала в своем блоге первый рассказ. Как я девять месяцев ждала маму, а потом не узнала при встрече. Детально описала эпизод, столь много определивший в моем мироощущении, заново пережитый в процессе терапии. Я помнила его и раньше. Но только на сеансах у психотерапевта ко мне вернулись чувства, которые я испытывала тогда.

Это была важная веха – я перестала стесняться того, что со мной произошло. И перестала бояться осуждения.

Эпизоды из детства, заново прожитые в терапии, возвращались ко мне. Насыщались звуками, красками, чувствами. Я больше не боялась копаться в своем прошлом. Перестала избегать фотографий из детства и родительских лиц.

Записывала, что чувствовала в пять-шесть лет, и бесконечно удивлялась тому, насколько моя теперешняя оценка тех событий отличается даже от той, что была у меня всего два года назад. Ком из отторгнутых чувств, застрявший в груди, становился мягче, расплавлялся и вытекал через слезы.

В какой-то момент я ощутила, что наши с мамой пути расходятся. Я провела с ней целых десять лет после ее смерти. Защищалась ею от детских воспоминаний. А в них – не только плохое, но и хорошее: как мама разрешила мне взять собаку; как шила мне красивые платья; как научила меня вязать; как покупала кукол и большого плюшевого медведя на последние деньги; как сидела у моей постели сутками, когда я болела; как готовила еду, которую я люблю; как делала ремонт в общежитии, где мне предстояло жить во время учебы; как отдала мне все деньги на мою первую поездку в Индию.

Страха больше нет. Не от чего защищаться. Но и мамы больше нет. Пришла пора оплакивать потерю и горевать от души. Спокойно говорить о наших с ней отношениях, называть вещи своими именами и не стыдиться этого.

Увидеть мамины черты в себе и признать, что с годами я все больше похожа на нее. У меня ее фигура, глаза и голос. Еще раз признать и порадоваться, что способности к языкам, писательству, чувство стиля и потребность в том, чтобы меня окружало все красивое, – от мамы. И что я такая, какая есть, благодаря и ей тоже. Прекратить корить себя за то, что я так и не смогла ничего изменить в ее жизни и дать ей почувствовать себя счастливой и любимой. Бесконечно сожалеть о том, что мы лишены шанса прожить еще одну, иную, жизнь вместе: ей – в статусе бабушки, а мне – матери ее внука. Грустить, что все важные события в моей жизни и жизни сына проходят без нее. И что мой сын не знает, что такое бабушка.

Если бы я могла выбирать, я бы желала ей вечной жизни просто потому, что она – моя мама и я люблю ее. И бесконечно скучаю.

Мои блины давно уже лучше маминых: тоньше, вкуснее, да и тесто всегда ровное, без комочков. Но они навсегда связаны с ней.

Она меня научила их печь. Ну, как научила? Продиктовала по телефону, чего и сколько класть в тесто.

Дальше я сама. Мне было восемь. Блина получилось четыре: толстых, слегка подгоревших, но вкусных. Помню, как густой дым валил от чугунной сковородки, но уменьшить огонь на плите я не сообразила. Так и задыхалась, пока не испекла все.

Спросила и жду. Что бы мне хотелось услышать?

– Да, дочь, иду. Они такие вкусные у тебя. Ела бы и ела.

Улыбаюсь. Радуюсь. Несмотря на то, что сама себе ответила. За нее. Я уже могу побыть своей мамой. Сын мне в этом здорово помог. Ну и психотерапия тоже.

Мне всегда будет важно одобрение мамы и папы. Даже если я сама взрослая, а их давно нет со мной.

И насколько легче жить, если перестать отрицать этот простой факт.

Сын просил собаку много лет. Но я отказывалась. С маленьким ребенком нам только собаки не хватало. Понятно же, что весь уход ляжет на меня. Иногда и мне очень хотелось взять питомца, но я боролась с этим желанием и в конце концов побеждала.

И вот сыну скоро 12. Снова заводит разговор о собаке. Находит нужные слова. Он вообще гений коммуникации. Умеет убеждать. И тут я понимаю, что больше не могу отказывать. У человека должна быть собака.

У меня же в детстве была собака. Самая лучшая собака на свете. Джуля. Рыжая, вроде как мальтийская болонка. В детстве я находила этому подтверждение в атласе собак, где на фото с мальтийской болонкой красовалась рыжая собака, похожая на Джулю. Сейчас, спустя пару-тройку десятилетий, в атласах только белые мальтийские болонки, которые не имеют с моей Джулей ничего общего.

Мы купили новый атлас и стали выбирать собаку. Вдруг я вижу похожее выражение морды, глаз и рыжеватый окрас. Вылитая Джуля! И порода знаете как называется? Австралийский шелковистый терьер. Опа! Тут я вспоминаю, что у Джули был совсем не болоночий характер, она предпочитала людей собакам, умела охотиться и однажды принесла домой убитую мышь. Точно что-то в ней от терьера было.

Начинаем искать заводчиков породы. Мама дорогая! Да их же раз-два и обчелся! Я обзваниваю питомники, пишу письма. Ответ почти у всех один: в ближайшее время щенков не ожидаем. Ну чтоб тебя! Решились на собаку, а найти не можем. А нам нужна только она, девочка, силки-терьер. Вдруг в одном питомнике дали надежду, что через месяц родятся щенки. А через несколько дней написали из другого, что тоже ждут щенков. Ура!

И вот он, долгожданный звонок. Родились 3 девочки и один мальчик. Прямо под мой день рождения. Одна девочка забронирована для нас. Но ждать еще два месяца. Долго! Как медленно они тянулись, словами не передать. Мы с сыном коротали время, закупая приданое для нашей малышки: пеленки, лежанку, подстилки, миски, игрушки, ошейник и поводок, полотенца, расчески, шампунь, кондиционер для шерсти, когтерез, переносную поилку, адресник… Долго выбирали имя, вспоминали все известные, листали словари и книги в поисках подходящего. Я прочла кучу книжек по уходу, лечению и правильному кормлению, изучила законы по вакцинации и перевозке собак.

В общем, готовились мы серьезно и время от времени навещали нашу девочку в питомнике. И вот наконец настал день, когда мы забрали ее домой. Это было счастье!

Сейчас счастью семь месяцев, и оно делает нас счастливыми в режиме нон-стоп. Однозначно, нам досталась лучшая собака в мире! Собака с родословной, поэтому буква, с которой должно начинаться имя, нам было сразу известно – это буква «С». Мы забронировали щенка в двухнедельном возрасте, поэтому можем выбрать имя, которое будет записано и в документах. То есть не будет расхождений, что в жизни одно имя, на бумаге – другое. Имя должно нам нравиться, должно быть коротким, звучным и редким, подходящим веселому темпераменту силки-терьера. И в идеале должно быть как-то связано с собакой. И не должно быстро надоесть. Все-таки выбор на всю жизнь.

Варианты Рия, Чая, Кайла, Чапа приходится отмести в сторону из-за невозможности заменить первую букву на «С». Продолжаем искать.

Я для таких поисков беру словари – орфографический, англо-русский, хинди-русский. Просматриваю слова на нужную букву, ищу благозвучные, с интересным смыслом. Нужный вариант нашелся в англо-русском словаре. Sky Blue – «Лазурь». Отвечает всем критериям и очень нам нравится. К тому же перекликается с цветом шерсти – blue tan – «голубой подпалый».

В итоге имя нашей девочки звучит так: Grace Fresco Sky Blue, а зовем мы ее Скай.

Сегодня тебе исполнилось бы семьдесят. И ты ворчала бы, что ты ужас какая старая и страшная. Ворчала бы и в семьдесят, и в восемьдесят, и в девяносто.

Ты не хотела стареть, но тебе было страшно знать, что ты никогда не увидишь себя по-настоящему старой. Не увидишь, как вырастет твой внук, и не увидишь, как состарюсь я.

Мы говорили с тобой о будущем. О том, как наступит весна и мы будем гулять. Даже если придется ездить на инвалидной коляске. Что тебе надо найти жениха и выйти замуж. Что ты поедешь домой, когда тебе станет легче. Ты верила мне, кивала и соглашалась.

Ничего из этого не сбылось. Я была рядом до конца, держала тебя за руку, чтобы тебе было не так страшно. На самом деле я хотела удержать тебя здесь, чтобы сегодня тебе исполнилось семьдесят. А когда-то потом – восемьдесят и девяносто. И все это без разрушающей мечты частички «бы».

Обстановка первых двух недель всеобщего карантина вдруг пробудила во мне знакомые чувства: оглушающую тревогу и едва выносимый страх.

Но где и когда я с ними познакомилась? Я не могла вспомнить.

Тревога росла. Страх накрывал с головой. Я перестала хотеть есть, перестала чувствовать вкус еды. Все валилось из рук. Мысли разбегались в стороны. Сосредоточиться стало невозможно. Сон исчез.

Клиническая депрессия уже выглядывала из-за угла, пугая меня своей близостью и, похоже, неизбежностью. Катастрофа приближалась. Я не хочу в депрессию. Но карантин явно тянет за собой что-то из детства. Очень страшное и тревожное, что и нагружает мою психику до предела. Нужно обязательно вспомнить что.

Возвращаю себя в детство. Мне лет пять-шесть. Я лежу в больнице. Одна. Вечерние приемные часы. Жду маму. Я еще не умею определять время по часам, но чувствую, что уже поздно и скоро закроют вход.

Стены пропахшего лекарствами больничного коридора вдруг исчезают. Пространство раздвигается до звенящей черной космической пустоты. Пола под ногами нет, я болтаюсь в безвоздушном пространстве. В компании сильной тревоги и непереносимого страха. Мне даже физически плохо.

– Хватит орать! – крик дежурной медсестры возвращает меня в больничный коридор с противным жужжащим светильником, где я прижимаю к себе куклу и рыдаю так, словно хочу выплакать все слезы и выкричать всю боль.

Мама наконец пришла. Говорит, готовила шашлыки, которые я просила. Поэтому задержалась.

– Я просила шашлыки? Не помню.

Мне не нужны шашлыки. Я смотрю на маму сквозь слезы. Хочу рассказать ей, как мне было плохо без нее, но не могу. Не хватает слов. Мне легче, когда она рядом. Но я не чувствую привязанности, на которую могу опереться и дожить до следующего вечера. Как только мама уйдет, я опять окажусь в космосе без опоры и возможности контроля. Это страшно настолько, что я предпочту «заморозить» страх, чтобы никогда его больше не чувствовать. Пока однажды внезапно объявленный карантин не станет той оттепелью, которая его «разморозит».

Мои седые волосы красиво переливаются. Я была рыжей, и седина у меня особенная, с глубоким насыщенным блеском. Кресло, в котором я сижу, и женщина напротив знакомы мне много-много лет. Точную цифру и не назвать. Несколько десятилетий.

Мы обе постарели и выглядим как ровесницы. Хотя моя собеседница старше меня. И мудрее. На целую жизнь.

…Когда-то давно я бунтовала. Вопила, что устала копаться в детстве, – и что, блин, там еще можно найти?! Когда мы столько лет в нем копаемся! На смирение ушло три года. Когда рефлюксная болезнь скрутила меня в бараний рог, я поняла, что вариантов нет – надо идти и разбираться.

Я смирилась с тем, что это, скорее всего, навсегда. Не считала затраты времени и денег, просто приняла тот факт, что другого пути нет. И хотя я не вижу цели, я иду следом за своим проводником. Просто потому, что она всегда была права. И я ей доверяю.

Картинка из первых абзацев главы казалась мне реальной. Я представляла, что мы будем говорить о моих внуках, а потом о правнуках, шепелявить беззубыми ртами и смеяться. Но вчера у меня был последний сеанс. Нам больше нечего обсуждать.

И теперь я снова возмущена! Ну как так? Я планировала работу на всю жизнь, а тут на тебе! Проблемы закончились! У меня – ни единого седого волоска, я еще молода и вполне бодра, и что, на этом все?

«Мы так не договаривались!» – хотелось крикнуть мне, но мы ведь никак не договаривались. Никто не давал сроков и гарантий. Всегда, абсолютно всегда это была зона неопределенности.

Одно теперь я знаю точно – чтобы быстрее закончить, надо раньше начать. Не ждать, когда станет хуже. Или вдруг рассосется само собой. Денег и времени не будет примерно всегда. Просто потому, что любые вложения в себя – это вопрос приоритетов. Когда станет совсем худо, деньги и время волшебным образом найдутся. Правда, потерянные годы не вернуть.

«Жила-была девочка, которая обижалась на маму. Потом она выросла и опять обижалась на маму. Везде о своих обидах писала, всем рассказывала, какая ее мама плохая была. Сочувствия хотела. А люди ей советовали обиды забыть, маму простить и дальше жить-поживать. А взрослая уже девочка упрямилась и продолжала обижаться. Мама умерла, но даже ее смерть ничего не изменила. С пущей силой девочка обижалася. Пока не встретился ей добрый доктор, который помог девочке перестать обижаться на маму.

А раз перестала, то и с мамой бы ей помириться стоило бы, жаль только, что уже поздно было. Ну да ладно. Стала девочка жить-поживать да добра наживать».

Тут и сказочке конец, а кто слушал – молодец. Народная, так сказать, трактовка. Не удержалась, извините.

Думаю, это и есть квинтэссенция того, как воспринимается проблема родительской нелюбви и жестокости в нашем обществе. Отрицание, обвинение жертвы с нарушением ее личных границ – все как в любой ситуации, связанной с насилием.

И еще: мир непременно должен представляться черно-белым. Человек либо хороший, либо плохой. А так, чтобы одновременно хороший и плохой, – не бывает.

Что я чувствую? Облегчение. Давно мне не было так легко и спокойно. Я сомневалась, что смогу дойти до точки освобождения от родительского «наследства». Что смогу встретиться с воспоминаниями лицом к лицу и достать из детства не только плохое, но и хорошее. Очень сложно идти вперед, когда неизвестно, сколько времени займет путь. И дойду ли я до цели прежде, чем сама покину этот мир.

Сегодня у меня личное торжество воссоединения с собой, родителями и детством. Быть цельной, ничего не прятать и не отрицать – это праздник, который теперь всегда со мной.

Дорогое мироздание!

У меня нет начальника, матери и отца, свекров, поэтому я могу написать объяснительную только тебе.

Так уж получилось, что с раннего детства я стала брать на себя больше ответственности, чем должен и может ребенок. Но я выдерживала. Выдерживала ценой отказа от себя, своих чувств, времени, сил, увлечений, здоровья.

Годы шли, эмпатия моя доросла до размеров океана, в котором я растворилась. Только многомесячная субфебрильная температура напоминала мне, что я еще человек, а не бесплатное приложение к родителям. Каким-то чудом я смогла оторваться от них – после школы уехала учиться в другой город. С этого момента я начала возвращать себе себя.

Угрюмый персонаж, не умеющий выражать и даже распознавать свои чувства, вдруг оказался моей постоянной компанией. Персонаж демонстрировал комплекс оживления только в институте, с удовольствием делал домашние задания, наводил порядок в своей комнате, ел и мылся по расписанию, а в свободное от учебы время не знал, куда себя девать.

Чудес не бывает, без помощи тут было не справиться. Помощь пришла в виде психотерапии. Через год-полтора нашего персонажа было не узнать. Появилась радость, обнаружились кое-какие чувства, появились друзья и даже бойфренд – к слову, совсем неподходящий, ну да ладно, персонаж быстро все понял и отношения прекратил.

С тех пор прошло больше двадцати лет. Я давно знаю и понимаю себя, умею ценить и заботиться, создавать себе комфортную и приятную среду. Но мне хочется объясниться, дорогое мироздание, почему все процессы, предназначенные тобой, запустились на два десятилетия позже. Я до сих пор чувствую вину за эту задержку. Программа, заложенная во мне, не была реализована.

Не только я в ответе за это. Ответственность делят со мной мои родители, уже покинувшие этот мир. То есть моя доля – примерно треть. Я могла бы научиться петь или танцевать. Ездить в лагерь и завести кучу друзей. Плавать или фехтовать. Играть в шахматы и шашки. Уметь расслабляться. Ощущать свое тело как свое, а не как чужое.

Все это я делаю сейчас, на двадцать лет позже. Прости меня, мироздание. Я очень хочу наверстать.