© Савельева О. А., текст, 2022

© Шварц Е. Д., иллюстрации, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Однажды директор моего издательства, в очередной раз увидев девятую книгу Ольги Савельевой в плане на издание, воскликнул: «ЧТО, ОПЯТЬ?» По свидетельству очевидцев, он, вероятно, имел в виду: «Что так часто?»

Мне рассказали об этом, когда я писала уже десятую книгу. И я подумала: «Так и назову ее – „ЧТО, ОПЯТЬ?“». Это было забавно.

И несколько месяцев книга жила под этим рабочим названием.

Но в процессе работы над текстами я передумала.

Эту фразу – «Что, опять?» – обычно восклицают в ситуациях, когда постоянно повторяется что-то нежелательное: ну, например, заболевает ребенок, срывается отпуск или ломается стиральная машина.

А моя книга – очень даже желательное и долгожданное событие.

В ней много рассказов, в которых я справляюсь со своими страхами, закрытыми шлагбаумами, комплексами и заплесневелыми детскими травмами при помощи психолога.

Когда люди читают о моих проблемах, узнают в них свои. Пишут мне: «У меня было так же!»

Получается, что я, распутывая свои клубочки проблем и рассказывая об этом публично, помогаю их распутывать и другим.

Однажды кто-то из читателей моего блога подколол меня: «Ольга, а ваш психолог знает, что в вашем лице к нему на прием приходят сразу сто тысяч человек?»

Я подумала, что если мои инсайты, пойманные во время терапии, так полезны другим, то почему бы ими не поделиться? Мне не стыдно быть обычным живым человеком, который запутался в чувствах…

Я пишу честно о том, что внутри.

Это не так просто, особенно если внутри ни одного розового единорога, но много всего сложного и труднообъяснимого.

А я пишу об этом просто и весело.

Вот тут, пишу, мне было стыдно, вот тут – обидно, а вот тут – прия-я-я-ятно.

Люди читают мои тексты и говорят: «Спасибо, мне полегче». Поэтому с выбором нового названия проблем не возникло…

Прямо визуализирую того покупателя в книжном магазине, который говорит: «Мне – „Легче“».

Так он скажет до прочтения и дай бог после.

Это моя десятая книга за пять лет.

Мы живем во времена, когда писателей стало больше, чем читателей, и за внимание людей нужно бороться.

И тот факт, что существуют люди, которые ждут выхода именно моих книг, бесценен.

Когда мой синдром самозванца заводит свою волынку: «Да кому ты нужна?», «Да ничего не получится!», «Да бездарность», я в ответ кидаю в него цифрами продаж.

Вот тебе! Съел? Нужна! Более двухсот тысяч раз нужна…

Спасибо!

Вы дарите мне крылья и помогаете верить в себя. Мне ЛЕГЧЕ от мысли, что вы рядом.

Надеюсь, вам будет ЛЕГЧЕ на душе от этой книги.

Нам по пути!

В одном фильме главная героиня – известный в городе полицейский детектив, самостоятельная красивая женщина, которая одна растит сына-аутиста.

Муж погиб. Сын уже взрослый. Ну, то есть ему около 20, но при этом жить без сопровождения он не может, потому что живет как бы… в своем мире.

Может, например, не понимая, что делает, взять и раздеться на площади или достать бутылку молока и вылить на пол в магазине.

Однажды парень даже залез в загон к соседским, вполне агрессивным рогатым быкам, а сосед, не зная, что он болен, прибежал и кричит:

– Эй, что ты делаешь?

Мама влезла за сыном в загон и кричит в ответ соседу:

– Я сама разберусь!

И машет, мол, отстаньте.

Это было грубо. Вечером она пошла извиняться с баночкой вишневого варенья.

– Понимаете, у моего сына аутизм…

– Простите, я не знал, – сказал сосед.

– Да ничего. Как говорит моя мама, просто не повезло…

Однажды я писала текст в поддержку одной девочки, которая боролась с раком. Ее мама рассказала их историю. И история была очень пронзительная.

Все было хорошо целых десять лет. Счастливая семья, здоровый ребенок. А потом все сломалось, прямо в один день.

Было лето, они собирались в отпуск. Девочке резко стало плохо: тошнота, ходить не может.

Врач на скорой сказал страшное: «Похоже на детский инсульт».

– Господи, так бывает? – ужаснулась мама.

Они поехали в больницу.

Мама закрывала дверь и увидела в комнате чемодан. Он лежал, как бы распахнув пасть: из него торчали платья, купальники, сдутый круг для плавания.

Маме очень захотелось, чтобы это недоразумение скорее закончилось, они вернулись домой, собрали чемодан – и на море.

Детский инсульт не подтвердился. Но нельзя сказать, что это хорошая новость, потому что оказалось нечто еще страшнее: это было новообразование в головном мозге.

На календаре – суббота. А у них билеты на море в среду.

И вот мама рассказывает:

– Я никак не могла воспринять эту информацию. Помню, спрашиваю врачей: «А вы до среды успеете?» Они не понимают, о чем я: «Что успеем? Прооперировать?» А я: «Нет, выписать нас. Нам в отпуск…»

Потом какой-то врач понял, что мама не в себе, прям встряхнул ее за плечи. Говорит: «Мама, очнитесь. Отпуск отменяется. В понедельник или вторник срочная операция. Вашей дочери распилят черепную коробку и попробуют удалить новообразование. Что будет дальше, зависит от того, доброкачественное там образование или нет. Никто вам сейчас никаких гарантий не даст. Вам остается только молиться. И… отменяйте свои путевки».

Но мама не могла отменить. Путевка – это будто символ той обычной жизни, в которой в качестве проблем – забытый зонт и прокисший суп. А вот эта новая страшная жизнь, где ее бледную, испуганную девочку готовят к операции, берут бесконечное количество анализов – это… сбой в матрице, это… ну, как мама говорит: «Мы не заслуживаем такого, там сверху, в небесной канцелярии, просто напутали». И она все время ждала, что сейчас там разберутся и «вернут нам наш прокисший суп вместо трепанации черепа».

Мама не отменила тур, а перенесла. На месяц. Потом еще на месяц. Потом еще. Потом еще.

Операция длилась восемь часов.

Новообразование оказалось злокачественным.

Потом была лучевая терапия. 33 луча. Потом химия. 8 циклов по 42 дня. Бесконечные МРТ.

Потом получше. Потом похуже. Рецидив.

Противорецидивная химия.

Трансплантация костного мозга…

И мама ждала-ждала. Ждала, когда этот ад закончится и начнется обычная жизнь. И они в отпуск поедут. На море.

Да, это совсем не та жизнь, о которой она мечтала, но все равно ее можно жить вполне счастливо. Гулять, целовать дочь, радоваться положительной динамике, праздновать дни без тошноты.

Путешествовать – пусть не на море, но на машине – до ближайшего парка, но это тоже немало.

Это просто другая жизнь.

Знаете, в аэропорту Австрии есть табличка: «Извините, но это Австрия, а не Австралия. Если у вас возникли проблемы, нажмите эту кнопку».

Я часто представляю человека, который летел в Австралию, туда, где изнурительно жарко и кенгуру, в чемодане у него лежат крем от загара, шорты и путеводитель по Австралии, а прилетел – в Австрию.

Он испытывает растерянность, стресс, может, ужас. Какая Австрия? Какие лыжи? Как в ней жить?

Австрия – это же не плохо, просто вы к ней не готовы… Вы не знаете, что с ней делать, как в ней жить. Но придет время, и вы научитесь. Найдете путеводитель или прислушаетесь к навигатору, живущему в сердце.

А в том турагентстве работала женщина, у которой маленький сын погиб от рака. Она знала историю мамы и девочки и очень болела за них. И переносила их тур столько, сколько надо. Как символ надежды.

Но когда мама девочки пришла и сказала:

– Уже понятно, что мы не сможем никуда поехать, можно больше не переносить нашу бронь. У нас здесь очень много дел… Нам надо выживать.

Женщина из турагентства вернула деньги, а бронь не сняла. Сказала:

– Поедете, когда сможете. Это будет мой вам подарок на выздоровление…

А в фильме том, где у мамы ребенок-аутист, она постоянно находится на грани выбора: уйти с работы и ухаживать за сыном самой или «упечь» его в клинику, которую они там называют «психушкой».

И ее партнер по работе в полицейском участке уговаривает ее не жертвовать карьерой, а искать возможности совмещать работу и уход за сыном.

Потому что вот это мамимо «просто не повезло» – это не проклятие, а мнение.

И жизнь с особенным ребенком сложнее, но радость в ней острее и ярче. Потому что на контрасте.

Тут вообще не про везение, а про психологическую резилентность. Это свойство личности: насколько она может преодолевать стрессы и трудные периоды.

Австрия ничем не хуже Австралии – может, только холоднее. Надо просто научиться в ней жить.

Научиться жить эту жизнь, а не ждать ту, что начнется, когда испытание закончится. Жизнь не заканчивается, она продолжается: сквозь все невзгоды, сквозняки, сорванные отпуска, ненадутые круги и самолеты, приземлившиеся совсем не там, где мы рассчитывали…

Просто найти в себе силы.

Сложно найти в себе силы.

И научиться просто сложно жить.

Валентин Иванович пришел на психологический тренинг. Держался чуть отстраненно. Даже не чуть, а очень отстраненно.

Там бейджики раздали, попросили представиться.

Все писали «Петр», «Мария», «Ольга». А он написал «Валентин Иванович».

Просто он давно себя чувствует взрослым, с самого детства. Ему еще и десяти не было, а отчество уже было.

И на работе, и на учебе – на «вы» и с отчеством.

Валентин Иванович знает три языка и очень успешно зарабатывает деньги. Всю жизнь. Вот лет с пятнадцати. Это у него лучше всего получается.

Тренинг ему подарили коллеги. Сказали: «Чтобы раскрепоститься, а то вы как человек в футляре».

В принципе, такие подарки совсем не эффективны: человек сам должен захотеть раскрепоститься и потратить на это желание ресурс, например деньги. Тем самым он как бы декларирует: да, хочу. Вот мои деньги в обмен на эмоции.

А вот так взять и принудительно подарить тренинг – это…

Ну, это самим себе подарок.

Он звучит так: «Ты – закрепощенный, нам с тобой сложно, раскрепостись, сходи на тренинг, чтобы нам стало получше и полегче». И оплатили.

Коллеги тем самым как раз и задекларировали силу своего желания. Деньгами. Ибо тренинг стоил недешево.

Валентин Иванович в жизни сам бы такое не купил. Но денег жаль – пропадут, если не пойдет: сертификат именной.

– Это какая-то ерунда, конечно, авантюра, – сказал Валентин Иванович утром перед тренингом жене, надевая брюки и рубашку.

– А мне нравится эта идея, – пожала плечами жена. – Ты и правда как замороженный.

– Да о чем вы все? Может, мне шапку скомороха купить и сплясать на совещании?

– Вот об этом мы. О твоем защитном ерничестве. Даже мысли не допускаешь, что тебе там может понравиться…

В приглашении было написано: «Форма одежды – спортивная».

Но Валентин Иванович надел рубашку и запонки. И пиджак. Не мог же он к незнакомым людям в спортивном костюме идти.

В спортивном костюме он на даче ходит, со своими, домашними. Или в больнице, когда ложится на чекап.

А при чужих людях – в костюме. Ибо это униформа успеха: брюки, пиджак, рубашка.

На тренинге Валентину Ивановичу все сразу стало понятно. Все тут такие… фриковатые, странные. Он тут явно богаче всех и умнее всех. Всех, включая тренера.

Зачем ему тут оставаться? Чему его может научить менее успешный человек? Как скатиться до его уровня?

Ему хотелось высмеивать и обесценивать эту шарашкину контору.

Он оказался прав: ерунда.

Валентин Иванович сел в кресло в углу и наблюдал, как другие люди… раскрепощаются. Танцуют, прыгают, кричат, сценки какие-то играют. Все, что просил тренер.

Детский сад, а не тренинг, ей-богу. И тренер, известный актер вроде, а скачет и скоморошничает вместе со всеми. Тьфу просто. Какой уж тут личностный рост – так… рассадник компромата.

– Вам комфортно? – спросил его тренер.

– Yes, – ответил Валентин Иванович, почему-то на английском языке. Ему вообще хотелось почему-то говорить на чужом языке, как бы абстрагироваться от этого балагана.

– К нам не хотите?

– No.

– Может, дать вам футболку переодеться? Жарко же в костюме…

– No.

– Пить хотите?

– No.

Валентин Иванович хотел пить. И переодеться хотел. Но он упрямо отвечал «нет» и не мог понять, почему врет и почему на английском.

Ему будто хотелось выпятить свой успех, свое знание иностранного языка, свои деньги. «Вы хоть знаете, кто я? – хотелось ему сказать. – Устроили тут…»

Но он этого не сказал. Ничего не сказал.

Потому что этим людям, раскрепощенным, счастливым, ярким, было совершенно очевидно плевать, кто он…

– Как тренинг? – спросила вечером жена.

– Фрики какие-то, не тренинг, а ерунда.

– Сопротивление, отрицание, все по плану, – вздохнула жена. – Ужинать будешь?

– Буду. Ужас, за что люди платят деньжищи такие. Чтобы поорать, потанцевать.

– А ты поорал? Потанцевал?

– Нет, конечно. Я же не идиот.

– Ясно. Не смог.

– Не хотел.

– Не смог, Валь, не смог. Не хотел бы – ушел бы. Но ты остался. Ты был там весь день, ты смотрел, как другие могут то, чего не можешь ты.

– Орать и плясать?

– Быть живым. Быть по-детски… разжатым.

– Они тоже не могут то, чего могу я. Например, зарабатывать столько, сколько я.

– Если они захотят научиться этому, они придут к тебе на тренинг. Но они, представляешь, не хотят. Немыслимо, да? Не хотят быть миллионером, не хотят того, что, по твоему мнению, должны хотеть все.

– Хотят.

– Да-да, я помню, – усмехнулась жена. – Ты не бываешь не прав. Хотят-хотят. Но на тренинг к тебе не пришли. А вот на этот, актерский, пришли. То есть пока все наоборот. Ты у них на тренинге. У этих скоморохов. А не наоборот.

Валентин Иванович рассердился на жену, оттолкнул тарелку и ушел к себе в кабинет.

Потому что он даже не может разрешить себе подурачиться. Просто побыть ребенком. Ну вот тем, которым он так и не побыл, потому что повзрослел в пять лет. И он правда не может, а не не хочет.

А они – хотят и могут.

Ночью Валентину Ивановичу приснился странный сон.

Будто он в составе саперной бригады занимался разбором завалов разрушенных домов в зоне бывшего фронта. И вот он в этих развалинах мальчика находит, лет четырех. Маленький, тощенький и в какой-то тряпке, чуть ли не в наволочке. И он его, разумеется, забирает. И весь сон переживает, что даже завернуть его не во что – кругом бетон. Но при этом он знает, что так – развалины и безысходность – не везде, что где-то нормальная жизнь, и смех, и карусели, и мороженое, и он своего мальчика туда обязательно заберет и отведет.

Валентин Иванович за завтраком рассказал этот сон жене. Она выслушала его с улыбкой, сказала:

– Как я рада, что ты на тот тренинг ходил…

– А он-то тут при чем… тренинг этот дурацкий?

– Он не дурацкий. Вон он… помог тебе твоего внутреннего ребенка найти. Откопать, достать из-под руин акций, костюмов, успехов. И хорошая перспектива вывоза этого мальчика в обычную мирную жизнь – очень радует…

Валентин Иванович, сам не веря до конца, что делает это, подумал и купил новый тренинг. Уже за свой счет.

Та же программа, тот же ведущий, та же локация, только Валентин Иванович совсем новый.

– Снова? Тот же тренинг? – удивился администратор. – Нет, мы очень рады, просто есть же другие программы…

– Я эту… не распробовал.

– Ясно, ждем вас, Валентин… как, простите, отчество?

– Не нужно отчество. Просто Валентин… Валя…

Меня часто хвалят за то, что я доходчиво, образно и ярко пишу о сложном.

Например, об инвалидности ребенка. Или о депрессии мужа.

А весь секрет в том, что я просто беру из лукошка впечатлений те, что самые болючие, и протоколирую. Честно и местами безжалостно.

На днях я беседовала с женщиной, которая подозревает, что у ее мужа – депрессия. Но не уверена. «А как понять, что это она, если депрессия – это бессимптомная история?» – спросила она.

И я сказала, что это очень заметно, очень. Особенно близким людям, потому что они вдруг обнаруживают в себе ощущение, будто того, кого они любят и знают, просто подменили.

Вот, например.

В этом плане он всегда был лучшим папой из всех, кого я знаю.

А потом он заболел. Депрессией. И на вид ничего не изменилось. Но на самом деле изменилось все.

Муж стал колючий, раздраженный, обиженный. Он будто в один из вторников проснулся – и вместо завтрака обиделся на весь мир, который вдруг стал ему казаться враждебным, но по факту он зеркалит неочевидную ему обиду на себя.

Дети считывают такие вещи интуитивно.

Обычно они висят на отце грушами, не отогнать. А тут вдруг липнут ко мне, к папе не подходят, могут расплакаться ни с того ни с сего от новости, что мама задержится на работе и их встретит папа. А раньше это был повод для радости.

– Дети не хотят со мной гулять, – жалуется мне муж.

«Я тоже не хочу», – думаю я молча, а вслух говорю:

– Так там дождь.

Но мы оба знаем, что не дождь, а причина в другом.

В том, что внутри него – хиросима. Очень сложно гулять с хиросимой под ручку в любых погодных условиях.

– Вот что они? – сердится муж.

– Ты что, обижаешься на детей? – Я не верю своим ушам.

– Я не обижаюсь, – огрызается муж.

Нет ничего нелепее и очевиднее, чем обиженный человек, который говорит, что не обижен.

Муж таким не был никогда. Всегда был магнитом, к нему тянулись все: я, наши дети, чужие дети, животные. В любой компании он – душа, главный юморист.

И вдруг раз – и кто-то подменил мне мужа. В моей спальне. В моей голове. В моей жизни.

У меня стресс. Я не знаю, не умею с этим человеком… жить, говорить, любить. У меня ощущение, что я немножко изменяю своему мужу с вот этим новым человеком.

– Ну можете конкретный пример? – просит женщина.

– Могу.

Утром отвела дочку в сад. Пообещала, что вечером приду за ней и они с папой проводят меня на вокзал (я на сутки уезжала на гастроль). Дочка всегда легко отпускала меня: я уезжала ненадолго и всегда привозила подарочек.

Днем мы с мужем сильно поссорились, и стало понятно, что провожать меня – идея плохая. Это еще час запертыми в капсуле авто. Мы оба это поняли и решили, что я доберусь сама. Я испытала облегчение.

– Я сам заберу ребенка из сада, – хмуро сказал муж.

– Но тогда получится, что я обманула дочку, я же обещала, что заберу ее. Она будет плакать.

– Она и так будет плакать, когда ты уйдешь. Ты хочешь сцен?

– Я хочу не врать детям хотя бы там, где могу.

Опять конфронтация.

Мы вечером вместе забрали дочку, пошли на площадку, где я рассказала ей, что поеду на вокзал сама. Дочка расстроилась, будто считала мое настроение, разрыдалась, что было ей совсем не свойственно.

Есть такое выражение «с тяжелым сердцем». Вот. Это было оно. Тяжелое сердце.

Мне уже пора идти, а у дочки слезы все текут и текут.

И вот. Муж сидит на скамейке, нахохленный, в ушах – наушники.

Рядом – надрывается плачем дочь.

Это плач-манипуляция, в нем много горечи, но по факту это просто просьба: возьми меня на ручки. А мне надо идти, я уже опаздываю.

А он сидит, руки в карманы, и не берет ее на ручки, не обнимает. Это такая показательная индифферентность.

– Возьми ее на ручки, обними, помоги пережить расставание, – сквозь зубы шепчу я, плохо скрывая злость на мужа.

А он:

– Ты же хотела этих сцен? Вот и получай. Почему я должен расхлебывать?

Помню, что для меня это прозвучало как пощечина, наотмашь.

Я не знаю этого человека. Способного на такое. Это какой-то… какой-то… у меня слов не хватает кто.

Кто-то с дырой вместо сердца.

Я не этого человека выбрала много лет назад, другого. Того, кто зацеловал бы, заобнимал бы, утешил бы сразу, не дав упасть ни одной слезинке.

В загсе надо обещать, что этот человек – твой муж на всю жизнь. Но как? Как такое обещать?

Ведь люди меняются. Трансформируются, особенно в течение болезни. Да и без нее.

Вот на скамейке сидит чужой человек, за которым я почему-то замужем. Если бы надо было выбирать мужа прямо сегодня, я бы вот этого обиженного недопедагога выбрала, только если бы он остался один на свете. Да и то под вопросом.

Холодный, злой, скупой на чувства, еж. С плеером вместо сердца. Кому он такой сдался.

Я еще не знаю, что это депрессия, но уже знаю, что что-то сильно изменилось.

Мне очень плохо. Я ухожу в дождь. С чемоданом. С разодранным сердцем. С ощущением, что нужно срочно менять свою жизнь, потому что… статус-кво невыносим. Муж, конечно, потом ее обнимет, но я этого не увижу и унесу с собой свое тяжелое сердце.

Женщина слушает внимательно, уточняет:

– Ольга, ну простите. Вы из него сделали сейчас исчадье ада. За то, что он просто не обнял ребенка. Он же не ударил, не обидел, он – не обнял.

– Маш, а разве этого мало? Он… он оставил свою маленькую дочь в беде.

– Ольга, ну ладно вам. Ну в какой беде? Она манипулятивно всплакнула, он в своих там травмах запутался, надулся, а вы на развод бегом?

– Запутался? Надулся? Чуваку четвертый десяток. С кем он воюет? С ребенком?

Я потом поняла, почему чужому человеку сложно понять, в чем тут драма и почему «не обнял» – это почти трагедия. Она же не знала его прежним.

Нежным, ласковым, бесконечно умиляющимся на своих детей, всегда стремящимся погулять с ними, поиграть, побыть.

И вдруг вместо того папочки вот этот нахохленный чужой дядька на скамейке.

Он заткнул уши наушниками, а сердце? Сердце чем он заткнул?

Тем, кто рядом, сразу очевидна болезнь. Такие диагнозы мгновенно рикошетят во всех членов семьи, они только для чужих остаются инкогнито. И это самое сложное.

Будто вся семья в заложниках у этой депресии, а на людях все обычно и мило. И не скажешь, что подменили, и не видно хиросим.

Я потом, когда он лечился, очень больно восстанавливала свое доверие. По шажочку. Очень важно мне было всегда, что муж – хороший отец. Я держалась за эту мысль, когда было совсем тяжело.

А такие ситуации, как на той площадке, будто выбивали нижний, самый устойчивый брусочек из дженги моего уважения.

Это очень длинный и сложный путь восстановления и исцеления, честно пройти который способны только те, кто по-настоящему любит, те, кому есть что терять.

Я знаю одну спортсменку, Марию Н., которая пришла в спорт через психологическую травму.

Она в детстве была очень болезненным ребенком, мама ее постоянно лечила, носилась по врачам и неврачам (бабкам, целителям), и папа однажды сказал маме: «Ты не жена, а педиатр» – и ушел.

Ушел от мамы, но и от Марии.

Быстро нашел новую семью, родил там себе новую дочку. Как раз появились соцсети, и Маша смотрела там, в этих соцсетях, как растет маленькая улыбчивая девочка с лицом ее папы, и на многих кадрах она была с ее папой. Ее…

Внутри Маши бурлило много чувств, разных, но в основном деструктивных: и ярость, и злость, и обида, и зависть, и что-то еще, от чего ноздри так раздуваются, а кулаки сжимаются, что хочется очень быстро бежать не разбирая дороги и кричать «помогите», хотя ты не горишь и не тонешь – как тебе помогать?

Мария пошла в спорт, чтобы выпускать эту энергию из себя. Если оставить ее внутри, можно с ума сойти!

Так в ее жизни появился бокс. Много занятий и тренировок. Очень много тренировок. Так много, что вся жизнь – сплошная тренировка.

Потом появились награды. Медали, титулы, звания. Маша вешала их на стены, кубки ставила на полки.

Маша очень хотела, чтобы папа узнал, что она – чемпион. Чтобы ахнул. И сказал какие-то слова, которые, как пластырь, заклеят рану и перебинтуют душу.

Что-то типа: «Прости меня за каждый день, за каждую минуту, что я не был рядом. Это моя самая большая боль». Или что-то вроде восхищенного: «Какая же ты сильная».

Но папа так не сказал.

Он переводил маме деньги в качестве алиментов, и это было, в принципе, основное его участие в жизни Маши.

А слов никаких не было.

Говорят, что новая жена у него очень ревнивая – поэтому.

Он был на двух боях Маши, но ничего не понял, суетливо смотрел на часы, нервничал. Обидно, что нервничал не за нее, а за кого-то там, в своей новой жизни. В которую Маша никак не умещается, не утрамбовывается.

В итоге он ушел, не дождавшись конца раунда. Трехминутного. То есть вот не мог утерпеть и трех минут…

Потом папа экстренно переехал в другую страну.

Он работал прорабом на стройке, и там был нелепый несчастный случай: несоблюдение техники безопасности, пострадали люди.

Было уголовное дело, заметали следы, и папа с семьей вынужденно эмигрировал, прикрыв соцсети.

В жизни Маши в принципе ничего не изменилось, ну, алименты перестали поступать, ну так она совершеннолетняя давно.

Но что-то все же изменилось. Маша внезапно перестала побеждать. Ну, то есть физически она была в отличной форме, а психологически будто смысл пропал, азарт испарился.

Победила – хорошо, проиграла – нормально.

Что воля, что неволя.

Маша по совету подруги пошла к психологу. Разбираться.

Хотя что там разбираться, всем же все очевидно: секрет ее побед – это доказать папе, что он зря ее бросил.

И что это было ошибкой. Как вообще жить потом с такой совестью?

На каждой сессии Маша все глубже подбиралась к сути. Что спорт – это месть папе за отверженность, за нелюбовь…

– Скажите, Маша, а вы планируете продолжать спортивную карьеру? – спросил ее вдруг психотерапевт.

– Конечно.

– Тогда, может, не будем исцелять эту травму? Смотрите, сколько энергии для вас в этом!

– В смысле? – не поняла Маша. Она же вроде за этим и пришла. За исцелением. А тут вдруг «не будем»?

– Ну, в этой злости, ярости на отца много топлива для побед. Наверно, есть и другое, но вы… вон буксуете даже из-за его переезда. Он вам нужен, именно такой, именно в этой роли – предателя. Если захотите закончить карьеру, мы поработаем с этой травмой и исцелим ее. А пока подумайте: может, пусть?

Ого. А разве так можно? Выбрать боль?

Жива, Машка, жива! В тебе вон сколько жизни. Наваляй ей, этой груше, нарисуй мысленно на ней его лицо, и… хук справа! Хук слева. Апперкот!

Маша выбрала остаться в точке боли.

Осознанно. Потому что это скважина ярости, энергии для побед.

– А разве так можно? Выбрать нечто деструктивное? – аккуратно так спросила.

– Если это в ваших интересах, почему нет?

Вы выгуливаете демонов, но они все прирученные, скачут на поводках вашего разума. Больнее не делают, не прогрессируют, просто живут внутри…

Надо же. Иногда травму можно выбрать не лечить, а наоборот. Пусть она болит, напоминая тебе, что ты – живая.

Когда я в молодости училась водить автомобиль, то вместе с инструктором почти сразу, на втором практическом занятии, выехала в город. Там мы попали в пробку, а дорога была в горку.

И на этой горке машина «девятка», за рулем которой восседала вспотевшая от ужаса я, вдруг покатилась назад. А сзади – другие машины.

– Ручник, – строго сказал инструктор.

Меня парализовало ужасом, и я не понимала, что он от меня хочет.

– Ручник! Поставь на ручник! – заорал он и сам рванул ручник за секунду до аварии.

Я пережила жуткий стресс. Когда мы тренировались останавливаться и трогаться на эстакаде, было не страшно, ведь рядом не было других участников движения. А тут…

– Всегда страхуй себя ручником, ручник тебя спасет, – посоветовал инструктор.

Я кивнула. Я послушная. Я усвоила: «Ручник – хорошая страховка».

Это было почти 20 лет назад. Припаркуем тему, вернемся к ней через пару абзацев.

Однажды я размещала пост в одной из соцсетей, но меня отвлекли вопросом про мой райдер. Я его скопировала и отправила потенциальному организатору, а потом скопировала пост (а он не скопировался, но я не знала этого) и разместила в соцсети. Нажала «опубликовать», не проверив.

В общем, получилось, что я вместо поста опубликовала свой райдер, он провисел какое-то время в моем аккаунте, и многие успели его увидеть.

Ничего страшного в этом, конечно, нет: райдер как райдер – гонорар, условия, ИП, все дела.

Но несколько человек, успевших ознакомиться с ним, меня потом подкалывали:

«Посмотрели ваш гонорар. Помножили на количество выступлений. Прикинули зарплату. Нехило живете. Скоро в „Москва-Сити“ переедете, от людей оторветесь, станете писать про спа и обертывания?»

Или: «Гонорар – огонь. Ждем прямых эфиров с Мальдив. Скоро зазвездишься…»

И все в таком духе. Мол, красиво жить не запретишь.

Такой вроде и юмор, а вроде и скепсис.

Мол, эх, Ольга. Хорошая ты баба, из народа. Живешь среди нас, на метро ездишь, простая. Но растет коронушка, отрываешься ты от народа, куда-то в сторону Рублевки. Жаль, ведь скоро ты совсем перестанешь понимать простых людей. Эх, блогеры-блогеры, бездельники с большими зарплатами.

Мне почему-то больно было это читать. Неприятно. Я злилась. Настроение портилось. В больное куда-то били эти дротики. Не пойму только куда.

Я пошла на сессию к психологу.

Говорю запрос:

– Я хочу хорошо жить. Разве это плохо? Все хотят – и я хочу. И стремлюсь. Я же не ворую, я работаю. Иду своим путем, пишу о том, как это сложно, но я расту, взрослею, наполняюсь ценностью. Рассказываю, как постепенно учусь себя любить и стремлюсь к комфорту. Перерастаю условные «хостелы», приглядываюсь к условным «люксам». Это же нормальное желание, правда? Тогда почему так стыдно? Будто я не заслужила? Будто это… не моя жизнь. Будто вхожу в пятизвездочный номер, а настоящая «я» говорит внутри: «Ты этого не достойна, давай сбежим обратно во что-то бюджетное».

– Что должно случиться, чтобы ты поверила, что ты этого достойна? Ты ведешь блог – и его читают. Ты пишешь книги – и их покупают. Ты даешь концерты – и на них ходят. Что еще должно случиться, чтобы ты поверила? – уточняет психолог.

– Не знаю.

– А ты и не в своей привычной жизни. Ты проходишь трансформацию, ты хочешь расти, стремиться, взлетать. Но ты говоришь: «Я безнадежна». Эта твоя… «безнадежность». Почему ты держишься за нее? Что в ней ценного для тебя?

– Не знаю… Меня же вот такую любят. Простую. Неуспешную. Неказистую. Безнадежную. В метро, в джинсе, лохматую. Свою. А «Мальдив» мне не простят. Мне пишут вон скептически: «Что, на Рублевку собралась?» А я не собралась, я только мечтаю, но после таких слов даже мечтать перестаю.

– То есть ты уверена, что самое ценное в тебе – бюджетность?

– Нет. Самое ценное – искренность. Но людям успешным успех не прощают. И мне, если случится успех, не простят.

– Кто не простит?

– Ну кто… читатели.

– Читатели? Это вот те люди, о которых ты мне рассказывала с восторгом? Вот те, с которыми тебе важно быть честной? Которые – твоя цитата – в зеркалах твоих текстов узнают себя и проживают вместе с тобой разные чувства, благодарят за искренность? Вот эти читатели? Мудрые, понимающие тебя люди? Или есть какие-то другие?

– Ну они разные, конечно. Кто-то вон сарказмом кроет, а кто-то, наоборот, всегда поддерживает меня.

– А ты в этих людей совсем не веришь, да?

– В каком смысле?

– Заметь, что происходит. Ты мне сейчас говоришь: я останусь в «хостеле» и на «Мальдивы» не поеду, даже если будет возможность, потому что мои читатели мне этого не простят, они-то точно никогда из хостела не выберутся, они же… безнадежны и беспомощны, обречены жить в своих условных немальдивах.

– Я такое говорю? – ужасаюсь я.

– Транслируешь, да. Я безнадежна, они безнадежны, и поэтому мы вместе.

– Божечки… Я так не думаю…

– Если ты в них веришь, то почему твоя трансформация, твой взлет, твои новые высоты должны их разозлить и оттолкнуть, а не вдохновить? Почему они, читая о твоих преодоленных страхах и сомнениях, не подумают: «Ух ты, она смогла – и я смогу», а подумают: «Эх, ясно все, зазналась эта ваша Ольга, замальдивилась».

– Господи, неужели я такое транслирую… Я вообще не так думаю…

– Оля, почему тебе нельзя замальдивиться? Ты хочешь туда, но блокируешь себе все возможности. Что тебе дает твоя эта… «безнадежность»?

– Ну… она меня страхует… Она… Не знаю, как бы понятно объяснить… О! Она – мой ручник! А ручник – это же страховка от аварии!

– Оль, ты едешь по трассе жизни, хочешь разогнаться, хочешь скорости и результатов, как любой нормальный человек. Но ты едешь… на ручнике. Ты уверена, что в данном контексте ручник – это страховка, а не убийца движения? У тебя дымятся колеса, у тебя изнасилованный перегретый двигатель, тормозные колодки стираются, других участников движения ты бесишь: еле плетешься… Это то, чего ты хочешь, Оль? Вопреки законам физики и динамики разогнаться, не снимаясь с ручника? Набрать скорость, одновременно блокируя ее?

– Нет, я хочу скорости.

– А что тебе мешает?

– Что на меня смотрят люди, которые…

– Которые что? Ты в них веришь?

– Верю. Очень верю.

– И они в тебя верят, Оля, а иначе зачем бы им тебя читать среди миллиона других блогеров. Зачем бы ты им с твоими вечными терзаниями сдалась? И они верят и думают: «Что она так медленно плетется? Что за звук? Что за дым?»

Я плачу.

– Почему слезы, Оль?

– Не знаю. Очень отзывается…

– Что надо сделать, Оля? Чтобы не разочаровать себя и вдохновить по-настоящему близких тебе людей?

– Снять с ручника. И ехать. Тем самым показать всем, кто читает, что это сложно, но возможно. Я же вот… смогу. А я же такая, как они. Значит, и они смогут.

– Смогут. Каждый, кто действительно хочет, сможет.

Плачу. Расту. Прям физически это чувствую.

Разрешаю себе мечтать о комфортном будущем без стыда.

Я. Не. Безнадежна.

– С чем уходишь, Оль?

– С инсайтом про ручник. Ручник – вещь хорошая, но пользоваться им важно там, где нужно, а не всегда.

– Я так рада, столько энергии в твоих прозрениях. Такое счастье проехать с тобой на пассажирском кресле…

– Ага. Давай подкину, куда тебе? Туда же, куда и всем? Сейчас забью в навигаторе «Зябликово – Мальдивы», ручник опущу – и погнали!

Пишу честно о своей внутренней работе, потому что знаю, что многим отзывается.

Эту работу я называю «Разрешить себе счастье».

Поехали со мной? Пункт назначения – счастье.

Ручник. Ручник снимите!

Когда я приезжала к маме в гости, она говорила: «Садись есть. Все готово».

Я не хотела есть. Но обижать маму я тоже не хотела.

Мама всегда готовила еду к моему приезду. Старалась. Говорила: «Я стояла у мартена».

Мартен – это человек, который изобрел металлургическую печь.

Мама имела в виду, что готовка – это тяжелый труд.

Она не спрашивала, голодна ли я, – просто готовила. Много: резала хлеб, жарила картошку, запекала мясо, варила борщ.

Для маминого поколения глагол «накормить» означает позаботиться.

Потому что в голодные времена еда становится коммуникацией про любовь.

Выкинуть еду – немыслимо. На столе всегда много хлеба: «Ты почему без хлеба? Бери-бери, свежий!» И обязательно доедать, через сытость запихивая в себя остатки еды с тарелки (ну не выбрасывать же).

Но времена изменились. Уже не голодно, а очень даже сытно.

И коммуникация любви меняется. В тренде сейчас не человек сытый, а человек услышанный.

Идеально – это спросить: «Ты голодная?» – и покормить в случае положительного ответа. А не «садись ешь» уже в прихожей.

Но чтобы слышать других, надо научиться слышать себя. Захотеть и разобраться с собой.

Например, есть популярная книга про интуитивное питание, и она учит есть, когда голоден.

А не когда обед.

Не когда угостили.

Не когда вкусно.

Не когда за компанию.

Не когда мама сказала: «Садись ешь».

Надо есть, когда голоден. Так просто, но так сложно.

Многие до сих пор не знают, как понять: я голоден или просто ем, потому что все едят? Или потому, что заедаю стресс?

Не умеют слышать себя эти многие.

Они не виноваты – их правда не учили. Потому что их родители тоже не умели.

Жить в сытые времена и жить в голодные времена – это совсем разные жизни и разные языки коммуникации.

Люди послевоенного поколения не спрашивали: «Как ты?» Они говорили: «Садись ешь».

Потому что, когда ты поешь, будет понятно, как ты.

Ты сыт, а значит, счастлив.

И вопрос «Как ты?» отпал сам собой.

Мама говорила: «Садись ешь».

Я садилась и ела. С хлебом, как велела мама.

И уезжала от мамы всегда с тяжелым животом. Пила таблетки для пищеварения.

Каждый раз, думая о том, что надо к маме, вздыхала и готовила таблетки.

Я уезжала и чувствовала себя… изнасилованной в желудок. Потому что я не хотела есть. И не умела говорить о своих чувствах – тогда это было не принято.

Я не могла сказать: «Мам, ты хочешь меня накормить, потому что любишь. И я тебя тоже люблю. Но я совсем не хочу есть. Давай просто обнимемся и поговорим. Или помолчим. Или… поделаем что-то, не пахнущее солянкой? Без хлеба, мам. Давай?»

Но я не умела выстраивать границ, понимать, что хочу. Защищать свое право хотеть то, что хочется, а не то, что сказали хотеть.

А еще я всегда боялась расстроить маму.

Мне что, сложно съесть? Если что, у меня таблетки с собой.

Сейчас совсем другой мир.

Например, сейчас правильно есть без хлеба, а не с хлебом. И правильно есть меньше, а не больше. А еще желательно что-то полезное, а не питательное.

И если не хочешь есть, лучше выбросить, чем пихать в себя: ты ж не мусорный бак. Мы учимся жить в новом мире.

Мой сын приходит из школы.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Отлично.

– Я сегодня в налоговую ездила, только вернулась. И в редакцию заскочила. А у тебя что? – Я жду в ответ развернутый рассказ.

– А мы сегодня ко Дню космонавтики делали планету.

– О, планету! А какую?

– Марс.

– Ух ты! Марс! Вот это да! Ты голоден?

– Нет.

– Тогда расскажи про Марс…

И я слушаю рассказ сына про Марс. Он огненный. В смысле Марс, а не сын или рассказ. Хотя почему? Все огненные.

Я люблю сына.

И в качестве коммуникации любви я кормлю его, когда он голоден. И не кормлю, когда не голоден.

И спрашиваю, как он. Потому что мне интересно, как он.

А если у него проблемы, то мы подумаем вместе, как ему их решить.

Потому что ему 11, а лучшее, что я могу для него сделать, – научить жить самостоятельно. А для этого я не должна решать его проблемы за него.

Я могу просто поддержать его. Быть рядом…

Хвалить.

Верить.

Любить.

Его.

И его огненную планету…

Я постоянно пишу о том, что я неконфликтная. Мне это важно.

Для меня «неконфликтная» равно «хорошая». Потому что внутри меня живет старая установка, что конфликтуют – плохие.

При слове «конфликтная» сразу рождается образ сварливой бабуленции, которая жалобы строчит во все инстанции, ссорится со всеми подряд, и никто ее не любит, и ни с кем она не дружит, даже с головой.

Однажды я слышала, как про меня отозвались фразой: «Да с ней невозможно поссориться!»

И я внутренне согласилась: да, невозможно. Для меня это прямо лучший комплимент.

Описывая свою неконфликтность, я в качестве примера постоянно приводила… овощную палатку.

Когда мы в Балашихе жили, она около дома стояла. Там овощи и фрукты продавались значительно лучше, чем в магазине. И я предпочитала покупать именно там.

Я даже «дружила» с нагловатой продавщицей. Ну как дружила, знала ее историю. Что она переехала сюда с холодного севера, еле тянет одна съем комнатки для себя и ребенка.

Я покупала фрукты и овощи. Сразу много.

Продавщица щелкала по калькулятору и говорила сумму. Я не сильна в математике, но понимала, что сумма сильно преувеличена.

Мамочки на площадке рассказывали, как однажды одна из них пришла со своим безменом и калькулятором и после того, как продавщица вынесла ей приговор, перевесила все на своем безмене и пересчитала сумму.

Оказалось, что продавщица ей назвала сумму на 145 рублей больше, чем надо.

То есть если она всех обвешивала в среднем на сотку, то меня точно на двести.

Я это знала. И по-хорошему тоже могла бы достать безмен, и калькулятор есть в каждом телефоне, но.

Но я забирала свои огурцы, яблоки и помидоры, говорила «хорошего дня» и уходила.

Я покупала себе не случившийся конфликт. Он стоит 145 рублей. Может, больше. Может, меньше.

Я ненавижу конфликтовать и поэтому веду себя именно так.

А еще, если бы я набралась смелости и сказала ей: «Ну-ка, перевзвесьте» – и продавщица перевзвесила бы товар, я поймала бы ее на лжи, то она, может, даже извинилась бы, но я… Я бы больше никогда не ходила в эту палатку.

Я Шерлок, раскрывший преступление века стоимостью 145 рублей.

Мне было бы стыднее, чем ей.

Это называется «испанский стыд», когда вам стыдно не за себя.

Поэтому я молчала и уходила. Продавщица улыбалась мне вслед. Мне кажется, она меня любила.

Думала: «Какая хорошая, щедрая женщина. И ребенок у нее симпатичный. Не то что у той, которую я не смогла на 145 рублей нагреть».

Я довольно часто рассказывала этот эпизод. Мне казалось, что он наглядно характеризует мою неконфликтность и щедрость.

Однажды у меня была сессия с психологом.

Она вообще была про другое, а эту тему мы должны были проехать мимо, без остановок. Но как-то случайно заехали в эту овощную палатку из прошлого и забуксовали в ней.

Я обмолвилась, что в отношении с деньгами я достаточно щедра, и в качестве доказательства описала эту ситуацию.

Ну, про продавщицу и обвес, который я заметила, но промолчала.

И тут… о боже.

– Подождите-подождите, – останавливает меня психолог. – Эта история точно про щедрость?

– Да. Ну, про неконфликтность.

– А откуда тут вообще конфликт, если все герои истории молчат? Вы знаете, что вас обманули, но молчите. И она знает, что вас обманула, и молчит. Вы обе это знаете, но делаете вид, что не знаете. Да тут мхатовские страсти!

– Ну… я… мне неловко сказать правду.

– Неловко… Это очень милое слово. Подходит знаете куда… Ну, например, если вы жонглер, а все мячики, которыми вы жонглировали, упали прямо один за одним, на глазах у зрителей. Вот это неловко. А разве свое мнение выражать неловко?

– Я ненавижу конфликты.

– Почему сразу конфликты? Вы же ни на кого не наезжаете. Не кусаете. Вы просто показываете, что вы достаточно умны, чтобы заметить, что вот тут она перешла ваши границы. Если вам наступят на ногу, вы же скажете об этом наступившему человеку? Или человек так и будет стоять на вашей ноге?

– Скажу.

– Ну вот. А тут почему не говорите?

– Я боюсь сказать свое мнение «наступившей» на меня продавщице, потому что я в ее глазах перестану быть щедрой, неконфликтной, хорошей.

– Серьезно? Вы считаете, что вы именно такой были в ее глазах?

– Да. Я ухожу, а она думает про меня, что…

– Оль, когда вы уходите, она думает про себя. Не про вас. Про себя! Она думает, как она эту глупую женщину смогла удачно обмануть. Вот что она думает.

– Ну…

– Щедрость, Оль, – это если она вас обслужила, а вы настолько довольны, что говорите: «Спасибо вам, Тамара. Вы просто молодец. Вот 145 рублей чаевых за то, что вы продавец от Бога». А то, что у вас, Оль, – это воровство. Она берет у вас из кармана деньги, вы видите это, но отворачиваетесь, чтобы не смущать ее разоблачением. По ее меркам это ближе к глупости, чем к щедрости.

– Правда?

Личность имеет право, например, самой решать, кому помогать, а кому – нет. Это вы решаете, как и на что потратите свои 145 рублей – на яблоки для детей или на чаевые для продавщицы. Вы решаете, а не за вас. Ловите разницу?

– Поймала. То есть я купила себе не неслучившийся конфликт, а иллюзию щедрости, за которой стоит на самом деле неуважение ко мне. Я позволяю не уважать себя другим…

– Как думаете почему?

– Потому что я сама себя не уважаю… – вздыхаю я.

– Где вы тут, Оль? Как себя чувствуете?..

– Больно.

– Почему больно?

– Я ежик. Но не люблю колоться иголками, я прячу их обычно, но получается, что без них никак.

– Оль, вы видели ежика без иголок? Он беззащитен. Чтобы защитить себя, он может только свернуться калачиком в случае опасности, умереть от сердечного приступа. А вы не можете себе позволить такое поведение, тем более что иголки – это базовая комплектация, они в вас точно есть.

– Надо мне учиться быть ежиком.

– Это да, но быть ежиком – это вовсе не значит быть агрессивным, кидаться и колоть всех подряд.

– Я ежик иголками внутрь.

– Метафора хорошая. Внутрь – это больно. Где тут Оля?

– Оля тут плачет, свернувшись калачиком. Оля, выходит, никакая не щедрая. Оля, выходит, дура, да?

– Да бросьте. Оля, выходит, честная с самой собой. Это дорогого стоит. Правда. Оля проявляется, как черно-белая фотография в проявителе, становится четче, понятнее самой себе. Познакомьтесь. Это ежик Оля.

– Значит, это моя бессознательная стратегия – «быть для всех хорошей» – на самом деле проигрышная? И выигрышной никогда не была? А я так гордилась, что меня все любят. Даже самые сложные люди вроде этой продавщицы.

– А зачем вам расположение этой продавщицы? Ну ведь это не совсем порядочный человек, как мы выяснили. Она использовала вас в своих целях. Зачем вам ее лояльность? Разве это авторитетный для вас человек?

Я качаю головой.

– А зачем тогда? Оль, эти деньги – ваши. Они вам даны, вами заработаны. И ваша ответственность – как вы ими распорядитесь.

– Мне почему-то не хочется в ее глазах выглядеть нищебродом…

– Нищеброд… Какое интересное слово. Образовано от «нищий» и «бродяга», наверное. Оль, про что это? Почему вы рядом с этими словами прописали себя?

– Про страх быть неуспешной? Вдруг кто-то узнает, что я живая и у меня бывают проблемы с деньгами? И я шлифую их показной своей щедростью, а потом переживаю, злюсь на себя и колю себя своими же иголками внутри. И чтобы не было больно от своих же иголок, придумываю версию про покупку вместе с килограммом огурцов неслучившегося скандала…

Звенит будильник на моем телефоне. Сессия подходит к концу.

– С чем уходите, Ольга?

– С внезапно обнаруженными иголками внутри себя. Я постараюсь себя вывернуть иголками вовне.

– Постепенно. Не внезапно. Аккуратно. Пока просто наблюдайте, смотрите, где больно, где комфортно. Мотайте на ус. У ежей есть усы?

– Не знаю. У моего будут…

– Отлично. Что важное уносите с собой, усатый ежик? Прозрения, инсайты…

– Быть личностью, способной защитить свои границы, не значит быть плохой. Наоборот. Это значит проявить свой характер, обозначить себя. Кому-то рядом это будет некомфортно, но ведь нельзя быть удобной всем. Попробую для начала самой себе стать удобной.

– Знаете, Ольга, вы самый классный ежик в моей практике. Ежик, который учится включать колючки…

– Спасибо. Колючки – они у меня как поворотники в машине, включаются в случае маневра. Когда мне нужно, чтоб меня заметили и убрали ногу с моей ноги, я буду говорить: «Эй, уважаемый! Я есть!»

– Круто. «Я есть!» звучит как тост.

– Ага. Так выпьем же за 145 рублей…

У Ани крутой массажист.

«Выхожу с массажа – прям другой человек», – говорит Аня.

Это настоящая «продающая» фраза. Сразу хочется купить сеанс массажа, и не у кого-нибудь, а именно у Петра (Аниного массажиста).

Аня считает, что у него волшебные руки, поэтому цена за его массаж – 1500 рублей – ей кажется подарком. «За такой массаж это бесплатно», – говорит Аня.

Она все время, оплачивая услугу, говорит: «Цены ты себе не знаешь, Петь». Тот смущается, благодарит.

В какой-то момент Петя решился повысить цену. На двести рублей. Теперь его массаж стоит 1700.

Он сообщил об этом Ане, пунцовый от смущения. Извинился сто раз сначала, а потом робко:

– Я цену повысил… Со следующего месяца мой массаж будет стоить 1700… Простите.

– За что простить? За то, что ты так долго решался? И почему всего на 200 поднял? Давай на 500? Пусть твой массаж стоит хотя бы 2000? Хотя я готова и четыре тысячи заплатить. И почему со следующего месяца? Давай вот прямо с сегодня?

А Петр вдруг сел на стул и лицо руками закрыл. Будто заплакал…

– Ой, мамочки, что случилось? – испугалась Аня.

– Знаете, я сегодня объявлял своим постоянным клиентам, что поднял стоимость. И вот большинство, к сожалению, реагировали не так, как вы. А наоборот. Они спрашивали: «А почему ты вдруг решил цену задрать?» или «А за новую цену что-то дополнительное будет в массаже или все то же?» Некоторые вздыхали и говорили: «Ну что ж поделать…» И никто почти не сказал, как вы, что рады и давно пора…

Петр чувствует себя немножко предателем, который паразитирует на кошельках постоянных клиентов.

А то, что он три года не повышал цены, работает на износ и живет в съемной квартире с плохим ремонтом, а скоро у него родится сын, но перспектив привезти ребенка в хорошую квартиру совсем нет – и вот этим он себя предает как профессионала, – он не чувствует…

Однажды мы были на даче, и я решила набрать детям лесной земляники. И набрала. Полстакана. Я замучилась наклоняться за каждой ягодкой, а получилось по пригоршне каждому. И они ее раз – на ладошку высыпали и съели. На один укус каждому.

На обратном пути мы тормознули около бабушки, которая торговала ягодами. Стаканчик земляники у нее стоил 400 рублей.

И женщина из машины, что остановилась перед нами, сказала бабушке:

– При всем уважении к возрасту вашему, но сейчас сезон. Не может ягода в сезон стоить 400 рублей за 200 граммов. Это два рубля за грамм. За ягоду, считай. Зимой – еще ладно. Но сейчас-то… Вон лес. Любой может пойти…

А я подумала: «Ну вот я – тот самый „любой“. Я утром ходила в тот самый „вон лес“ и собирала землянику. Одна ягодка – это не только один грамм, но и один наклон. Ты ходишь и наклоняешься, наклоняешься, наклоняешься».

И бабушка оценила свою ягодку (свои наклоны) в два рубля.

Сколько раз вы готовы наклониться, зная, что за каждый наклон вам заплатят два рубля?

А если вам за 70 лет?

Я еще молода, мне не сложно наклоняться, просто… ну, муторно, неинтересно. На десятой ягоде мне стало скучно, на двадцатой я подумала: «Зачем мне целый стакан, мне и половины хватит». А у бабушки, наверно, и давление от этих наклонов скачет, и вообще, вот стоит пять стаканов земляники.

Кто-то (женщина передо мной) думает: «Ничего себе, два косаря бабуля срубит, вот молодец, земляничный бизнес».

А я думаю: «Пять стаканов – это сколько она ходила по лесу? Часа четыре? Пять? Ходила и нагибалась? Боже, какая умница».

Эта женщина, которая видит только 400 рублей, она неплохая, боже упаси, у нее просто своя колокольня и своя ценность. Ей деньги сейчас важны.

Может, у нее до зарплаты осталось 400 рублей, и отдать их за стакан земляники – безрассудство. Она купит на них гречки, макарон и дотянет до зарплаты.

Да замените расстрелом такую работу, я не справлюсь.

Понимаете, Петр, люди платят про себя.

Вот мне, например, не нужен массаж. Мне от него больно – и в процессе и потом.

Но это однозначно полезно, и мне кажется, что за 1500 я, так и быть, потерплю, а за 1700 – не-е-е.

А Аня – спортсменка. Она без массажа не человек. И вы ей не массаж, а фактически новую жизнь этим массажем дарите, конечно, для нее ваши волшебные руки – это подарок судьбы, и даже неловко как-то, что так дешево.

Я опять о своем.

О том, что мы всегда – о себе.

Говорим, пишем, думаем, покупаем, продаем, собираем землянику, делаем массаж.

И да, человек, который сердито спрашивает про бабушкину землянику: «Ой, а почему так дорого?» – должен помнить, что он пропустил слово.

Слово «мне», которое круто меняет смысл.

«Ой, а что это МНЕ так дорого?»

Бабушка не знает, почему ему так дорого.

И она не виновата, что ему так дорого.

Когда мама меня, девятимесячную, отвозила в другой город бабушке и дедушке, она, конечно, не собиралась оставлять меня там на 13 лет.

Наоборот, она была уверена, что порешает проблемы и заберет меня сразу, через пару месяцев.

Но через пару месяцев не получилось порешать проблемы. И через год не получилось.

Мама потом говорила, пытаясь объяснить уже взрослой мне: «Понимаешь, были обстоятельства…»

В пять лет мама честно пыталась забрать меня в Москву и даже забрала, но… опять проблемы. Они навалились, и через два месяца меня вернули бабушке и дедушке.

Еще одна попытка забрать меня была перед школой. Ну логично же ходить в школу в Москве, там, где живут родители и родной брат.

Но снова не получилось. Обстоятельства.

Я в детстве ненавидела это слово – «обстоятельства». Какие такие обстоятельства?

Уже в школе я однажды зубрила уроки по русскому языку и встретила определение: «Обстоятельство образа действия – это второстепенный член предложения, который отвечает на вопросы „как?“, „каким образом?“».

И задумалась. Мамины «обстоятельства» на эти вопросы не отвечали и были совсем не второстепенным членом предложения…

А когда мне было 13, бабушки и дедушки не стало и обстоятельства (опять они?) уже вынудили маму меня забрать. Начался новый этап жизни, но сейчас не об этом.

Говорят, что детство – это горшочек с землей, в котором растет росточек – человек.

Чем плодороднее земля, тем толще, зеленее и сильнее росточек. А если земля проблемная, изъеденная обстоятельствами, то росточек получится чахлый.

Мой горшочек был щедро сдобрен детскими травмами: маленькая девочка, разлученная с мамой обстоятельствами, выросла закомплексованной по макушечку.

Девочка думала, что она какая-то бракованная, раз мама не хочет любить ее и победить ради нее «обстоятельства».

Эту травму я отрабатывала всю жизнь: сначала страдала, потом писала книги, потом ходила к психологу.

И отработала, как мне казалось.

Но травма эта захоронена тихонечко в горшочке с землей, в котором колосится мой росток. Не болит уже, на месте травмы – давно шрамики. Там, где шрамики, кожа тоньше, чем везде, но все равно зажило.

Я живу себе спокойно, драмой не ширяюсь, но потом р-р-раз, что-то случилось, и я опять по колено в ней.

Ну, вот, например.

В апреле у меня было много поездок и командировок. Так много, что дома я почти не была. Я планировала другое расписание, но… обстоятельства. Всем было срочно, и всем «ну впихни нас в апрель, ну умоляю».

Я всех впихнула в апрель, кто просил.

А в самом начале месяца я еще на неделю на Алтай летала и обещала детям:

– Вот вернусь и не буду никуда улетать. Побудем вместе, не разлучаясь, две недели.

Но… обстоятельства.

Буду. И еще раз буду. И еще.

Тогда я решила так: апрель уж отработаю по полной, а в мае я с семьей. Прямо первые две-три недели никаких командировок. Мама дома, варит суп, гуляет с детьми…

У меня там, в Москве, были назначены значимые мероприятия, но они утром, когда дети в школе-саду, а вечером – все вместе дома. И больше никаких обстоятельств.

И тут звонок. Я беру трубку, ставлю на громкую связь. Муж рядом слышит разговор.

– Алло, добрый день. Возьмете путевку? В санаторий, в Крым. Срочно. Для вашей дочери плюс сопровождающий. Подавать документы? – спрашивают у меня представители соцзащиты (ну, или кто занимается детским оздоровительным отдыхом и реабилитацией детей с ОВЗ).

– Когда?

– Начало мая.

– Нет, – отвечаю я, понимая, что у меня мероприятия и улететь я никак не могу.

Но в стране-то выходные, и муж говорит, мол, я-то до 11-го могу, в принципе.

Я замялась.

Взять путевку – это, с одной стороны, хорошо: море, воздух, отдых и Катя с папой – лучшие друзья.

С другой – это опять обстоятельства.

Я обещала дочке, что мы не будем расставаться в мае, – а вместо этого отправляю ее с отцом куда-то, а сама не лечу. При этом есть еще муж, который, если я солью эту путевку, скажет: «Ты что, мне не доверяешь?»

Ибо какие еще причины, почему нет?

А я доверяю, но просто…

«Понимаешь, муж, у меня в детстве травма отверженности была, и вот поэтому в Крым ты с дочкой не полетишь». Так, что ли? Бред же.

Так вот они какие, эти обстоятельства…

– Да, мы возьмем путевку, – ответила я.

И ушла рыдать.

Вот прям рыдать. Я вообще не понимала, откуда слезы. Радоваться же надо: море у них будет. А радости не было, был ужас от предстоящего разговора: «Катя, понимаешь, обстоятельства…»

Я решила поговорить с дочерью, когда подтвердят путевку (а нас предупредили, что там конкурс), но сама аккуратно закидывала наживку:

– Катя, ты хочешь на море?

– С тобой? Хочу!

– А с папой?

– С тобой и с папой? Очень хочу…

Катя не знала про обстоятельства, ей обещали май с мамой – она и ждала его.

Я пошла к психологу. Отработать свои слезы и свое «больно».

– Оль, это твоя травма, у твоих детей ее нет. И даже сильно загруженный апрель, где ты мерцала, ее не создал: ты же все равно рядом, созвоны, WhatsApp’ы. Перестань им навьючивать психологические проблемы, которых у них нет.

– Тогда почему так больно? – спрашиваю я у психолога. – Ведь это нелогично. В месте, где я должна быть рада за своих любимых людей, которые летят на море…

– Ну, ты же знаешь почему. Это же пробник твоего детства. Ты сейчас как бы твоя мама, которая опутана обстоятельствами.

– Зачем я согласилась? Надо было сказать «нет» и не мучиться…

– Ну, в случае отказа ты бы лишила ребенка моря, а мужу как бы выписала вотум недоверия. Это не решение, Оль. Что ты плачешь?

– Слушай, ты же психолог. Психолог – это человек, который помогает мне найти «небольно» и зафиксироваться там. Ты как бы в моей команде и должна сделать все, чтобы подвести меня к мысли: «Ты у себя одна, люби себя, цени, оберегай от боли. А если больно тебе, дискомфортно, так сделай так, чтобы было небольно, откажись от этой путевки». Я вот такого от тебя ждала. А ты иначе говоришь, как бы оставляешь меня в этой боли, мол, ну а что ты хотела? А я много что хотела… Счастья, например, неболючего.

– А тебе туда, к ним, хоть на пару дней не вырваться?

– Вырваться, я уже все порешала. Но это тоже травмирует дочку – мама прилетела и улетела. Я помню, как это невыносимо – смотреть, как мама пакует чемодан, чтобы улететь.

– Оль, когда ты мне рассказывала эту свою ситуацию и я еще не знала развязки, я вся замерла. Возьмешь ты путевку или нет? А потом ты сказала: «Я согласилась взять путевку», и я испытала такую жгучую гордость за тебя. Такую яркую! Ты такая крутая, Оль, и твоя работа над собой.

– Я не крутая. Я согласилась только потому, что Миша был рядом. Если бы его не было и он не слышал этого разговора, я… не уверена, что согласилась бы. Возможно, отказалась бы и никому не сказала. Не думай, что я такая правильная. Внутри меня мои демоны гуляют.

– Но совесть твоя все равно была бы в курсе?

– Да, но с ней я бы договорилась. Мне было бы дискомфортно, но не больно.

– Но ты же согласилась, Оль, хотя сто раз могла отказаться.

– Это не моя сила, это… опять они, обстоятельства. Я умом понимаю, что поступила правильно. А внутри так… а-а-а-а-а.

– Оль, мы все пытаемся избежать боли. А ты вошла в «больно» и действуешь из этой точки. Это такая мощь, правда. Поверь мне. Ты просто пойми: больно не маленькой Кате твоей, а маленькой Оле. Это ее бросали, а Катю никто и никогда не бросал, понимаешь?

Не знаю, понимаю ли. Но чувствую, что психолог права. Я все сделала правильно. Мои любимые люди полетят на море. И я прилечу к ним на пару дней, а потом улечу. Потому что работа, обстоятельства и жизнь.

– Алло, это по поводу путевки. Там по вам отказ пришел. Извините. Ой, что вы плачете? Ой, ну не надо так расстраиваться… Ну не последнее это ваше море… Ну не расстраивайтесь…

– Спасибо большое. Вы не поверите, но я не расстраиваюсь. Это я от счастья…

– От счастья, что не получили путевку на море?

Да. Это сложно объяснить… Просто понимаете, это… обстоятельства…

Лешу убил инфаркт. В 44 года.

44 года – это молодость и самый расцвет. У мужчин в это время обычно переоценка жизни, кризис самоидентификации: мол, кто я на жизненном экваторе, как тут, что тут.

Леша тоже, наверное, готовился к кризису, но инфаркт подоспел и выхватил его из списков живых.

«Как помолодел инфаркт», – говорили все на похоронах.

Надю эта новость потрясла безжалостной приземленностью.

Леша – муж ее лучшей подруги Софико, и на той неделе они еще виделись на детской площадке, болтали о будничном, пока дети носились вокруг.

А сегодня – гроб, венки, занавешенное платком зеркало в прихожей.

Надя пошла умыться.

Она у Софико уже двое суток, готовили похороны, организация, суета.

В ванной – бритвенные принадлежности Леши, зубная щетка.

Когда человек жив, он бреет щеки и чистит зубы. А если нет, то нет.

Надя хотела выкинуть все, что травмирует Софико воспоминаниями о муже, но, с другой стороны, – человека нет, но он же был.

Зачем прятать с глаз память о нем? Наоборот, надо прожить эту боль, проплакать, прострадать и проводить.

А если спрятать ее с глаз, это никак не поможет принятию новой жизни, в которой больше нет Леши.

Надя как-то готовила большую международную конференцию, очень ответственное мероприятие, тысячи гостей, сотни организаторов. И надо же было такому случиться – именно в этот момент у нее воспалился аппендикс, ее увезли на операцию.

В день мероприятия, спустя шесть дней после, она стояла в президиуме и улыбалась гостям. Под нарядной блузкой и пиджаком жил шов, под тональным кремом – нездоровая бледность. Надя терпела, а все говорили, что она отлично выглядит.

Надя понимала, что внутри Софико тоже живет боль, и сколько пиджаков ни надень, сколько улыбок ни нацепи – боль надо прожить, протерпеть, зарубцевать.

Софико тиха и подавлена. Лицо умыто светлой грустью. Остались дети, ипотека, куча проблем и обязательств. Непонятно, как решать.

Смерть близкого – это душевная авария. Ехал ты, ехал и вдруг – БАЦ!

Софико часто плачет.

Ей кажется, что она приманила Лешин инфаркт частыми ссорами. Они постоянно воевали шепотом на кухне, чтобы не слышали дети, а когда ты кричишь шепотом, то вся энергия скандала перекипает внутрь и осаживается на сердце.

Это как бульон: когда варишь мясной бульон, нужно дождаться момента и снять мясную грязную пену с кипящей воды. Если момент пропустить, то она утонет, и весь суп станет грязным.

Софико боялась, что инфаркт пришел на этот шепот.

– А я его любила… Я его так любила… – плачет Софико.

Надя смотрит в окно. Думает о том, что такое любовь.

Любовь – это такое отношение к другому человеку, когда ты принимаешь его абсолютно всего, до макушечки, и ничего не хочешь в нем менять, так как сквозь твою систему координат он, этот другой человек, – совершенный, потому что любимый.

Но это в теории.

На практике семья всегда обточена бытом, бессонными ночами у кроватки младенца, ненайденными компромиссами, раздражающими носками под диваном, обиженными поездками к маме.

– А еще у него работа была нервная очень, – всхлипывает Софико.

Она будто ищет соучастников, тех, кто вместе с ней накликал инфаркт. Вот, работа тоже виновата.

Леша работал телохранителем.

Слово «телохранитель» – благородное и брутальное, как тот чувак, который в фильме спас Уитни Хьюстон.

По факту Леша был охранником и водителем одного большого бизнесмена. Но ничего благородного в этом нет.

Это как грузчик, который называет себя инженером по перемещению грузов, так и охранник – телохранитель.

Леше хотелось подвига, он его ждал. Спасти шефа от пуль, предотвратить теракт, разоблачить шпиона. Но по факту он просто ждал хозяина после бани и доставлял его пьяненькое тело домой. От кого спасать? От женщин с низкой социальной ответственностью?

Никакой романтики… За 12 лет работы Леша подрался-то всего три раза, а огнестрел видел лишь в отпуске, где сосед по пьяни на охоте прострелил себе ногу…

– На все воля Божья. Просто смирись, – сказала Снежана, сестра Софико.

Она пересела на подоконник и закурила в форточку.

Надя поморщилась и с удивлением поняла, что разлюбила сигаретный дым. Все-таки эффективный антитабачный закон подействовал: прогнал курильщиков в свои зоны, и их траектории с некурящими перестали пересекаться. И она больше не пассивный курильщик, оказывается.

Снежана странная, противоречивая. С одной стороны, истово верующая, но при этом порывистая, громкая, яркая.

И вот курит…

Ну, то есть Бог не запрещает курить, наверное, но как-то все это не монтируется в праведность.

«Просто смирись». Надю раздражал этот совет.

Во-первых, Софико не могла: внутри жило яростное сопротивление, она бунтовала, отказывалась даже верить в это, не то что принимать.

Во-вторых, это такой теоретический совет, что ужас. Никто не давал алгоритма смирения: как? Как смириться-то?

Это как бросить в маленького ребенка большим двухколесным велосипедом и крикнуть: «Просто катись».

Софико не может смириться никак, тем более «просто».

Надя смотрит в окно. Думает о смирении.

Смирение – это тоже любовь, только не к человеку, а к мирозданию. Это жить в мире с тем, что есть.

А несмирение – это, по сути, невроз и маразм, ибо есть только то, что есть, и ничего больше.

Смириться с тем, что ты не блондин, – несложно, с тем, что твои окна выходят на стройку, – можно, а с тем, что в мире нет справедливости и молодые мужчины могут взять и умереть в понедельник от инфаркта, – почти невозможно.

Леша давно неважно себя чувствовал, сам себя диагностировал фразой «засиделся я» и прописал себе новую жизнь с регулярным бегом и турником.

С понедельника.

Новая жизнь началась, только без бега и турника.

– Он был удивительный, непохожий на других. Он словно никого не слушал, шел своим путем. Меня бесило, что он и меня не слушал. А он говорил, что каждый человек создан для своей миссии и не надо подсматривать в чужие судьбы, чтобы понять, куда идти самому…

– Это называется аутентичность, – подсказала Надя, хотя никто не спрашивал.

– Это называется «много свободного времени», – буркнула Снежана.

Софико хочется говорить про Лешу хорошее, как бы извиняясь за ссоры.

Леша в памяти был печальным рыцарем, непонятым временем и даже женой непонятым.

– Он будто чувствовал, – рыдает Софико. – Был такой молчаливый накануне…

– Завещание составил? – спрашивает Снежана.

– Нет.

– Значит, не чувствовал, – отрезает Снежана.

Софико встает, смотрит на сестру со злостью и порывисто выходит с кухни.

– А помягче с ней как-то можно, вдова все-таки… – бурчит Надя.

– Да шьет ему Софико святость, а Леший не был святым. У нее за спиной подбивал ко мне клинья… – громко говорит Снежана.

– Тс-с-с! Ты что? Зачем орать? Я предпочла бы не знать эту информацию, – говорит возмущенно Надя.

– Ну еще бы, – хмыкает Снежана. – Этот факт не даст его канонизировать.

– Ну, он теперь как минимум не сможет себя защитить. И репутацию свою. Поэтому это как-то нечестно – обнародовать такое после смерти.

– Да кто ж знал… На даче лезть ко мне в постель честно, значит, а сказать об этом – нечестно…

Бледная Софико появляется в дверях: она все слышала.

– Скажи, что это неправда… – шепчет Софико, по щекам текут слезы.

Снежана молчит, закуривает сигарету.

– Он тебе никогда не нравился, вот ты и… – кричит Софико, срываясь в истерику.

– Он мне поэтому и не нравился! – Снежана перекрикивает сестру.

Софико убегает рыдать, кричит, что хочет побыть одна, прогоняет Надю, которая пытается ее успокоить фразой: «Она врет, она все врет».

– Да не врет она. – Софико вдруг резко успокаивается. – Бабник он был… Вот и ссорились мы… Я посплю, уйди…

Спустя пять минут Надя выходит на кухню к Снежане.

– Правда всегда некстати, – говорит Снежана с вызовом.

– Иногда правда уже никому не нужна. У нее закончился срок действия.

– Знаешь, вот иногда ордена дают посмертно. То есть хорошее нужно разоблачать, а плохое…

– Так это ничего не изменит. Его уже нет.

– А я еще есть. Я не сволочь. Я люблю сестру и не хочу делать ей больно. Просто мне кажется, эта правда поможет ей пережить потерю с наименьшими… потерями. Пусть лучше она на него злится и ненавидит, терять предателя не так больно…

– Господи, какие странные вещи ты говоришь для верующего человека, – вздыхает Надя.

– Верующие – не блаженные…

– У нее от него вообще-то двое детей. Зачем делать из него монстра посмертно? Если она будет знать, что жила с подлецом, это сильно обесценит и ее чувства к нему, и ее жизнь. Если женщина не уходит от бабника, она как бы соучастница «преступления». Молчит и стоит на шухере. Ей проще думать о Лешином благородстве, о том, что он философ, который ошибся эпохой…

– Который ошибся постелью…

– Фу. – Надя морщится, нюхает чужой сигаретный дым, не уходит.

Люди не уходят по разным причинам, и Софико не уходила от Леши, даже зная правду, потому что остаться было ценнее, чем гордость.

Разве кто-то вправе ее за это судить?

Они обе стоят и смотрят в окно.

– Я не врала, – тихо говорит Снежана, тушит сигарету.

– Я знаю, – отвечает Надя.

– Откуда? – Снежана пристально смотрит на Надю. – И к тебе? Боже, да он совсем без тормозов был. Полигамию считал своей генетической особенностью…

Надя молчит. Смирение – это когда ты принимаешь людей со всеми их недостатками, потому что все люди совершенно несовершенны.

И любишь этот мир таким, какой он есть, потому что другого нет.

Удивительный комплимент мне сделал как-то мой психолог.

Она сказала: «Ты так точно ловишь боль!» Я не поняла.

Представила девочку с сачком для бабочек. Только вместо бабочек – боль.

Я переспросила, что она имеет в виду.

– Ну вот ты рефлексируешь о себе и, если тебе больно, говоришь: «Мне вот тут больно. Я не знаю почему, но больно. Вроде не должно, но ведь, блин, больно». И мы начинаем копать, копать, копать и – звук лопаты о металл! – находим запрятанный глубоко-глубоко сундук с кладом. Открываем, а там ответы на твои «почему». Почему больно. А многие клиенты никак не распознают ее в себе, эту боль, не признаются ни мне, ни себе. Отчаянно сопротивляются. Рассказывают какую-то сложную ситуацию, вот прямо жесткую, где их чуть ли не физически бьют, ломают, издеваются. И я им говорю, желая поддержать: «Мне сейчас так больно вместе с вами». Потому что это правда больно, даже слушать. А клиент удивляется: «Больно? Правда? А мне – нет». И я жду, когда он… нащупает в себе эту боль, разрешит ее себе. Признать, прожить, проплакать. И мы к этому признанию годами идем. А ты сразу такие вещи диагностируешь в себе…

Я задумалась. На самом деле это похоже на правду.

Ну, например, ситуация. Она давно была, в самом начале терапии, но все равно актуально. Даже неловко рассказывать, она реально милая. Помню, что я и психологу стеснялась рассказывать, приговаривала: «Может, и ничего такого…»

Однажды мне надо было срочно уехать с дачи в город. Но, чтобы детей не дергать и не возить туда-сюда, мы с мужем придумали замену: он отпросится с работы, приедет на дачу, побудет два дня с детьми, а я на два дня – на работу. Мы так решили, а за сутки до того, как осуществить эту замену, муж попал в небольшую аварию: перестраивался на дороге и не заметил машину в соседнем ряду в слепой зоне. Ну и поцарапались. Он отдал машину в сервис, а к нам на дачу поехал на такси. Я на том же такси должна была уехать обратно в город. И вот замена происходит, я сажусь в такси, а муж меня провожает, целует, потом наклоняется к водителю и говорит: «Аккуратнее вези ее, пожалуйста. И не кури при ней».

Очень мило, на первый взгляд. Забота же. И я сама не поняла, что не так, но мне стало… тоскливо и зло. Вот на пустом месте. Я ехала и закипала.

Кто-то скажет: «Зажралась совсем баба», а я скажу: «Что-то я вот тут споткнулась, надо понять обо что – и убрать это, чтобы больше не спотыкаться». Я себя внимательно научилась читать, и вот тут что-то не так.

Я рассказываю ситуацию психологу.

– И? – не понимает психолог. – Что здесь не так? Он позаботился о тебе, это правда очень мило…

– Да. Очень мило. Но я… Я люблю сигаретный дым, понимаешь?

– Не совсем.

– Муж заботится обо мне, и это «очень мило» (ерничаю). Мне это «мило» все сказали: ты, сосед, даже таксист. Но муж делает это в тех местах, где мне не надо, где я и сама могу. Ну правда.

– Так, еще помоги образами…

– Например, образно. Мы вдвоем на необитаемом острове, нам негде жить и нечего есть. Темнеет. Надо быстрее соорудить условную крышу над головой, пока я сварю условную кашу на ужин. Потому что кашу сварить я могу, а дом построить – нет. А он вместо дома берется за варку каши. Костер разводит, суетится, кипяток мешает веткой. А я злюсь вместо благодарности. Не рентабельно это. Надо дом строить, темнеет же! Я не знаю, понятно ли я объясняю, откуда раздражение… Я в состоянии попросить таксиста не курить. Или, наоборот, разрешить ему курить, потому что мои родители оба дымили как паровозы и запах сигарет – мой мостик в детство. Сейчас нигде нельзя курить, и я даже скучаю по этому запаху. Мне нравится дым, ну так получилось. Хотя он вредный, я знаю…

– Здесь больно тебе?

– Не больно, нет. Просто не по себе.

– А что не по тебе, что жмет?

– Ну, у меня чувство, что я недополучаю то, что мне реально важно, и никак не могу договориться об этом. И злюсь. Вот я говорю мужу: «Мне нужно то и то». Ну, условный… ананас. Хочу ананас. Буду очень счастлива с ананасом. А он дает мне то, что у меня и так есть. Скажем, клубнику. Клубника даже вкуснее ананаса местами, но мне нужен ананас. Потому что клубники у меня и самой полно. Завались. Ты дал мне то, что у меня не в дефиците. Образно говоря, я вся объелась клубникой уже, не лезет в меня. И твоя новая корзинка с клубникой, сладкой и отборной, она только выглядит как подарок. По факту это проблемы: что с ней делать, варенье варить? С сахаром тереть? Найти, кому передарить? Пропадет же… А я хотела АНАНАС. Но как бы я ни говорила, ни кричала, ни умоляла, мои истинные желания будто в слепой зоне. Безананасьей. А все вокруг: «Ой, он такой милый», а я такая: «Ну да, ну да…» А самой плакать хочется от этой клубничной милоты и несбывшегося ананаса…

– А ты скажешь об этом мужу?

– Не знаю… Зачем… Он же такой милый…

На той сессии много что всплыло про семейную недокоммуникацию и недоподдержку.

И если случается «недо», то честнее признаться в этом сначала себе, потом партнеру. И не ждать, что он сам навангует. Сказать и вместе придумать, что с этим делать, как выйти из слепой зоны и где взять ананас.

Но иногда у вас нет ананаса, потому что… страдать без ананаса вам так нравится, что вам это важнее ананаса.

Это я про себя. Я к этому признанию самой себе год терапии шла.

Потому что я, обнаружив боль, раньше не исправляла это место, оставляла как есть. Пусть болит. Знаете зачем?

Я часто шутила с читателями, которые в книгах о моем детстве видели ассорти неотработанных травм и спрашивали: «Оль, а почему вы про детство не поработаете с психотерапевтом?»

А я шутила в ответ: «А если меня вылечат, о чем же я книги буду писать?»

Ха-ха-ха. Смешно.

Только я не шутила. То есть думала, что шутила, но на самом деле это мое подсознание рулило ситуацией.

Я была уверена, что писатель не может творить из точки комфорта. Ну, вот все хорошо у него, он дрейфует на розовом надувном фламинго с кокосовым коктейлем в руке и пишет душераздирающую драму – вот так не бывает. Нечто по-настоящему волнующее, цепляющее можно написать только из точки боли. И я подсознательно окружила себя поставщиками боли и… творю-творю, эффективная такая.

А через пару лет я приползла к психологу, измученная, когда просто… задолбалась страдать. Запрос был такой: «Запуталась». Как в анекдоте: «Доктор, куда ни ткну, везде болит. – Так у вас палец сломан».

А у меня не сломан. Просто реально везде болит.

И подумала: «А вдруг это не обязательно? Вот эта пульсирующая боль внутри? Вдруг я смогу писать и из другой точки? Точки, в которой не больно».

Я наконец-то хочу прекратить эту боль, а не культивировать ее. Не хочу из нее бежать и не хочу ею упиваться. Хочу, чтоб перестало болеть, затянулось, залечилось.

И сачок для боли больше не пригодился.

И близкие люди стали поставщиками ананасов.

И я начала говорить о своих истинных чувствах, даже если они со стороны кажутся глупыми или «с жиру бесится».

Я до сих пор учусь говорить с людьми, которые делали мне больно и не подозревали об этом.

Я говорю им:

– Вот тут больно!

А люди удивляются:

– Почему? Никогда не было – и вдруг больно!

– Всегда было. Просто я только сейчас нашла в себе силы признаться.

Мой психолог называет это «фокус внимания на себя».

– Фокус-покус, – смеюсь я.

Смех – защитная реакция. Я не умею на себя, я не до конца верю, что получится на себя, но я хочу попробовать. Осуществить этот… фокус. И перетянуть внимание на себя.

Я будто из-за кулис выхожу. Или признаюсь, что в этой сценке с куклой-чревовещателем на самом деле говорила я. Или просто опускаю куклу в своем кукольном театре и выхожу под софиты сама.

Живая, напуганная, смущенная, уязвимая…

Вот и я.

И ни перед кем не хочет за это оправдываться.

Нет слепых зон. Есть люди, которые хотят быть невидимыми. А потом устают от этого и выходят на свет…

Накопленная боль выталкивает просто, и все.

Не знаю, что я хочу сказать этим текстом.

Просто живите честно – это очень круто меняет жизнь…

И любите то, что любите, даже если это неправильно. Даже если это чертов сигаретный дым.

После каждого текста, в котором я упоминаю, что работаю с психологом, люди аккуратно заглядывают в личку и вкрадчиво уточняют: «Я вроде хочу пойти к психологу, но никак не решусь. Вы советуете терапию, да?»

Я не советую терапию, я советую взрослеть.

Взрослый осознанный человек не отрицает проблемы, не сбегает от них, не сопротивляется, а решает их.

– Но у меня вроде никто не умер. И разводиться мы передумали, – написала мне одна женщина. – Как думаете, мне все равно надо? Не засмеют?

Странный миф, что к психологу идут те, кто проживает страшную беду, а остальным, кто не проживает беду или проживает, но не страшную, не надо. И что это, в принципе, стыдно, поэтому лучше это делать тайно.

Как будто кто-то в шляпе, надвинутой на глаза, из подворотни выходит и шепотом:

– Пс-с-с. Психолог нужен? Разные есть…

Походы к психологу – это гигиена души.

Вы же чистите зубы не когда уже все сгнило во рту, а каждый день, профилактически. Как раз для того, чтобы не сгнило.

Вот тут так же, только душа.

Когда моему сыну было месяца три-четыре, я проживала пик вымученной усталости. Я сама себе его организовала, этот пик: очень хотела быть идеальной матерью, которая все-все сама. А в итоге, не спавшая полноценно месяцами, с обострившимися болячками, десятками лишних кило, одинокая, потому что муж все время на работе, я однажды сидела, ссутулившись, на поломанной карусельке и рыдала, одной рукой катая коляску с заснувшим сыном.

Мне казалось, что нет никого в мире несчастнее меня и вся моя жизнь – эта поломанная каруселька: ждешь-ждешь счастья, радостного полета по кругу, а по факту вот – вкопанная в асфальт ржавая карга.

Шел мелкий дождь, никого больше на той площадке не было. И вдруг мимо прошла женщина, которая перед собой катила инвалидную коляску с ребенком лет десяти. Он был закутан в дождевик, но все равно было очевидно, что ребенок сложный: и ножки неестественно выгнуты, и поза странная.

Женщина смотрела на меня таким взглядом…

Я не могу передать каким. Я прочла его так: если в твоей коляске здоровый ребенок, я бы все отдала, чтобы оказаться на твоем месте.

Но ее взгляд означал другое.

– У вас все в порядке? – спросила она.

Я кивнула.

– И с ребенком все хорошо?

Я кивнула.

Тогда она, на секунду оставив коляску со своим сыном, подошла ко мне и погладила по спине:

– Тогда желаю, чтобы погода скорее наладилась. Вот тут. – И она улыбнулась и показала на сердце.

И они пошли с сыном дальше, а я думала, что вот поставь нас рядом и спроси людей: кому из них нужнее помощь? И все назовут ее, потому что у нее ребенок с инвалидностью, а у меня – нет. Но она была сама гармония и счастье, а я – полыхающий лавой вулкан. Так кому?

Когда я забеременела сыном, у меня часто болела голова. Я пошла к врачу и рассказала об этом.

– И что вы делаете, когда болит голова? – спросил врач.

– Терплю.

– Вам нельзя терпеть боль, это вредно.

– Я думала, мне таблетки нельзя, я же беременна.

– Нет, долго терпеть боль – это привыкать к дискомфорту, приучать себя в нем жить. Вам плохо, тошно, зло, бесит все, но вы благородно терпите, топите ребенка в этом внутреннем негативе. Ваша задача – организовать себе комфорт длиною хотя бы девять месяцев для начала. Настоящий комфорт, понимаете? Надо избавляться от боли сразу.

Я вдруг поняла, что ничего благородного в моей боли и терпении нет. Когда я не живу, а терплю, я невыносима. Я психую, срываюсь на близких, ворчу, злюсь.

– Я однозначно несчастлив, есть ощущение, что все не так, как задумано, и я в тупике, но я не уверен, что тут психолог мне поможет, – сказал мне как-то знакомый.

Я парирую:

– Ну, то есть тебе внутри плохо, а ты сделал… ничего? Потом подождал еще и снова сделал… ничего? А потом еще ничего? Ну не знаю, действительно, ты сделал все, что мог…

– Почему ничего? Я работал, мечту свою сбывал. Я хотел машину – и вот, купил машину.

– Машина – она вовне, а плохо тебе внутри. Ты можешь купить машину, а потом билет на Мальдивы – но в эту машину или в самолет ты посадишь себя, вот того себя, которому плохо внутри. Понимаешь, как это работает?

Я посмотрела фильм «Мисс Плохое поведение». Он основан на реальных событиях: про то, как группа женщин в 1970 году пыталась сорвать конкурс красоты в Лондоне.

Потому что конкурсы красоты – это унизительно для женщины. Перед конкурсом женщин измеряют, взвешивают, просят повернуться передом, потом задом. Так обычно крупный рогатый скот оценивают.

И женщин.

И вот активистки задумали сорвать этот конкурс, устроить пикет прямо внутри, в процессе конкурса. За сутки до мероприятия узнают, что там кто-то взорвал машину рядом, и охрана конкурса увеличена многократно. А значит, на кону – арест. Тех, кто будет устраивать беспорядки, непременно арестуют, полицейских хватит на всех.

А одна из протестующих – молодая мама, с хорошей репутацией, ей есть что терять.

Она приходит к своим подругам и намекает: «Может, отменим?»

А другая девушка, которая решительно настроена, категорически не согласна и говорит:

– Если ты не борешься за правду, то заслуживаешь мир, в котором живешь.

И добавляет:

– Ты сиди дома, а мы пока поборемся за то, чтобы твоя дочь не жила в мире, где ее оценивают, как скот…

Это не дословно, конечно, но мысль такая.

В итоге они пошли протестовать, и та, которой есть что терять, тоже пошла. Их, конечно, арестовали. Они сидят в камере, им страшно, потому что на них хотят повесить и тот взрыв, который вообще не они устроили, и вот та, вторая, решительная, говорит:

– У нас как была хреновая жизнь, так и осталась, просто тут, в камере, это особенно очевидно…

Очень важная мысль.

Если ты не борешься за лучшее, ты заслуживаешь то, что получилось. Понимаете?

Идти куда-то, рассказывать чужой тетке какой-то свое самое сокровенное – конечно, страшно…

Один психолог рассказывала, что к ней пришла клиентка и показала свой блог с миллионом подписчиков.

И говорит: «Это не я. Не моя жизнь. Но я зачем-то ее живу, эту чужую жизнь. Вру каждый день миллиону людей. Выкладываю фото с чашкой кофе и натюрмортом из апельсинов, книги, кошки и цветка, подписываю: „Мое неспешное утро. Кайфую“. А мое утро – это два часа постановки, чтобы сделать этот кадр, потом обработка, фильтры и тревожное ожидание лайков. Верните мне мою жизнь!»

Я к тому, что совсем не очевидно порой никому ваше «плохо». И вы так радуетесь, что никто не в курсе, что внутри дыра. А чему тут радоваться? Не слабак с дырой внутри? Такой результат кажется вам правильным?

Давайте расскажу, как я решилась на своего первого психолога.

Много лет назад меня стали травить в сети. Я сама создала ту ситуацию, не специально, конечно, но сама. Ляпнула, не подумав, и началось. Я тогда ошиблась, растерялась.

Пришло очень много людей, которые, вероятно, никогда не ошибаются, окружили и толпой стали травить, клеймить, обижать, писать страшные вещи и в глаза, и за глаза.

Мне было очень плохо, я еще не знала, как проживать такое, как исправить. Пыталась что-то сделать, но, что бы ни делала, топила себя этим еще больше.

Этот опыт сделал меня сильнее. И жестче. Но не добрее точно.

Там, в эпицентре травли, очень мало раскаяния и желания стать лучше, но очень много злости. Ярости. Бессилия. Желания кричать миру, ощерившись: «Вы все не так поняли».

Но мир не слушает. Ему плевать.

Рядом был муж. Он проживал это вместе со мной и все время говорил: «Успокойся. Не обращай внимания. Это они от зависти».

Это ужасные слова. Они все мимо. От них еще более тошно, чем без них.

Потому что еще ни одному человеку в бешенстве приказ «успокойся» не помогал успокоиться.

А «не обращать внимания» – это самый дурацкий и утопичный совет из возможных. Давай я вылью на тебя ведро помоев, а ты живи и не обращай внимания. Кайфуй, ага.

– Из зависти? Из какой зависти? – кричала я мужу, захлебываясь слезами. – Чему мне завидовать?!

Я не спала, меня трясло, я все время мерзла, хотя было тепло, покрылась псориазом – я не справлялась, это было очевидно.

Мы с мужем ехали на дачу. Мне хотелось просто сидеть рядом и смотреть на дорогу.

Мы ехали и молчали.

И тут муж говорит:

– Хорошо, что ты успокоилась. Я же тебе сразу говорил «успокойся». Говорил же «не обращай внимания».

И тут я понимаю, что я сейчас… просто умру. Меня разорвет от боли и раздражения.

И я говорю, не разжимая губ:

– Останови.

А мы не пойми где: справа лес, слева лес. Муж решил, что мне в туалет надо. И остановил.

Я вышла из машины и пошла в лес. Без вещей, без телефона.

Не просто пошла – побежала, в чащу.

Это было, наверное, состояние аффекта, не знаю, я не помню. Помню, что я долго бежала: от машины, от себя, от хейтеров, от мужа, потом долго плакала, уткнувшись в дерево, затем меня будто встряхнули: «Эй, ты что? Что творишь? Возвращайся!»

Я стала крутиться в буреломе и поняла, что не знаю, куда возвращаться. Куда идти-то? Я заблудилась.

Меня мгновенно захлестнул страх, отрезвляющий и бодрящий.

И я пошла, как мне тогда интуитивно казалось, обратно (но нет).

Муж минут через 15 начал волноваться (а ты успокойся, муж), но решил, что я грибов нашла и увлеклась, через 23 минуты стал звонить мне на телефон и понял, что телефон в машине. Через 30 пошел за мной в лес с фонарем.

Вот я помню, как бегу по лесу, не знаю куда, мне страшно, кричу «Ау!», раздвигаю ветки и вдруг вижу… скамейку.

Старую, облезлую, ее, видимо, красили, но краска давно сошла.

Но это скамейка, человеческими руками сделанная. Никто глубоко в лесу не строит скамеек. Обычно максимум метров сто вглубь – подростки тусят.

Это значит, люди рядом.

Я села на ту скамейку и стала ждать. Мне было и страшно, и стыдно, и так… ну, будто я заслужила все это.

Там и нашел меня муж. И мы долго сидели на той скамейке молча, вдвоем.

И мне впервые стало… нормально. Не хорошо, но нормально.

– Знаешь, если ты захочешь меня поддержать, ты в следующий раз просто обними. Не говори ничего, пожалуйста. Мне от слов хуже.

Он кивнул и обнял.

В том фильме про бунтарщиц и конкурс красоты с ребенком главной героини сидела ее мама и выговаривала ей постоянно, что, мол, ты где-то носишься, пока твою работу выполняют другие.

Когда дочь арестовали, мама пришла к ней и говорит:

– Будет судебное разбирательство, да? Ясно… Ну что ж… Надо купить тебе новый костюм.

И добавила с улыбкой: «Я тоже свою мать никогда не слушала».

П – поддержка.

Я потом рассказывала на сессии психологу про ту скамейку. И когда мы с ней работаем над чем-то сложным и болючим, она говорит мне вместо «я слышу тебя, я сопереживаю тебе»: «Оля, я рядом. Я сажусь на твою лесную скамейку, глажу тебя по спине. Я тут, чувствуешь?»

Чувствую.

Это так важно. Что кто-то, кто не обесценит, не засмеется, не закатит глаза, тут, со мной, на лесной облезлой скамейке…

Когда я чувствую, что мне нужна помощь, я ее ищу. Потому что, когда ты заблудился, нормально кричать «Ау!».

Не стыдно.

Я не рекламирую никаких психологов, я рекламирую осознанность и душевную гигиену.

Чтобы жизнь была как каруселька, если вы понимаете, о чем я.

Утро началось в шесть часов. С чашки кофе и головной боли.

Пока мои спят, нужно написать тексты на заказ.

Утро у меня – самое продуктивное время для работы, вот только голова болит…

В очереди три текста. Надо выбрать, с какого начать. Не могу пока настроиться. Хочется вообще про другое писать. То, что заказывает сердце…

И я вместо текста – где дисциплина, Оля? – зачем-то лезу проверять почту, хотя не собиралась, и читаю письмо.

От мамы одного двенадцатилетнего мальчика. Недавно у него была операция, очень трудоемкая, экспериментальная. Там был сложный диагноз, и операция смертельно опасная, но без нее – недожизнь, а с ней – смертельный риск.

Но нашелся он, хирург по имени С., который взял на себя ответственность. 14 часов операции позади – и… победа!

«Я не могу найти слов, – пишет мама. – Я просто человек, косноязычный достаточно в жизни, я в речи заикаюсь и в мыслях заикаюсь, и мне это сложно так – писать, сочинять, но сегодня у него, у хирурга С., день рождения. Я только что узнала об этом, и мне очень нужны слова, такие, знаете, в самое сердце, поздравление, которое вместит мою благодарность.

У вас договор с нашей компанией на тексты, я знаю, что у вас срок – неделя, но мне нужно сегодня, чем раньше, тем лучше, и, если вы согласитесь, я доплачу за срочность. Пожалуйста, мне важно сформулировать благодарность именно сегодня…»

Я настолько проникаюсь этим письмом, настолько совпадаю с этой мамой, что немедленно, прямо вот сейчас, начинаю писать это поздравление.

Каждое слово возникает из ниоткуда, и соткано оно из радостной дрожи, из предвкушения счастья, из всеобъемлющей благодарности.

Оно нанизывается на смысловую нить, и так складно, так красиво получается…

22 минуты. Всего 22 – и готово.

Я отправляю текст.

Я почти уверена, что он понравится, потому что в нем столько искренности поймано, столько живой эмоции и нежности.

«Оля, это даже круче, чем я могла подумать, – пишет мама этого мальчика. – Я плачу. Все так и есть, вы будто нырнули мне в голову. Я прямо сейчас ему отправлю, вместе с подарком. Он денег не взял. Сына мне спас и говорит: „Не надо ничего, это моя работа“. А я не знаю, как еще мне выразить благодарность. Деньги – самое простое для меня, иначе разорвет просто. Я подарок придумала ему… Волнуюсь, что не возьмет. Но с таким текстом возьмет, просто поймет, как мне это важно. И в сети опубликую поздравление…»

Я очень рада за них. И эта радость тоже живет в поздравлении.

И я сама очень довольна текстом. Очень! Это лучшие 22 минуты утра из возможных.

После таких энергетических текстов я чувствую головокружение и небольшое опустошение. И голова прошла, главное…

– Сколько с меня? – спрашивает мама. – За срочность?

– Нисколько. Ни за срочность, ни за текст, это подарок.

– Еще одна. Вы сговорились, что ли?

– Это мой подарок на новый ваш день рождения сына.

И тут же блямс – эсэмэска пришла. О поступлении средств. Десять тысяч рублей.

У мамы есть мой телефон, а карта привязана.

– Да вы что! Я писала 22 минуты, – отвечаю я, волнуясь. – Правда. Я не могу взять полную стоимость за какие-то 22 минуты.

– Это же ваш тариф. Какая разница сколько? Хоть одна минута. Чтоб так писать, вы вон сорок лет учились. Не трепите мне нервы, Ольга, я же учусь этому вот ощущению собственной ценности по вашим постам.

Смешно. «Ученик превзошел своего учителя».

Голова прошла, я в отличном настроении приступаю к работе. Все спорится, все получается. Два текста успела, а третий – нет. Мои проснулись.

Покормила всех завтраком, позанималась азбукой, поиграли, погуляли, собираюсь к врачу.

Думаю, вот схожу на прием, потом в магазин, а там и текст допишу. Это в 17 где-то.

Подруга моя со двора уже вторую неделю вербует меня в спорт. Давай, говорит, бегать, одной мне неловко как-то, давай вдвоем.

А я отвечаю:

– Нет времени у меня, некогда, Мил.

– Ну что некогда, вот что ты сейчас делаешь?

– Иду к врачу, – пишу я ей в WhatsApp.

И тут звонок: алло, врач заболел, приема не будет.

А у меня час забронирован. И я уже вышла, то есть у меня подарочный час. Прямо сейчас.

Думаю: «Ну и славно!» – сажусь на скамейку в парке и спешу написать тот третий текст.

А на спорт не иду. Потому что не хочу, а не не могу.

Это неправильно, конечно, и нездорово, но честно. И это про приоритеты.

Если бы реально хотела спорт, сказала бы подружке: «Мила, погнали!»

Но я хотела текст – и я пишу текст.

Если вы обещали себе выучить английский, но никак, это не потому, что у вас нет времени, – а потому, что вы не хотите.

Если вы обещали себе бегать по утрам, а не бегаете, это не потому, что дождь, а потому что не хотите.

А если реально что-то захотите, вот зажжется внутри, то прямо сейчас, вот в моменте тут раздвинете себе день и впихнете 22 минуты счастья, или сколько там надо.

При-о-ри-те-ты.

На то, что реально важно, ценно и честно для вас, время всегда найдется.

Это слово я узнала от сына, который увлекается шахматами.

Цугцванг – это ловушка, когда любой ваш ход сделает вам только хуже, а не ходить нельзя.

Цугцванг как термин, оказывается, давно вышел за пределы шахматной доски. В других видах спорта, в политике, в любви регулярно случается цугцванг, но я этого, к своему стыду, не знала.

Однажды в незнакомой компании на отдыхе, где я незапланированно оказалась (мы с подругой случайно захлопнули дверь у нее на даче и ждали, когда приедет ее муж с дубликатом ключей от дома, и пошли к соседям, а там шашлыки, и вот – внезапно мы в гостях), зашел философский спор.

Одна девушка там рассказала, что ее сосед стал инвалидом из-за врачебной халатности. Ложился в больницу с несложной проблемой, а в больнице случилось заражение, сепсис – и в итоге ампутация ноги (я могла что-то напутать, слушала невнимательно, тут суть в том, что человек лег в больницу планово, а вышло вон что).

Провели внутреннее служебное расследование и выяснили, кто виноват.

Медсестра, которая забыла выполнить пробу на совместимость перед переливанием крови (я могла напутать что-то).

Сосед подал в суд на больницу, но там было много врачебной бюрократии, суд длился больше года, потому что судья пытался вникнуть в ситуацию (он же не врач), и в итоге эта медсестра отделалась увольнением (ее начальника тоже уволили) и условным сроком.

И такое дело…

Этот сосед подписан на нее в соцсети.

Знает, что та теперь устроилась в пекарню, работает себе как ни в чем не бывало, днем помогает печь хлеб, вечерами гуляет с друзьями, они смеются в баре с мартини (фоточки есть), и любовник у нее щедрый: она регулярно постит фотки с цветами.

А у соседа – жизнь под откос. Со второй ногой что-то там тоже плохо – и даже не костыль, а инвалидная коляска. Не такие планы у него были на жизнь, не такие…

Он не может это чужое счастье пережить. Несправедливость душит. Вот как так?

– Это же соцсеть, – говорит та девушка своему соседу. – Там все ложь. Там всегда имитация счастья: люди продают свой успех, но часто он… как пустой грецкий орех, только скорлупа.

– Она даже не раскаивается! – злится сосед.

– Откуда ты знаешь? Нельзя же раскаяние сфоткать – и выложить в соцсеть.

А сосед защищает свое право на боль от жизненной несправедливости:

– Даже если так: в коляске я, а она – нет… Она сейчас своими ногами в пекарню идет…

Так вот про цугцванг.

Все историю прослушали, и кто-то из гостей говорит: «А вот представьте, что нужно выбрать роль: вы тот врач, который фатально ошибается и калечит пациенту жизнь. Или вы пациент, жизнь которого теперь с инвалидностью. Вы чье место займете? Ответ „ничье“ не принимается. Нужно выбрать».

Цугцванг.

Тут, конечно, миллион нюансов, но я тоже примерила на себя обе роли, и роль того, кто покалечил другого человека, показалась мне страшнее, чем вторая роль. Потому что вся твоя жизнь отныне отравлена виной. И хлеб пахнет виной, и цветы, и мартини.

Нет ничего, что заглушит ее. Даже время тут не властно. Счастье теперь возможно только в виде имитации. Ну, как… мороженое со вкусом вишни, в котором нет ни грамма вишни, а есть много вредного растительного жира и усилителей вкуса. Так и жизнь со вкусом счастья, в которой нет ни грамма счастья, а есть раскаяние, боль и вечное похмелье…

Мне хочется заглянуть к этому соседу и сказать что-то важное. Например, передать бабушкины слова.

Судьба сделала свой ход. Теперь – твой. Слышишь? Прости их обеих: и судьбу, и медсестру.

У нее свое наказание: вся ее новая жизнь – наказание.

Прощать надо не потому, что она достойна твоего прощения, а потому, что ты достоин счастья.

А ты тратишь себя на злость, мучишься несправедливостью, транжиришь свои дни на просмотр чужих жизней, столько энергии твоей туда, в деструктив…

Нельзя. Нельзя не любить жизнь.

Даже когда кажется, что вся она – сплошной цугцванг.

Но только ты сам решаешь, цугцванг – это проигрыш или просто ход.

Каждый хороший день – это счастье и будущие воспоминания. Каждый плохой – это урок и опыт.

Все вместе дни – мозаика твоей жизни. Ты сам окрашиваешь их в черное или белое. Вот, держи ведерко белой краски…

Иногда твою жизнь меняет судьба, а иногда – ты сам.

Живи счастливо, потому что… можешь.

Можешь взять йогурт, смешать с натуральной вишней и заморозить. И вот тебе – счастье.

А не имитация…

Твоя жизнь. Твой миг. Твой ход.

Сосед купил шкаф. А сборку шкафа решил не покупать. Зачем? Сам соберет. Что там собирать-то? Полочки да дверцы.

На следующий день я вежливо спросила его: «Ну как ваш шкаф?»

– Бракованный. Половина деталей и креплений не подходит. Жалобу им написал. Сказали: приедут и разберутся. Там про них много отзывов таких… Мол, хрень у вас, а не шкафы.

Представитель компании-производителя приехал к соседу и собрал шкаф за час.

Оказалось, что с деталями все в порядке, это руки у соседа… брако… не созданы для шкафов.

Сейчас давайте перескочим с соседа на другого парня.

Другой парень увлекся буддизмом. Ну или скорее философией, которая очень рядом с буддизмом. Вник и вдохновился.

Моя подруга говорит, что все религии – это двери. Разные двери, ведущие в одно событие – в веру. Мне нравится эта мысль, я с ней согласна.

Так вот этот парень (ну как парень – почти 35 ему, уже дядечка) активно искал смысл жизни – «экзистенциальный смысл бытия».

И вот решил попробовать себя в волонтерстве, в какой-то духовной общине, в Тибете.

Медитации, учения, аскеза, щепотка риса – все, что надо для достижения просветления.

Изучив труды о традиции достижения нирваны, он понял, что хватит ждать – надо действовать. И купил билет на Тибет.

Тут хочется спеть: «Вот билет на Тибет. На трамвай билета нет», но это как-то неуместно, поэтому обойдусь.

Это было давно, до пандемии, когда купить билет на Тибет было несложно – были бы деньги. Парень нашел их и прилетел на Тибет.

И вот там состоялось некое собеседование на входе. Для волонтеров. Что само по себе странно, конечно. Приехал человек с другой стороны глобуса работать и преодолевать себя за щепотку риса, а у вас тут еще конкурс какой-то.

Собеседование проводит… ну, младший монах, не знаю, как правильно, это ж я с чужих слов рассказываю.

Он спрашивает соискателей про все: семью, работу, финансы.

И парня нашего спросил. Мол, что у тебя в той, мирской, жизни, из которой приехал ты, вот такой… готовый к аскезе.

Он и отвечает честно: нет, семьи нет. Была, но сплыла. Теперь бывшая жена даже видеть сына не дает. Нет, работы нет. Был бизнес, но друзья-партнеры оказались предателями, потом в наем ушел, так там работодатель оказался скупердяем…

Тут парень с изумлением узнает, что… не подходит он на роль волонтера. То есть не берут его на испытание аскезой.

Как? Почему?

А монах тот, даром что младший, но все равно мудрый, говорит:

– Ты не построил отношения с женщиной. Ты не построил отношения с ребенком. Ты не построил отношения с друзьями. Ты не построил отношения с начальником.

Ты не построил отношения с миром и пришел строить отношения с Богом? Ты не за духовным развитием пришел, а просто сбежал…

Человек, который мне рассказывал эту историю, вместо глагола «сбежал» вообще матерный синоним произнес. Я даже вздрогнула, но не могла не признать: в канве повествования он даже доходчивее звучал, чем «сбежал».

То есть парень не разобрался с этим миром, не собрал свой шкаф, бросил в сердцах все детали об пол («ну его!») и уехал на край света страдать.

Нет, так не пойдет.

Сюда надо из осознанности выныривать, а не из драматичной каши, которую ты в своей жизни заварил и лень теперь ее разгребать.

Это я, конечно, примитивно объясняю, как сама поняла. Но мысль правда важная.

Некоторые люди приходят в церковь к Богу как… к «производителю этого мира, напутавшему детали» (как мой сосед со шкафом). И говорят ворчливо:

– Что-то у нас ничего не получается. Путаница сплошная. Сложно все. Разберись, ты напутал что-то. Людей каких-то странных мне посылаешь, бывших жен скандальных, начальников-самодуров. Бракованный какой-то шкаф, ой, мир получается. Надо исправить все…

А истинная вера (та самая, в которой много энергии) – это не жалоба производителю, а когда ты выбрал служение осознанно и благодарно.

Я это уже про себя.

Мой путь в веру был именно таким – через нытье.

Я приходила к Богу и говорила с такой латентной претензией, упакованной в молитву: «Вот ты создал меня, давай, помогай решать проблемы, я сама не вывожу».

Ну, конечно, не так грубо, но посыл такой. Господи помоги, вот тут не так, вот тут не то…

Ничего не происходило, а я думала: «Выдумали люди какого-то Бога. Где он, Бог-то ваш, помощь где?»

А потом я пришла в веру из точки благодарности. Это была потайная дверь, не очевидная мне изначально. Надо было прожить много страшного, каким-то чудом не умереть и допустить мысль, что чудо – это Он и есть.

И вот тогда уже все получилось.

Спасибо, Господи. Это такой чудесный шкаф. Ой, мир. И все детальки, даже те, что царапаются, очень нелишние, ценные и нужные. Чтобы мир получился истинный, ладненький, с полочками, с дверцами… Загляденье!

– Хотел купить тебе цветы, но вовремя вспомнил, что тебе и так надарят букетов сегодня, которые ты потащишь на себе. Я подумал, зачем еще сверху мой букет накидывать… – сказал Артем.

Хм. Ну да. Зачем.

Мне около двадцати лет, я наивна и не понимаю, что мой ухажер только что выдал отсутствие результата за результат, а скупость – за заботу.

Я ведусь. Думаю: «Ну и правильно. У меня три букета с работы, от коллег. Зачем мне четвертый?»

Хотя внутри странное чувство. Ну, будто душа пожимает плечами, чувствует подвох.

У нас с Артемом свидание в понедельник. Это первый рабочий день после выходных, а в субботу был мой день рождения.

Я слегка опоздала в кафе, он меня дождался и позаботился вот так – не купив букет.

– Ты, главное, позвонила, что задержишься, а я за цветами собирался. И ты прямо вовремя набрала. Напомнила, что ты и так с букетами…

Вот. И похвалил меня. Мол, молодец, что позвонила и сказала, что букет тебе не нужен. А я совсем не это сказала, а что опаздываю, потому что меня на работе поздравляли. Между тем, что я сказала, и тем, что он услышал, – пропасть.

– Продавщица в цветочной палатке, наверное, думает, что я сумасшедший. Мялся-мялся, смотрел-смотрел и ничего не купил…

Надо же, как много инфоповодов для разговоров можно выжать из неслучившегося букета. Его нет, но он как будто есть. Артем прямо нарывается на похвалу за то, что букета нет.

Но разве за это хвалят? Благодарят? Разве говорят «молодец, что не купил цветы, спасибо»?

– Я вот когда ехал сюда, в метро бабушка вошла. Я решил ей место уступить и встал. А парень напротив тоже встал, бабушка села на его место. А на мое села тетка, которой я не собирался уступать – она не старая. И я просто так потерял место. Прям обидно. Хотел доброе дело сделать, а остался ни с чем.

– Это ты к чему, Артем?

– К тому, что с цветами могло быть так же. Я хотел подарить, но кто-то подарил раньше. Но я вовремя остановился…

– Это совсем не одно и то же. Бабушка не могла сесть сразу на два сиденья. А букетов может быть сколько угодно…

– Хочется, чтобы букет был не в толпе других. Я подарю тебе букет, когда он будет не в горке чужих цветов, а единственный…

Господи, какой он странный, этот Артем.

И свидание странное. Он не подарил цветов, и мы уже полчаса говорим об этом неподаренном букете. Хоть мне и двадцати нет, я глупая совсем и всю жизнь меня учили быть вежливой, удобной и улыбаться, даже если мне что-то не нравится, мне так сложно поддерживать этот разговор.

Я бы лучше уткнулась в его букет и нюхала цветы. Вместо тысячи слов.

Чувствую себя замерзающей Настенькой из «Морозко», которая на вопрос: «Тепло ли тебе, девица?» – вежливо кивает: «Тепло, дедушка», а у самой зуб на зуб не попадает.

Не надо так. Это неправильно. Своим детям я буду читать другие сказки. А то можно замерзнуть насмерть, зато в эпитафии напишут, что ты была вежливым человеком.

Была.

В прошедшем времени.

А в настоящем времени тебя уже нет.

За соседним столиком тоже было свидание. Но там парень пришел с цветами, и они стояли на столе в вазе.

Но потом девушка как-то резко так встала, порывисто пошла к выходу, и парень рванул за ней, а цветы – пять розочек – остались на столе.

– Как можно забыть цветы? – Артем озадаченно смотрел на брошенные розы.

– Да уж…

– Может, вернется еще…

– Она так уходила поспешно, что вряд ли вернется…

Артем вздохнул. Наверное, переживал за того парня, который зря уступил место. Ой, то есть купил цветы, которые девушка даже не взяла.

Так сложно, оказывается, быть мужчиной. Стараешься тут, зарабатываешь на розы, выбираешь, покупаешь, а она… Гораздо эффективней не покупать букетов.

Некупленные букеты – безопасны: их нельзя забыть, тем самым обидев дарителя. Зато весь вечер можно рассказывать девушке, как ты собирался купить ей букет, и она будет смущенно улыбаться. Если бы ты купил букет, она бы тоже смущенно улыбалась, так что, считай, и деньги сэкономил, и благодарность получил, как будто букет есть.

– Ну вот как можно забыть букет? – опять волнуется Артем.

Я вдруг понимаю, что это последнее наше с ним свидание. Потому что некоторые букеты и правда невозможно забыть. Например, некупленные.

Они на всю жизнь становятся таким… доходчивым и ярким примером нерезультата.

И даже если у твоего «не сделал» миллион причин и все они уважительные, ты все равно НЕ СДЕЛАЛ.

Как в притче про трех лягушек, которые сидели на кочке, и одна из них собиралась прыгнуть в болото. Сколько лягушек осталось на кочке?

Три.

Потому что между «собиралась прыгнуть» и «прыгнула» – пропасть. Болото объяснений, почему НЕ. Вместо прыжка.

Иногда можно встать, уйти и забыть подаренный букет.

А иногда можно встать и уйти. И почему-то не забыть букет, которого не было.

Жизнь – такая удивительная штука, ей-богу…

Однажды я купила какую-то там чудо-швабру: она отлично мыла пол и самовыжималась. То есть можно было помыть пол – и остаться с сухими и чистыми руками.

Мне понравилась швабра, и я решила подарить такую маме. Купила, привезла, говорю:

– Мам, смотри, какие чудеса: наклоняться не нужно, руки пачкать не нужно…

Мама поджала губы. Сказала обиженно:

– Мы в избе мыли полы на коленях, кирпичом придавливая тряпку. То есть кирпичом мыли.

Я не поняла, почему это проблема. Наоборот же, хорошо: теперь вместо избы – квартира, а вместо кирпича – чудо-швабра. Прогресс неумолим, он прокрался в наши жизни и в быт, конечно, тоже.

Маме как будто было обидно, что ей достались времена тяжелее, чем мне.

Мой муж занимался спортом, который давал ему много энергии. Потом началась пандемия, и ввели режим самоизоляции. Фитнес-зал закрыли, всех заперли дома.

Муж стал думать, как можно решить эту проблему. И придумал.

Мы живем в двадцатидвухэтажном доме спального района. Он стал каждый день ходить пешком. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. И так много раз: минимум десять. Это сильная нагрузка на организм, но мужу она казалась недостаточной.

Тогда он купил утяжелители. Это такие специальные штуки на руки и ноги, которые тяжелые сами по себе. В них подъемы и спуски стали многократно тяжелее.

Мне немножко неловко за свою легкую жизнь перед мамой. В моей жизни есть чудо-швабра. Есть мультиварка, которая сама варит суп, только закинь ингредиенты. Есть стиральная машинка, есть памперсы ребенку. Машины есть, в конце концов.

Прямо лафа, а не жизнь.

Хочется взять и какой-то искусственный утяжелитель себе придумать, чтобы уравновесить несправедливость.

Но на самом деле Бог все давно придумал за меня. Он постоянно посылает мне испытания, сильно утяжеляющие жизнь. Стоит мне прожить одно, все стадии – от отрицания до принятия, – как тут же подоспевает другое.

Однажды у меня по этому поводу случилась истерика. Ее свидетельницей стала подруга Маша. Я рыдала и кричала, что устала преодолевать. Хочу просто пожить. Не решать проблемы, не искать выход, не гасить внутреннюю тревожность. А просто жить.

– Бог посылает тебе испытания, потому что знает, что ты точно справишься, – сказала подруга.

– Маш, да я задолбалась справляться. Понимаешь? В этом и проблема: вся моя жизнь – это справляться. А можно я просто тихонечко поживу? Не решая глобальных проблем. Чтоб никто не болел, не умирал, ничего над нами не нависало. Просто жизнь: ровная, тихая, обычная. Так вообще бывает?

А Маша недавно узнала, что она бесплодна. У нее случилась задержка, она пошла к врачу с надеждой на беременность, а врач надежду отобрал, взамен дав диагноз.

Утром того дня мы вместе шли по улице, Маша рассказала мне эту новость, и я искала слова, чтобы поддержать ее, но все слова в момент пульсирующей боли абсолютно бледны и бессильны.

А навстречу шла молодая пара с малышом в коляске, и Маша, прервав мой поток сочувствия, сказала:

– Вот.

– Что вот?

– Вот у меня так никогда не будет…

Мне хотелось возразить, но я почувствовала, что не стоит. Ей нужно прожить это свое «не будет». Я тогда просто взяла ее за руку и сжала.

Мы потом дальше шли, я ее отвлекала разговорами и зачем-то рассказала про маму и швабру.

Потом – откровенность за откровенность – я рассказала про испытание, которое проживаю сейчас. А это серьезное испытание, связанное со здоровьем моего ребенка, и оно такое… растянутое во времени, никогда не позволит мне расслабиться, никогда, это мне теперь всю жизнь бояться и ждать страшного, и в тот момент я как-то так грустно и трепетно рассказала об этом, о том, что я обречена на тревожное будущее, что самой себя так жалко стало, и рассказ вылился в истерику.

После истерики уже Маша взяла меня за руку, сжала ее и говорит:

– У всех чего-то не будет, Оль. У кого-то, как у мамы твоей, беззаботного прошлого. У кого-то – беззаботного будущего. У кого-то – настоящего. Но ты замечай то, что точно будет. Будет жизнь…

– Когда? Завтра?

Я расплакалась. Но такими слезами, вдохновленными. Жить в кайф, несмотря на все эти испытания, – задачка не из легких.

– А где мамина швабра? – спросила вдруг Маша.

– А что? – Я подняла на нее заплаканные глаза.

– Да мне просто надо такую…

И вот мы уже смеемся. Швабра – это вообще очень полезная штука. Спасает от бардака и уныния.

Один достаточно близкий человек (пусть будет Ч.) сделал мне больно. Много раз. Разочаровал, подставил, обидел.

Это родственник, я не могу просто взять и вынести его за скобки своей жизни. Терплю.

Мы сильно поссорились. И в итоге я все-таки взяла и ушла из токсичных отношений.

Ч. не простил, а обиделся, трактовал как «бросила-предала». Ну пусть. У каждого своя правда.

Прошло время – и не вылечило. Все равно больно, будто вчера поссорились. Плюс ноющая боль в области: «Ну в каком-то смысле я и правда бросила. Были причины, конечно: у меня, в частности, – „устала терпеть“, но все же…»

В момент, когда я уходила, у Ч. были проблемы, которые я бы могла помочь решить, но нет. Нет больше сил в этом участвовать.

Когда ты долго решаешь проблемы за другого человека, он в итоге выучивает свою беспомощность назубок и думает, что так будет всегда. Получается медвежья услуга.

В общем, ушла.

На сессии с психологом я однажды отрабатывала эту тему. Почему болит, бросила ли я или освободилась и где тут моя точка опоры.

На самом деле у меня почти на каждой сессии так: начинаю отрабатывать одну боль, но натыкаюсь на другую и инсайты ловлю совсем неожиданные.

В начале сессии я эмоционально рассказываю психологу про поступки Ч. и понимаю, пока говорю, что на слух они так же ужасны, как на вкус.

Но при этом я, как ни странно, понимаю, почему Ч. так поступил. Он тоже понимает и даже в проблесках раскаяния просил у меня прощения.

Я тогда провернула свой любимый трюк: взяла листок бумаги из альбома и стала его сминать.

– Вот тут ты сказал, но не сделал (сминаю листок с одной стороны), вот тут ты подставил меня (сминаю с другой), вот тут ты ударил словом (сминаю), вот тут манипулировал (сминаю), вот тут… вот тут… вот тут…

В моих ладонях в итоге смятый листок.

– А теперь ты просишь прощения, и я прощаю тебя, только… – Я расправляю листок. – Смотри, какая я стала.

Как бы я ни старалась выпрямить листок, видно, что он был сильно смят: весь в морщинках, которые никуда уже не денутся, хоть утюгом гладь.

Смятая душа.

Еще с гвоздями наглядно работает. Можно взять дощечку – и вбивать в нее гвоздь каждый раз, когда вас обидели. А каждый раз, когда извинились, – доставать гвоздь плоскогубцами. Можно извиниться за каждую обиду и достать все гвозди, но дощечка в итоге будет похожа на дуршлаг. Дырявая вся.

Дощечка – метафора души.

Обижая других, мы дырявим им душу. И, даже простив, они будут идти по жизни, «насвистывая дырочкой в правом боку».

Рассказала это психологу. Финалю фразой:

– Невозможно все время искать оправдания этому Ч. Ведь разочарования накапливаются внутри, накапливаются. В какой-то момент чаша моего терпения перегревается – и взрыв.

– А зачем этого ждать? – спросила психолог.

– Чего? – не поняла я.

– Ну этого… психологического перитонита. Зачем копить, копить, копить в себе гнев, а потом взрываться. Почему нельзя сразу сказать?

– Ну-у-у… – Я задумалась, не зная ответа.

– Почему свободу говорить о своих чувствах ты получаешь только после прохождения определенной точки боли? Что это за индульгенция такая на право говорить то, что думаешь, – накопленная боль?

– Пока могу терпеть, я терплю. Знаешь, такой есть мем смешной. Мол, давайте несите новые матерные слова, этих уже не хватает, чтобы передать, что я чувствую. Ха-ха-ха. Вот у меня очень четкая эта точка кипения – когда слов уже не хватает.

– Зачем? Терпеть – это что для тебя?

– Наверное, это принимать то, что не нравится, и молчать, убеждая себя, что так будет лучше.

– Кому лучше?

– Ну… Я никого не обижу, ни с кем не испорчу отношений… Всем лучше.

– А как насчет отношений с самой собой? Ты, как в фильме про похищения, затыкаешь жертве рукой рот и волочешь в подвал. А она мычит, сопротивляется, но без толку. В этой миниатюре ты играешь обе роли. Принудительно молчишь и похищаешь сама у себя свободу. Зачем?

– Не знаю. Будто до права говорить нужно еще пройти испытания…

– То есть быть собой ты себе разрешаешь, только когда у тебя отягчающие обстоятельства?

– Да. В точку. Типа, «я натерпелась – и вот сейчас точно имею право топнуть ножкой».

– Оль, но ты имеешь на это право не из-за чего-то, а просто потому, что ты – это ты. Это право с тобой изначально. На точке входа в терпение.

– Наверное. Но я себя в этой фразе пока не вижу. Я всегда, всю жизнь, боюсь обидеть, испортить, сделать больно. Молчу, коплю боль. Жду, пока душа будет смята и продырявлена максимально. И только потом…

– То есть молчишь и копишь боль – это ты так зарабатываешь свое право на свободу быть собой и на революционное решение выстроить границы? То самое право, которое есть у каждого априори, как бы бесплатно, а ты его зарабатываешь, зарабатываешь, зарабатываешь…

– Да.

– Что ты чувствуешь сейчас, Оль?

– Странное чувство, похожее на… досаду. Как будто я купила шоколадку, а всем остальным ее выдали бесплатно.

– Тебе тоже выдали, Оль.

– Да. Но я не знала, что ее можно. Я ее вон как выцарапываю…

– Шоколадка – это что, Оль? Хочу убедиться, что мы про одно…

– Это свобода быть собой. Каждый день, в любой ситуации. И право чувствовать то, что я чувствую…

– Где здесь ты, Оль?

– Нигде. Вся эта сессия будто не про меня. Будто прокачиваю другого человека.

– Но я говорю с тобой, Оль. Это ты.

– Да? Не уверена.

– Фокус внимания на тебя. На Олю, которая имеет право говорить о себе, о своих чувствах, не тогда, когда перитонит, а когда заболело… Не прятать свои чувства от себя же, не загонять их в стойло выдержки, а выпустить пастись на свободе… Нашла себя?

– Представляю сейчас себя пастухом, а рядом барашки. Бе-е-е-е.

– С чем уходишь, Оль? – улыбается психолог.

– Ухожу? Кажется, я ухожу с лицом, перепачканным шоколадом.

Однажды я написала текст про девушку с муковисцидозом. Это такое заболевание органов дыхания.

Вылечить его нельзя – можно дождаться, когда оно начнет прогрессировать, и пересадить пациенту новые легкие.

Звучит как-то… слишком легко и беспечно.

На самом деле трансплантация легких – это сложнейшая операция, которая для людей с муковисцидозом является единственным возможным, хоть и радикальным, методом лечения.

Та девушка как раз ждала операцию. Она была очень красивая, и даже канюля, которая из носа вела через катетер к кислородному концентратору, ее не портила.

Кислородный концентратор – это такой громоздкий прибор, высотой по колено, на колесиках. Девушка привязана к нему в прямом смысле – отходит лишь на длину катетера. Он дает ей кислород, без которого она может задохнуться.

И вот однажды она пошла в поликлинику на какой-то плановый осмотр. Ей нужен был кабинет на третьем этаже. По лестнице подняться нереально, это весь день нужен, поэтому лифт.

Она рассказывает, как идет по коридору к лифту, за собой концентратор везет. Идет медленно, потому что человеку, у которого практически нет легких, сложно ускоряться.

Она подходит к лифту, а в нем стоит женщина. И изо всех сил жмет на кнопку.

Девушка думала, что она старается придержать двери, как бы блокирует лифт, чтобы он не уехал, а дождался ее.

Но все было наоборот. Женщина жала на все кнопки подряд, чтобы уехать быстрее.

Она не понимала, что там у девушки за аппарат, концентратор или бомба (выглядит похоже), что за канюля торчит, боялась, вдруг это все заразно.

Страх диктовал ей бежать, и она бежала, а лифт никак не закрывал двери, не соглашаясь стать сообщником в побеге.

Ужас, в общем.

Я часто вспоминаю эту ситуацию, она сама по себе хорошая метафора: ярко и доходчиво показывает, как ведет себя обычный человек, когда встречается со… своим страхом. В ситуации, в которой он не вооружен знаниями, человек растерян и не может вести себя спокойно, выдает панику.

Сейчас много говорят об инклюзии: мол, всем вокруг нужно скорее стать неравнодушными, добрыми и понимающими. Но инклюзию нельзя включить неким рубильником: р-р-раз – и все вокруг излучают толерантность.

Туда чаще всего попадают через мостик личной истории.

Ты понимаешь, что мир один, просто ты видел его не весь.

В фильме «Это чертово сердце» (почему-то слово crazy – «сумасшедшее» – перевели как «чертово») у главного героя, мальчика-подростка Дэвида, порок сердца. Он живет максимально осторожно, без стрессов, в основном сидит дома, потому что любой минимальный стресс может стать для него последним.

Он всегда и везде с кислородным баллоном и сопровождающим его человеком, который, собственно, и должен будет дать ему кислород, если что.

Там по сюжету еще есть один повеса-хулиган и прожигатель жизни по имени Ленни, который и становится сопровождающим этого мальчика Дэвида. Не случайно, конечно, так происходит. Отец Ленни – директор хосписа, как раз того самого, на учете в котором состоит Дэвид с пороком сердца.

Этот отец, директор хосписа, устал от проделок своего бестолкового сына и поручил ему быть сопровождающим Дэвида (а иначе Ленни лишат финансов).

Волею судеб два мира пересекаются в одной точке: мальчик Дэвид из хосписа и парень Ленни из клуба.

Ленни ничем по жизни не занят, говорит на вопрос о работе: «Я просто наслаждаюсь жизнью».

Так и есть: у него выпивка, тачки, девушки. Он нехотя, считай, принудительно становится другом Дэвиду. И они по сюжету вдвоем осуществляют мечты Дэвида, живут его особенную жизнь – с приступами, нехваткой кислорода, со страхом умереть в любой момент.

Однажды смертельно больной Дэвид спрашивает у взрослого красивого парня Ленни:

– А у тебя есть девушка?

– Да у меня полно девушек! – говорит тот.

– А хоть одна из них заплачет, если ты умрешь?

Для мальчика это показатель близости – слезы в случае смерти.

Ленни задумался и понял, что нет. Никто из его девушек не заплачет, если с ним что-то случится. Никто.

А значит, у него никого нет.

Ну, вот кроме Дэвида.

Они так подружились, что, когда мальчик из-за своего «чертового» сердца попал в реанимацию, Ленни не мог ни спать, ни есть, сидел и ждал новостей, а если бы Дэвид умер, то наверняка плакал бы.

Потому что они стали друг другу близкими людьми.

Но он не умер, а выжил. И помог увидеть этому красавчику Ленни свой другой мир.

Хотя мир-то, он, по сути, один и тот же, просто… Мы не замечаем его во всем объеме, пока не случается тот самый мостик в инклюзию.

Директор хосписа в фильме говорил фразу: «Сердце – это просто мышца».

А сюжет фильма доказывал, что нет. Это очень сложная мышца, которая наполняет чувствами и смыслами каждый наш день. И насколько многогранен мир вокруг, настолько многогранны и наши сердца.

Инклюзия – это когда тебе не все равно. Это когда ты, задыхаясь, бежишь за кислородным баллоном, чтобы помочь своему близкому другу дышать.

Это когда ты не даешь закрыться дверцам лифта, в который очень медленно, на твой взгляд, но очень быстро, на его взгляд, спешит другой человек…

Тот, за кого дышит кислородный баллон. Тот, кому нельзя быстро ходить. Тот, кого ты готов узнать ближе даже сквозь страх оказаться на его месте.

Давайте друг друга замечать. Это уже очень много.

Однажды я прилетела из отпуска и ждала свой чемодан в зоне выдачи багажа.

Люди стояли вокруг ленты, а по ней ездили разные чужие чемоданы: большие и маленькие, новые и старые, в чехлах и без.

Вдруг на ленте я заметила большого и опытного… мистера Чемоданище.

Он выглядел так, будто, пока летел, передрался со всем остальным багажом. Весь покоцанный, поцарапанный, с вмятиной на животе и стертым принтом, он всем своим видом говорил: «Я в этой жизни многое повидал».

Его с ленты выловил дяденька в ковбойской шляпе, костюме в стиле милитари и с огромным рюкзаком за спиной. Так я себе его хозяина и представляла. Было ощущение, что он не из Геленджика прилетел, а из джунглей.

Я много езжу по гастролям. Выступаю в разных городах.

После выступления ко мне подходят люди, обнимают, дарят подарки.

Чаще всего это что-то милое, сделанное или сшитое своими руками: мед, шарф, картина.

Я приезжаю с гастролей и выставляю несъедобные подарки на полочки.

Когда мне грустно, я смотрю на них, вспоминаю, где была, и согреваюсь.

А мой друг как-то ездил в кругосветку на мотоцикле. При этом вез с собой технику, потому что снимал в каждом городе отчет о путешествии и интервью с интересными людьми.

Интересные люди в разных городах и странах тоже хотели дарить моему другу подарки, но он не брал: некуда.

Он же на мотоцикле. Куда их класть?

– Не обидно вот так: объехать весь мир и вернуться без подарков, сувениров? – спросила я.

– Почему без подарков? А впечатления? Они все у меня в памяти! – отвечал он.

Какой классный ответ!

Как мы едем сквозь дни недели на своих мотоциклах, что успеваем заметить, с кем познакомиться?

Часто внутри – совсем скудный набор приключений. Почему? Кто виноват? А бывает наоборот – как тот мистер Чемоданище на ленте, с вмятинами опыта.

Мой сын приходит из школы, и я спрашиваю, что интересненького случилось с ним сегодня.

А он говорит: «Да ничего, мам!»

– То есть как? Так не бывает! Ты жил целый день и ни за что взглядом не зацепился?

– Ну я же не смотрю специально по сторонам. Ну сначала еду в школу на самокате. Потом там уроки. Потом домой. Ничего удивительного не происходит.

– Дань, происходит. Просто ты проезжаешь мимо.

– Вот ты сейчас пришла из магазина. Что интересного с тобой случилось, мам? Овощи? Фрикадельки?

– Я встретила бабушку с косичками. Прикинь. Вроде косички – это прическа для маленьких девочек. А тут бабушка. Но это было мило. Бабушка взяла и свои седые волосы заплела в две косички. И это не выглядело нелепо или неуместно. Игриво скорее. Бабушка-хулиганка. Бабушка по имени Пеппи. Необычно. Если я доживу до ее возраста, тоже так попробую…

– Ну даешь, – удивляется сын.

Очень надеюсь, что он запомнит. Намотает на ус. На тот ус, который у него непременно вырастет ближе к взрослости.

Был период, когда я работала ведущей мероприятий. И иногда проводила такой конкурс: прятала самого шумного и заметного человека (на любом празднике такой есть) за ширму и просила гостей вспомнить: «Какого цвета у него глаза?», «Что нарисовано на его футболке?», «Какого цвета его ботинки?», «Что за брошка на груди?»

Удивительно, но конкурс был очень даже сложный. Вроде вот же он, человек, только что мельтешил перед нами, а мы будто смотрели сквозь и не помним даже, какого цвета на нем кофта.

Как же так?

Мне кажется, можно захотеть – и научиться замечать. Развить в себе этот замечательный талант.

Не в смысле одежду на коллегах замечать, а то, что действительно важно. Человека, косички, события, слова.

Как бы пропускать жизнь через фильтры. Как с фото, знаете?

Вот я много где бываю и часто фотографирую пейзажи. Река. Небо. Дерево. Все такое красивое – бесподобное!

Я делаю кадр и отправляю фото мужу, мол, смотри.

А он: «А что тут, не пойму?» Он ищет сюжет, интересное что-то, за что взгляд зацепится. А там просто небо, дерево и река.

Я смотрю на фото глазами мужа – и правда блеклое какое-то.

В телефоне есть фильтры. Они будто делают картинку чуть веселее: реку синее, дерево зеленее, солнце ярче. Я пропускаю кадр через фильтр, и вот теперь он не блеклый вроде, отличный, как открытка.

Однажды, давно, я ехала по трассе, вдоль которой росли вековые дубы. Они образовывали собой коридор для дороги, даже арку такую раскидистую. Было очень красиво, я сделала несколько кадров.

Один пропустила через фильтр, уярчила (новый глагол придумала, ага, прикольный, похож на «урчание») и отправила мужу: мол, смотри, красотища.

А он:

– Клевый пес.

– Пес? – удивилась я. – Какой пес?

Я стала рассматривать фото внимательней, и на нем действительно обнаружился пес. Он выглядывал из-за одного дерева, разинув пасть, и будто улыбался.

Надо же! А я не заметила его, когда ехала, фоткала и даже когда «уярчала».

Жизнь свою надо также делать ярче.

Просто его сложно заметить, если не умеешь замечать. Или если он спрятался за дуб.

Я так и говорю мужу, если отправляю ему скучный на первый взгляд пейзаж без сюжета:

– Ты даже не представляешь, кто там, за деревом!

– Кто? Кто? – переживает муж.

– Не знаю. Тем лучше, кстати. Можно ж придумать кого угодно!

Люблю свои полочки дома, забитые сувенирами. Люблю свои воспоминания, наполненные впечатлениями. Люблю свои фото, в которых живут улыбчивые песики.

А если не живут, то все равно живут. Просто за деревом прячутся.

Гав.

Утром сломалась кофеварка. Я тык-пык ее – не работает. Жужжит-пыхтит, а кофе нет. Это обидно.

Можно, конечно, залить молотый кофе кипятком, но это не кофе. Ну, не тот.

Плюс мы опаздываем уже – в сад пора. Катя, собирайся! Где шапка? Шарф?

Я повела дочку в сад. Решила так: потом, после сада, сгоняю в любимую кофейню за малиновым латте. Я не люблю сиропы, прям ненавижу, но там они несладкие, вкуснейшие. Вот и побалую себя за терпение.

В тот день утром у дочки был бассейн. А я забыла. Нет, все необходимое было с собой, просто у нее особенный слух и на ушках – речевые процессоры. Чтобы она слышала и в воде, нужно сначала проделать сложную манипуляцию по замене катушки в процессоре и надевании аквабокса, поэтому обычно я лично провожаю ее в бассейн, потом жду, пока пройдет занятие, и встречаю после, меняю процессор обратно.

То есть малиновый латте откладывается еще на час. Уф-ф-ф.

Катя ушла в бассейн. Я, обезвоженная отсутствием кофе, грустно сижу в раздевалке. Тексты не пишутся, настроение буксует, ничего не хочется. Кроме кофе…

– Доброе утро! – пишет муж. – Ты где?

У него сегодня выходной, а вчера он пришел поздно, я была уверена, что он проспит до полудня. А он вон, проснулся.

– Сижу в саду, жду Катю из бассейна. Кофе не пила, кофеварка сломана, – докладываю я.

– Я починил, – пишет муж. – Давай я сделаю кофе, в термос налью и принесу тебе туда, в сад?

С одной стороны, да – это просто мечта.

С другой – ну, мне осталось минут 15 подождать дочку, переодеть, и вот оно, свидание с малиновым латте. На улице унылый дождь и сильный ветер, муж сейчас будет одеваться, идти под ливень, нести мне этот кофе ради 15 минут? В свой выходной?

– Не придумывай, я потерплю, – пишу я.

– Прям слоган твоей жизни – «я потерплю», – подкалывает муж.

Вроде шутка, а мне стало неприятно. Зачем он так сказал? Вот зачем? И еще где-то я совсем недавно слышала что-то подобное в свой адрес…

А, вспомнила!

Вчера болтали с сыном. На выходные мы едем к друзьям, а сын не едет – у него другие планы со своими друзьями (день рождения у кого-то).

Мы уедем утром в пятницу, а приедем поздно в воскресенье. Почти три дня сын будет дома один, получается.

– Мне так тревожно, – делюсь я с ним своими ощущениями. – Будто мы тебя бросаем.

– Я же сам умолял тебя разрешить мне остаться и сходить на днюху к Славе, – недоумевает сын.

– Это да. Но ты по факту три дня будешь один…

– Блин, мам, мне 12 лет! Не пять, а 12! У меня скоро паспорт будет…

– Просто мало ли что может случиться…

– Что? Ну вот что? Я в городе, кругом полно людей, соседи, бабушка с дедушкой, если что, магазины. Что ты придумываешь?

– Просто тревожно.

– Прямо слоган твоей жизни – «просто тревожно»…

Второй раз мне кто-то близкий говорит, что слоган моей жизни – «просто тревожно» и «я потерплю». Почему у меня так много эмоций в этом месте, так много вот этого… нет-нет-нет, не может быть. Наверное, потому что… да?

О боже. Что я поняла! Неужели…

Базовые состояния моего бытия – терпение и тревога. Тревога и терпение. И никак иначе!

И если мне нечего терпеть, я немедленно организую. Если нет повода тревожиться – будет. Я найду!

Я не умею просто наслаждаться, просто кайфовать, просто… жить. Я больше про выживать. Про преодолевать. Выгрызать, заслужить, пахать, не спать, страдать. Про приносить себя в жертву.

А если не надо никуда себя приносить? Ни в какую жертву? Надо просто радоваться жизни и принести себя в кофейню за латте с малиновым сиропом?

Что с этим делать? С этими установками из прошлого? Они устарели вместе с прошлым, наступило новое будущее, где старые правила уже не работают.

Их надо выполоть изнутри, как сорняки. Если не выполоть, они прорастут снова. Не пустят в будущее.

Так и буду ехать вперед, глядя в зеркало заднего вида. Вроде физически уже в будущем, а ментально – в прошлом. Как же это неудобно!

Но заметить этот сценарий – уже много, а захотеть перепрожить его иначе – вообще большой шаг вперед.

Приступаю к прополке сорняков. Какой же это тяжелый труд. Без латте с малиновым сиропом никак не справиться!

Я пишу тексты на заказ.

Дорогие, но красивые и эффективные.

«Эффективные» – правильный эпитет, точный, как дротик в дартсе – в десяточку прям.

Просто любой текст имеет цель. Автор что-то хочет им (текстом) и им (читателям) сказать: раскрыть, оправдать, обрисовать, влюбить, пояснить. Мое мастерство заключается в том, чтобы как можно точнее сформулировать мысль заказчика: чем ближе к сути, тем лучше.

Я кайфую от этой части моей работы. Она самая интересная, потому что мне заказывают очень разные тексты из очень разных сфер.

Ну, например, я писала и математические потешки для малышей, и текст про то, что надо сделать, если встретил тарантула (это такой паук), и рекламу такой косметологической процедуры, про которую даже думать страшно.

Но однажды мне пришел… самый удивительный в жизни заказ.

Сначала человек просто уточнил стоимость, я ответила. А потом он заказал… прощальный текст.

Оказалось, что мой потенциальный заказчик сейчас в терминальной стадии рака, он борется, конечно, прямо сейчас находится в клинике, например, но понимает, что болезнь побеждает.

«Чувствую, как жизнь уходит из меня, я похож на сдувающийся воздушный шарик», – сказал он.

Ему много лет. Он сформулировал это так: «Я прожил больше, чем рассчитывал, и благодарен Богу за эту возможность».

А еще он сказал, что хочет написать письмо людям, которые его любят. Таких людей много: он прожил отличную жизнь, у него большая семья, «только одних внуков уже восемь, и еще двойню ждем!»

Но он не умеет писать текстов. «Не дано мне», – сказал заказчик.

Он честно пробовал сам, но получается коряво, а он хочет, чтобы было красиво.

Письмо приложат к завещанию. Зачитают при всех.

Он знает, как это будет, в какой комнате, где и кто будет при этом сидеть, и он хочет, чтобы его последняя прямая речь была стройной и красивой, а «не бессвязной попыткой выстроить мысль от умирающего старика».

– Не говорите так. Вы не умирающий старик, – возражаю я.

– А кто же я?

– Человек, который прожил хорошую достойную жизнь.

– Это одно и то же.

– Совсем нет. Моя версия уважительная. А ваша – такая, немножко обесценивающая.

– Это потому, что моя версия – правда. Правда всегда безжалостна и прямолинейна. Она не обесценивает, а иронизирует.

– Над чем вы иронизируете, «умирающий старик»? – подколола я.

– Над страхом смерти.

– Бояться смерти – естественно, мне кажется.

– Бояться следует другого. Например, прожить никчемную жизнь. Это страшнее смерти.

– Вам это не грозит.

– Поэтому я и не боюсь…

Как интересно с ним.

Я сказала, что мне нужно подумать.

Я не уверена, что это этично – писать за человека его прощальную речь. А мой заказчик улыбнулся:

– Вы что, откажете в просьбе умирающему старику?

И я подумала, что… не откажу. Я уже знала, что возьмусь за этот текст. Мне было очень интересно его написать.

– По понятным причинам я оплачу вперед, – сказал заказчик.

Понятные причины – это что он может не успеть. Я испугалась: я точно не смогу взять денег с умирающего человека. Это как-то… ужасно несправедливо, как-то не по-человечески.

– Почему? – не понял заказчик. – Я оплачиваю вашу работу, что тут ужасного?

– То, что я жива, здорова, так еще и деньги беру с того, кто не здоров.

– И «не жив», вы хотели сказать?

– Не хотела.

– Хотели, но постеснялись. Оля, я умираю не из-за вас. А потому, что мое тело изношено яркой жизнью. И я хочу быть красавчиком даже в своем последнем письме, которое прочтут уже без меня. Это же мое желание, хотелка моя. Помогите ее реализовать и возьмите деньги за свою работу. Не обижайте меня. Я вполне себе обеспеченный человек.

– Взять деньги с умирающего старика? Вы за кого меня принимаете?

– Возьмите деньги с человека, который прожил хорошую, достойную жизнь… – повторил он мои слова.

Потом он наговорил мне длинное аудиосообщение. Там он сказал все, что хотел бы сказать родственникам после того, как уйдет.

Это было тесто, которое мне предстояло замесить и испечь текст.

Срок исполнения заказа у меня обычно неделя, но тут… Я не могла думать ни о чем больше, только об этом удивительном, страшном и прекрасном заказе.

Да и была ли она у него, эта неделя?

Я села за работу немедленно. И написала красивый текст.

Возможно, лучший в моей жизни текст на заказ. В нем было много силы духа, любви, благодарности и заботы. И даже юмор.

Это был очень сильный текст. По понятным причинам я не могу его опубликовать. По факту его услышит не так много людей, но точно больше десяти (у него только внуков уже десять) и, скорее всего, только один раз, но. Он и правда прекрасен.

И текст. И заказчик.

А через месяц на странице заказчика в соцсети появилось сухое сообщение, написанное его дочерью, что прощание состоится там-то и во столько.

Мне импульсивно захотелось прийти и попрощаться с ним, но кто я такая для него? Женщина-исполнитель, которая однажды написала ему текст?

Женщина, в телефоне которой до сих пор живет его голос?

Так удивительно. Его уже нет, а голос есть. Целое длинное аудиосообщение. Восемь минут двадцать три секунды.

Оно начинается с фразы: «Оля, добрый вечер, это я, ваш умирающий старик».

Как-то прочла историю про медсестру, которая работает в операционной, ассистирует врачам-нейрохирургам. Перед операцией она разговаривает с пациентом, успокаивает, вселяет надежду, говорит, что после операции он будет в реанимации, просит сказать, кому позвонить и сообщить о его состоянии.

Обычно люди дают телефоны родителей, мужей, жен, взрослых детей, иногда друзей.

Но есть люди, которые говорят: «Ничего не надо».

Им некому звонить, никто не ждет исхода этой операции, никто не сидит, зажав голову руками, перед дверями операционной и не укачивает свой ужас от мысли, что там, за дверями, кто-то родной и любимый застрял между жизнью и смертью…

Так страшно это.

Так хочется прожить жизнь так, чтобы кто-то скучал по тебе, когда ты уйдешь. И чтобы было кому написать длинное прощальное красивое письмо.

Мы с подругой Леной ехали на моей машине в лагерь за детьми.

Мой телефон исполнял роль навигатора, но, в принципе, мы ехали по трассе, и навигатор был не нужен. В этот момент мне позвонили. Я ответила по громкой связи, и голос заказчика разнесся по всему авто:

– Оля, мне срочно нужен текст! Антикризисный. У нас случился вот такой форс-мажор (подробности). Нужно сформулировать позицию компании по вот такой проблеме (подробности) в паре-тройке абзацев.

– Поняла, – ответила я и заехала на заправку. Попросила подругу взять нам кофейку, пока я сделаю пару уточняющих звонков.

Мы пробыли на той заправке минут 15–20 и поехали дальше.

– Все в порядке? – спросила подруга.

– Да.

– Нервничаешь?

– Нет, – честно ответила я. – А должна?

– Ну из-за текста. Хочешь остановимся? Я погуляю, ты напишешь. Детям позвоним, предупредим, что опоздаем.

– Какого текста? Заказчика? Так я написала.

– Когда?

– Ну как, на заправке же.

– На заправке? За 15 минут?!

– Да. Слушай, у меня набита рука и накачана писательская мышца. При грамотном техзадании, понимании ситуации и целевой аудитории я пишу быстро.

– Но не за 15 минут же.

– Так там два абзаца. Я понимала, что мы хотим донести и кому, какие акценты расставить. Компанию знаю много лет. Тут вообще не вызвал затруднений текст.

– Блин, Оль, но 15 минут!

– Да. Слушай, ну я пишу всю жизнь. Я 40 лет писала, чтобы делать это теперь вот так: круто, толково и быстро. Сейчас я уже на той стадии, когда основная моя проблема – найти место, где меня не отвлекают, – смеюсь я.

– Ну даешь! – воскликнула она.

Прошло пару недель. Лена написала мне в WhatsApp, что у ее начальника день рождения, ей дадут слово, надо поздравить как-то оригинально и не могу ли я накидать ей пару идей.

– Ну конечно, могу, – ответила я и накидала ей текст.

– Восторг! – воскликнула Лена. – Спасибо.

Еще через неделю у ее свекрови был день рождения, и она робко спросила, не выручу ли я ее с пожеланием в стихах.

Выручу, Лен. Вот.

Потом ее старший сын поступал в институт, там надо было эссе, а он «матерый негуманитарий», и не помогу ли я ему сформулировать… Помогу.

Потом еще что-то, потом еще.

В какой-то момент я стала ощущать напряжение. Я будто подчиненный у начальницы Лены, штатный писатель, которого можно бесплатно использовать в своих целях только потому, что мы давно знакомы и дружим. Но разве дружба – это индульгенция для вот такого потребительства?

Вот Лена, например, помимо того, что работает чиновником, еще и отличный косметолог, но мне в голову не придет к ней на процедуры явиться бесплатно. Почему? Потому что я ценю чужой труд и рассчитываю, что мой тоже будут ценить.

Я могу выручить раз, два, три, мне в радость, но на постоянной основе это становится переходом границ. Мне и отказать неловко, но и делаю я это без радости, словно превозмогаю себя. Хочется сказать: «Лен, имей совесть».

Но моя совесть не позволит так сказать.

Я решила, что в следующий раз поговорю с Леной. Найду слова, чтобы не обидеть, но границы выстроить.

Мол, Ленок, ну я ж не у тебя в подчинении, у меня много друзей, и, если каждый из них будет просить об услуге так же регулярно, как ты, я просто умру с голоду, потому что работать мне будет решительно некогда…

Через пару дней Лена снова выходит на связь:

– Оль, выручай, мне нужно обращение к директору, от сотрудников, по поводу…

– Лен, я не смогу, я занята, – отвечаю я. Как бы прячусь в занятость от предстоящего разговора о реальных причинах отказа. Хотя занятость – тоже вполне реальная причина, я перегружена заказами, у меня «горят» три срочных текста, мне реально некогда.

Тут она произносит фразу:

– Ну, Оль, найди эти чертовы 15 минут…

И все встает на свои места.

После того случая на заправке Лена уверена, что написать текст – это для меня 15 минут. Копейки времени. Это время всегда можно найти, а уж для друга не просто «можно», а «должна».

На самом деле некоторые тексты пишутся месяцами, и тот, свидетелем которого стала Лена, был скорее исключением.

Чаще всего я долго настраиваюсь, вникаю, как бы совпадаю с будущим текстом энергиями. Только тогда случается магия текста, о которой говорят потом мои заказчики.

– Мне не нужен текст, Оль, мне нужен твой текст, – рассказал мне как-то директор рекламного агентства, приобретающий у меня тексты регулярно. – Я покупал у других посты, они дешевле и на первый взгляд хороши, я экономил, но потом смотрел на конверсию с этих текстов – и грустил. Люди будто не верили им. Лучше инвестировать сразу в твой текст и не жалеть ни об одной копейке…

При этом Лена как бы говорит, что то, что создается за 15 минут, не может быть ценным. «Ну ладно тебе, это ж просто текст! Буковки-словечки. Накидай быстренько для начальничка…»

Я поняла, что проблема с Леной в том, что мой текст – бриллиант, а Лена видит в нем стеклышко. Даже не так.

Проблема не в том, что Лена отбирает мою ценность, а в том, что я ее отдаю. Как бы подтверждаю: да, Лен, это ж сущая ерунда, ты кофе выпить не успеешь, а текст уже готов.

Чтобы построить дом, нужны не только стройматериалы, но и знания мастера. Мне вот дай материалы – я не построю.

Тебе, Лен, я тоже могу выдать 15 минут и буквы – вперед, пиши. Но ты же ко мне ходишь за текстом, хотя вроде у тебя те же стройматериалы на входе…

Очень важно научиться видеть свою ценность. Как сказал мой психолог: «Ты ее себе сначала продай, тогда потом и другим получится».

А друзья – это не люди-функции. Друзья – это любимые люди с мечтами, целями и границами. Важно их замечать и уважать.

Сережа не смог прыгнуть в воду с трамплина. Ему все кричали с берега – родители, тренер, зрители: «Сережа, давай!», «Мы в тебя верим, Сережа!»

Но Сережа смотрел вниз и не мог. Трамплин тоже качался, как бы подбадривая парня: «Давай, Сережа».

Но – нет. Он развернулся и пошел по трамплину обратно к лестнице в раздевалку.

Потом Сережа ел яблоко на скамейке, а я сидела рядом: просто случайно оказалась там, ждала подругу, которая тоже в этом бассейне работает.

– Видели? – спросил меня Сережа.

Я кивнула.

– Считаете, что я трус?

– Нет, – помотала я головой. – Лично я вот не прыгну с трамплина ни за какие деньги.

Сережа почувствовал в моих словах поддержку. Он прочел в них не вот эту болючую мысль «ты неудачник», а другую, успокаивающую: «с тобой все в порядке».

– Все говорят: «Давай, Сережа, давай», – сказал он. – Поддержка – это, конечно, круто. Но, блин, прыгать-то мне…

«НО ПРЫГАТЬ-ТО МНЕ». Это шепот наших страхов.

Иногда я – Сережа. Очень часто, кстати. Я вроде решила что-то важное на берегу, знаю, что надо прыгнуть, понимаю, что хочу, чувствую, что созрела, слышу, что готова, но… что-то не пускает.

Я качаюсь на трамплине – но не прыгаю.

В теории я только смелая, а на практике – как тот Сережа.

«Прыгать-то мне».

У моей знакомой обнаружили доброкачественное образование в мозге. Сказали: наблюдать. Наблюдать – это минимум раз в полгода проходить обследование.

Прошел год. У врача она не была.

– Тебе надо скорее к врачу! – говорю я и ужасаюсь тому, что снова «причиняю добро», хотя сто раз обещала себе не делать этого. И добавляю виновато: – Чтобы исключить…

– Да-да, да-да, – говорит она и не идет.

Наверное, боится узнать плохой диагноз. А запустить диагноз не боится.

Почему? Наверное, у каждого свои причины, но иногда хочется встать, подойти и дать Сереже пендель сзади: «Да прыгай, блин!»

Но это чужая жизнь, чужие трамплины, чужие решения, чужая ответственность.

У моей А. сто тыщ дипломов об образовании психолога, но она не практикует. Все учится, учится, но на прием к ней нельзя. Почему? Она не знает. Никак не поймет почему.

То знаний не хватало, то компетенций. Теперь всего хватает, но опять нет. Не практикует. При этом никого круче А. я в этой сфере не знаю.

Вот если ей рассказать историю, то она выслушает, а потом… потом скажет фразу, которая просто перевернет все и расставит на свои места. Как будто фокус: подвозишь ей, фокуснице, накрытый красным атласом склад мыслей, а она сдергивает атлас – и вуаля, под ним идеальная расстановка ситуации, все по полочкам.

Как? Как ты это сделала?

– Почему, но почему ты не берешь клиентов? Ты просто не имеешь права экономить свой талант!

А. пожимает плечами. Она сама ищет ответ почему. Вот тут она Сережа. У нее есть причины. У всех есть причины. Не масштабироваться, не идти к врачу, не начинать новое дело…

Но иногда так хочется подойти к основанию чужого трамплина и спилить его. Чтобы Сережа шмякнулся в воду, сквозь все свои страхи.

– Слушай, А., вот у меня подруга-швея. Шьет всем бесплатно то, что они закажут. Нужны штаны – сошьет штаны. Нужна кофта – сошьет кофту. Талантище. Она мечтает шить свои дизайнерские вещи, но… шьет штаны и кофты, которые заказали. И все же говорит, что хочет шить свое, дизайнерское. Вот что бы ты ей посоветовала?

А. смеется.

Она поняла посыл: она сама – свой первый клиент…

– Знаете, почему у меня не получилось? – спросил Сережа в тот раз.

– Почему?

– У меня друг один прыгнул – и о воду позвоночник повредил. Вот я никак этот страх не переживу…

Понятно.

Понимаешь, какая штука, Сереж. С тобой все нормально. Прыгнул – нормально. Не прыгнул – нормально.

Это тебе решать, когда прыгать, Сереж, в твой бассейн. А мне – в мой.

Потому что у всех свои трамплины, у всех свои страхи и полеты у всех свои.

И да… ПРЫГАТЬ-ТО МНЕ…

Мы с Катей сидим в поликлинике перед кабинетом, где делают прививку. Сейчас дочке сделают манту.

Она слышит слово «манту», но не понимает, что это:

– Манту – это укол? Как прививка? Или что?

– Это совсем не больно, – отвечаю на другой вопрос, чтобы не отвечать на Катин утвердительно.

Она, как любой ребенок, сильно боится уколов, даже кровь из пальчика – это стресс. Это неприятная процедура, но необходимая. Иногда приходится делать больно, чтобы потом было не больно.

Катя чувствует мое напряжение. Это просто манту, но без него не попасть на плановую госпитализацию, поэтому надо сделать и забыть.

Я читаю перечень документов для госпитализации, а под ним фразу: «Непредоставление документов или предоставление недостоверных или неполных сведений карается отказом в госпитализации».

Кто придумал такую фразу? «Карается». Слово такое, прямо обещанная казнь.

Я очень ответственно собираю документы. Не хочу, чтоб меня казнили отказом.

Я думаю, что в мире не бывает мелочей. Даже просто фраза мелким шрифтом на безобидном списке документов может быть карающей, а может – спасительной. Можно написать: «Пожалуйста, проверяйте документы внимательно, только полный комплект – основание для госпитализации». И сразу ощущение, что о тебе заботятся и пытаются тебя защитить от последствий, если ты неправильно соберешь доки.

Как будто ты едешь к людям, которые вместе с тобой заинтересованы в победе над болезнью твоего ребенка.

А не наоборот: будто они держат глухую оборону и баррикадами из документов защищают себя от вас и вашего болеющего ребенка.

Из кабинета выходят заплаканные дети. Катя с тревогой смотрит на меня. Почему они заплаканы? Она подозревает, что там, в кабинете, кто-то страшный, кто доводит детей до слез.

Катя тоже начинает плакать.

– Почему ты плачешь, Кать? – спрашиваю я. – Тебе же прямо сейчас не больно?

– Нет. Но я знаю, что мне скоро будет больно, и мне от этого грустно до слез.

Эта фраза очень честная. Она у меня отозвалась.

Я сейчас готовлюсь к одному важному поступку. Хочу разорвать отношения с близким человеком. Это сложно. Считается, что близких мы не выбираем, это как бы наш крест. Мы не выбираем родителей, братьев и сестер, племянников и так далее.

Ну, в целом да, наверное, не выбираем, но, с другой стороны, а если близкий оказался совсем… подлецом?

Много-много раз подряд. В отношении других людей и тебя. Ты понимаешь, что это не случайность, а его образ жизни, и говоришь: «Эй, близкий! Так нельзя!» А он: «Я же близкий, меня можно поддерживать, а не критиковать. Семья, она же для этого, разве нет?»

Я теряюсь. Поддержка – это здорово, но поддержка подлости – тоже подлость. Разве нет? В моем мире – разве да.

Надо выбирать. И быть для этого жестким, потому что тут иначе никак.

И я выбираю. Не подлость, а… Ну, получается, предательство близкого. Как бы сбрасываю его, как якорь, со своего корабля.

Тут ведь выбор какой: предать его или себя. Если предам себя, буду жить преданной всю жизнь. Поэтому… Надо рвать. Жестко.

Я чувствую себя как моя Катя в очереди на манту: грущу от того, что жду боли. Но на этом перепутье любое решение – это боль, а я никак не решусь войти в нее.

Моей Кате пять лет, она не может встать и уйти из очереди.

А я могу. Дернуть стоп-кран и прекратить это все.

Мой поезд на полном ходу встанет, вероятно, всем будет несладко, перевернет меня нехило, тряханет, зато вернется ощущение подконтрольности ситуации: это я решила, когда пришло время боли.

Я не просто сижу и жду в очереди, в коконе неопределенности, я действую.

– Я злюсь на себя за то, что никак не дерну стоп-кран, – признаюсь я психологу.

– Почему?

– Потому что бездействую. Мне не нравится статус-кво, мне хочется все изменить, но я никак не созрею.

– Ты не бездействуешь, ты собираешь информацию. Семь раз отмерь, один – отрежь. Вот ты отмеряешь. Ты же не можешь сразу рубануть…

Да, не могу.

Я отмеряю. Впитываю информацию. Думаю о том, как я буду потом. Одну проблему я решу – вынесу подлеца за скобки, другую создам: я предала человека, близкого, родственника.

Нельзя так.

Хотя кто это сказал? Кто вообще, кроме Уголовного кодекса, решает, как можно и как нельзя…

Однажды произошла забавная ситуация с дочерью.

– Мама, в честь твоего дня рождения я разрешаю тебе выбрать, какое платье мне надеть и что я буду есть на завтрак, – радует меня дочь.

– Хм. Это подарок такой? Ты ж рисунок обещала, – удивляюсь я.

– Я не успела. Поэтому дарю то, что ты любишь, – все решать.

– Нет, Кать, ты ошибаешься. Я мечтаю решать как можно меньше, – смеюсь я. – И нельзя подарить свою необходимость «все решать» другому человеку. Это надо самому, Кать, делать.

Вот я и решаю. Не знаю, какой выбор в итоге будет верным. Но знаю, что решение – это когда ты больше не можешь быть там, где ты находишься, и ты уже столько раз отмерил, что больше не можешь не отрезать…

Поэтому давайте-ка дальше жить и все сами решать. Сделаем манту. Выберем себя. Съездим на ту плановую госпитализацию…

– Извините, это отдел маркетинга? Добрый день. Я вот по какому поводу… Можно я подарю вам другую фразу для сбора документов с ваших подопечных? Вот такую… Она мягче и добрее.

– Нет. Нам не надо. Наша лучше, потому что она пугает. Ненапуганный человек не боится ошибиться и не все документы собрать. Поэтому мы хотим напугать. К нам летят из других городов. Очень обидно «разворачивать» их из-за их же невнимательности…

А, ясно. Иногда жесткость – это осознанный выбор. Чтобы спасти и защитить.

Я, кстати, дернула тот стоп-кран. И близкий родственник очень удивился, что так бывает. Сказал:

– Надо же, как тебя все достало.

– Не все. Меня достали поступки вполне конкретного человека.

– Я понял.

– Не знаю, что ты понял.

– Что ты на вид мягкая, а внутри нет.

– И все? Жаль.

– Жаль?

– Жаль, что мы всегда все понимаем про других людей. А единственный человек, про которого мы реально можем что-то понять, – это мы сами…

– Я подумаю об этом.

– Подумай. В моем титане всегда найдется мягкая дверь.

– Для близких родственников?

– Для тех, кто умеет признавать свои ошибки…

На той госпитализации я напутала со сроками действия одного документа. Но нас все равно пустили. Наверное, в любом титане есть мягкая дверь.

У нас образовалось два родительских чатика: с воспитателем и без.

Это было удобно: тот, что с воспитателем, – сухой и информационный, тот, что без, – бурлящий, активный.

Во втором образовался особо активный папа. Оставим этого героя без имени – просто папа.

Он был… ну слишком уж экспертным во всем, про таких говорят «в каждой бочке затычка». Его реально было много: утром просыпаешься, а в чате уже сотня сообщений, причем папа этот солирует практически единолично. Чатик имени папы.

Меня он стал подбешивать. Плодит и плодит бесполезные сообщения. Чего стоило его предложение прокрасться в сад под видом комиссии, чтобы посмотреть, чем кормят детей. Или посмотреть, как отреагирует воспитатель на предложение подарить ей деньги, типа, провокация, и так далее.

Но что тут сделаешь? Наши дети – одногруппники. Куда от него деться, от этого папы?

Встречались в реальной жизни с другими родителями из чатика, разговор непременно съезжал на него и велся в ключе «как же он всех достал».

Мы ему много раз в лоб писали, мол, уважаемый, хватит спамить, высасывать проблемы из пальца и вообще отвлекать занятых людей на ерунду. Но он отвечал на каждое сообщение десятком новых и был уверен, что все, кто не состоит в активной переписке в родительском чатике, – это, конечно, плохие родители.

Мы промучались месяц и создали еще один чат – без этого папы. Это выглядело как решение. Однажды утром я проснулась – и просто обнаружила себя в новом чате. А тот, старый, был заполнен теперь сообщениями надоедливого папы, только все они были без ответа.

Шло время. Все садовские вопросы мы дружно и быстро решали в новом чате, он был идеален – слов мало, дел много. Но тот, старый, с папой, все еще жил, потому что неутомимый папа продолжал писать и писать, а также недоумевать, почему ему никто не отвечает или отвечает что-то вроде «ок» или «как хотите».

«Когда же он уже догадается? Или устанет один писать в тот чат? – недоумевала я. – Какой же он непонятливый все-таки, этот папа! Ужас!»

Время шло. Любое новое сообщение в том старом чате от папы меня вдруг стало напрягать.

Я не понимала почему, но мне было его очень… жалко. Ну так, по-человечески. Хотя он был мне совсем несимпатичен как собеседник, тот факт, что мы дружно игнорим его в этом чате, был для меня травмирующим. Жестоко это как-то вышло, хотя изначально правда казалось отличным выходом: а как еще избавиться от него?

Примерно в это же время я давала интервью про детей для одного интернет-журнала о воспитании. Журналист спросил:

– Сталкивались ли ваши дети с травлей в школе или саду? С буллингом?

Я решительно помотала головой, ответила, что нет. Я бы знала, если бы сталкивались: мы с детьми очень дружны.

– А вы лично в детстве? Сталкивались? – спросил журналист.

Я так же решительно помахала головой: нет. Не было ничего такого. Меня никто не обзывал, бойкотов не объявлял, в угол не загонял, «чучело» мне не кричал. Не сталкивалась я с травлей.

Хотя я и была, мягко говоря… непрестижная девочка. Я была плохо (беднее всех) одета, немодная такая, в штанах с пришитой бахромой от скатерти, бабусина и дедусина внучка, без родителей, в штопаном-перештопаном пальто.

Но нет, не травили. Просто… ну, не жаловали, не стремились общаться, не тянулись дружить, забывали позвать с собой, шушукались за спиной, смотрели как бы за меня, сквозь меня, поверх меня, но нет, не травили. Открыто, в лицо, не обижали, нет.

А после интервью я шла на сессию к психологу. Мы тогда проживали кризис в отношениях с мужем, мне хотелось поговорить об этом, я готовилась, старалась, собрала букетик болючих фактов, хотела на сессии это как-то систематизировать и превратить в гербарий.

Но, сев в кресло, я почему-то сразу после приветствия рассказала психологу про того папу. Совершенно неожиданно для меня оказалось, что тот папа волнует меня даже больше, чем проблемы в семье. Вот это новости!

– Мы взяли и вынесли его из чата. Сначала мне казалось, что это отличная идея, а теперь… Он там живет в этом чате, будто один. И это так неловко, стыдно. Мы взрослые люди, а ведем себя как дети. Мне даже страшно.

– Страшно?

– А вдруг он узнает? Узнает, что все это время два десятка людей будто потешались над ним…

– А вы потешались?

– Нет, конечно. Но выходит-то, что так… Я вообще не понимаю, почему меня так выкосила эта ситуация. Этот папа мне не друг, даже наоборот, он такой, знаете, неприятный, мне с ним не по пути…

– Тебе проще проживать это, демонизируя его? То есть если он плохой, то с ним так можно?

– Нет, конечно. Я хочу сказать, что, если бы он был другим, этого всего не случилось бы. А так… Прям тяжело. Помните, в фильме «Девчата» главная героиня зацепилась за крюк и не могла двигаться. И кричала: «Пусти! Пусти!» А ее никто не держал. Вот я себя так ощущаю. Будто эта проблема меня держит, хотя с чего это вдруг проблема? Кто он мне, этот папа? Да никто. Но при этом он даже в мои сны заглядывает…

– Оля, я понимаю, – говорит психолог. – Это и правда очень тяжело – быть вынужденным участником травли.

– Травли? Какой травли?

– Травли игнором.

– Разве это травля?

– А что же, Оль? Это самая настоящая травля. Много людей договорились как бы вынести за скобки одного неугодного человека. И сделали это. Теперь они все молчат и смотрят, как он там, один, справляется. И неважно тут, какой он, важно, какая ты. Как ты с этим живешь, почему об это спотыкаешься?

А вдруг я уже такая? И где-то существует чатик без меня?

Погодите… Вот та девочка в школе в самых немодных в мире штанах с пришитой бахромой от скатерти, чтобы ноги казались длиннее… Вот она…

Узнаешь себя, девочка? В этом папе узнаешь? В этой ситуации?

Оказывается, в моем школьном классе был как бы отдельный чатик. Без меня. Незримый, неочевидный, но он был, и я ощущала себя будто за прозрачной стеной. Мне было неуютно в классе, я пряталась в книги – там было гораздо спокойнее.

Я не знала, что травля бывает такой… нежной и как будто незаметной.

Вот почему так триггернул меня этот папа. Жизнь кинула в меня бумерангом. Ох, больно-то как! В самую макушечку.

Мне кажется, если я сейчас что-то правильное сделаю, то как бы вернусь в прошлое и спасу ту маленькую Олечку, которая живет в эпицентре незаметной травли. Прямо достану ее оттуда, подарю самые модные джинсы и кивну на раздевалку: «Иди переоденься…»

Если в вашем детстве не было велосипеда, а сейчас у вас есть «Бентли», в вашем детстве все так же не было велосипеда… Это моя любимая фраза.

Мне кажется, что если я сейчас спасу этого папу, то на самом деле спасу себя там, в прошлом. Хотя, конечно, нет. Это не так. Той Олечке в прошлом уже не помочь. Нельзя вернуться туда, назад, и перепрожить определенный участок жизни иначе. В мире, гармонии и джинсе.

А что можно? Можно научиться замечать сорняки и пропалывать их. И, проживая этот сценарий вновь, сделать это иначе.

Мне почему-то важно как-то отреагировать на эту ситуацию. Нельзя пройти мимо травли, знать, что это она, и ничего не предпринять. Это будет значить, что ты ее полноправный участник!

Но что я могу сделать?

Папа тот по-прежнему не в запросе. Он ни разу не написал что-то вроде: «Вы что, не хотите со мной общаться?» Он пишет и пишет, как ни в чем не бывало. Есть ощущение, что ему не очень-то и нужен собеседник, только иллюзия аудитории.

Предположим, я решу с ним поговорить. Как бы раскрыть глаза. Что мне надо ему сказать? «Знаешь, папа, мы создали отдельный чат без тебя». Так сказать?

Это звучит как пощечина, которая его точно ранит. А ведь есть шанс, что про новый чат он так и не узнает, через год дети наши уйдут в школу, и все садовские чатики умрут сами собой.

Тогда как тут быть? Чью я проблему решаю? Точно не этого папы – у него их нет. И больше ни у кого в чатике – ни в новом, ни в старом – нет.

Это только моя проблема, выходит, так… И решать ее надо только внутри меня.

Заметить сорняк (я про такие ситуации, про «нежные» травли). Понять, что это точно он. И в своем будущем не допускать сорняков, выполоть их.

Чтобы не прорастали больше сквозь время, не заглядывали в сны и не мешали жить свою взрослую жизнь, населенную такими разными людьми.

Разговор с подругой на грани развода.

Оль, можно я поговорю с тобой? А ты просто послушай. Можешь даже не говорить ничего, я сама. Я когда тебе рассказываю, почему-то больше себя понимаю. Отражения моих слов будто возвращаются ко мне с новыми смыслами…

Я решила развестись. Ты не спорь только, не возражай. Я объясню. Понимаешь, Оль, мой муж все эти годы будто подсовывает мне имитацию счастья. И думает, что я не замечу. А я замечу. Я же не дура…

Мы познакомились пять лет назад в деревне, куда оба приехали летом. Я к бабушке, он к брату. Вечером пошли гулять. Что-то вроде первого свидания. Он спросил:

– Какие твои любимые цветы?

Я ответила:

– Герберы. Или пионы.

Ну еще бы, я же городская девчонка. Люблю все красивое, нарядное, в слюде. Ну, не сирень, знаешь. И не одуванчики.

Он кивнул и принес мне букет… борщевика. Знаешь, сорняк такой, цветочный.

– Это что? – спрашиваю я.

А он:

– Это пионы. Или герберы.

Мы смеялись тогда. Ужасно смешно было, да.

Вроде такая шутка, обоим понятная. Что раз тут мы в условиях деревни, то вот тебе борщевик в качестве пионов.

Но потом мы вернулись в город. В городе есть пионы и герберы, можно дать мне то, что я хочу. А не то, что тебе проще достать, не вставая с дивана.

А у меня ощущение, что он мне всю жизнь борщевик дарит. И смеется, ожидая ответного смеха взамен.

А мне вот не смешно больше. Вот совсем. Хочется встряхнуть его за плечи и крикнуть: «Эй, ты! Что смешного?»

А теперь у меня от него ребенок.

Вот сыну нашему четыре года. Он, маленький, думает, что весь мир крутится вокруг него и создан для него. То есть, если он хочет что-то сказать, он подходит и говорит. Ему все равно, чем я занята, могу ли я выслушать. Потому что мама, папа, собачки, кошечки, люди вокруг – все созданы для него.

Вот муж такой же, только старше на 30 лет.

Мы на днях решили поехать на дачу. Сели в машину, пристегнули сына, поехали. А ребенка укачало и стало тошнить. Он уделал машину и автокресло. Пока мы возвращались домой, мне позвонил начальник и попросил срочно выручить с отчетом. Все один к одному, как всегда.

Мы примчали домой, я за комп, у меня работа, а муж сказал: «Я все уберу, не переживай».

Он домой взял автокресло – его надо было аккуратно счистить и отстирать.

И он все сделал, в принципе, но… по телику, когда мы вернулись, начался его любимый фильм, и муж бегал застирывать и отмывать в рекламных паузах. То есть, понимаешь, в ванной стоит и воняет кресло, в машине – вонь и кучи, надо идти убирать, а он… смотрит кино.

Фильм закончился, квартира и машина провоняли, муж пошел и все убрал.

И вроде – убрал же, какие к нему вопросы. А с другой стороны… блин, мы та самая семья, выходит, ради которой можно не напрягаться. И в вони посидим, пока папа фильм досматривает… И борщевиком обойдемся…

Вот вроде ерунда, Оль, да? Ну какой это повод для развода? Никакой.

Он же убрал? Убрал. Ну найди в себе этот спасительный компромисс.

Разве это какое-то невыполнимое требование, Оль? Мне кажется, это очень важно – жить с тем, кому не все равно. Не просто важно, а обязательно. Разве нет?

Летом было жарко. Очень жарко. Почти под сорок. А у нас сын под кондеем простывает мгновенно, поэтому мы его не поставили дома. А вентиляторы – целых два – на даче.

Я говорю мужу:

– Сгоняй на дачу, за вентиляторами, я спать не могу от жары.

Он согласился. В тот день я на работе была, а у него выходной. Я думала, он съездил давно.

Прихожу вечером, а он говорит:

– Ты уверена, что ехать стоит?

Это мы разговариваем, а температура «спала» до 35, духота страшнейшая, все как сонные мухи…

Я психанула, собираюсь.

– Ты куда? – спрашивает.

– В магазин.

– Зачем?

– За вентилятором.

– Не надо. У нас два.

– Где? Где они два? Я умираю, ты видишь? Ты замечаешь меня вообще?

– Я сейчас съезжу…

«Я сейчас съезжу» – только после моей истерики.

Пока собрался, пока уехал… Нам спать пора, а его нет. Засыпаем опять в духоте. Я злюсь, не могу просто!

А он звонит:

– Тут, на даче, дел миллион, может, лучше я тут переночую, а утром с колодцем разберусь и покошу… Приеду завтра вечером.

Наверное. Наверное, это важно. И колодец, и покос.

А то, что я не сплю неделю, задыхаюсь, – это ничего, это подождет. И вот я лежу, а по щекам слезы текут…

Слишком много слез в этом браке, Оля, слишком много тошнотной вони и борщевика. Слишком много компромиссов и слишком мало спасительной прохлады…

Вот мы с ним ссоримся. И я злюсь. Очень злюсь.

Внутри буря, нет – вулкан, нет, даже пожар, это ближе.

Пожар сметает все на своем пути, сжигает гневом – и его, и меня. Он говорит обидные слова, я говорю обидные слова, но все они – топливо для этого пожара.

Как можно потушить пожар?

Вылить на него воду – внезапную, спасительную, бодрящую. Чтобы задохнуться на секунду от неожиданности, а потом… Пожар зашипит и потухнет.

Сказать разъяренной мне: «Какая ты красивая!» Или: «Господи, что мы творим, я же люблю тебя!»

И все. Нет пожара. Угольки опыта.

Я так делала много раз. Обнимала его, кричащего. Говорила «люблю» в ответ на его словесные пощечины.

Да, это не просто, но когда любишь, то сквозь любой пожар подумаешь: «Просто подойди и обними. Вместо казни». Но он так не делал никогда.

Он выбирает другой способ погасить пожар – забрать кислород.

Огонь не сможет гореть без кислорода – это, вероятно, очень действенный способ его потушить…

Он говорит безжалостные, страшные вещи. Ну, вот те, которые я уже не смогу забыть. Те, которые раздробят жизнь на «до» и «после». Те, которые застрянут во мне осколками обид на всю жизнь.

И он гасит пожар. Молодец.

Но я тоже, видишь ли, дышу кислородом. И он отобрал его не только у огня, но и у меня.

Да, ссора закончилась. Потухла. Пахнет сгоревшей любовью и туманом безразличия. Вся моя жизнь – огарок Вселенной…

Может быть, разведемся мы не завтра, но прямо сейчас во мне обживается спасительное безразличие, которое больше не допустит пожара.

Понимаешь, какое дело. Мне теперь все равно…

Даже тот факт, что моя жизнь – один большой компромисс, больше не имеет значения. Пожар потух, и в нем сгорело все, ради чего имело смысл сохранять этот брак.

А за герберы спасибо.

Даже ты, чужой человек, помнишь, что я их люблю.

– Эй, кто-нибудь, сделайте мне кофе! Я заключил суперсделку! – закричал миллиардер в шесть утра в своем офисе.

Но никто не услышал: откуда в офисе люди в это время?

Хотя один мальчик на побегушках слышал. Он учился у этого миллиардера, потому что сам хотел в будущем стать миллиардером (у него получилось).

– И ты пошел и сделал ему кофе? – спросили мальчика, который рассказывал эту историю.

– Нет…

– Нет?

– Нет, он не пил офисный кофе. Я сбегал за кофе для него в кофейню. Он пил сладкий и слабый кофе.

– Ого, ты замечал такие мелочи!

– Это не мелочи.

Это диалог из сериала про успешных миллиардеров, и это рассказ одного из них о том, как он начинал свой путь, как учился у профессионалов, как их замечал.

В этом деле правда нет мелочей.

Когда я работала в пресс-службе, у меня был блокнотик, который я называла «Досье». В нем были суперважные нюансы про всех журналистов, с которыми я сотрудничала.

Типа таких: «Иван. День рождения – тогда-то. Кофе не пьет, любит зеленый чай. Коллекционирует сахар в пакетиках. Обожает собак, у него их три, имена… Аллергия на цитрус». И так далее.

Это досье очень помогало выстраивать коммуникации с людьми по работе. Я как бы давала понять, что работа работой, а я замечаю сквозь должность – человека. Того, у которого в руке сладкий зеленый чай, поводок для прогулки с любимой собачкой и никаких апельсинов.

Но эта вся история – про бизнес.

Тот мальчик в офисе, например, замечал миллиардера, его привычки, вкусы, жизненную стратегию, потому что это было в его интересах. А я вела свое досье, потому что оно помогало формировать хорошие отношения.

На последнем выступлении меня спросили: «Что такое любовь?» – я отшутилась, ушла в смешной рассказ про отношения. А человек потом подошел и сказал, что коллекционирует ответы разных людей на этот вопрос.

Я пообещала, что отвечу в тексте. Мне сложно тут не сорваться в банальности, но я попробую.

Мой любимый подслушанный диалог звучит так:

– Ты хороший лжец?

– Да. Я вынужден им быть.

– Какая ложь обычно удается тебе лучше всего?

– Что я в порядке…

По миллиону крошечных признаков: как он отвел глаза, как нервно заправил прядь за ухо, как надел черную водолазку вместо яркой кофты, как кусает ногти, как пьет ромашковый чай вместо любимого кофе, потому что кофе выпито столько, что сердце уже сбоит, а ромашка – вроде как успокаивает.

Его шепот похож на крик, взгляд – на боль, а вымученная улыбка – это латентный нервный срыв.

Когда он говорит: «Да все ок», а тебе очевидно: «Ничего не ок».

Когда он говорит: «Не придумывай, ничего не надо», а ты понимаешь: «Все надо».

Любовь – это когда ты замечаешь другого человека не потому, что тебе что-то от него нужно, а потому, что хочешь, чтобы он был счастлив.

Один мой знакомый З. не умеет плавать, но обожает рыбалку. Как это совместимо – ума не приложу. Но, видимо, у него как-то сложилось в один пазл.

Однажды в Астрахани он с другом взял лодку, пошел на ней за рыбой. Дальше у меня пунктирная информация: в общем, они поймали большую рыбину, величиной с них самих, втащили ее в лодку, та стала биться за жизнь, перевернула лодку, мой знакомый З. вывалился из лодки и стал тонуть – там было реально глубоко.

Он тонул, а та рыба кружила вокруг, будто хотела убедиться, что он утонет.

Потом закончился кислород, З. потерял сознание. Думал, что умер, но нет. Его напарник сумел нырнуть за ним (они же еще в тяжелых костюмах и сапогах) и спасти.

Когда З. пришел в себя, он обнаружил в себе много тины, кувшинок и… писательский дар.

Тот его звонок я запомню надолго.

Я спокойно стояла в очереди в продуктовом магазине, как вдруг крик из телефона:

– Как издать книгу, как? КАК?

Голос З. звучал так истерично, что я даже вышла из очереди и уточнила:

– У тебя все в порядке?

Ну просто книга – это не роды и не астма, она реально может подождать. Хотя бы полчаса. Что орать-то, это ж не на время задача.

– Я сейчас напишу книгу, Оля. Бомба будет, а не книга. Научи, как ее издать!

Уф-ф-ф. Тут у меня рукалицо.

Проживая яркие события своей жизни, люди испытывают непередаваемую гамму чувств. Настолько непередаваемую, что сразу хочется ее как раз передать. Немедленно! Быстрее!

Человеку кажется, что мир много теряет без этой информации. Вот как вам живется без рассказа о том, как З. из лодки выпал? Тяжело, наверное. Чахнете, страдаете, каждый день, распластав ладошки на стекле книжного магазина, смотрите на стеллаж с новинками в надежде рассмотреть там книгу З.?

Это сарказм, конечно. Это совсем не так работает: если б все было так просто, все повально были бы писателями, а читать написанное было бы решительно некому.

Я вот хорошо понимаю химию, но объяснить другому не могу. То есть я хороший химик, но плохой учитель, потому что хороший учитель тот, кто и материал знает, и рассказать его понятно может.

С книгой так же.

Если просто перемножить дисциплину на материал, выйдет… учебник. Такой… ну, без души. Системный, добротный, но перечитывать его не захочется, а друзьям советовать – тем более нет.

Тут еще мой триггер сработал по поводу вот этих многочисленных курсов а-ля «Напиши книгу за месяц».

Мне кажется, это очень опасная штука. Человек, который пишет в соцсетях, но не имеет аудитории (не подписываются люди, не читают), напишет книгу в надежде хоть так поймать ускользающий успех, но ее тоже никто не прочтет.

Успех как та рыба: будет биться в лодке и еще, не дай бог, ненароком утопит вас в море разочарования.

Книга – это инвестиция времени читателя. Если люди не инвестируют в короткие тексты, странно ждать, что твою книгу расхватают как горячие пирожки.

Но курсы обещают превратить любого человека в писателя за месяц (хорошо, что не в хирурга). Точнее, книгу он напишет за месяц. А читателей никто не обещает. Где ж их взять-то, читателей, в наше время, когда бесплатного и качественного контента завались и писателей больше, чем читателей?

– Я хочу написать книгу. – Я чувствую, что З. на другом конце провода прямо трясет. – Меня только что чуть не убила рыба. Я выжил! Я все запомнил! Я напишу бестселлер. Это будет российский «Моби Дик»! Даже круче!

Читали «Моби Дика»? Для тех, кто нет, я в двух словах перескажу.

Один капитан китобойного судна был одержим идеей мести киту Моби Дику, в схватке с которым он потерял ногу. В итоге они с командой его нашли, три дня гнались, пытаясь загарпунить, но кит уворачивался от гарпунов и в итоге уничтожил корабль и всех, кто на нем, включая капитана. Выживает только моряк, который выплыл в пустом гробу, приготовленном для другого человека, именно он и рассказал эту историю.

З. хочет, чтобы издательство прочло его рассказ и захлебнулось восторгом. Чтобы редактор сказал: «Ну даешь, З. Вот тебе миллион. Отдай нам права на твой рассказ! Он гениален. Он „Моби Дик“, только в Астрахани».

З. принципиально не хочет издаваться за свой счет. Считает, что за свой счет издаются только (цитата) «никому не нужные и не интересные графоманы».

Это совсем не так. Категорически! Я пытаюсь объяснить З. истинный расклад: талант не всегда коррелирует с популярностью. И реально талантливые люди часто никому не известны, потому что они просто не умеют себя продавать и продвигать.

Издательство же готово инвестировать в того автора, книгу которого люди ждут, потому что любят его читать уже сегодня, когда книга только в планах: тогда просто понятно, кому продавать ее готовые экземпляры.

А кому продавать будущего астраханского «Моби Дика»? Непонятно.

– Ну у тебя-то как-то получилось? – З. не сдается.

– Случайно. Я много лет себя продвигала, не зная, что я себя продвигаю, понимаешь, какая фишка. Я писала и писала в соцсетях, потому что не могла не писать, а любой мой текст – это теперь в некотором роде реклама меня как писателя. Их у меня больше пяти тысяч. Но это произошло как-то само, без плана с моей стороны.

– Не важно. Дай мне контакт твоего редактора.

– Дам. Ты только сначала напиши.

– Нет. Я заключу договор, там будут прописаны сроки, и это меня смотивирует писать.

– З., то есть ты хочешь предоплату за кувшин только на основании того, что увидел много глины и тебе кажется, что ты сможешь слепить из нее кувшин? Даже если сможешь, имей в виду, у потенциальных покупателей этих кувшинов завались, и платных, и бесплатных. Никто не купит твой будущий кувшин только на основании твоего восторга по поводу предстоящей работы. Ты его покажи, тогда уж люди решат, покупать или нет. Тех, кто мучается бескувшиньем, не существует, З., пойми.

Но З. окончательно мобидикнулся: он не слышит объяснений, а хочет книгу.

Однако продать будущую книгу можно, только если она упакована в репутацию. То есть ты пишешь много, регулярно, интересно, вот твои тексты, вот восторг читателей от них, а теперь ты задумал книгу.

Или ты настоящий профи в каком-то деле, и твою экспертность нужно упаковать в книгу.

А утонуть и воскреснуть для этого недостаточно, понимаешь, З.? И чтобы вокруг тебя при этом кружила рыбина – тоже.

Сторговались на половине: З. напишет половину книги, и я, благоговея от доверенной мне миссии, с ней поскачу к редактору, который пока спокойно спит и не знает, что скоро на него обрушится успех.

А вообще, я всегда говорю: люди не читают текстов, люди читают эмоцию, с которой написан текст. Если З. сможет под свой восторг подобрать нужные подлежащие и сказуемые, то чем черт не шутит. Может, мы все в итоге мобидикнемся от счастья, читая его первый бестселлер.

Так важно в жизни делать то, чего не можешь не делать!

«Знаете, Ольга, при всем уважении…»

Я часто получаю письма, которые начинаются с этой фразы. И это настоящий маркер того, что ничего хорошего и вдохновенного дальше там нет.

У меня есть странная привычка. Я очень занятой человек, но соцсети свои веду сама, без помощников.

Поэтому в личке у меня всегда много неотвеченных сообщений: ну просто нет времени на коммуникацию. Но иногда ночью, перед сном, я вступаю с кем-то незнакомым в диалог и долго не могу из него выбраться.

Чаще всего это какие-то неоднозначные беседы: философские, напряженные или даже агрессивные. Зачем? Не знаю, хоть убейте.

Я в любой момент могу перестать, но не делаю этого. Могу закончить, забанить, остановиться, но я… продолжаю.

При этом я сама с себя обалдеваю: у меня сто мильонов дел, ночь на дворе, спать осталось четыре часа, а я, блин, в диалоге!

«…Знаете, Ольга, при всем уважении, вот Вы пишете в каждом посте: люби себя, уважай себя, но не пишете как. Это похоже на бизнес-тренинг, в котором богатый человек учит бедных, как стать богатым. Говорит: все дело в мышлении, в характере, в небоязни рисковать. А самому деньги достались в наследство, и по факту он не знает, как их заработать. Так и Вы. „Люби! Цени! Уважай!“ Я хочу, но вот как? Вы же не пишете как!»

Хм. Извините, но каких рецептов вы ждете? Они же индивидуальны у всех.

Мне одна подруга рассказала, как она однажды вернулась из церкви и ее сестра спрашивает:

– Где ты была так долго?

– В церкви. Молилась за всех. Столько людей в беде, надо же за всех помолиться.

– А за себя? За себя ты помолилась?

– А за себя нельзя.

– Почему нельзя? В смысле?! Можно! Нужно!

– Нет, это эгоизм.

– Нет! Это необходимость! Просить у Бога сил, мудрости, терпения, принятия для себя! А то ты всем сестрам по серьгам раздала, а сама, сама-то что?

– Ну за меня тоже кто-нибудь помолится.

– Ты! Ты! Помолись за себя сама. Это правильно, это не стыдно, это важно!

Это вот хороший диалог про то, что некоторые люди не знают даже, что они у себя есть! Не замечают себя, своих желаний, своих потребностей.

Живут как бы в прислугах у обязательств. Как люди-функции. Нужно за хлебом сходить. Нужно полы помыть. Нужно начальнику отчет сделать.

Это все кому нужно?

Любишь кататься, люби и саночки возить. Пословица такая.

Но многие люди в принципе всю жизнь возят саночки. Но не катаются. Не садятся в них, не мчат с горы, не хохочут от восторга. Хотя полет с горы и так скоротечен, а вверх с саночками – всегда дольше. Но они без этого обходятся, не заточены на радость, на счастье. Только на преодоление.

Надо самим как-то учиться. Слушать себя, например.

Вот у меня глухой ребенок. Но он все равно слышит мир. Помогает ему в этом система кохлеарной имплантации: часть ее вшита внутрь, часть – снаружи. Он как бы соединен с миром звуков этой системой.

Нужна такая же система, чтобы слышать себя, всем людям. Система связи с собой. Азбука Морзе. Точка – тире – точка.

«Оля, что ты хочешь. Оля, прием».

«При всем уважении как, вот как стать таким человеком, как Вы пишете?» – спрашивают меня.

Хм. Ну, можно пойти от обратного. Не становитесь таким, оставайтесь другим. Возите саночки вокруг своей горы.

Но ведь внутри вас зреет понимание, что нужно что-то менять, а иначе вы бы вот тут, в моей личке, тоном сварливой продавщицы не отчитывали бы меня за отсутствие четких рецептов, правда?

У меня скоро день рождения. Подруга спрашивает: «Какой у тебя вишлист, что ты хочешь?»

А я отвечаю, но в моем вишлисте все для детей. Хочу себе вот это для дочки. Хочу себе вот такое для сына.

А что для себя? А я не думала еще… для себя! Вот прям для себя-себя?

Что хочу вот Я?

Как построить систему коммуникации с самим собой, чтоб услышать себя? Как вступить в этот контакт со «внеземной цивилизацией» и разгадать язык этого инопланетянина (самого себя)?

Странно приходить к блогеру в личку и спрашивать: «Эй, блогер, чего я хочу? Как мне это себе дать, чтобы счастливым стать? Ценным, наполненным любовью и уважением?»

Это вам не ко мне, а на свидание к самому себе надо сходить.

Только не начинайте диалог с самим собой с фразы «при всем уважении».

При всем уважении, слышишь, Оля, чего ты хочешь-то? Задолбала уже не знать. Что у тебя в вишлисте? Ты за себя помолилась? А на саночках каталась?

Свидание с собой должно быть нежным. Постарайтесь себе понравиться, не отпугнуть, не грубить, не язвить, не обесценивать. Тогда, возможно, «я» пойдет на контакт, откроется, расскажет о себе.

– Скажи, только честно, вот ты хочешь на мое место? Ну вот завидуешь, хоть в чем-то? Ну в капельке? В ерунде, как, знаешь, женщины могут позавидовать… Ну, фигуре хорошей… Муж любит… Ребенок славный… Вот хоть что-то у меня классное, а? Не отвечай. Я знаю ответ. Никто не хочет на мое место…

Мы с Лизой в тот день говорили о сложном. О тяжелом. О кулисах жизни, о которых не принято говорить открыто. О таком хочется молчать и чтобы кто-то разделил с тобой разлитую в этом молчании боль.

Лиза долго не могла забеременеть, а потом отчаялась, подалась во все тяжкие. Не знаю, что именно предполагало это выражение, но вдруг именно там, в пекле «всех тяжких», наступила долгожданная беременность. Десять лет не получалось – и вот.

Надо же!

Вдруг муж, родной, любимый и единственный, говорит: «Надо делать аборт, ты вообще была пьяна, когда все случилось. И я пьян. Не дай бог, что-то пойдет не так…»

Лиза ушам не поверила. В смысле аборт? Еще десять лет ждать?

Она, конечно, не послушалась и оставила беременность. Сказала: «Другого шанса у меня уже не будет». Превратилась сразу в праведницу, в умницу-разумницу, со «всеми тяжкими» покончено.

Муж, в свою очередь, умыл руки, сказал жестко:

– Лиза, только учти: мне нужен здоровый ребенок.

– О как. – Лиза удивилась. – Мы что, в Спарте?

– Нет, мы не в Спарте. Хуже. Мы в Подмосковье. И реальность такова, что я просто не смогу. Вот если инвалидная коляска там или что-то такое… Все будут смотреть… Я не такой сильный в этом вопросе.

– То, что ты говоришь, очень похоже на фашизм. Тебе нужен только красивенький голубоглазенький сыночек, а если с ним что не так, то что? Подушкой придушить? – Лиза очень жестко сказала, но, если честно, ей и этого было мало – хотелось прям ударить мужа.

– Я просто честен с тобой.

– Просто честен? А если со мной что-то случится? Ну, попаду под машину и в коляску сяду? То что?

Муж молчал. Он хотел быть честным и не знал, что сказать. Правда не знал. Молчание означало нечто неутешительное: он не мог гарантировать, что будет рядом.

Лизу это потрясло. Ей казалось, что она знает мужа как облупленного, а она, выходит, не знает его совсем. Человек будто раскрыл все карты, а там совсем нет козырей.

Лиза ушла жить в родительский дом. Родителей похоронили за пару лет до этого, внука они не застали.

Родился Егорка. Здоровенький, ладненький купидончик.

Муж по документам так и был муж, официально они не разводились. Встретил ее из роддома, дрожал от нежности и трепета, глядя на сына. Умолял Лизу: «Возвращайтесь, а?»

Соблазн вернуться был большой: ребенку нужен отец, одной с работой и младенцем сложно… Лиза «забыла» страшное и вернулась к мужу.

Егорка рос. Но к году, к полутора стало понятно, что он… странный. Не откликается на имя, хотя со слухом все в порядке. Не улыбается. Не играет в игрушки. С другими детьми не ладит никак. Не говорит, хотя пора бы начинать… Может сидеть открывать и закрывать дверцу шкафа по полчаса. Смотреть в одну точку, как заколдованный.

В 2,5 года у Егора диагностировали аутизм. Никакой связи со «всеми тяжкими» тут нет, причины возникновения аутизма до конца не изучены. Но Лиза не может себя простить. «Аутизм, он же не с потолка взялся, это я ему такие гены подарила…»

Муж растерялся. Он так радовался сыну, столько планов и надежд, а тут. Муж до последнего не хотел верить в то, что с сыном что-то не то.

У Егорки все чаще происходили приступы агрессии, однажды он подошел к отцу и стал бить его по лицу и царапать. А тот сидел молча и не сопротивлялся.

На лбу остались потом две глубокие кровоточащие царапины. Муж посмотрел на себя в зеркало и вздохнул. Будто прозрел. И ушел.

Ну, в принципе, он предупреждал, что так может быть. Так и случилось. Лиза с Егоркой остались одни.

О своей жизни Лиза говорит так:

– Знаешь, раньше мне часто снились кошмары. Я просыпалась в холодном поту. Я никак не могла понять, почему мне снятся кошмары, ходила к психологам и сомнологам. Но ничего не менялось. В результате я научилась любить кошмары. В них есть одна приятная особенность: когда ты просыпаешься и понимаешь, что тот ужас, что ты сейчас прожил, – просто сон. Потом я родила ребенка, и нам поставили диагноз – аутизм. Именно «нам» поставили, не только сыну. Этот диагноз рикошетит во всю семью, потому что меняет жизнь всех ее членов, а не только того, у кого аутизм. Так вот аутизм – это когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и понимаешь: нет, тебе не снится. Этот кошмар – наяву.

– Никто не хочет на мое место. Это ад, потому что… Скажи, тебе хотелось когда-нибудь вернуться назад и все изменить?

– На такие вопросы есть правильный ответ, Лиз. Отрицательный. Все, что произошло с тобой, сделало тебя тобой.

– Я бы поспорила. Просто есть ощущение, что у всех вокруг все хорошо, под контролем, а у меня нет. Будто вся моя жизнь – серия ошибочных решений, каждое из которых повлекло необратимые последствия. И вот вернуться бы туда, в пункт А, из которого все началась эта серия ошибок, и изменить все. Но нет. Уже никак и ничего не изменить, – говорит Лиза.

– Но если изменить все там, в пункте А, то пункт Б будет совсем другим. Возможно, гораздо хуже, чем тот пункт Б, которым ты недовольна прямо сегодня, – предполагаю я.

Мне хотелось ей возражать. Показать, как много в ее жизни всего ценного, очевидного мне, а ей – нет.

Но Лиза вдруг заплакала. Я растерялась:

– Что случилось?

А она:

– Скучаю по родителям…

Меня вдруг это прожгло. Ее родителей нет уже несколько лет. Она скучает по ним, потому что внутри взрослой женщины, матери, руководителя всегда живет маленькая девочка, которая, когда отчаянно плохо, очень хочет к маме на ручки.

Я никогда не скучала по родителям. Точнее, не так: все свои первые 13 лет я отчаянно скучала по родителям, потому что мы жили отдельно. Но я скучала по образу родителей, созданному мной, недостижимому идеалу.

А потом мы стали жить вместе, и иллюзии развеялись. Оказалось, что мои родители – не боги, а обычные люди, утрамбованные слабостями. Они не везде справились с этой жизнью, очень много вопросов у меня было к их поступкам и решениям.

Мое восхищение трансформировалось в напряженную тревожность.

У всех все сложилось по-разному в жизни, в том числе и отношения с родителями. Я знаю много семей, где полное доверие, нежность и любовь.

Моих родителей нет уже давно. Но я никогда по ним не скучала. Особенно так, чтобы заплакать.

– Я завидую тебе, Лиз. Вот в этом, например. Я никогда не скучала по родителям…

Мы молчим. Каждая – о своем.

– Так хочется от всех сбежать, – говорит Лиза.

Я знаю, что она имеет в виду.

Ей хочется оказаться там, где ее никто не знает, ни у кого нет в отношении нее никаких ожиданий. И коммуникации выстраиваются как бы с чистого листа.

Вот я, например, 90 процентов времени очень веселый человек (10 процентов – это я болею или очень сосредоточена). Так вот, если люди, которые меня знают, видят меня без улыбки, они сразу спрашивают: «Все хорошо?»

А если я окажусь там, где меня никто не знает, то никто так не спросит. Они ж не знают, что я люблю чеширить.

Незнакомые люди спросят: «Как тебя зовут?» – а я могу ответить: «Наташа», и это будет неправда, но кто ж проверит.

И вот я уже совсем другой человек: серьезная, чуть отстраненная Наташа.

Вот что имеет в виду Лиза под побегом от всех.

Я смотрела какой-то американский фильм, и там герой ехал по дороге и затормозил у знака Wrong way («Ошибочный путь»).

Вот бы в жизни можно было так… Ехать по дороге, увидеть знак «Ошибочный путь» и свернуть в другую сторону, не ошибочную. Или заметить «Тупик», сказать: «Ага!» – и развернуться.

Индейцы племени навахо, когда плетут ковры, вплетают в них маленькие изъяны и ошибки. Но не исправляют их, а будто не заметили, продолжают плести. Узор на ковре красивый, стройный, и вдруг – лишний стежок, как будто мастер оступился.

Говорят, навахо делают это специально, чтобы никогда не забывать о том, что мир несовершенен, а ошибки – это моменты судьбы.

Они вплетены в ткань времени, и, чтобы их исправить, нужно расплести ковер и сплести его заново. Но это невозможно – ни в жизни, ни в ковре. Потому что, если плести заново, это будет новый ковер, и на него нужно новое время.

А вот этот, с маленькими стежками-изъянами, существует в единственном экземпляре.

Я говорю все это Лизе. Она слушает молча, потом выносит резюме:

– У меня очень сложный ковер.

– Но красивый. Все плетут разные ковры.

Разной сложности, разных узоров, разной красоты.

– Ковер – это типа жизнь?

– Талант жить, – поправляю я.

– Хм… Для этого нужен талант?

– Конечно. Только для этого и нужен. Искать возможность быть счастливыми в любых предложенных жизнью обстоятельствах.

– У Токаревой, кажется, или у кого-то я вычитала фразу «Хочется не жить. Это другое, чем умереть». Вот у меня так.

– Ты устала. Иногда жить очень сложно. Невыносимо.

– Да уж. Знаю не понаслышке.

– Но у тебя есть классное прошлое. Родители, любовь, благодарность. У тебя есть сложное, но любимое настоящее. Егорка. Есть твой опыт и твоя мудрость. Ты теперь знаешь, какой мужчина тебе не нужен. Можно попробовать найти того, кто нужен. У тебя есть дело. И у тебя есть ты. А значит, есть будущее. То, которое ты запланируешь и сплетешь… А эти стежки оставь. Они не Wrong way, они твой way. Твой путь. Твоя жизнь. Твой ковер.

Мне даже немножко неловко за свою приземленность.

Писатели, они же обычно такие возвышенные, тонко чувствующие, нервами наружу, эмоционально обнаженные.

А я как отщепенец в этом цеху: в резиновых сапогах, с фирменной авоськой супермаркета выперлась из МФЦ. Вот именно выперлась. Могла бы выпорхнуть, но в резиновых сапогах это сложно, они чавкают пятками – шмокь-шмокь.

Соседка рассказывает с придыханием:

– И он, он не забыл меня… Не может забыть меня… Вот есть женщины, которых можно потерять, а забыть – нет, нельзя. И это я. Он звонит мне… и в тот день позвонил, когда мне тяжело было, как почувствовал… наверное, душа… душа его почувствовала мое состояние и набрала номер.

– А какой был день, Маш?

– Второе октября.

– Ясно, – киваю я.

В одном любительском спектакле в студенчестве я играла женщину с коромыслом, которая под тревожную музыку появлялась в самые ключевые моменты сюжета.

Для режиссера это была находка – он мной как бы подчеркивал важное в повествовании. А для меня это была роль без слов, так что гордиться тут было абсолютно нечем.

Режиссер говорил, что я выхожу и своим появлением как бы подчеркиваю смыслы. Девушка с короСмыслом, в общем.

Вот спектакль тот давно забыт, а я по жизни теперь – та самая женщина с коромыслом. Я хожу по чужим жизням и подчеркиваю своим коромыслом реальные транскрипции событий.

Люди выдумывают неземные трактовки, а я их хрясь – и об колено. Нет Деда Мороза – это переодетый дядя Валера. Нет, я не специально, конечно. Точнее, специально, но по запросу.

Коромысло очень способствует приземлению.

Соседке я могла бы сказать:

– Эй, очнись, Маш, просто твой бывший муж – хитрец, он звонит тебе два раза в месяц, в дни твоей зарплаты и аванса или сразу рядом, когда ты еще не в панике относительно заканчивающихся денег и злость на бывшего за скудные алименты не накрыла тебя с головой. Это время оптимально для общения. Вот и вся разгадка… А не «душа позвонила», «он не забыл».

Но кому на фиг нужны такие мои разгадки?

Воздушный змей стремится в небо. Душа так душа. Не забыл так не забыл.

В одном фильме мужчина, знаменитый писатель, написал бестселлер после того, как погибла его жена, и стал коучем, помогающим людям проживать горечь их потерь.

Однажды он рассказывал о похоронах жены и сказал: «Была весна, цвели георгины…»

Это услышала девушка-флорист, которая знала, что георгины цветут осенью. Выходит, он все это придумал, потому что даже не был на похоронах жены. То есть он сам не годится в эксперты по этой теме. И вся его стройная история спотыкается об эти георгины.

Так вот, можно промолчать и никого не разоблачать. А можно, тряхнув коромыслом, прошептать: «Так георгины же осенью цветут» – и выбить брусочек из этой стройной дженги…

– Ну как не верить в потусторонние силы, Оль? Мне гадалка в инсте достала карту, говорит: «Вижу болезнь». И что ты думаешь? Мы сразу всей семьей свалились, – говорит мамочка на площадке.

– Грипп? Или что?

– Ну, сопли, кашель. Вот как она угадала?

– Это ж осень. Тут к гадалке не ходи. Каждый второй в осень едет на соплях…

Опять во мне эта женщина с коросмыслом. Разоблачитель неземного.

Моя знакомая разводится с очень богатым мужчиной из-за того, что он очень богатый мужчина. Просто он весь про деньги, а не про человека. Она говорит ему: «Мне плохо», а он: «Что тебе купить?»

Это, с одной стороны, очень здорово, и многим хотелось бы так, но когда «чтотебекупить» – это вся твоя жизнь, то очень хочется купить в итоге немного человеческого тепла, но оно нигде не продается.

Она совсем захандрила, в шаге от депрессии, поняла, что надо себя спасать, и решила уходить. Ушла.

Мужик ее обалдел. Говорит:

– Как уйти? От меня?

– От тебя.

– Оставайся. Что тебе купить?

– Ничего.

– Я денег мало зарабатываю? Я больше буду зарабатывать, оставайся.

Ушла, в общем. И хвастается потом:

– Мой так сильно меня любит, не может без меня. Говорит: «Хочешь, я тебе буду платить, только ты живи одна, а не с кем-то. Вроде зарплаты за одиночество. Прикинь, любовь какая».

Я молчу, а хочется сказать многое.

Подчеркнуть своим коромыслом: «Нет, милая, это не про любовь. Просто твой бывший муж лучше всего умеет зарабатывать деньги, он азартный в этом вопросе, и деньги охотно идут к нему в руки. Он и общение с людьми выстраивает через дензнаки. Просто потому, что не знает других языков коммуникации. То есть он хочет купить тебя и твое право жить так, как хочешь, даже после развода. Это не любовь, а бессилие».

Но многие со мной тут поспорят. Особенно те, кому сложно жить финансово. Они вообще мечтали бы о человеке, основная фраза лексикона которого «что тебе купить».

Но деньги никогда не заменят уважения, любви и нежности. Восклицательный знак коромыслом.

Рассказала подружке про коромысло, а она говорит:

– А ты знаешь, почему роль эту, с коромыслом, тебе доверили?

– Ну просто я по типажу подходила, – пожимаю я плечами.

– А вдруг потому, что… коромысло – это хищная, очень прожорливая стрекоза…

– Эй, а ты точно подруга? – смеюсь я.

Нет. Точно не поэтому.

Когда нашей дочери Кате исполнилось шесть лет, все стали спрашивать, планируем ли мы отдать ее в школу в этом году. Основной аргумент: «Она же уже читает и считает, а значит, вполне готова к школе».

Я так не считаю.

В качестве аргумента я привожу недавнюю ситуацию с сыном, который ровно в два раза старше Кати.

Ему 12 лет. Он у нас такой брутальный, самостоятельный, немного уставший от родительских нравоучений подросток в пубертате (я называю пубертат возрастом закатившихся глаз). Я со своими супами, уроками и «надень шапку» вызываю неизменное выражение лица «ну ма-а-а-ам».

Двенадцать – это возраст активной сепарации, вот это «я взрослый», «я не ребенок», «да не надо меня провожать/кормить/опекать». Я сам!

Мне сложно принять его стремление быстрее стать «отрезанным ломтем», но я понимаю, что это необходимый этап взросления, поэтому я честно стараюсь.

Однажды мы с сыном вдвоем сидели в комнате, и у меня зазвонил телефон.

Турагент в панике сообщила, что у Дани загранпаспорт – единственный из всей семьи – не проходит по срокам: чтобы вылететь в Египет, нужно, чтобы срок его действия был минимум на полгода дольше, чем дата возвращения из отпуска. Мы все проходили по этому критерию, а Даня – нет.

– Сколько у меня есть времени сделать сыну новый паспорт? – напряженно спросила я у турагента.

– Два дня.

– Ого.

Дальше начались панические поиски и звонки. Срок изготовления заграна – месяц. Никто, даже из-под полы, не готов был сделать это за два дня.

Даня слушал, как я в ужасе пытаюсь спасти наш накрывающийся медным тазом отпуск, и вдруг говорит:

– Мам, а ты меня спросила, что я хочу?

– В смысле?

– Ну что я хочу больше: на море или пожить эту неделю один.

– Ты хочешь на море, – безапелляционно заявляю я.

– Нет, мама. Это ты хочешь, чтобы я на море с вами полетел, потому что тебе так спокойнее. А я хочу совсем другого.

– Чего?

– Моя мечта – пожить одному хоть несколько дней. Я же много раз тебе об этом говорил.

Это правда. Говорил. Много раз. Но куда ж мы денемся из своей квартиры? Да и мал ты еще, сын, один жить!

Но дальше ситуация сложилась именно так: надо было или отменять отпуск, терять деньги, или… соглашаться на внезапно подвернувшийся эксперимент по самостоятельному проживанию ребенка 12 лет.

Ну, «самостоятельное» оно очень условно – бабушка и дедушка рядом, на подхвате, контроле, друзья и соседи – тоже.

Но для Дани все равно испытание.

Мы начали подготовку к эксперименту. Я научила его готовить самое простое: пельмени, яичницу, горячие бутерброды, макароны с сосисками. Научила пользоваться посудомойкой, убираться.

Нести ответственность за животных – обычно как: животных завели детям, а кормить, гулять, убирать за ними – родителям.

Были даны указания, где брать постельное белье, если его друзья придут ночевать (ну, а что, кто-то сомневался, что придут?).

Мне казалось, что мы предусмотрели все.

Даня очень ждал нашего отъезда. Предвкушал свободу. Спрашивал: «Ну вы скоро? Скоро?» Ему не терпелось побыть взрослым, прямо ладошки потирал.

– Тебе не обидно оставаться? – переживала я.

– Да это лучший подарок из возможных мне на каникулы, мам! – искренне уверял сын.

В общем, мы улетели.

Я с собой договорилась, что это правильно, что так я покажу сыну, что доверяю ему и вижу в нем взрослого парня, а не малыша, которому ничего нельзя доверить. Я видела, как ему это важно. Муж полностью поддержал меня, сказал, что сын у нас – мужик, а не тютя и переживать не за что.

– Мам, ты что, мне не доверяешь? – спрашивал Даня каждый раз, когда ловил меня на переживаниях по поводу нашего грядущего с ним расставания.

Доверяю, сын. Доверяю.

Ладно. В конце концов, это всего неделя. И в конце концов, когда-то же надо начинать… привыкать к тому, что твой ребенок – взрослый. В общем, «Один дома».

А дальше… дальше случились форс-мажоры.

Но все эти форс-мажоры на самом деле не форс-мажоры, а просто жизнь.

Сначала мы вместо пяти часов добирались до места 11 (был сильный туман, задержки в аэропорту) и были без связи. Все это время, особенно финальные пять часов, Даня очень боялся, что мы разбились (ну еще бы, мы же всегда домысливаем только плохое) и поэтому не выходим на связь. Он паниковал, даже плакал.

К моменту, когда первое сообщение о том, что мы в порядке, на месте и все с нами хорошо, дошло до него, он был уже почти в истерике: «Я уже не знал, что и думать! Лучше бы с вами полетел! Не хочу тут один!»

Я решила, что эти слова продиктованы пережитым страхом и он так не думает.

Потом он поссорился с друзьями. Потерял хомяка (хомяк сбежал под кровать, а оттуда в другую комнату, но опасность была в том, что у нас, помимо хомяка, проживает еще кошка-охотница). Перегулял и схватил сопли. Скучал. Сильно скучал. Отчаянно скучал.

Потом у него сломался телефон – сын остался без связи…

На этом моменте дедушка не выдержал и похитил внука себе. Потому что так было спокойнее всем: и сопли под контролем, и телефон чинится, и обнимашки.

Сын попросил второй шанс на оставшиеся три дня – и получил его.

Он справился с самостоятельностью на финише нашего отпуска отлично, но мы каждый день писали ему: «Ну, послезавтра уже увидимся!» или «Ну, уже до завтра!» Возможно, это помогло ждать.

Потом, когда мы вернулись и обсуждали с сыном, почему так сложно ему дался пробник новой жизни, он сказал: «Мам, я сам не ожидал, что во мне включится этот режим „кукусика“».

Смешно он сформулировал. Перевожу. Экспресс-взросления не получилось. Внутренний кукусик захныкал и запросился на ручки.

Ему самому казалось, что он взрослый мужичок: все знает и умеет. И совершенно случайно эта ситуация показала ему, что он – даже в 12 – еще совсем ребенок.

И это нормально. Взросление происходит постепенно, а не внезапно, и не надо прогонять своего внутреннего ребенка никуда, не надо его усиленно взрослить. «Наслаждайся им, сынуль. Кукусиком своим. Мы получили отличный опыт, узнали, что ты сам себе казался взрослее, чем есть, и „продал“ нам эту уверенность тоже, но по факту эмоционально – ты мой маленький малыш, иди обниму».

Хороший получился, полезный опыт. Про то, что возраст в цифрах и возраст в душе – разные вещи.

В следующий отпуск полетим только вместе.

Я хочу сказать, что всему свое время. Детство, юность, взрослость, зрелость, старость. Каждую пору надо проживать вдумчиво, наслаждаясь ею.

Это я, кстати, в том отпуске и поняла.

Для меня вообще отдых – это возможность выключить многозадачность. Тут, в обычной жизни, я все время куда-то спешу, утрамбовываю в каждый час много-много дел. В итоге успеваю эти сто дел, но все равно цейтнот – что-то не успела.

А секрет отпускного счастья оказался именно в том, чтобы не спешить. Отдаваться тому, что делаешь, прямо сейчас и полностью.

Писать книгу и погружаться в этот процесс до донышка, болтать с ребенком и включиться в разговор на 100 процентов, пить кофе и наслаждаться каждым глотком.

Как бы жить-проживать каждое событие по очереди. Тогда получится его замечать. А это значит не пропустить.

Так важно не пропустить каждый этап своей жизни, успеть насладиться им и вдумчиво отпустить. Всему свое время.

Так просто и так сложно…

Я пыталась посчитать, сколько раз в день я слышу слово «мама». Первые сто раз прозвучали еще до обеда.

Катюша «мамкает» каждую минуту. Мам, смотри. Мам, пойдем. Мам, ты куда. Иногда, пока она зовет – мама, ма-а-а-ама, мама, – забывает, что хотела.

Вчера говорит:

– Мам, а почему я макароша?

– Макароша? Ты? Не знаю, почему ты макароша. А кто тебя так зовет?

– Ты.

– Я?

Потом поняла, о чем она. Когда я, всполошенная, прибегаю на зов дочери, то бормочу: «Что, моя хорошая?»

Кате слышится вместо «моя хорошая» – «махароша». Вот вам и макароша.

С одинаковым уровнем громкости и концентрацией восторга или страха она кричит: «Мама-а-а!» – если увидела муху, застряла под кроватью или отыскала в букваре знакомую букву.

Я бегу на зов, потому что всегда есть вариант, что что-то случилось.

– Катя, что ты кричала? Что случилось?

– Смотри, мармеладка в форме червячка…

– А, ясно.

Вот сын с отцом поспорили и пришли, чтобы я их рассудила.

– Мам, вот смотри, папа сказал…

– Нет, мам, все было не так…

– Мам, ну ты же знаешь…

Мама. Мама. Мама. Это прекрасное слово. Просто каждое «мама» отвлекает от работы, моих личных дел или мыслей. Каждое.

Представьте, что вы едете по дороге за рулем, а вас отвлекают каждые пару минут. Вам удастся сосредоточиться на пути? Нет, конечно.

Если отвлекать от дороги постоянно то на пролитое молоко, то на другую ерунду, можно ехать долго и приехать очень уставшей. И не от дороги, а от многозадачности.

Это я читательнице пыталась объяснить, которая «искренне не понимает, как любимая семья может напрягать».

Семья не становится менее любимой, просто я становлюсь более задерганной. Вот и все.

И это не про то, что кто-то кого-то не любит, а про отсутствие личного пространства, рассчитывать на которое – вполне оправданный эгоизм.

– Мама! Мама!

– Что, моя хорошая?!

– Мам, я сказала Дане, что я буду плинцесса Эльза из «Холодного селдца», а он – олень. А он не хочет олень. Скажи ему, что он олень…

– Катя, он имеет право не хотеть роль оленя.

– Мама, он олень! У меня фигулка оленя. Мальчик – он. Олень – он. Длугие фигулки – девочки. Девочка – она. Даня – он. Не она. Даня не может быть плинцесса, Даня – олень!

Так Катя коротко, доступной ей терминологией осветила тему «Личные местоимения в русском языке».

– Даня, ты олень! – прошу я сына, тот закатывает глаза: «Ну ма-а-ам!»

Сегодня я видела, как Катя укачивает пластмассового младенца. Обычно он говорит «мама», если его поднять вертикально. А тут он сломался, механизм «заел», и он стал говорить «мама» без предупреждения и логики. Когда вздумается.

Катя берет его на ручки – «мама!».

Катя кладет его в коляску – «мама!».

Дает соску – «мама!».

Забирает соску – «мама!».

Катя взяла его на ручки, укутала в одеялку и укачивает:

– Баю-баюшки, баю-баюшки!

А тот:

– Мама, мама!

Катя нервничает:

– Успокойся!

А тот все «мамкает». Катя выходит из себя:

– Да хватит, успокойся! Вот я, я твоя мама. Я тут. Спи.

– Мама! Мама!

Катя его горизонтально, вертикально, вверх ногами, вниз ногами – бесполезно. Возмущенно топает ножкой, злится на него:

– Успокойся! Успокойся!

Тот:

– Мама!

Катя отдает мне пупса и говорит: «Я наигралась!»

Утром крик: «Мама! Мама! Мама!» Прибегаю и вижу: Катька заперла Даню на балконе и хохочет.

Отец рядом сидит, тоже смеется.

– А ты что никого не спас? – бурчу мужу, выпуская сына.

– А нет такой цели. Им же весело.

Не квартира, а чемоданчик хулиганчиков.

– Знаешь, Оль, это правда страшно.

Эту фразу сказала девушка из соседней больничной палаты, и я резко обернулась, будто хотела внимательней всмотреться в глаза человека, который это произнес, и прошептала:

– Спасибо тебе за эту фразу.

«Знаешь, Оль, это правда страшно».

Я тогда только узнала про диагноз своего ребенка, про грядущую инвалидность и особенную жизнь.

Все вокруг пытались поддержать, искали нужные слова.

Говорили: «Ну ладно тебе, она жива – и это главное», «Последствия могли быть гораздо серьезней», «Ты просто устала», «Ты на каких успокоительных?», «Все будет хорошо».

Это все, конечно, очень милые слова, про заботу, но они все – мимо. Первая фраза, которая метким дротиком попала в цель, – «Знаешь, Оля, это правда страшно».

Потому что… она оставляла за мной право горевать. Сходить с ума. Истерить. Лезть на стену. Кричать. Может, даже драться, если надо. Она как бы благословляла мое «состояние аффекта», которое я скрывала под вежливой улыбкой, чтобы не пугать окружающих, говорила: «В твоей ситуации с тобой все нормально, ты отлично справляешься».

Она не отнимала мою боль, а признавала: это страшно.

Как ты в этом всем?

Я в этом всем плохо. Жизнь разделилась на «до» и «после».

Мне вообще казалось, что моя жизнь – это такой автобус в час пик. Он забит проблемами под завязку, но за рулем в нем – счастье. Обычное такое, хорошее, добротное, нежное счастье.

А когда инвалидность ребенка втиснулась в автобус, то физически пришлось чем-то пожертвовать, и из автобуса вывалилось оно. Счастье.

Теперь это просто невыносимый, неуправляемый, душный автобус, кто там за рулем, непонятно, и вообще ехать в нем совсем не хочется, а хочется выйти и броситься под колеса другого автобуса.

Как жить и знать, что счастью больше нет места в твоей жизни?

И ладно «как», но зачем?

Я вообще думала, что у меня очень тяжелая жизнь и поэтому я заслужила беззаботное счастье во второй ее половине… И все ждала, что вот-вот, вот-вот оно случится, это заслуженное страданиями счастье.

И тут бумс. Все еще хуже!

Такие события, как болезнь ребенка, в принципе трактуются в обществе как… наказание.

Мне казалось, что я с честью справилась с первой половиной жизни. За что же меня снова наказывать, Господи?

Я испытывала в тот момент смертельную усталость: я устала преодолевать.

Опять нет?

Я помню, как лет в 17 прочитала, что есть страны, где родители за детей решают, кто и с кем поженится. То есть дочкам своим выбирают женихов. И с кем она проживет всю жизнь, девушка узнавала в день свадьбы.

«Ужас какой!» – подумала я. Мне вот важно, как пахнет мой человек. Я бы не смогла жить с тем, кто «неправильно» пахнет.

У меня было ощущение в больнице, что меня насильно выдали замуж за страх. Выдали и говорят: «Вот твой муж, а теперь иди на кухню». Прогоняют. Типа, иди, нечего тебе тут…

В смысле нечего? Это мой спутник жизни теперь. Навсегда. Мне очень даже есть чего. Дайте я его рассмотрю. Пощупаю. Понюхаю. Чем он пахнет?

Мне надо учиться с ним жить, а для этого узнать его поближе.

Люди, которые, желая поддержать, гонят меня из этой точки страха, как бы отрицают мое право на горевание: «Ну что ты ревешь, все могло быть еще хуже», – они не помогают.

Я не хочу сбегать от своего страха, я хочу остаться.

– Знаешь, Оль, это правда страшно…

– Да-да. Это страшно. Спасибо, что ты это сказала. Как бы задокументировала словом. Я теперь не просто рыдающая истеричка, я человек, который остается в точке боли и страха осознанно, потому что мне предстоит приручить этот страх. Сделать его своим союзником, а не врагом. Я не сбегаю. Я проживаю.

Моя дочь точно хотела бы, чтобы я была счастлива. А если она вырастет и узнает, что мама страдала всю жизнь из-за ее инвалидности, то об эти мамины страдания она травмируется еще сильнее, чем о саму инвалидность.

Я должна в своем автобусе отыскать свободное место. В нем не только проблемам есть место, диагнозам и фанатичному служению вечной реабилитации.

Почему я вдруг раз – и запретила себе счастье? Кто сказал, что оно запрещено?

Моей дочери гораздо важнее вместо мамы-достигатора, заложницы обстоятельств, хмурой и сосредоточенной женщины, которая ни секунды не свободна от диагноза ребенка, вместо «жизнь положившая на плаху» жертвы, нужна веселая, летящая мама, которая печет сырники, испачкала нос вишневым вареньем и хохочет взахлеб вместе с ребенком…

Вот такая мама нужна моим детям. Варенье у меня уже есть. Безусловная любовь к детям тоже. Осталось дело за малым – раздобыть принятие и щепотку беззаботности…

Это очень страшно. Но я проживу это «страшно» и разрешу себе радоваться. Не делать вид, а правда радоваться. Счастье – это же не маска – снял-надел, счастье нельзя подделать.

Надо прогоревать боль, познакомиться со страхом и разрешить себе счастье.

Вот такой план на жизнь. Приступить к выполнению.

Однажды я собиралась на выступление и забыла в чемодане пояс для платья.

Без пояса я в этом платье выгляжу сильно толстой, но, наряжаясь в номере отеля, я поспешно решила: «Пояс потом повяжу» – и забыла.

Обнаружила, когда уже в зал приехали выступать. Расстроилась.

Важно на сцене чувствовать себя свободно, а не думать о том, что выгляжу как баба на самоваре.

Организатор говорит:

– Дай карточку от номера. Я помощницу отправлю, она постарается сгонять и успеть привезти. Где пояс?

– В чемодане. Синенький. С пряжкой.

– Давай, попробуем успеть…

Я дала ключ и стала ждать. Мне было некомфортно от мысли, что чужой человек будет рыться в моем чемодане.

У меня нет там никакого криминала, но все равно там лежит что-то, что не для посторонних глаз. Например, кроме концертных платьишек, там мой старый любимый халатик с совушками. Совушки уже местами в катышках, а я люблю его и ношу, он мне про дом и уют напоминает.

Помощница увидит его, удивится и подумает: «Что за тряпка? Зачем это ей?»

Там же таблетки всякие, которые наябедничают чужому человеку про мои диагнозы, а я не хочу. И пакет с грязными вещами (ну, в стирку которые, это ж уже пятый мой город), а вдруг она сначала там мой пояс искать станет…

Пузырьки с витаминами: мне нутрициолог прописал, а выглядит так, будто фармсклад, хотя там витамин B₁₂, D, железо и водоросли в капсулах.

Ну и вообще.

Там, в этом чемодане, столько всего намешано… Что порой мы сами в этом содержимом путаемся. Самим себе сложно объяснить, зачем нам то или иное. Вещи из прошлого, ненужные, но почему-то ценные, обрывки обид, комки претензий, неотработанные комплексы, незакрытые гештальты проливаются на остальные вещи тягучими внезапными слезами. Разбираться и разбираться с этими чемоданами.

Один фонд попросил поддержать их подопечного: очень сложный случай у ребенка. У меня по времени не получалось, но я рассказала об этом сложном случае своему другу, предпринимателю.

Тот проникся, говорит: «Не надо сбор, я им оплачу операцию. Только хочу встретиться сначала, почувствовать людей».

Я организовала им встречу: родители мальчика с тяжелой генетикой и мой знакомый, потенциальный инвестор, хороший человек.

И они приехали на встречу одновременно. Только родители мальчика – на джипе, а мой друг – на «Форде». И это было… ну, странно. Непонятно, кто кому теперь должен помогать.

Знакомый мой говорит:

– Знаешь, я не про то, что если ты в беде, то должен прям в лохмотья рядиться, но если ты декларируешь, что у тебя нет средств на операцию ребенку, то и приезжаешь на метро, а не на тачке за несколько лямов. Или я не прав? Не сходится у меня…

А там еще триггер – это ровно такая машина, о которой этот знакомый мечтает много лет, копит на нее. Да, неловкая ситуация. Хотя не умаляет необходимости операции ребенку.

Тут нет никаких прав – не прав: благотворительность – история добровольная. И вот друг говорит: «Я подумаю» – и пропадает. А родители мальчика спрашивают: «Ну что там?!»

А я думаю: «Блин, вообще не собиралась быть медиатором в этой ситуации…»

Я мямлила-мямлила что-то, а потом сказала им правду.

– Он думает. Ему сложно. Ваша машина стоит несколько миллионов. А у него – в четыре раза дешевле…

Тогда родители этого мальчика… присылают фотку багажника. А там… палатки, корзинки, вещи.

– Мы живем в этой машине. Летом и зимой иногда. Она не новая, но хорошая. Мы ж квартиру продали, чтобы оплатить лечение, купили комнату в коммуналке, где совсем невозможно жить. И вот летом живем в машине или палатке. Когда в другие города на реабилитацию приезжаем, не всегда есть средства снимать жилье, а машина большая, вмещает много – и нас, и вещей. И, когда спим, можно ноги вытянуть…

Все так неоднозначно и относительно в этой жизни.

В чемодане всего понапихано, все перемешано.

У плохих поступков могут быть хорошие предпосылки. И у хороших – плохие. У каждого поступка – предыстория.

Как говорит мой знакомый фотограф: «У самой бомбической съемки может быть самый лютый бэкстейдж».

Это он о том, что, если на фото улыбающаяся красотка, это совсем не значит, что за кадром она не самодурила и не творила страшные вещи.

Этим текстом я хочу сказать: если кто-то вас сильно разочаровал, помните про чемодан. Там и нарядное, и грязное, и полезное, и стыдное. У него, у вас, у нас всех.

Да, успела помощница, привезла пояс. Подпоясалась я и на сцену пошла. Весело рассказывать людям, что жизнь – это очень интересная и неоднозначная штука.

А вечером мы с организаторами в кафе сидели, после концерта, и помощница шепотом говорит:

– Я видела в чемодане мазь такую-то. Я тоже такой пользуюсь, от экземы.

Я думаю: «Ну вот. Что еще ты там видела?» А вслух говорю:

– А у меня псориаз.

Померялись диагнозами, ага. А я вот не хотела бы, например…

Мой чемодан – он же… мой.

– А водоросли для чего? – спросила она.

– Для йода, – ответила я и вздохнула.

Мо-о-ой чемодан.

Однажды Галя, работающая в благотворительном фонде, помогла Д. закрыть сбор на операцию.

– Спасибо, – сказала ей Д. – Что бы я без тебя делала?! Умерла бы! Спасибо!

– Не за что, – ответила Галя, а сама подумала: «Ну, в принципе, конечно, есть за что. Буду говорить вместо „не за что“ – „рада помочь“».

Потом Галя помогла К. с покупкой инвалидной коляски. Договорилась о скидке и нашла того, кто оплатил коляску.

– Спасибо тебе! – с восторгом поблагодарил К. – Ты просто волшебная фея! Спасибо!

– Не за что… Ой, то есть рада помочь.

Потом Галина помогла Е. со сбором на операцию на сердце. Важно было скорее закрыть сбор, потому что сердце барахлило, а квоты закончились.

Фонд сделал это за один день. Не без помощи Гали, конечно. Точнее, при активнейшем ее участии. Галя решила сообщить хорошую новость Е.

– Сбор закрыт! Операция будет. Тебя спасут!

– Ок, – ответил Е.

Ок. Хм… Гале его не хватило.

Галя не понимала своей реакции на этот ответ. Было ощущение, что ее… недооценили. Хотелось позвонить неблагодарному Е. и сказать: «Ты хоть знаешь, Е., чего мне это стоило? Миллионы звонков и несколько бессонных ночей, и вообще…»

Но это было, конечно, неприлично. Никто не ходит за подопечными фонда и не спрашивает: «Э-э-э, а где мое „спасибо“? Я тут вообще-то для тебя стараюсь».

Мне в марте написала представитель фонда Галина:

– Ольга, возьмете нашего подопечного на информационную поддержку в апреле?

– Извините, я не могу, – ответила я.

Имела в виду, что в апреле никак.

– Не можете? Ок.

Я опешила. Обычно они говорят: «Давайте поищем другую дату». Мы ищем и находим. А тут не можете – и не надо.

– Может, другую дату? В мае, например? – предлагаю я.

– В мае я, наверное, уже не буду работать в фонде…

– Да? Почему?

Разговорились. И Галина рассказала мне про «ок».

– С одной стороны, я не ради благодарности работаю. Я ради людей и себя в первую очередь. А с другой… Вот вам, Ольга, говорят «спасибо» за вашу работу?

– Да.

– Всегда?

– Ну-у-у… Если честно, я не отслеживаю этот момент. Иногда мне фонд сообщает, что сбор закрыт, и я с героем не общаюсь про это. Просто потом спрашиваю: «Вы как? В порядке?»

– А был тот, кто не поблагодарил?

– Слушай, я не помню. Вероятно, это означает, что нет. Я бы, наверное, запомнила…

– Запомнили бы, если бы вам сказали «ок»? То есть вы тоже ради благодарности это делаете?

– Слушай, ну, все, что мы делаем, мы делаем ради себя. И лукошечко, в которое я складываю подаренных мне «молодцов» и «спасибы», у меня есть – куда ж без него, я ж родом из недохваленного детства. Но если мне не скажут «спасибо», я однозначно не брошу делать то, что делаю. Потому что я делаю это в первую очередь для себя. Как и все. В целом «ок» – нормальное слово. Не знаю, почему тебя задело. Оно же не плохое, не обидное. Он же не сказал: «Ну и отвали».

– Я вообще не уверена, что это все мое. Неблагодарная эта сфера. Все вокруг удивляются, что у меня зарплата есть. Потому что думают, что благотворительность должна быть бесплатная. А зарплата у меня – крохотная. Мои одноклассники давно на машинах, а я – на трамвае. А еще… ну вот такие «ок». Вот ради чего тогда…

– Есть классный способ проверить, твое или нет, – бросить.

– Что бросить?

– Все бросить. Моя тетушка брала чайный пакетик, вытаскивала его из чая, выжимала и одной рукой держала за ниточку, а другой отводила пакетик в сторону и разжимала пальцы. Пакетик отмеривал свою амплитуду и возвращался в точку, из которой выпущен. Тетушка ловила его и говорила: «Если твой – вернется. Как чай». Это она изначально про мужчин говорила, но про дело тоже подходит.

Брось. Если твое, ты не сможешь без. И вернешься. Как чай. Или дело твое к тебе вернется. Вот я люблю писать, и все мои работы, даже самые замысловатые, всегда были связаны с текстами. Мое дело находило меня везде. И твое найдет тебя, даже если уволишься из фонда. Потому что твое. Найдет и растворится в твоих днях: сама не заметишь.

– Думаете? А то я чувствую, как выгораю.

– Проверь. Поживи без. Если сможешь, значит, было не твое. А если не сможешь даже без тех, кто осуждает твои зарплаты, и тех, кто «ок», значит, нашла свое призвание. Миссию. Миссия – это когда ты порой не понимаешь зачем, но делаешь то, что не можешь не делать…

Когда я искала свои ответы на эти вопросы («зачем мне это?»), тоже останавливалась на этой остановке. Думала: «Зато меня полюбят много людей, будут мне благодарны».

А моя подруга Марина (она очень верующая, Библию знает хорошо) сказала тогда:

– Нужно искать в себе другие опоры. Благодарных людей очень мало на самом деле. Один к десяти.

– Откуда такая статистика?

– Из Библии.

Марина рассказала откуда. Я своими словами перескажу.

По пути в Иерусалим Иисус встретил десять прокаженных человек, которые попросили его помиловать их. Он велел им пойти и показаться священникам. Они пошли и по пути очистились. Один из них возвратился прославить Бога и пал ниц. И Он ответил: «А где остальные девять?» Они исцелились и пошли по своим делам как ни в чем не бывало и не возвращались никого благодарить.

А тому, кто вернулся, Он сказал: «Вера твоя спасла тебя».

– Это как понять, Марин?

– Ну, в данном случае тебя касается только статистика.

– Один к десяти?

– Ага.

– А мне кажется, благодарных людей больше. Намного.

– Да? Вот ты сама давно Бога благодарила? Не за что-то великое, а просто. За жизнь. За день. За то, что вот ты здорова и счастлива, сидишь кофе пьешь… Просто так.

– Давно, – раскаялась я.

– Во-о-от.

Да. Каждый день – это дар, который нам безвозмездно преподносят. И только один из десяти говорит «спасибо». А все остальные – «ок». Воспринимают как данность.

Анекдот хочу рассказать, очень в тему.

Прилетели на землю инопланетяне. К ним для общения едут делегации разных стран, знакомиться.

Папа римский удостоен отдельной аудиенции. Он спрашивает инопланетян:

– А вы про Бога нашего, Иисуса Христа, знаете что-нибудь?

А они:

– А! Иисус! Конечно! Каждый год к нам летает.

– Каждый год? – удивляется папа римский. – А мы тысячелетия ждем его Второго пришествия!

– Да? Странно… – недоумевают инопланетяне. – Ну, может, просто ему наш шоколад больше вашего нравится?

– Шоколад? – не понял папа римский. – А при чем здесь шоколад?

– Ну, когда Он прилетел в первый раз, мы ему корзинку шоколада разного подарили… Погодите, а вы что сделали?

Однажды я ехала домой, стояла в пробке. Я плохо себя чувствовала: явно заболевала. Ломило суставы, хотелось домой скорее, под одеяло, принять таблетку или хотя бы выпить чаю с малиной.

По обочине ехали те, кто тоже хотел домой быстрее. Возможно, они тоже плохо себя чувствовали. Но это вряд ли.

Я таких называю «забывшие совесть». Они потом там, где обочина закончится, встраиваться начнут в поток, перед светофором, и пробка растянется еще на час.

Когда я достояла до светофора, мое состояние ухудшилось. Начался озноб. Домой хотелось нестерпимо.

И тут передо мной попыталась влезть девушка на джипе. А я была уже в таком состоянии, что не имела ни малейшего желания проявлять благородство. Да и благородство ли это? Пропускать наглецов?

Девушка опустила окно и кивнула мне:

– Пусти.

Вот так просто, хамовато, как приказ.

– А мне что, думаете, нравится стоять? – Я помотала головой. В принципе, я была вполне вежлива и объяснила свой отказ.

И тут она говорит:

– Я не знаю. Может, нравится. Ты ж стоишь…

Я опешила. Мне в голову пришла удивительная мысль: «Может, все наглецы на самом деле не наглецы? А просто люди, которые искренне считают, что мы, ну те, кто прилежно стоит в пробке, на самом деле не правила соблюдаем, а просто кайфуем от неспешности?»

Ну, типа, сидим за рулем, кофеечек пьем, музыку слушаем, чем не кайф? А они-то реально спешат, поэтому обгоняют нас…

Есть такая мантра: результат равен истинным намерениям.

С этой точки зрения, да: мы стоим, значит, хотим стоять.

Но тут подмена понятий. Мы хотим не стоять, а жить по общественным нормам: когда много людей придумали условные правила и живут по ним честно. Например, мы придумали проезжать светофор по очереди, не обгонять по обочинам, не подрезать.

Мне правда проще выбрать думать, что люди наглые – наглые случайно, по незнанию. Они не специально обесценивают нашу попытку жить по нормам общежития, они просто думают, что нам и правда так лучше…

Я ту девушку так и не пропустила. Она встроилась за мной, проехала, потом обогнала на трассе и стала притормаживать передо мной. Несколько раз. Наказывала меня за то, что я отстояла свое законное, заслуженное право проехать на светофоре.

А еще однажды…

– Вот ты наглая баба, – с пренебрежением сказал мне мужчина в пляжной рубахе.

Я оглянулась: может, он не мне?

Но за мной никого не было. А это значит, что он мне.

Мне тогда лет 25 было, меня еще в жизни никто бабой не звал.

Предыстория в том, что мы с мужем только что прилетели в отель, в отпуск, спустились в ресторан на обед. Я увидела длинный стеллаж поддонов с едой и выстроившуюся вдоль них очередь. А чуть в стороне, в паре метров – повар резал кусочки мяса, вкуснейшего тушеного мяса.

Около повара не было никого. Я решила, что просто никто не хочет мяса, все берут рыбу, крупы и овощи. Ну, или что там в поддонах.

Я подошла, протянула свою тарелку, и повар положил мне два вкусных кусочка мяса.

Стоило мне отойти, как я услышала вот это «наглая баба» в свой адрес. За что это вы меня так?

Потом оказалось, что вся эта очередь стояла как раз за мясом! Там просто кто-то замешкался, и выглядело все так, будто никому до этого повара нет дела, и все разбрелись по другим поддонам. Но нет. И я правда по незнанию поступила нагло.

Мне было потом неловко за свою наглость: я ведь не специально. И мясо это я никак не могла прожевать. Оно прям застревало в зубах и в горле… Эх.

Потом мы поняли правила игры и, как все, стояли в очереди.

Зачастую приходилось стоять за едой долго, потому что всегда находились те, кто влезал в начало.

Наверное, они, как я в первый день, просто не понимали принцип: что вся очередь – за мясом. Хочешь тоже? Вставай в конец.

Я до последнего верю в лучшее…

Однажды я отстояла очередь, минут 20, и женщина с пустой тарелкой пыталась влезть передо мной.

– Там очередь, – пояснила я, кивнув на людей за мной.

– Я просто подхожу и беру всегда отсюда. – Женщина пожимает плечами.

– Может, вы не знали? Вот этим всем людям тоже не очень нравится в очереди стоять…

– И мне не нравится, – говорит женщина и берет мясо передо мной.

Вот что мне сделать? Оттолкнуть ее? Ногой топнуть?

Я редко встречаю вот такую осознанную, специальную, вопиющую наглость и не знаю, как на нее реагировать.

Не понимаю, что чувствует наглый человек. Что он умнее всех этих «неудачников» за ним? Более ловкий и хитрый? Со своей тарелкой-то вперед всей очереди?

Говорят, наглость – второе счастье. Вот в чем оно, это счастье? Объясните! В сытости, которая наступила на 20 минут раньше, чем могла бы? В том, что ты выпятил свое «я» перед всеми остальными людьми? Типа, ты главнее, типа, тебе нужнее? Так печально это.

Наглец с высокой колокольни плюет на общественные нормы, встающие на пути к его сытости. Он просто берет и получает все, что ему надо. Несмотря на то, что страдают интересы других людей в очереди: мам, детей, людей в инвалидной коляске…

В том отеле и правда был один дяденька в коляске. Очень милый, улыбчивый.

Мне всегда хотелось ему помочь с выбором еды, но я стеснялась его этим обидеть. Все-таки он мужик, он сам может. Хотя мне было бы приятно. Ну вот что ему толкаться?

Я ему просто улыбалась, а он улыбался мне в ответ. Мы дружили улыбками.

В последний день отпуска мы пришли на ужин, и та женщина снова влезла без очереди. И я, не поняв, что это она, снова стала объяснять:

– Извините, очередь начина… – и осеклась, поняв, что это моя старая знакомая и она прекрасно осведомлена, где начинается очередь. Просто она наглая. И ей плевать.

Обидно, конечно.

У меня окончательно испортилось настроение. Какие же все-таки бесстыжие бывают люди…

А потом в зал въехал тот улыбчивый дядечка в инвалидной коляске и встал в конец очереди.

И тут… Все люди по одному стали его пропускать вперед. Проходите, проходите, проходите. Вперед меня проходите, и вперед меня…

Он смущался, говорил: «Да я постою. Да постою я…»

Я была первая в той очереди, не растерялась, вышла, подхватила его и прокатила вдоль всей очереди под одобрительный гул людей и поставила вперед себя.

– Берите! – весело приказала я. – Не смущайтесь.

– Да неудобно как-то… Будто я наглею…

И вся очередь:

– Берите! Берите, пожалуйста!

Нет, не наглеете.

Есть люди, которых в радость пропустить вперед. Потому что они благодарные, добрые и чуткие.

Дяденька взял мясо и поехал к своему столу. А люди ему туда тут же десертов натаскали, овощей, фруктов…

На душе потеплело. Хороших людей все-таки больше.

Когда мне предложили написать первую книгу, я была переполнена страхами. Моя неуверенность в себе била во все набаты.

Я не смогу, провалюсь, опозорюсь.

Я пришла к мужу посоветоваться, стоит ли мне писать книгу. Он сказал твердо и уверенно:

– Обязательно попробуй, обязательно! Я в тебя верю. Умоляю, пробуй. Чем тебе помочь? Давай я с детьми побуду. Или по дому что-то?

– А если я опозорюсь?

– Ты не опозоришься. Это просто попытка. Ты ищешь себя…

Я переборола страхи, попробовала – и получилось.

Потом начались выступления. Я падала в обморок от страха за кулисами, но выходила на сцену.

– Я, наверное, не смогу, Миш, – ныла я мужу, пока готовилась дома перед зеркалом.

– Сможешь. Ты, главное, не отказывайся. Ты пробуй…

Я пробовала, пробовала и пробовала.

На момент выхода этой книги у меня уже почти 150 городов на глобусе, которые я посетила с гастролями.

Получилось!

Потом меня позвали на передачу.

– Я боюсь телевидения, я не смогу. Я перед камерой деревянная.

– Это первые десять минут. Потом все отлично будет. Ты, главное, попробуй.

Я попробовала. Снялась в передаче, получила незабываемые впечатления, побывала на другом конце света. Это одно из самых ярких событий в моей жизни.

Даже подумать страшно, что страх мог меня туда не пустить. Как здорово, что рядом был муж, который выпихнул меня.

Любое мое начинание, любое новшество, на пороге которого я стояла, муж встречал с восторгом, убеждал страстно: «Пробуй, обязательно пробуй».

Я была уверена, что это и есть любовь. Ну, еще забота и поддержка. А как иначе? А зачем тогда семья, если не вот так все?

Однажды на стендапе меня спросили: «Ольга, а вас поддерживает муж? Вот вы постоянно по глобусу болтаетесь, а он один, с детьми…»

Я в качестве ответа рассказала эти истории.

Я, конечно, не постоянно болтаюсь по глобусу – если взять 365 дней года, то я болтаюсь не больше двадцати процентов в общей сложности. Но муж и правда молодец, пятьдесят процентов моего успеха – это он, его волшебный пендель и убедительное: «Ты хоть попробуй! Я страхую тылы».

– Очень поддерживает. Я его для этого и завела, – отвечаю я, и в этом месте все смеются. – Но в этом же и смысл любви, разве нет?

Оказалось, что муж в тот момент был в зале. Он приехал за мной пораньше (обычно мне дарят много цветов, и муж меня встречает), тихо прошел в темный зал (софиты светят на сцену, а в зале – затемнено) и услышал этот ответ на вопрос. Про себя.

Я почему-то очень стесняюсь выступать при муже, поэтому не разрешаю ему ходить на мои выступления, и, когда он на обратном пути рассказал, что все слышал и был внутри, я порадовалась, что не заметила, как он проник в зал.

– Знаешь, помимо того, что я тебя люблю и правда верю в тебя, есть еще причины, почему я тебя всегда поддержу, – сказал муж.

– Какие?

– В детстве у меня была мечта. Я рассказывал тебе, помнишь? Я хотел быть диджеем. Мне нравилась музыка, нравился этот вот драйв ночной, движение. Но диджей – это не профессия. Вот врач, юрист, менеджер, в конце концов, – да. Но не диджей. «А тебе нужна профессия», – говорили все. Поэтому все деньги, все время уходило на серьезную учебу. А не на баловство музычкой…

Я поняла, к чему он клонит.

– Слушай, тебе всего сорок, ты еще все успеешь… – Мне хотелось поддержать мужа.

– Знаешь, мне почти сорок, и мне уже не хочется. Ну правда. Я перегорел. Это как дочь в свои три бегает по лужам, и ей нравится, она смеется. А я… ну не хочу я по лужам, понимаешь? Восторг от луж можно испытывать до определенного возраста, а после – в лужах видишь лишь плохо работающие канализационные сливы. Потому что… взрослый уже. Энергия другая. Когда ты чем-то горишь, энергия словно проходит сквозь тебя, из космоса, транзитом, там будто не головой думается, а всем телом, прям ощущаешь каждой клеточкой, что живешь. Это я и чувствовал, стоя рядом с диджейским пультом. Но я знал, что весь мир ждет от меня другого. Все знают, что я умный, подающий надежды, серьезный и ответственный. Я решил никого не подводить. И не подвел. Разве что себя. Решил, что мое желание не так важно. И вот…

– И вот что?

– И вот я дожил до момента, когда моя неосуществленная мечта перегорела и погасла. И мне нужен был этот опыт, чтобы сказать себе и тебе: «Ты, главное, больше не повторяй этих ошибок. Ты пробуй. Даже если весь мир ждет от тебя другого, ты пробуй. То, что внутри там тебе кажется, это не кажется. Это энергия прорывается, та самая, космическая. Она ощущается именно вот этим „кажется“». А как ты хотела? СМС от Бога получить: «Эй ты, Оля, действуй!» Ты понимаешь, Оль, я знаю, что говорю, ты же будешь потом всю жизнь жалеть, что не попробовала.

Я, конечно, как писатель немножко приукрасила слова Миши. Муж у меня в принципе немногословен, считает, что «все эти ваши деепричастия перегружают речь» (шучу).

Он говорил так страстно, в его словах было столько боли, а мысль такая понятная, что мне стало очень-очень жаль. Жаль, что тогда рядом с Мишей не было никого, кто сказал бы ему, как он говорит мне: «Ты, главное, пробуй. Пробуй, ничего не бойся. Даже если ничего не получится и не твое окажется, у тебя всегда будет твое „попробовала“, а не пепел несбывшихся мечтаний».

Понимаешь?

– Знаешь, я все придумала, Миш. Я напишу рассказ по мотивам этого разговора. И тогда твое несостоявшееся диджейство станет как бы предупреждением. И кто-то, кто очень хочет попробовать что-то важное для него, но не решается, прочтет этот рассказ – и решится. Получится, что все не зря. И даже то, чего не случилось, обретет смысл. Классно я придумала?

А вдруг этот рассказ написан конкретно для вас?

Я приехала из командировки. Накупила детям подарков: сыну – сладости, дочке – куклу.

– Только не распечатывай без меня, – говорю я еще в прихожей дочке про куклу.

Муж считает, что я не права. Что я балую детей, в частности дочку, бесконечными подарками. У нас три шкафа игрушек, а я привожу все новые и новые. Из каждой командировки. Вот куда?

По факту в любую, самую мудреную куклу дочка играет минут десять. Потом эта кукла долго лежит в горе других игрушек и в итоге идет жить в шкаф. Скоро нужен будет четвертый шкаф, а то командировок у меня много…

Муж видит новую куклу и хмурится. Мы редко в чем-то не совпадаем, и он в этот момент не может совладать с внутренним сопротивлением.

«Не надо покупать любовь ребенка, а то ты теперь и не знаешь, тебя дочь ждет или куклу», – обычно говорит муж.

Я знала, что он так скажет, но куклу купила.

Я знаю, что дочка ждет меня. С куклой…

Мы с дочкой идем в комнату и заговорщически распаковываем игрушку.

Я испытываю радость и восторг. Мне нравится кукла, нравится ее трогать, смотреть, играть.

В моем детстве не было таких сложных кукол: с целым гардеробом обуви и одежды и сложным, осмысленным выражением лица.

У меня была простая пластмассовая кукла Маша. Когда-то она говорила слово «мама», если ее наклонить, но механизм давно сломался, и теперь это молчаливая игрушка с бесполезным механизмом в животе.

Есть такая шутка, что кукла Маша говорит «я тебя люблю», если надавить ей на живот. То есть можно от нее в любой момент получить порцию любви, но только если надавить…

Смешно.

Я не покупаю любовь дочки, я просто все еще надеюсь, что через эту куклу маленькой Олечке в том далеком детстве будет не так одиноко.

Я жила с бабушкой, дедушкой, сестрой, братом, дядей, черепахой и котом.

Как, спросите вы, при таком количестве живых существ на квадратный метр небольшой квартиры можно быть одиноким?

Но, видите ли…

Одиночество – это не когда никого нет рядом. Это, наоборот, когда все есть, а не с кем поговорить о том, что вам действительно важно.

Например, о том, как я скучаю по маме… Или о том, что механизм внутри куклы Маши, отвечающий за слово «мама», сломала я. Потому что, Маша, зови не зови, она не прилетит.

Она где-то там, в другом городе, любит меня издалека. Если прямо сейчас выйти из квартиры и идти в ее сторону, то можно идти год и не дойти. Стереть ноги в кровь. Как же любовь преодолевает такое расстояние? Наверное, тоже… стирает ноги в кровь и не доходит до адресата. До маленького адресата, отчаявшегося ждать маму.

В одном знаменитом сериале детство главного героя прошло в маленькой уютной пиццерии.

Герой вырос в финансового гения, миллиардера, гуру инвестпроектов.

Но всю свою жизнь он продолжал ходить в эту пиццерию, с клетчатыми шторами на окнах и дровяной печью, в которой выпекалась бесподобная пицца.

Однажды пожилой владелец пиццерии сообщил герою, что ему предложили продать это заведение за очень большую цену. И он, пожалуй, продаст, потому что мечтает поехать во Флориду и дожить остаток жизни там: у моря, рыбача и загорая на солнышке.

Герою казалось, что это ошибочное решение, ну и, как любой эгоист, он, конечно, не хотел, чтобы его любимое место, филиал детства, закрылось.

– Что ему там делать, в этой Флориде? – делился миллиардер своими переживаниями с подругой. – Просто стареть? Без цели? Не мудрено, что при таком раскладе его жизнь закончится! Это ошибка, лучше не надо.

– Вся его жизнь прошла у этой дровяной печи. То, что для тебя «закончится», для него «начнется», понимаешь? У каждого свое «лучше»…

Тогда миллиардер пришел к владельцу пиццерии и говорит:

– Я все понял! Я желаю тебе счастья! И поэтому я выкуплю твою пиццерию! За очень-очень большую цену! Чтобы тебе хватило на всю твою мечту. И ты поезжай в свою Флориду, а я тут разберусь…

Владелец пиццерии подошел к герою и говорит:

– Дорогой мой, ты пойми: твое детство, твое сердце… они не прячутся в этой дровяной печи. Они живут внутри тебя…

Очень трогательно.

Но герой отвечает:

– Это я понимаю. Правда понимаю. Но это место очень дорого мне. И ты. Ты очень дорог мне. Я хочу, чтобы ты был счастлив так, как задумал…

Это я, конечно, не дословно рассказала. Но я очень ценю этот эпизод.

Есть вещи, которые нельзя купить ни за какие деньги. И эти самые ценные вещи – вообще не вещи.

Но есть и те, что можно купить.

Например, пиццерию, стены которой впитали твой детский смех.

Или ненужную куклу, которую ты подарила как будто дочке, чтобы никто не догадался, что ты просто нагоняешь упущенное детство.

Целый гардероб игрушечных туфель, ну вы подумайте только!

Мы как-то сидели на квесте в незнакомой компании, и нам велели представиться, замиксовав имя и профессию.

Все стали говорить: «Максим, пекарь», «Наталья, швея», «Алексей, каменщик». Когда до меня дошла очередь, я сказала: «Ольга, писатель».

Модератор отвлекся на секунду, именно когда я отвечала, а потом вернулся, извинился и говорит:

– Простите, Ольга, я прослушал, что вы создаете?

Пекарь создает хлеб. Швея создает платье. Строитель создает дом. Надо было ответить, что я создаю книги. Или тексты. Или настроение. Но я растерялась. Это так глупо звучало, неубедительно.

– Создаю мурашки, – пошутила я.

Все улыбнулись.

Мне было неловко за то, что я ничего толкового не создаю.

Хлеб можно съесть. Платье – надеть. В доме – жить.

А эмоции – это очень индивидуально, их нельзя потрогать и предъявить: вот, смотрите, это я создала.

Хотя что это я. Если вы, читая мою книгу, улыбались, плакали, смеялись или грустили, значит, все не зря.

А жить не зря – это самый наполняющий смыслом, самый окрыляющий результат. Без вас, мои бесценные попутчики, его бы не было.

Спасибо.