Это был вторник сразу после Дня Памяти[5]. Слегка загорелые, мы с Джеем только что вышли из метро в Бруклине, волоча за собой свои чемоданы. Воздух был теплый, прохладный ветерок доносил до нас прощальные отголоски зимы и ароматы едва распустившихся цветов, которые, смешиваясь с нотками грязи и пота, создавали этот характерный запах Нью-Йорка. Запах возможностей. Я только приступила к написанию этой книги, и, хотя у меня не было ни подписанных контрактов, ни агентов, ни надежды на то, что когда-нибудь она будет опубликована, будущее лежало предо мной, как спокойное море.

По дороге домой мы решили купить что-нибудь на ужин: молоко, стейк, пару помидоров. Джей вызвался зайти внутрь, чтобы сразиться с толпами людей в лабиринтах продуктовых полок, пока я буду ждать его с багажом возле входа. Помню, как я стояла там, упершись задом в верхний край пожарного гидранта, сторожила два черных чемодана и думала, как же мне повезло. Повезло жить в Нью-Йорке. Повезло, что у меня был парень, который не боялся забежать внутрь магазина, чтобы я смогла остаться снаружи. Повезло, что я была молодой и влюбленной и могла вдыхать этот сладкий воздух.

В этот момент и завибрировал мой телефон. Я вытащила его из заднего кармана и пролистала входящее сообщение. Я работала в маркетинговой компании, и, хотя это были праздничные выходные, моя начальница желала знать, когда будет готова презентация, запланированная на следующую неделю. Сообщение состояло не более чем из десяти слов. Всего одна строчка. И все же ее агрессивный тон, не столько спрашивающий, сколько требовательный, тут же щелкнул выключателем. Какой-то маленький рычажок внутри меня запустил проектор мыслей, быстро пробегающих перед моими глазами, словно немое кино. Я думала о том, как мне не хотелось идти завтра на работу. Как все это – сама дорога в офис, электронные письма и встречи – в одно мгновение уничтожит тот покой, который я обрела в выходные. Я вспомнила свою последнюю презентацию. Как у меня постоянно потели руки, пока клиент сидел напротив меня с остекленевшими глазами. И как Бекки, моя коллега, указала на орфографическую ошибку в моем тексте. Бекки была такой стервой. А может, и нет. И может, именно из-за этих самых орфографических ошибок мне не перезванивали литературные агенты. Возможно, книга вообще была плохой идеей.

Возвращение Джея резко вывело меня из транса, заставив вздрогнуть. Целых пятнадцать минут я пыталась изобразить непринужденную позу, которая бы излучала ауру беззаботности и представляла меня в лучшем свете, чтобы он вышел и вспомнил, почему вообще в меня влюбился. Но среди всех этих мыслей я позабыла о своем плане, и теперь, когда он появился сквозь раздвигающиеся двери выхода, я стояла, сгорбившись и зажатая, с поникшим выражением на лице.

– Спасибо, мать Тереза, что подождала, – пошутил он.

– Э-э, да. Конечно. Народу много? – Я не могла скрыть своего тона. Он звучал сухо, будто я зачитывала отрывок из пьесы, в которой не хотела участвовать.

– Да, еще бы. Слушай, «Хол Фудс»[6] – это реально самое крутое место, куда стоит прийти, чтобы тебя затоптали! –  Он пытался рассмешить меня.

– Наверно. –  Я вздохнула, но сдержаться уже не получилась, и на выдохе как-то само собой прозвучало: –  Мы можем уже вернуться домой? У меня миллион дел, которые нужно переделать.

По тому, как изменилось вдруг его лицо, было видно, что я застала его врасплох, точно так же вырвав из транса, из которого совсем недавно вырвала саму себя.

– Боже, – сказал он, – что за муха тебя укусила?

– Я просто хочу домой, – раздраженно ответила я, вдребезги разбив тот лучезарный образ, который хотела изобразить. Но я уже не могла остановиться. Я не могла повернуть вспять.

– Хорошо, что мы почти на месте, – сказал он, смотря не на меня, а прямо перед нами, в ту точку, где в конце пяти кварталов находилась наша квартира. Я знала, о чем он думает. Что, черт возьми, произошло? Как получилось так, что, войдя и выйдя через одни и те же двери, он вернулся к совершенно другой женщине? Как мое спокойствие превратилось в стресс всего за пятнадцать минут? В действительности ничего не произошло. Во всяком случае, ничего, кроме простого электронного письма, но все теперь было по-другому.

Я тоже не понимала, что произошло. Всего две минуты назад все было прекрасно. Весна пришла, словно освежающий глоток воды, и я была благодарна за то, что возвращаюсь домой среди расцветающих деревьев. Благодарна за то, что влюблена. Благодарна за то, что я в Нью-Йорке. Благодарна за то, что у меня теперь было все, о чем я так долго мечтала. И вдруг все погрузилось во тьму. Пьянящая сладость в воздухе исчезла, любовь, которую я испытывала к Джею, улетучилась, и необъятный горизонт мечтаний и возможностей превратился в огромную и непреодолимую пустыню. Жизнь казалась трудной, несправедливой и буквально душащей меня за шею.

Оказавшись в квартире, я сказала Джею, что слишком устала, чтобы тут же приниматься за готовку. Вместо этого я растянулась на диване, на автопилоте включила Netflix и стала искать что-нибудь, что отвлекло бы меня от накатывающей волны мыслей, все глубже затягивающей меня в пучину злости и негодования. Но было уже поздно. После трехдневных выходных мое спокойствие было нарушено, и я вошла в штопор. Все, о чем я думала, неизбежно вызывало во мне мысли о других вещах, которые я должна была сделать.

ВСЕ ТО, ЧТО Я ДОЛЖНА СДЕЛАТЬ

• Организовать идеальную свадьбу – потому что люди ради этого готовы буквально на все, то есть на все, что угодно.

• Родить ребенка, но не спешить с беременностью.

• Стать успешной, но на такой работе, которая позволит тебе уйти, как только ты забеременеешь.

• Стать здоровой, но не тратить слишком много денег на органические продукты.

• Стать красивой, не спустив при этом все деньги на попытки добиться этого.

• Завязать с алкоголем, оставаясь при этом общительной.

• Начать отвечать на электронные письма с работы, и следить за тем, чтобы почтовый ящик не переполнялся.

• Стать экономной, или просто перестать тратить деньги.

• Внести арендную плату, которая обходится недешево.

• Забрать из аптеки свои рецептурные лекарства и удалить все голосовые сообщения от «Уолгринс»[7].

• Купить дом, в принципе несбыточная мечта, исходя из того, сколько я трачу на аренду каждый месяц.

Мысли неслись, наскакивая друг на друга, напряжение внутри меня продолжало нарастать, пока я ломала голову, пытаясь отыскать виноватого – будто каждая мысль, каждое болезненное воспоминание, каждая потенциальная проблема была связана с каким-то человеком, с какой-то причиной. Я бы не переживала из-за беременности, если бы не постоянные комментарии моей мамы. Я бы не стремилась стать красивой, если бы общество не навязывало свои стереотипы. Я бы не платила столько за квартиру, если бы мы с Джеем выбрали более дешевый район. Но во всех моих доводах были пробелы. Все мои обвинения были направлены совершенно не туда. Просто жизнь была такова, и в этом не было ничьей вины.

Я замечала, как моя мама впадала в такое настроение – обычно, когда мы собирались в путешествие. Она начинала зацикливаться на том, какой дома был беспорядок, и сколько ей предстояло всего сделать, и как по дороге в аэропорт мы обязательно попадем в пробку, а значит, опоздаем на рейс. Мы привыкли не обращать на нее внимания, когда она была в таком состоянии, ведя себя тихо и стараясь не попадаться ей на глаза, когда ее голос становился напряженным и взволнованным. И мы не осмеливались предлагать помощь, потому что опыт прошлых лет научил нас, что в действительности она в ней не нуждалась, и все, за что бы мы ни брались, было сделано плохо и не так.

Вместо этого мы сидели, вцепившись в рюкзаки или в дверные ручки машины, наблюдая за тем, как у отца постепенно закипает кровь, пока его мозг, наконец, не взрывался криком, требующим, чтобы она успокоилась. Но она не могла или не хотела, и один взбудораженный родитель уже превращался в двух. И, лежа на диване в своей бруклинской квартире, пока Джей распаковывал продукты, я вдруг снова пережила это болезненное ощущение, которое испытала, когда закричала каким-то чужим, но все же до ужаса знакомым голосом, что я превращаюсь в свою мать.

Я обнаружила, что, в отличие от моей матери, мое настроение влияло на меня не в начале, а в конце поездки. Если она не могла спокойно отключиться и двинуться дальше, то мне никак не удавалось вернуться в прежнее русло. И в том и в другом случае нам не удавалось приспособиться. Мы не могли переходить от состояния к состоянию, от события к событию, от момента к моменту, не впадая в стресс и не реагируя излишне. Будто мы застревали на своем пути, спотыкаясь и задыхаясь от собственных мыслей. Только потом я узнала, что мое настроение было проявлением тревожности.

Американская психологическая ассоциация определяет тревожность как «эмоциональное состояние, характеризующееся чувством напряжения, тревожными мыслями и физическими изменениями». Переживаниями о том, что могло бы произойти. О вещах, которые случатся в будущем. «Удивительно, – писала когда-то Симона де Бовуар, – как она всего боится заранее, при этом совершенно неистово»[8]. Исследования показывают, что женщины беспокоятся в два раза больше, чем мужчины, что делает нас в два раза более склонными к проявлению тревожности. Женщины также с большей вероятностью выстраивают связь между плохими событиями в прошлом и возможными негативными событиями в будущем, что представляет собой когнитивный феномен, известный как эффект привязки, или якоря. Прекрасным примером тому является история из жизни Барбры Стрейзанд.

В 1967 году Стрейзанд была на пике своей славы. Она только что закончила сниматься в фильме «Смешная девчонка» и выступала с гастролями в поддержку своего нового альбома. Во время концентра в Центральном парке она забыла слова песни, безмолвно застыв на глазах у ста пятидесяти тысяч человек. Заметил ли кто-либо данную заминку или нет, концерт продолжился дальше, и Стрейзанд получила свою пятьдесят вторую золотую, тридцать первую платиновую и тринадцатую мультиплатиновую награду, что сделало ее единственной женщиной, вошедшей в десятку самых продаваемых исполнителей за всю историю.

Но все это не имело значения. Она была так унижена, так расстроена и потрясена случившимся в Центральном парке, что отказалась от каких-либо гастролей почти на тридцать лет. В интервью Дайане Сойер[9] она сказала: «Я не пела и не продавала людям билеты на концерты в течение двадцати семи лет из-за той ночи… Я все время думала: “Боже, что, если я снова забуду слова?”»

В 1994 году она объявила о планах снова выйти на сцену, и ее билеты были распроданы всего за одну ночь, принеся Стрейзанд более десяти миллионов долларов. Однако по сей дей она продолжает говорить, что переживания из-за концерта в Центральном парке будут и дальше удерживать ее от гастролей, на которые она будет соглашаться только ради чего-то особенного, как, например, ради картины Модильяни, заставившей ее подписать контракт на запись специального концерта для Netflix. «Я не могу работать за деньги. Я должна работать ради чего-то, что по-настоящему люблю».

Как и многие из нас, Стрейзанд загнана в угол своим страхом. Одна мысль о том, что ее выступление могло произвести на кого-то плохое впечатление, заставила ее отказаться от концертов до конца своей жизни. Эта привязанность к прошлому, эта тревога, порожденная страхами, является одной из главных проблем всех женщин. Будто прошлое и будущее одновременно давят на нас, отдаляя не только от реальности, но и от осознания самих себя. И мы уже не можем нормально функционировать в подобном состоянии. Мы упускаем нашу жизнь. Когда мы постоянно беспокоимся о чем-то, мы перестаем жить и начинаем выживать. Мы держимся, ждем, когда тревога отпустит нас, теряя минуты, часы и дни нашей жизни.

Ответ лежал на поверхности. Хватит думать о будущем и беспокоиться о прошлом. Тревога была не чем иным как размышлениями. Неконтролируемым и стремительным мышлением. Но даже если бы я потратила годы на посещение семинаров и медитативных практик, я знала, что никогда не смогу по-настоящему остановить поток своих мыслей. Мой разум всегда находит способ блуждать в лабиринтах мрачных воспоминаний прошлого и проводить часы в очередях и залах ожиданий бессонных ночей, проецируя будущее.

Чтобы изучить это настроение, мне не нужно было специально выискивать переживания, которые вызывали бы у меня беспокойство. Мне не нужно было надеяться, чтобы что-то случилось. Мне не нужно было высматривать моменты, на которых можно было бы потренироваться. Я уже находилась в эпицентре самого тревожного периода моей жизни.

Написание книги, как я быстро поняла, было ускоренным курсом по переживанию тревоги. Годы, проведенные взаперти в комнате, где передо мной не было ничего, кроме моих мыслей, моего будущего и моего прошлого. В самом начале я даже не думала о том, сколько боли мне может принести моя мечта: я купалась в волнах приятного волнения. Однако через три месяца я оказалась посреди безбрежного океана, воя, и крича, и утопая в собственных страхах. Никогда еще я не испытывала таких сильных моментов разочарования, боли и беспокойства из-за пустого места, ненаписанных страниц, скучающих в ожидании хоть каких-нибудь новостей почтовых ящиков. В душе я рыдала, мой правый глаз дергался, и я обзавелась новой привычкой жевать свои волосы. «Я не могу этого сделать, – думала я. – Я слишком много не знаю, слишком многого не вижу». Теперь я понимала, что имела в виду Джоан Дидон, когда рассказывала о процессе написания своей книги «И побрели в Вифлеем»: «Боль не давала мне спать по ночам, и поэтому на протяжении двадцати или двадцати одного часа я пила джин, разбавленный горячей водой, чтобы заглушить боль, а затем принимала “Декседрин”, чтобы джин поскорее выветрился и я смогла написать отрывок».

Только я писала не отрывок. Я сидела там часами напролет, и мне нечего было показать миру. Каждый раз, когда я садилась писать, меня охватывало беспокойство. Что, если книгу никто не купит? Что, если я никогда не смогу ее дописать? Что, если мне скажут, что мне лучше больше не писать вообще? Я сидела три часа перед открытой страницей, выходя из спальни только для того, чтобы налить себе виски. Будущее этой книги и мои прошлые неудачные попытки в написании, те юношеские истории в школе, те ужасные статьи в Интернете, буквально душили меня. Это был тот самый паралич самокопания, который не давал мне спать по ночам. Тот же страх и те же сомнения, которые заставляли меня ворочаться и ворочаться, пока Джей крепко спал рядом.

Мне нужно было отыскать хоть что-то, что вернуло бы мне почву под ногами. Что-то, что поможет мне выкинуть это из головы. Поэтому, одной рукой наливая виски, другой я принялась за исследование. Я пошла проверенным путем: решила попытаться посмотреть, как другие женщины справляются с этим. Я заполнила свой дневник цитатами писателей, художников, лидеров. Я смотрела интервью с авторами, получившими Пулитцеровскую премию, и нобелевскими лауреатами. Я читала «Парижское обозрение»[10] и «Нью-Йоркер»[11], прочесывая статьи в поисках советов, вдохновения, ответа на то, как женщинам удавалось удерживаться на плаву в море неизвестности. Как им удавалось сохранять самообладание перед лицом всего, что ждало их впереди.

Я выяснила, что советы по написанию книги ничем не отличались от простых жизненных советов. К написанию нужно было подходить точно так же, как я подходила к своей жизни.

Консенсус был очевиден: живите настоящим. Будьте здесь и сейчас. Не забегайте вперед, не беспокойтесь о середине или конце, просто оставайтесь на той странице, на которой вы находитесь. Из всех писателей, из сотен цитат Сильвии Плат, Патти Смит и Агаты Кристи, Джейн Смайли, автор четырнадцати романов и лауреат Пулитцеровской премии за художественную литературу, объяснила это наиболее ясно: «Писательство, – сказала она, – это одно слово за другим. Это не целая куча вещей, происходящих одновременно. Вам могут представляться совершенно разные картины, но когда вы смотрите на страницу, это лишь пара слов, а затем еще пара слов и, если повезет, то целое предложение или абзац».

Все так просто и при этом так глубоко. Так очевидно и при этом упущено из виду. Одно слово за другим. Одно предложение. Одна книга. И все это было отражением сути бытия. Одна минута. Один день. Одна жизнь. Как составлялись из слов книги, так и жизнь проживалась мгновениями. Слово, на которое я обращала внимание, приводило к предложению. Момент, в котором я жила сейчас, перерастал в мое будущее.

Вернувшись к писательству, я заметила, что, когда я сосредотачивалась на словах, страхи по поводу остальной части книги рассеялись. То же самое происходило, когда я сосредотачивалась на каком-либо моменте.

Потому что будущее было результатом настоящих мгновений, и, когда я жила настоящим, мне не нужно было так сильно беспокоиться о том, что может произойти. Когда здесь и сейчас я разбирала посудомоечную машину, мне не нужно было находить время на то, чтобы сделать это в будущем. Когда я вовремя заканчивала подготовку презентации, мне не нужно было переживать за свою работу или за пристальное внимание со стороны моего руководства. Когда я погружалась в написание данной главы, мне не нужно было тревожиться о следующей. И вот тогда я начала верить в себя и доверять себе, как никогда раньше. Я верила, что могу жить в настоящем в той манере, которая будет проявлять заботу о моем будущем. И чем больше я доверяла себе, тем меньше я беспокоилась о завтрашнем дне.

Научиться вовремя определять тот момент, когда я начинала выпадать из настоящего, было важным шагом в преодолении этого настроения. Как наркоман, следящий за своими импульсами, я должна была следить за собственным блуждающим сознанием, чтобы не следовать за ним на автопилоте по тому темному пути, куда оно уводило меня. Было крайне трудно замечать то, на что я не привыкла обращать внимания. Как вообще можно отследить то, что мозг делает автоматически?

47 процентов времени бодрствования наше создание блуждает, и активность в лобной доле возрастает каждый раз, когда мы пытаемся отдохнуть. Наша память, способности к познанию и обучению находятся именно в той части мозга, которая включается, когда мы пытаемся отключиться. Это некий режим работы по умолчанию, вот почему, когда вы едете в метро или когда принимаете душ, ваш мозг автоматически начинает вспоминать прошлое или напоминать вам о том, что вы забыли купить в продуктовом магазине. И уже было доказано, что по крайней мере одна треть наших мыслей носит негативный характер. В действительности исследования показали, что люди предпочитают заниматься неприятными делами, например, сидеть в пробке или стоять в очередях, нежели вообще ничего не делать и позволять своим мыслям блуждать.

Но если наше сознание может блуждать, значит, его можно вернуть обратно в нужное русло. Согласно данным МРТ-сканирования, требуется всего двенадцать секунд, чтобы перенаправить наше сознание, как только мы замечаем, что оно сбилось с правильного курса. Те, кто знаком с практикой медитации, могут сделать это еще быстрее. Благодаря нейропластичности мозга, регулярное выполнение определенных действий постепенно превращает их в наши привычки, и со временем мозг перестраивается в соответствии с этими привычками и посылаемыми ими сигналами. Если вы практикуете искусство медитации на протяжении многих лет, ваш мозг становится крайне восприимчив к тому, когда ваше сознание начинает блуждать, и это помогает ему намного быстрее вернуть вас в настоящее.

Странно, но я ненавидела этот факт. Я устала постоянно слушать об этом. Медитация способствует снижению стресса. Медитация помогает улучшить здоровье. Меня выводило из себя, что мое благополучие зависело напрямую от того, что я никогда не смогла бы сделать. Как колесо или французские кексы, которые у меня никогда не получались. Я просто не могла сосредоточиться на том, что казалось таким простым. Я купила свечи, скачала все возможные приложения и провела несколько часов, исследуя книжные магазины с духовной литературой. Но всякий раз, когда я пыталась сесть на кровати и дышать, что-то было не так. Это была не я. Я не могла это сделать. Я только-только разобралась, как правильно пользоваться зубной нитью.

Вместо этого я вернулась к своим любимым писателям, и всего через несколько недель Дани Шапиро подсказала мне ответ. В своей книге «Все еще пишу» она сравнивала писательство с медитацией, цитируя слова Шэрон Зальцберг[12], высказавшей когда-то предположение о том, что «настоящий навык медитации заключается именно в том, чтобы просто замечать, когда ваше сознание начинает блуждать».

Одно-единственное предложение открыло для меня совершенно новое понимание медитации. Это была практичная и тактическая концепция, которую я могла легко применить. Для этого мне не нужны были приложения. Мне не нужно было проводить каждое утро по десять минут наедине с собой. Мне просто нужно было обращать внимание. И вместо того, чтобы злиться на себя, когда мои мысли блуждали где-то вдалеке, использовать это как сигнал.

Я поняла, что хороший способ начать обращать внимание на свои мысли – это научиться замечать все остальное. Я узнала об этом из одного совета, который слышала когда-то очень давно: в каждой отдельной комнате, где вы находитесь каждый день, отыщите хотя бы одну вещь, которая там есть, но которой быть не должно, и скажите, почему ее там не должно быть. Этот совет был одновременно прост и увлекателен. Это было весело и напоминало мне способы, благодаря которым я выучила многие важные вещи в жизни. Алфавит с помощью песенки. Испанские слова с помощью игры. Столицы штатов с помощью мнемонических правил.

И вот что я сделала: я превратила свои тревожные мысли в игру. Я была настороже, и, как в игре «Ударь крота»[13], была готова в любой момент схватить лопату и нанести удар, как только мои мысли вылезали из своих ямок. Ужасное воспоминание о том, как я упала прямо посреди бара в Пунта-Кане. Бац. Внезапная тревожная мысль о том, что я могу заболеть раком и умереть. Бац. Неприятная идея, что я никогда не выйду замуж или не заведу детей и проведу свое будущее в одиночестве. Бац-бац. Я не стремилась остановить свои мысли или избавиться от них, я просто старалась обращать на них внимание. И как только я приглядывалась к ним, я понимала всю их нелепость. Будущее перестало быть моей заботой, а прошлое – моей проблемой. Вместо того, чтобы застревать в воспоминаниях или тревожных мыслях, я начала воспринимать их как надоедливых кротов, по которым нужно просто хлопнуть, чтобы они вернулись в свои норки.

Однажды вечером, когда я говорила об этом с Джеем, он сказал мне, что делал нечто подобное, но с Тиндером. «С каких это пор ты в Тиндере?» – спросила я полушутя.

Очевидно, сказал он, что это было много лет назад, но сам принцип действия закрепился в его сознании: провести пальцем по экрану влево или вправо, чтобы отклонить или принять. Именно так он и поступал сейчас со своими мыслями. «Когда мне не нравится то, о чем я думаю, я просто “смахиваю” это с экрана мыслей». Мне понравилось, насколько просто он это объяснил. Это перекликалось с прочитанным мною советом, но было намного проще понять, объяснить и принять.

Чем больше я практиковалась, тем легче мне становилось, пока в конце концов это не вошло в привычку. И как с любой другой привычкой, чем чаще я так делала, тем реже мне приходилось об этом задумываться. Конечно, иногда я расслабляюсь и забываю. Я сижу на диване, погрузившись в какие-то кошмарные воспоминания, из которых потом возвращаюсь в реальность разозленной и измученной. Но даже в этом случае сохраняется определенный элемент игры. Что ж, на этот раз я проиграла, но в следующий точно возьму реванш.

Когда я действительно начала замечать, когда я стала обращать внимание на свои блуждающие мысли, я стала чаще присматриваться к направлению, в котором они движутся. Когда они шли навстречу чему-то приятному, они пробуждали мечты. Когда их уносило в темноту, возникало соответствующее настроение. И в этих темных закоулках лабиринта, где блуждало мое сознание, меня всегда поджидали одни и те же ловушки, «а что, если»? Что, если моя свадьба пройдет ужасно? Что, если я поставлю себя в неловкое положение? Что делать, если самолет задержится? Что, если меня уволят? Что, если я вообще не получу работу? И все эти «что, если» брали свои корни в глубокой боли. Боли от неприятия. Боли от дискомфорта. Боли от неудачи. Именно этой боли я боялась больше всего. Боли от самого страшного неизвестного в жизни: «а что, если?».

У женщин интересное отношение к боли. Мы рождаемся в ожидании ее, живем в ожидании ее, принимаем на себя удары, судороги, родовые схватки по мере их возникновения. Но когда речь заходит о боли вне нашего тела, боли в форме предательства, смущения или потери, мы боимся ее с детским трепетом.

В 1948 году врачи хотели разработать шкалу измерения боли, чтобы понять корректность определения порога болевой чувствительности. Эксперимент проводился на беременных женщинах, у которых уже начались роды. Между схватками врач подносил тепловой фен к руке женщины и просил ее сравнить боль от горячего воздуха с болью схваток. Врач увеличивал температуру до тех пор, пока женщина не говорила, что боль на руке соответствовала интенсивности боли от схваток. Прибор, известный как алгезиметр, показал значение в 10,5 единицы, когда одна из женщин получила ожоги второй степени. Точность алгезиметра до сих пор вызывает дебаты в научном сообществе, потому что даже с ожогами второй степени женщина не убрала свою руку. Врачи не могли измерить всю полноту боли, не причинив физической травмы. Можно сказать, что шкала алгезиметра остановилась на отметке в 10,5 единицы, однако боль женщины выходит намного дальше каких-либо значений.

В моей голове это не укладывалось – как мы можем стерпеть эту ужасную, эту неизбежную, эту травмирующую боль, тогда как мысль о неудачном свидании или трудном дне повергает нас в панику? Как мы можем расправиться с самым страшным зверем и при этом закричать при виде мыши? Может, это происходит потому, что мы ничего не можем сделать с болью, которую нам суждено вынести, и поэтому сосредотачиваем все свое внимание на боли, которой, как нам кажется, мы можем избежать. Возможно, потеря контроля над нашими собственными телами проявляется в потребности контролировать окружающий мир?

«Беспокойство, – считает Ребекка Солнит[14], – это способ притвориться, что у вас есть знание и контроль над тем, что вы не знаете и не контролируете». Степень, в которой неопределенность беспокоит вас, является уровнем вашей тревоги. Желание, с которым мы пытаемся контролировать неопределенность нашей жизни, – это наиболее верный способ потратить свою жизнь впустую. Все то время, когда в течение дня, в ходе беседы, на протяжении отношений мы переживаем из-за вещей, которые никогда не станут реальностью, – это потерянные моменты, которые мы приносим в жертву нашему страху перед возможной болью. Мы так боимся боли, что в попытках избежать ее причиняем себе намного больше боли.

А что, если мы просто примем неизбежность боли и будем двигаться дальше? Представьте, что вы приняли боль неизвестности так же непоколебимо, как приняли боль того, что вам хорошо известно. Эта концепция является основным принципом стоицизма – философии, распространенной в Древней Греции и в Древнем Риме и считающейся краеугольным камнем буддизма. Слово «стоик» имеет множество определений, но его общее значение – «безразличный к боли». Я где-то слышала также, что это понятие описывают как героическое принятие. И мне нравится думать об этом именно так. Как о возможности человека развить в себе выдержку, чтобы принять любую боль, с которой ему суждено столкнуться. Требуется сила характера и удивительная смелость, чтобы жить своей повседневной жизнью и быть готовой справиться с болью.

Эта философия нашла наилучшее объяснение в одном из эпизодов жизни Сенеки. Примерно в 65 году нашей эры один из друзей Сенеки написал ему письмо. Он утверждал, что попал в беду. Он только что узнал о судебном процессе против него и боялся, что это подорвет его авторитет или приведет к тюремному заключению или даже к изгнанию. Как и любой из нас, он пребывал в состоянии паники. Сенека посоветовал другу в ответ: прими изгнание. Прими отвержение. Смирись с тем, что ты будешь унижен. Прими худшее. Если ты проиграешь судебный процесс, может ли случиться с тобой что-то более серьезное, чем изгнание или тюрьма? Смысл этого послания заключался не в том, чтобы утешить своего друга в его мыслях, а в том, чтобы ему стало комфортно жить с ними. «Надейся на справедливое решение, но готовься к несправедливому», – посоветовал он.

Мне хотелось стать одной из этих стоических личностей, смотреть на вещи рационально и спокойно. Довольно скоро у меня появилась прекрасная возможность попрактиковаться в этом направлении мышления, когда я совершила свою первую настоящую ошибку на работе. Это было спустя несколько недель после того, как я получила электронное письмо от своей начальницы, стоя возле дверей «Хол Фудс». Презентация, о которой она спрашивала, та самая, из-за которой я не находила себе места всю следующую неделю, прошла отлично, и мы подписали контракт с клиентом. И все шло своим чередом, пока неделю спустя я не вошла в офис и не обнаружила на своем столе свежеотпечатанные рекламные листовки.

Моя работа в качестве клиентского менеджера маркетинговой компании заключалась в подготовке расходных рекламных материалов для клиентов. Данный клиент был исключительно важным, и сделать что-то столь незначительное, как, например, разработать рекламные листовки для музыкального фестиваля, было огромной возможностью. После того как оплата была произведена, дизайн одобрен, а затем переодобрен еще раз, шрифты подогнаны, слова подвинуты, а цвета поменяны местами, я была рада, что все, наконец, было готово для передачи непосредственно в руки клиента. Я мельком просмотрела образец листовки, приклеенный к верху коробки, затем позвонила в курьерскую службу. Их было по меньшей мере десять тысяч, и для такого рода доставки требовался грузовик, а не велосипедист.

Два часа спустя моя начальница вызвала меня к себе в кабинет. В ее голосе звучали нотки ярости, которых я не слышала раньше. «Вы согласовывали макет листовок?» – спросила она. Я замялась, прежде чем ответить. Это был вопрос с подвохом?

«Да», – ответила я.

«То есть вы даже не заметили?»

«Не заметила что?» – спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться.

«Что вместо Денвера написано Довер? Десять тысяч разосланных листовок, на которых напечатано, что фестиваль будет проходить в Довере, Колорадо!»

«Вот дерьмо». Я думала, что произнесла это про себя, но получилось вслух.

«Дерьмо не то слово», – сказала она.

Я вышла из ее кабинета, опустив голову, торопливо проходя мимо рядов рабочих отсеков и пытливых взглядов коллег прямиком в туалет, чтобы уже там поплакать. Сидя на унитазе в окружении рулонов туалетной бумаги и освежителей воздуха, я думала о худшем. О том, что меня уволят. Что клиент подаст в суд на нашу компанию. О том, что скоро весь мир узнает о бездарном клиентском менеджере, который напечатал десять тысяч листовок с ошибкой. Что я стану белой вороной в своей отрасли. Я никогда больше не получу работу. Но я была всего лишь человеком! Как можно успеть за всем уследить? Месяц был напряженный, и помимо этих листовок у меня была сотня других дел, которые нужно было сделать для более мелких заказчиков. Оправдания не помогали мне почувствовать себя лучше. Я знала, что это была всего лишь одна из тех ошибок, о которых я слышала, но с которыми сама по-настоящему никогда не сталкивалась. Один из тех моментов, когда под рукой не было кнопки спасения. Ни мамы, ни парня, ни лазейки, которая могла бы меня спасти.

И я приняла. Для начала я сделала все, что было в моих силах, включая непривычные для меня вещи – приняв ответственность. Попросив о помощи и о прощении. Пока я отправляла электронное письмо изготовителю листовок с вопросом, не могут ли они вернуть нам часть денег, и звонила клиенту, чтобы объяснить ситуацию, я поняла, что половина боли от ошибок связана именно с нежеланием признавать их. Мы так боимся признаться в своей вине, что делаем все возможное и невозможное, лишь бы избежать этого, но все же вынужденные сделать это, мы выбираем наиболее длинный и трудный путь.

Но слыша, как я извиняюсь, не оправдываясь и не перекладывая вину на других, я заметила, насколько проще было просто признать ошибку. Как только я сделала это и взяла на себя всю ответственность, люди стали проявлять больше отзывчивости и желания помочь. Время было потрачено не на поиски виноватого (поскольку я вызвалась добровольцем), а на то, чтобы как можно быстрее справиться с кризисной ситуацией.

К тому моменту, как я отправилась на выходные, я сделала все, что могла – призналась, извинилась, попросила о пощаде, а затем просто откинулась на спинку стула и приготовилась к худшему. Я смирилась с тем, что останусь без работы. Я согласилась с тем, что клиент расторгнет с нами контракт. Я смиренно приняла саму мысль о том, что моя карьера может закончиться. И когда я приняла все эти сценарии, когда я перестала отрицать их или пытаться убежать от них, моя тревога тут же уменьшилась. И знаете, что случилось потом? Я проснулась и увидела в почтовом ящике письмо от изготовителя листовок, в котором говорилось, что они готовы дать мне скидку на перепечатку. Но это оказалось ненужным, потому что два дня спустя одному из наших стажеров пришла в голову идея вычеркнуть букву «о» в слове Довер и написать над ней вручную буквы «ен», что выглядело на самом деле супер-ретро-круто. В работу включился весь офис, и при помощи черных маркеров листовки были исправлены ровно к сроку. Несмотря на то что клиента мы все-таки потеряли, и я пребывала в немилости у начальницы ближайшие несколько месяцев, меня это не беспокоило. Потому что, как только я приняла все худшее, все остальное показалось мне благословением.

Когда вы принимаете неизбежность боли и дискомфорта, которые таит в себе будущее, вы можете избавиться от страха неопределенности. Эти парализующие вихри возможностей – сколько боли и когда вам придется пережить – вот что создает настоящее напряжение внутри нас. Когда мы принимаем худший исход ситуации, все остальные возможности отпадают сами собой, и напряжение пропадает.

Со временем мне стало легче мириться с будущим. Поскольку будущее, как я поняла, было всего лишь идеей. Представлением о том, что могло бы произойти. Как и мечты наяву, будущее было не более чем плодом моего воображения, чем-то, что я могла изменить или слепить по своей прихоти. С прошлым было сложнее. Прошлое было глубоко посажено и укоренено. Это ящик, который я старалась держать закрытым и задвинутым в угол. И я бы продолжала обходить его стороной, давить на него всем своим весом, лишь бы он не открылся, если бы Нора Эфрон[15] не научила меня тому, что я никогда не смогу стать писательницей, другом, успешным человеком, если не подойду к этому ящику и не вытряхну его содержимое на пол.

Жизнь Норы Эфрон была для меня примером, к которому я стремилась. До того, как я открыла для себя ее книги, были ее фильмы: «Когда Гарри встретил Салли», «Вам письмо», «Неспящие в Сиэтле», «Джули и Джулия: готовим счастье по рецепту». У этой женщины, думала я, была идеальная жизнь, идеальная карьера, идеальные идеи.

В 1979 году, всего через три года после свадьбы и переезда в Вашингтон, Эфрон была беременна вторым ребенком, когда узнала, что ее муж, известный журналист, лауреат Пулитцеровской премии Карл Бернштейн, изменяет ей с женой британского посла Маргарет Джей, женщиной, по словам Норы, «с шеей длиной в руку и носом длиной в большой палец». Тот ужасный момент, когда она вернулась в Нью-Йорк и родила ребенка в одиночестве, был самым мрачным в ее жизни. Четыре года спустя он стал для нее самым ярким.

«Что она сделала среди всего этого кошмара, – объясняет режиссер Майк Николс, – так это переехала в дом Готлибов, поплакала там шесть месяцев, а потом изложила все эти невеселые события с присущим ей юмором. И в этом была ее победа. Потому что во всем мире женщины, столкнувшиеся с предательством, приняли это с восторгом». Ее роман «Ревность»[16], пересказывающий личный опыт ее жизни, стал не просто мировым бестселлером, но и ступенькой в ее карьере писательницы и кинорежиссера.

Идея относиться к прошлому как к забавной истории не была для Норы чем-то новым. Она выросла в семье сценаристов, и уже с детства была приучена к тому, чтобы «делать заметки» на протяжении всей своей жизни. Любая плохая ситуация, любой неловкий момент, все, что было худшим в ее жизни, было лишь материалом для отличной истории.

Когда вы обращаетесь к прошлому, вы входите на территорию тех времен. Когда людей просят вспомнить о прошлом, почти всегда около одной трети их воспоминаний носит негативный характер. Человеческое бытие пропитано сожалением и болезненными воспоминаниями. Когда мы обращаемся к прошлому, мы вынуждены вспоминать то, что хотели бы забыть. Как тот день, когда еще в средней школе вместе с моим другом Джимми и его семьей я отправилась в бассейн, думая, что буду выглядеть круто, ныряя с доски лебедем, и все ради того, чтобы Джимми сказал, что его семья просила передать, что мой купальник все просвечивает. Или тот раз, когда в колледже я солгала о своем имени, к тому же произнося его с британским акцентом. Или тот случай, когда я приврала, что результат моего теста успеваемости был на тысячу баллов выше, или когда сказала ту глупость в том дурацком классе, куда пришла в той идиотской рубашке. Вы знаете, тот самый момент, хуже которого не придумаешь.

И мы не вспоминаем о том, что именно те времена и являются главной причиной, почему мы не надеваем белые купальники, которым шесть лет от роду (мы их выбрасываем). Мы помним, что не следует использовать фальшивые имена, потому что парень, пригласивший вас на свидание, все равно узнает ваше настоящее имя, и что при столкновении с настоящим англичанином ваш британский акцент не выдержит и пятиминутной проверки. И мы точно никогда не забудем, что баллы за экзамены не имеют никакого значения, как и половина из того, что вы когда-то делали, говорили или носили из одежды.

Мы должны научиться напоминать себе, что все неловкие ситуации и неприятные воспоминания вовсе не являются плохим или угрожающим нам опытом, а составляют неотъемлемую часть нашей красочной истории жизни. Мы должны напоминать себе, что мы можем оказаться в совершенно ужасной ситуации, но даже ее мы можем пережить, выйдя сильнее, умнее или, по крайней мере, с чувством юмора.

В 2006 году в специальном выпуске «Шоу Джоан Риверз»[17] артистка поделилась с аудиторией историей самоубийства своего мужа. По словам Риверз, смерть ее мужа была особенно травматичной, потому что после того, как его нашли, полиция позвонила их пятнадцатилетней дочери Мелиссе. После смерти семья сидела шиву[18] в течение недели, и Джоан не могла найти способа снова установить связь со своей дочерью. Плача на сцене, она рассказала зрителям, что, когда период шивы закончился, она повела свою дочь на ужин в один из ресторанов в Беверли-Хиллз в надежде воссоединиться с ней. Но она никак не могла пробиться сквозь стену молчания. Она боялась, что ее дочь никогда не будет прежней, что их отношения навсегда изменятся после такого ужасного опыта. И когда в этом знаменитом ресторане они открыли меню, Риверз сказала: «Ну, знаешь, Мелисса, если бы твой папа был жив и увидел эти цены, он бы покончил с собой еще раз». И девочка рассмеялась. И в этот момент Риверз поняла, что ее дочь вернулась к ней.

Всю свою карьеру Риверз поднимала темы, о которых было принято умалчивать или было неудобно говорить. В 1967 году в «Шоу Эда Салливана»[19] она затронула тему абортов. «Я была первой, кто осмелился пошутить по этому поводу. Выводя проблему на уровень шутки, можно было перестать бояться говорить о ней и начать искать решения. Это перестало быть запретной темой, о которой приходилось шептаться. Когда ты шепчешься о проблеме, она принимает огромные масштабы, и ты не можешь остановить этот процесс и не можешь взять его под свой контроль. И это то, что я продолжаю делать до сих пор».

Но есть действительно плохие воспоминания, которые нельзя превратить в анекдот или забавную историю, которые мы носим с собой повсюду, как яд, отравляющий душу. И это истории, которые наиболее тесным образом связывают нас с другими людьми. Именно такие воспоминания, когда у нас хватает смелости поделиться ими, делают нас людьми. По словам Грейс Пейли[20], «порой вы понимаете, что самыми личными в вашей жизни являются те вещи, которые наиболее тесно связывают вас с другими людьми».

Мы пережили все, с чем столкнулись в жизни. Будь то к лучшему или к худшему, но мы снова и снова возрождались из пепла. И тем не менее мы все еще продолжаем сомневаться в своих способностях. Как писательница, я не могу перестать думать о знаменитой цитате Норы Эфрон: «Жизнь – это материал». Правда заключается в том, что худшие вещи, которые с нами происходят, помогают нам создать наши лучшие истории. Только когда мы рассказываем истории – о том, как затопило нашу квартиру, как мы провалили презентацию на работе, как поскользнулись на банановой кожуре – мы понимаем, насколько незначительными, несущественными и даже забавными были те моменты, которые казались нам тогда концом света.

Жизнь – это материал. Это моя новая мантра, когда я думаю о прошлом, обо всех тех ошибках и неловких моментах. Хорошие истории значат гораздо больше, чем приятные впечатления. Хорошие истории – это причина, по которой людям нравится с вами разговаривать. В моем случае хорошие истории помогают оплачивать аренду. Я больше не переживаю из-за моментов, которые не могу контролировать. Я не беспокоюсь о том, что я сказала или сделала. Я расту благодаря своим ошибкам и неудачам. Иногда я даже втайне надеюсь на них.

Если мы научились воспринимать прошлое как забавную историю, а будущее – как неизбежность, то нам остается покорить последнюю высоту нашего настроения, или тревожности. И это то, как мы противостоим стрессу. Стресс всегда был для меня триггером. То, что другие считают благом, меня всегда повергало в стресс – ужины в большой компании, первая встреча с родителями Джея, звонок на работу из-за болезни и необходимости остаться дома. Стресс является неотъемлемой частью прошлого, настоящего и будущего. К сожалению, стресс – это часть всей нашей жизни.

В моей карьере наступил, наконец, тот момент, когда меня пригласили посетить конференцию в Лас-Вегасе. Мне сказали, что я буду там с другой нашей сотрудницей, Сандрой. Мы никогда не встречались, потому что она работала удаленно из Сан-Диего.

– Какая она? – спросила я свою начальницу.

– Она великолепна, – сказала она.

– И сколько ей лет? – продолжала спрашивать я, пытаясь представить себе, с кем я проведу следующие пять дней в сухой пустыне Невады. Ей было тридцать? У нее были дети? Или она была недавно нанятой двадцатилетней девушкой, за которой, по их мнению, я должна была приглядывать.

– Ей семьдесят пять, – ответила она.

Неделю спустя я сидела в ресторане, где мы договорились встретиться за день до конференции. Я пришла пораньше, решив, что этим облегчу и себе, и ей задачу. В конце концов, сколько 75-летних людей может свободно разгуливать по Вегасу? Когда она представилась мне, я смотрела прямо перед собой в сторону двери. Я была так сосредоточена на том, чтобы не пропустить пожилую женщину, что не заметила миниатюрную блондинку с большими голубыми глазами, подошедшую ко мне.

– Должно быть, вы Лорен, – проворковала она, протягивая руку.

Две «Маргариты» спустя я, наконец, сказала ей то, что хотела сказать, как только увидела ее.

– Вам не может быть семьдесят пять.

– Поверь мне, детка, – ответила она.

– Вы выглядите потрясающе. Поверить не могу, что у вас семеро внуков.

Мои слова смутили или развеселили ее, но она как будто слышала нечто подобное миллион раз.

– Ты чувствуешь себя на семьдесят пять, только если хочешь чувствовать себя на семьдесят пять, – сказала она.

– Но все же, в чем ваш секрет? – спросила я.

Она посмотрела на меня в упор.

– Никакого стресса. – И сделала еще один глоток своего коктейля.

– Что вы имеете в виду, никакого стресса?

– Я имею в виду, что я никогда не переживаю. Я придерживаюсь этого правила примерно с тридцати пяти лет. Что-то просто поменялось в сознании, и это сработало. Я воспринимаю вещи не как какую-то обязаловку, а как задачу, которую мне необходимо решить.

Все знают, что переживания прибавляют морщин. Что стресс ускоряет процесс старения. Мне всегда казалось, что это еще один способ заставить женщин чувствовать себя плохо. Не переживайте, иначе будете выглядеть ужасно. Оказывается, женщина, которая обнаружила, как стресс влияет на процесс старения, в итоге получила Нобелевскую премию. Элизабет Блэкберн – американская ученая-цитогенетик, чье исследование теломер[21] и их влияния на старение открыло целую область для изучения и переосмысления самого процесса.

Чтобы понять, почему стресс заставляет вас стареть, вы должны понимать, как работает ваше тело, и, в частности, ваши теломеры. Тело состоит из миллиардов клеток. Внутри каждой клетки находятся хромосомы, в которых хранится ваша генетическая информация. На конце каждой хромосомы располагается небольшой «колпачок», известный как «теломера». Подобно пластиковому колпачку на конце шнурка, теломеры защищают хромосомы. Наши клетки постоянно восполняются. Каждый раз, когда клетка делится, ее ДНК копируется в новую клетку. Однако при копировании ДНК может произойти сбой. Когда клетки делятся, часть ДНК изнашивается и укорачивается. Это приводит к тому, что теломеры, защитные колпачки на хромосоме, становятся слишком короткими и со временем отваливаются. И когда подобное происходит, клетки перестают делиться и восполняться.

Именно эти умирающие клетки заставляют вас выглядеть старше и делают вас подверженными заболеваниям. Ваши волосы седеют, потому что у вас становится меньше пигментных клеток. У вас появляются морщины, потому что у вас сокращается запас коллагеновых клеток. Вы начинаете чаще болеть, потому что вам не хватает иммунных клеток. Однако проведенные исследования подарили нам луч надежды. Человек обладает определенным контролем над тем, насколько быстро теломеры укорачиваются и отпадают. Блэкберн открыла фермент под названием теломераза, который может добавлять ДНК к концам хромосом, тем самым замедляя, а иногда даже обращая вспять процесс старения. По словам Блэкберн, существуют конкретные вещи, которые мы можем сделать и которые напрямую влияют на теломеразу и теломеры, отвечающие за замедление или ускорение процесса старения.

Совместно с Элиссой Эпель, психологом, специализирующимся на влиянии хронического стресса на здоровье нашего ума и тела, Блэкберн стремилась понять, что происходит с теломерами у людей, которые постоянно испытывают стресс. Эпель, в частности, проводила исследования среди матерей, чьи дети имели хронические заболевания.

Блэкберн и Эпель обнаружили, что чем дольше мать ухаживала за своим ребенком, независимо от своего возраста, тем короче были ее теломеры. И чем больше она воспринимала свою жизненную ситуацию как стрессовую, тем еще короче становились теломеры. Тем не менее у определенной части матерей, принявших участие в исследовании, были обнаружены длинные теломеры, несмотря на то что огромное количество лет они посвятили уходу за больным ребенком. В отличие от других участниц длина их теломер оставалась прежней даже в стрессовой ситуации. Когда Эпель изучила причину подобного различия, она свелась к одной простой вещи: эти женщины воспринимали свою жизненную ситуацию не как стрессовую, а как вызов.

Если вы склонны всегда и обо всем мыслить негативно, ваш организм выдает определенную реакцию на стрессовую ситуацию. К примеру, если ваш начальник вызывает вас к себе в кабинет, вы можете тут же подумать, что это связано с вашим предстоящим увольнением. Ваши кровеносные сосуды сужаются, а уровень гормона стресса – кортизола – повышается и остается на этом уровне, даже когда выясняется, что ваш начальник просто хотел узнать, как продвигаются дела. Со временем постоянно высокий уровень кортизола начинает подавлять теломеразу, фермент, который предотвращает процесс укорачивания теломер. С другой стороны, если стрессовую ситуацию вы воспринимаете как вызов или задачу, требующую решения, тогда кровь приливает к вашему сердцу и мозгу, вызывая лишь короткий всплеск кортизола, который придает вам дополнительных сил. И это никак не отражается на ваших теломерах. Рассматривая стресс как вызов, а не как угрозу, вы можете поддерживать и сохранять свои теломеры и жить долгой и здоровой жизнью.

Это лишь небольшой сдвиг в восприятии, который, как и новый язык, со временем укореняется. И именно это моя коллега Сандра пыталась объяснить мне, когда говорила, что жизнь была для нее не «обязаловкой», а «задачей», требующей решения.

Когда я только начинала писать, я помню, как просыпалась по воскресеньям с этим ощущением страха, скручивающим мой живот. Я понимала, что мне придется провести весь день перед черновиком, на который я больше не могла смотреть, что мне еще предстоит работать и работать, а, учитывая печальный опыт предыдущего дня, конца и края не было видно. И эти мысли напоминали собой бесконечную борьбу. Я всячески стремилась этого избежать, говоря, что я только посмотрю один эпизод «Настоящих домохозяек»[22], прогуляюсь, пообедаю, вздремну и тут же примусь за работу. Я избегала, потому что боялась этого. И страх, и беспокойство только усиливались, когда я пыталась отвлечься, наблюдая, как утекают минуты, пока Джей не заскакивал в комнату и не спрашивал, как идут дела. «Я еще не начинала», – говорила ему я. «Почему нет?» – «Я боюсь».

Но я должна была сделать это, страшно мне или нет. Поэтому вместо того, чтобы постоянно убегать, я изменила свое отношение к работе. Проснувшись утром, я повторяла несколько раз: «Мне не терпится начать писать. Мне не терпится начать писать». Я подбадривала себя во время работы, читая о других писателях – их цитаты, их советы – и вспоминая, почему я вообще влюбилась в писательство с самого начала.

Слова, которые нужно подобрать. Истории, которые предстоит открыть. Постепенно моя любовь к писательству возвращалась, и пустые страницы предо мной казались уже не столько тюремным заключением, сколько увлекательным приключением.

Было утро субботы, и у меня вылез прыщ. Я потратила шестьдесят долларов на дерматолога, чтобы тот сделал мне укол кортизона (потому что у меня такие прыщи, которые невозможно просто выдавить), но три дня спустя этот бугор был все таким же красным, таким же огромным и неподдающимся маскировке. Я подумала о том, чтобы позвонить дерматологу и потребовать еще один укол – на этот раз бесплатно, – но это означало бы, что мне снова придется выйти из дома, а я уже была не в настроении.

После долгой внутренней борьбы, стоит ли прикинуться больной, мне пришлось провести девять долгих часов на работе, где я была вынуждена уклоняться от любого общения, избегать зрительного контакта с коллегами и каждые полчаса бегать в туалет, чтобы убедиться в надежности «камуфляжа». Я помню, как, сидя в метро, я мысленно пыталась заставить поезд как можно быстрее добраться до моей станции. Помню, как тянулись минуты, когда, наконец, можно было снять с себя горы тонального крема, надеть футболку огромного размера и счастливо жить себе уродиной. Это было невыносимо. И я не хотела проходить через это снова.

Но Джею захотелось куда-нибудь выйти, а если точнее, сходить к своему другу Джереми на вечеринку, организованную на крыше одного из домов в Квинсе. Мысль о том, что мне придется стоять у всех на виду при естественном освещении и четыре часа подряд держать пластиковый стаканчик перед своим подбородком, теснила грудь. Ни за что на свете. Я не могу этого сделать. Только не опять. Меня затошнило. Я чувствовала себя отвратительно. Мне просто хотелось свернуться калачиком на кровати и забыть о самой себе. Мне было грустно и при этом я злилась. Злилась, что я не похожа на Жизель Бюндхен. Злилась на своего чертового дерматолога. Злилась, что еще одна суббота пройдет вот так.

Все утро я провела, как обычно говорила моя мать, в «тупе», что, как я полагаю, было сокращением от слова «ступор» – состояние, близкое к бессознательности или бесчувственности. Представьте себе сдутый воздушный шар, который чувствует себя так, будто надут до предела. Приближалось начало вечеринки, и я не знала, стоит ли сказать Джею, что я не могу пойти из-за прыща или из-за настроения, которое он создавал. Очевидно, и то и другое было правдой, но что выглядело менее жалким? Я сказала, что не могу пойти, поскольку не было настроения. Он спросил, не из-за прыща ли это.

– Нет, но приятно знать, что ты соврал, когда сказал, что ничего не заметно, – ответила я, выйдя из ступора и впав в ярость от услышанного слова на букву «п».

– О боже, ничего не заметно! Я просто знаю, что все всегда заканчивается этим, когда у тебя вылезают эти гребаные прыщи! – (Он англичанин.)

– Заканчивается чем? – требовательно спросила я.

– Трагедией!

– Ну, может, это не было бы трагедией, если бы я знала, что ты скажешь правду, когда я тебя спросила об этом в первый раз! –  Я понимала, что в моем аргументе не было никакого смысла (еще один побочный эффект данного настроения – неспособность мыслить рационально).

На вечеринку к Джереми он отправился один, произнеся перед уходом мучительную фразу: «Знаешь, это действительно выглядит непривлекательно». Полагаю, это относилось к моей глупости.

Мне хотелось возразить ему, сказать, что это вовсе не глупость. Неужели он не видит? Неужели не понимает, что моя одержимость собственным отражением в зеркале, укладкой волос, повергающими в стресс прыщами была обусловлена не любовью к самой себе, а как раз наоборот?

Как я могла объяснить ему, что в те дни, когда я была не в настроении, а он не мог понять, почему, это в большинстве случаев было связано с тем, что мне не нравилось мое отражение в зеркале тем утром?

Я не могла. И даже если бы могла, я знала, что он призвал бы меня одуматься. Он сказал бы, что одержимость внешностью, независимо от того, нахожу ли я себя привлекательной или нет, все равно остается одержимостью. Он сказал бы, что вся эта суета из-за прыщей выглядит жалко. И он был бы прав. Именно отсюда, я полагаю, и проистекает это настроение – это внутреннее напряжение, пока мы говорим сами себе, что беспокоиться о подобных мелочах просто глупо, одновременно пытаясь не потонуть в агонии.

И ничто не повергает нас в агонию так, как ощущение собственной непривлекательности. Ничто не доставляет большей боли, чем неудачная фотография. В одно мгновение мир превращается в жестокое, негостеприимное место. Подобно закатившему истерику ребенку, брошенному на тротуаре, вам хочется выть и кричать, и чтобы кто-нибудь, кто угодно, взял вас за руку и отвел домой, в уютный, теплый и приветливый уголок. Но вы не можете плакать. Вы никому не можете сказать, что на самом деле происходит, потому что тогда вас снова бросят на тротуар, вдобавок кинув грязью вам в лицо. Это вообще никакая не проблема, так что перестань высасывать трагедию из пальца.

Вот почему, когда вас спросят, почему вы уже не улыбаетесь после того, как увидели свою фотографию, вы стыдливо опустите голову, надвинете очки на глаза, полные слез, и скажете: «Извините, просто я немного сегодня не в настроении». Или, может: «Просто неважно себя чувствую». И если они не знают вас достаточно близко, то спросят, не думаете ли вы, что заболели. И вы ответите что-то вроде: «Нет, не думаю. Во всяком случае, ничего серьезного. Просто не выспалась». Хотя в действительности вам захочется разрыдаться и, наконец, признаться вслух, что выглядите вы отвратительно и вам хочется спрыгнуть с моста.

В отличие от физической боли, это боль, в которой вам стыдно признаться. Поэтому вы проглатываете ее день за днем, пока она не превращается в неотъемлемую часть вас самих, которую вы уже не замечаете, пока что-то не задевает ее снова – пара джинсов, которая больше не налезает, новая красивая коллега, неудачная прическа. И боль пронзает все ваше тело с такой силой, что вы плачете и кричите, кричите и обвиняете тех, кто находится рядом с вами, потому что не знаете, как правильно справиться с тем, через что вам приходится проходить. А потом, когда вы заклеите рану каким-нибудь невзрачным пластырем, когда извинитесь перед теми, перед кем выставили себя на посмешище, когда перестанете презирать саму себя за свое жалкое поведение, вы попытаетесь вернуться к повседневной жизни, снова войти в игру, вот только вам уже не будет так же весело, как прежде. Небо будет по-прежнему затянуто облаками, и все будет выглядеть теперь мрачнее и унылее, чем раньше.

Абсолютно все женщины в мире хотя бы раз в жизни переживают подобные «темные» моменты. Я знаю это, потому что в 2016 году компания Dove запустила исследование, целью которого было выяснить взаимосвязь между женским восприятием собственного тела и тревожностью.

Глобальный доклад о женской красоте и уверенности в себе[23], включивший в себя опрос более 10 500 женщин из тринадцати стран мира, стал крупнейшим на сегодняшний день всеобъемлющим исследованием самооценки, и его результаты вызывают тревогу. Порядка 92 процентов жительниц Японии и около 80 процентов жительниц Великобритании заявили о том, что не любят свое тело. При этом 85 процентов опрошенных женщин признались, что отказывались от важных жизненных дел, таких как командная работа или общение с близкими людьми, когда им не нравилось, как они выглядят.

Я прекрасно это понимала. Почти вся моя жизнь была обусловлена тем, насколько уверенно я себя чувствовала, и вся моя уверенность опиралась исключительно на мое мнение о том, насколько хорошо я выглядела. Редки были те дни, когда, посмотрев на себя в зеркало в шесть утра, я находила свою кожу увлажненной, волосы блестящими, а тело привлекательным. И даже когда такие дни случались, и я выходила из своей квартиры, преисполненная уверенности, именно тогда Эмили Ратаковски[24] нужно было обязательно сесть со мной в один вагон метро.

Если я не встречала красивых женщин в метро, я сталкивалась с ними на коктейльных вечеринках, на занятиях йогой, в «Джус Дженерейшн»[25], на телеканале НВО. Мне казалось, я ни одного дня не могла прожить без ощущения собственной неполноценности. Как бы хорошо я ни чувствовала себя, неизбежно наступал тот момент, когда мне напоминали о том, что обязательно найдется кто-то другой, кто будет красивее меня. И это только половина проблемы, не так ли? Столкновение между уверенностью в себе и напоминанием о собственных недостатках, приводящее к отчаянию. Будто ты бежишь с горы, пытаясь убежать от лавины, которая тебя неизбежно настигает. Английская певица Флоренс Уэлч так говорит об этом: «Я до сих пор могу уйти со сцены под аплодисменты толпы, закрыться в гримерке и не выходить оттуда до тех пор, пока не найду в своем телефоне кучу того, что сделает меня по-настоящему несчастной, – объясняет она. – Неудачные фотографии, сделанные папарацци, особенно подходят для этого».

По данным Министерства здравоохранения и социальных служб США, неудовлетворенность своим телом может быть одной из причин, почему женщины страдают депрессией чаще, чем мужчины. Это шокирует, но уже давно не удивляет. Мы знаем, что процветание капитализма напрямую зависит от того, насколько плохо женщины относятся к себе. Мы знаем, что если бы не идеально отредактированные фотографии моделей и актрис, которые мы видим повсюду на рекламных щитах и обложках журналов, в рекламных роликах, телешоу и Интернете, то мы бы не были настолько зациклены на красоте и внешнем виде.

Мы знаем, что средства массовой информации редко делают акцент на различиях в росте, весе, цвете, типе кожи, структуре волос и других физических аспектах, чтобы привить нам чувство стыда и заставить покупать продукты, которые должны помочь нам приблизиться к единым стандартам красоты. Нам известны эти печальные факты и горькая правда. К сожалению, одна только правда не делает женщин более свободными.

Но что делает? Существует ли возможность для женщин абстрагироваться от своей физической внешности? Реально ли перестать беспокоиться о том, что мы видим, когда смотримся в зеркало? Красота настолько абстрактна, что почти невозможно получить однозначный ответ на эти вопросы, однако одно из проведенных исследований дало мне некую надежду. В 2015 году профессор Вирен Свами из Университета Англия Раскин[26] и ученые из римского Университета Сапиенца[27] провели опрос среди 484 итальянских женщин, о том, как они относятся к своему телу. У одной половины опрошенных женщин уже были дети, у другой половины – пока нет. 69 процентов респонденток, которые еще не успели стать матерью, сообщили о том, что неудовлетворены размером своей груди, что было явным симптомом перфекционистской самопрезентации[28]. Интересно, но подобные результаты не были выявлены среди тех женщин, у кого уже были дети.

Уже рожавшие женщины обладали более высоким уровнем самооценки и реже проявляли симптомы перфекционистской самопрезентации в том, что касалось внешнего вида их груди. И дело было даже не в том, что за время беременности их грудь стала больше.

Помню, как, читая данную статью, я вдруг подумала, что если эти женщины стали смотреть на свою грудь совершенно иными глазами после того, как осознали, для чего она им дана природой, то, возможно, и я могла бы перестать переживать из-за всякой ерунды, как только пойму, для чего я здесь.

Несколько недель спустя один из друзей прислал мне статью из журнала «Нью-Йоркер», в которой рассказывалось об экспериментальном использовании контролируемых доз ЛСД при лечении неизлечимо больных пациентов с онкологией, чтобы ослабить их страх смерти. По словам одного из исследователей, под влиянием галлюциногенных препаратов пациенты «выходили за рамки привычного восприятия собственного тела, переживая состояние, свободное от эго… а затем возвращались с новой перспективой и глубоким самопринятием». В ходе последующей беседы с участниками эксперимента выяснилось, что среди всех этих «путешествий» одним из наиболее важных аспектов было то, что препятствие в виде тела исчезало, забирая с собой их индивидуальную идентичность.

Как и многие случайные, кажущиеся неважными вещи в нашей жизни, данная статья на фоне проведенных мною исследований распахнула дверь в той части моего сознания, которую я никак не могла открыть раньше. После долгих лет депрессий и плохого настроения из-за неудачной фотографии, ненавистных прыщей, искаженного отражения в зеркале это пришло как озарение. Я была рабом своей идентичности. Именно мое эго держало меня в этом подвешенном состоянии ненависти к самой себе. И если я была нацелена на то, чтобы победить это настроение, мне нужно было оборвать эту привязанность не только к своей внешности, но и к своему эго.

Примерно в это же время, в возрасте двадцати пяти лет, я пришла к освобождающему, но в то же время ужасающему выводу о том, что на самом деле я никогда не смогу изменить свою внешность. Конечно, я была настроена продолжать попытки – тратить по двести баксов на светлые пряди с модным названием «балаяж», затем красить волосы в каштановый цвет, отстригать челку, отращивать челку, снова возвращаться к дорогущим светлым бликам. Но в глубине души я знала, что никакое количество высветленных прядей, кремов для кожи или новых бронзеров никогда ничего не изменит.

Принятие себя было самой сложной задачей, но как только я с этим справилась, я смогла перейти к настоящей работе. Я искала способы, которые могли бы мне помочь примириться со своей внешностью, и первым и, пожалуй, главным прозрением стала моя поездка к бабушке. Я приехала погостить к ней во Флориду на длинные выходные, что пыталась делать хотя бы раз в год, как хорошая внучка. И, как всегда, она осыпала меня комплиментами. Как только я переступила порог дома, она сказала мне, насколько я красивая. Лучезарная. И совершенно потрясающая.

Потом с небольшим светским визитом мы отправились ко всем ее друзьям. Мы ходили от двери к двери и здоровались, и они обрушивались на меня, заваливая комплиментами и обсуждая мою кожу, мои светлые волосы, мой рост. Раньше, когда она водила меня, как лошадь на парад, представляя прямо возле бассейна или в гостиной свою «прекрасную внучку», я не придавала этому никакого значения. Эти комплименты исходили от людей с ходунками, пигментными пятнами и титановыми протезами в бедре. Конечно, я казалась им красивой, любая молодая девушка показалась бы. Но тут меня осенило, что было такого важного в том, почему я казалась им красивой? Почему я отмахивалась от их комплиментов? Почему я просто не могла увидеть то, что они пытались мне сказать, а именно, что всем было плевать на мои прыщи на подбородке или на несколько лишних килограммов, потому что в их глазах у меня все еще было то самое прекрасное, чего они уже были лишены – молодость.

Я потратила столько лет впустую, отмахиваясь от их советов, замаскированных под комплименты. Потому что они не просто нахваливали меня, что я красивая, они говорили мне, чтобы я наслаждалась этим. Наслаждалась, потому что красота скоротечна. Потому что независимо от того, осело ли у меня на талии несколько лишних килограммов, расцвела ли буйным цветом моя кожа или волосы у меня были цвета грязи, я все равно была красива, поскольку была молода. На этот раз я позволила им напомнить мне об этом. На этот раз я поняла, что они хотели до меня донести то же, что 75-летняя Бетт Дейвис сказала в интервью американскому журналисту и телеведущему Джонни Карсону.

Идея о том, что надо уметь ценить то, что у вас есть, пока вы этим обладаете, не нова. Суть концепции буддизма и всех этих приложений для медитации, которые мы продолжаем скачивать, – научиться присутствовать в настоящем моменте. Как найти гармонию в промежутках времени. Как, по словам буддийского монаха Тхить Нят Хана, научиться «мыть посуду, только моя посуду».

По словам Хана, мы ненавидим мыть посуду только тогда, когда на самом деле не делаем этого.

Если бы мы присутствовали в настоящем, если бы мы не позволяли нашим мыслям блуждать за пределами текущего момента, когда мы стоим у раковины, мы бы сочли мытье посуды приятным занятием. Потому что мытье посуды, погружение рук в теплую мыльную пену или под свежую струю воды из-под крана после еды, которая принесла нам удовольствие и насыщение, – это в целом приятный человеческий опыт. И это удивительный опыт, если по-настоящему погрузиться в него. В этом есть нечто созерцательное.

Но мы не можем разглядеть этого, потому как поглощены другими желаниями и мечтами. Мечтами о посудомоечной машине. Мечтами о прислуге. О том, чтобы мытье посуды можно было отложить до завтра, когда уже будет не ваша очередь мыть посуду. Мечтами о всем том, чего нет здесь и сейчас. А потом, когда этот момент закончится, когда пройдут годы, и мы больше не сможем мыть посуду сами, потому что будем слишком стары, или слишком слабы, или слишком больны, или будем мыть посуду только за собой, когда раньше мыли за двоих, мы будем сожалеть о том, что этого момента не вернуть. Момента, когда мы стоим у себя дома, опустив руки в теплую воду, с бьющимся сердцем, с целой жизнью впереди, и медленно моем посуду.

Порой кажется, что мы, как дети, хотим получить что-то лишь тогда, когда получить этого не можем. Нам хочется вернуть нашу внешность после того, как мы ее потеряли. Мы тоскуем по нашей молодости после того, как она давно ушла. Нам нужно прошлое, когда мы уже находимся в будущем. Сколько раз нам придется еще повторять, что нужно ценить то, что у нас есть, пока оно у нас есть, прежде чем до нас дойдет? Сколько женщин пытались помочь нам, старались донести эту мудрость до неблагодарной аудитории? Сколько еще мы будем упускать главное?

Найдите свою фотографию, сделанную два года, четыре, пять лет назад. Серьезно, идите и возьмите прямо сейчас. Посмотрите на нее и скажите, что вы не восхищаетесь собой. Скажите, что не испытываете того укола сожаления, что ту прекрасную часть своей жизни потратили впустую, ощущая себя страшной и некрасивой.

Речь идет не о прославлении молодости или стремлении к своей 23-летней фигуре. Речь идет о том, чтобы изменить перспективу вашего мышления. О том, чтобы начать по-другому оценивать то, что вы сейчас воспринимаете как должное. Ваше здоровье, вашу свободу, ваши возможности. Так часто наше настроение продиктовано нашей неспособностью принять настоящий момент таким, какой он есть. Или, как говорила Фланнери О'Коннор[29], «лелеять мир, одновременно пытаясь изо всех сил вынести его». Это озарение, сошедшее на меня во время пребывания в гостях у бабушки, потрясло меня в настоящем и дало мне возможность посмотреть на свое будущее. Будущее, в котором я поняла, что потратила лучшие или, по крайней мере, самые молодые годы своей жизни на переживание из-за пустяков. Оглядываясь назад, я не помнила ни прыщей, ни непослушных локонов, ни лишних килограммов, а лишь то, что была молода и не ценила этого.

Как только я приняла этот освобождающий факт, что я никогда уже не стану моложе и никогда не буду выглядеть настолько же прекрасно, как сейчас, я поняла, что в действительности даже не знаю, как я выгляжу. Мне казалось, что я знаю, но это была просто расплывчатая, искаженная картина, составленная из одних только недостатков, которые я неизбежно видела, когда смотрелась в зеркало.

Когда я смотрела в зеркало, я не видела свои глаза, но видела брови, которые нужно выщипать. Я не видела рта, я замечала только слишком тонкие губы. Я не видела своего лица, а лишь какое-то сочетание сплошных проблем. Я отходила от зеркала и так продолжала свой день. Так как же я выгляжу? Я не знала ответа на этот вопрос. Но я могла в одну секунду перечислить все, что со мной было не так.

Каждая женщина это может. Каждая женщина ходит с этим пистолетом, заряженным мыслями о том, что бы она в себе изменила. Он всегда наготове, готовый выстрелить в любую минуту, если кто-нибудь только спросит. В интервью журналисту Дэвиду Хартману Одри Хепберн с пугающей скоростью и уверенностью говорила о том, что именно она изменила бы в себе:

Мы настолько привыкли не только к нашим чертам лица, но и к навязчивым идеям и недостаткам, связанным с ними, что у нас попросту нет точного и беспристрастного представления о том, как мы на самом деле выглядим.

Мы принимаем наши собственные заблуждения за реальность, тогда как внешний мир в реальности видит что-то совершенно другое.

Однако я не осознавала этого до встречи с Валери.

С Валери мы пересеклись на одной из первых работ после моего переезда в Нью-Йорк. Когда в мой первый день она подошла ко мне познакомиться, я не подала виду, что уже знаю ее, поскольку мы учились в одном и том же университете.

Я впервые заметила ее на одной странной студенческой вечеринке. Я сидела на сломанном подлокотнике вонючего дивана, обитого бежевым твидом, потягивая теплое пиво и размышляя над вопросом, был ли кто-нибудь из этих парней, соревнующихся, кто кого перепьет, подходящей кандидатурой, чтобы стать моим парнем.

И тут я увидела ее. Парни, стоящие вокруг бочонка с пивом, подняли ее в воздух, пронося через гостиную, как греческую богиню. Ее ярко-оранжевые спортивные штаны обнажали загорелую талию темного-медного цвета, мерцание пирсинга на пупке отражало свет потолочной лампы в гостиной. Ее волосы были длинными, каштановыми, блестящими.

Когда они наконец поставили ее на пол, я увидела ее аккуратный носик, высокие скулы и идеально изогнутые брови. Я помню, что мне захотелось тут же уйти. Выбраться как можно скорее из этой комнаты с идеальной девушкой. Но даже после моего ухода мысли никуда не делись из моей головы, слова, которые мой разум нашептывал мне все то время, пока я на нее смотрела: «Она, должно быть, так счастлива. Она, должно быть, так счастлива».

Те же мысли нахлынули на меня пять лет спустя, когда я увидела ее в первый же день на моей новой работе.

Конечно, она в Нью-Йорке. У нее, наверное, самая лучшая жизнь. Держу пари, она ходит на лучшие вечеринки. У нее лучшие соседи по комнате. Она ходит на свидания с лучшими парнями.

К этому моменту она сменила яркие спортивные штаны на черные облегающие вельветовые брюки и накрахмаленные белые блузки с воротничком, идеально подходящие к ее шелковистым каштановым волосам до плеч с мягкими карамельными бликами, естественно путающимися в них. Такая шикарная. Такая по-французски крутая. Поэтому, когда она пригласила меня выпить с ней после работы, я взволнованно согласилась, в предвкушении прикоснуться к прекрасной жизни этой красивой девушки. Я даже не завидовала. Мне было просто любопытно.

Первый шок я испытала, когда мы зашли к ней домой, чтобы взять пальто. Пять минут, которые, как она сказала, на это уйдут, превратились в пятьдесят. Она бегала туда и сюда между ванной и спальней, пока я сидела в обнимку со своим телефоном, наблюдая за тем, как она меняет зеленый шелковый топ на бретельках на точно такой же топ синего цвета. Часы скидок в баре уже заканчивались, и я начинала терять терпение.

– Валери? – крикнула я в сторону спальни.

– Ой, прости! Никак не могу решить, что надеть. Это все никуда не годится. Я такая толстая.

– Что? Ты с ума сошла? Тебе даже не нужно было переодеваться. По-моему, в том, в чем ты была на работе, ты выглядела прекрасно.

В ее смехе прозвучал холодок.

– Это ты с ума сошла, – сказала она. – Я сегодня выглядела отвратительно. Еще пять минут, обещаю!

Через десять минут мы вышли. Валери была одета в черную кожаную юбку вместо черных вельветовых брюк и такой же накрахмаленный белый топ с воротником.

Добравшись до бара, мы отыскали два свободных места и устремились прямиком к ним. Рядом с нами стояли четверо парней. Мы обе были свободны, и я подумала, как удачно, что Валери вместе со мной. В кои-то веки мы могли бы заманить в ловушку хороших парней. Я ждала, пока она сделает первый шаг, будто давая разрешение привлекательным мужчинам украдкой поглядывать на нее.

– Привет, дамы.

Слова прозвучали у меня над головой. Я обернулась и увидела вспотевшего загорелого парня лет двадцати с небольшим, одетого в черную майку, обнажающую пару сантиметров волос на его груди. Его темные локоны были собраны под бейсболкой с логотипом бейсбольной команды «Метс», сдвинутой на затылок.

– Привет, – хором ответили мы.

– Дай угадаю, пиарщицы? – Он наклонился ближе, улыбаясь, будто только что сделал самое смешное и остроумное замечание в истории мира.

– Мм, нет. Я писательница, а она редактор, – обиженно ответила я, надеясь, что он заметит.

– Но с тем же успехом можем быть и пиарщицами, – голос Валери раздался в ответ, пока она сидела рядом со мной и улыбалась ему в ответ.

Что? Я повернулась на стуле, надеясь, уловить искру в ее глазах, хоть какой-то намек на то, что она смеется над ним.

– Так и думал. – Он наклонился еще ближе. От него исходил аромат водки и начос.

«А, я поняла. Она просто собирается раскрутить этого парня на несколько бесплатных напитков. Ладно, подыграю ей еще минут пять», – сказала я себе.

Пять минут прошло, они продолжали болтать, а напитки так и не были куплены. Вместо этого я увидела, как Валери оставила ему свой номер. После того, как он ушел, и прежде, чем я успела спросить, что это было, она заказала себе рюмку текилы и открыла сумочку, чтобы отыскать губную помаду.

Взяв компактную пудру с зеркальцем в одну руку, а помаду в другую, она начала наносить ее, разговаривая со мной, будто мы были ближайшие подруги.

– На прошлой неделе я увидела на улице самую красивую девушку. Это вогнало меня в депрессию на три дня. – Она закрыла пудреницу.

– Что? –  Я понимала, что смотрю на нее слишком пристально, пытаясь убедиться, что ничего не упустила. «Как можно встретить кого-то красивее тебя?» – думала я.

– Подумываю о том, чтобы подкачать себе губы, – продолжала она, – и, конечно же, сделать грудь, как только будут деньги.

– Что? Зачем? – спросила я вслух.

– Я просто ненавижу себя, – ответила она. Это был не столько ответ, сколько заявление. Как будто она долго ждала, чтобы сбросить с себя этот груз.

Я была ошеломлена. Что? Валери ненавидит себя? Как она может ненавидеть себя, когда я правую руку отдала бы, лишь бы быть похожей на нее?

Я продолжала смотреть на нее в упор, пытаясь осмыслить ее слова. Да, губы у нее были не как у Анджелины Джоли, и сама она не была Брижит Бардо, но она все равно очень красива. По правде говоря, я не заметила у нее маленькой груди или «тонких» губ, но я видела ее целиком: хорошенькую Валери с ее высокими скулами, хорошей кожей и карими глазами.

К тому времени, как я осмыслила то, что она говорила, она заказала вторую порцию текилы. И к тому моменту, когда я посадила ее в такси, я поняла, что все, что, как мне казалось, я знаю о себе и красоте, было в корне неправильным.

Если Валери не могла себя оценить по достоинству, возможно, ни одной женщине это не было по силам. Или, может быть, Валери была просто сумасшедшей. А может, мы все такие. И может, да кому какое дело? Я вдруг возненавидела себя за то, что так много думаю об этом. Кого волнует, красивая я или нет! Хотелось кричать, не переставая.

Мне не все равно. А затем чихать я хотела. Потом опять не все равно. Затем я иду вразнос в «Сефоре»[30], потому что новый тональный крем и подводка для глаз за тридцать долларов – это именно то, чего мне не хватает для истинной красоты. Потом мне плевать на все, и я голову не мою целую неделю. Затем вдруг опять не все равно и хочется выглядеть по-французски шикарно. Потом я разоряюсь и покупаю дорогущий берет от Chanel, который годами будет лежать в моем шкафу, потому что на самом деле мне не идет. Естественно, я начинаю ненавидеть себя за то, что выкинула столько денег на берет, и бум – настроение возвращается.

Щелчок раздается, когда напряжение между двумя противоположными мыслями становится огромным. Когда разум говорит вам о том, что не стоит переживать о чем-то столь поверхностном и тривиальном, и в то же время стремится к этому со всей силой. Когда злость и разочарование в самой себе достигает неконтролируемого уровня.

Буддисты могли бы сказать, что это чувство порождается чрезмерным вниманием к самой себе, которое и является корнем всех страданий. Конечно, в заботе о себе нет ничего плохого, если только она не приобретает масштабы одержимости. Это мышление возникает из веры в то, что мы являемся центром вселенной, и что наши устремления, цели и желания стоят превыше всего. В своей книге «Как преобразовать свою жизнь: Благословенное путешествие» буддийский монах Келсанг Гьяцо описал заботу о себе следующим образом: «Сначала мы развиваем в себе мысль “Я важен”, и из-за этого возникает чувство, что исполнение наших желаний имеет первостепенное значение… Затем мы желаем для себя того, что кажется привлекательным, и развиваем привязанность, мы испытываем отвращение к тому, что кажется непривлекательным, и развиваем в себе гнев, и мы проявляем безразличие к тому, что кажется неопределенным, и развиваем невежество».

И это постоянное состояние зацикленности, ведущее к миллионам различных вещей, которые мы делаем в попытках успокоить себя и заставить себя почувствовать лучше, удерживает нас в замкнутом круге неудовлетворенности.

И мы зациклены не только на нашей внешности. Мы цепляемся за все, что, по нашему мнению, сделает нас счастливыми и позволит запрятать как можно дальше ощущение собственной никчемности, стыда или страха. Это машины, школы и фотографии в Instagram, к которым мы продолжаем стремиться, на которые набрасываемся, только чтобы оказаться в глубокой яме с большим количеством подписчиков, огромным количеством долгов и еще большим количеством материальных вещей.

Чрезмерное внимание к самой себе – главная причина дурного настроения, в которое я впадала всякий раз, когда у меня появлялся новый прыщ. Прыщ был главным препятствием на моем пути к совершенству. Я считала, что у меня должна быть безупречная кожа, поэтому каждый раз, когда что-то напоминало мне о том, что у меня ее нет и быть не может, я выходила из себя. Моя проблема была не в недостатках кожи, а в тех чувствах, которые они вызывали. Чувства неполноценности, стыда и страха. Но все они были лишь побочным продуктом моей одержимости собой.

Буддисты верят, что противоядием от излишнего внимания к самой себе является практика самопожертвования. Сосредотачиваясь на потребностях других, мы избавляемся от собственных эгоистичных желаний. Тонглен, что в переводе с тибетского буквально означает «давать» (тонг) и «получать» (лен), является целебной практикой, направленной на развитие сострадания и помогающей разорвать этот порочный круг зацикливания на самой себе.

Использовавшуюся первоначально в медитации практику многие учителя адаптировали так, чтобы их ученики могли воспользоваться ей в любом месте и в любое время, чтобы раскрыть свои сердца и посмотреть страданиям в лицо. Техника выполнения довольно проста: с каждым вдохом вы воспринимаете боль других, с каждым выдохом вы посылаете им облегчение. Как только вы начинаете жалеть себя, как только вам начинает казаться, что ваши желания не исполняются, как только вы сталкиваетесь лицом к лицу со страданием, вы вдыхаете боль – не только свою, но и боль любого человека, которого можете себе представить и который страдает так же, как и вы. Вдохнув эту боль, как дым, вы выдыхаете благословение. Молитву. Хорошие мысли для всех тех, кого бы хотели исцелить.

Смысл практики тонглен заключается в том, чтобы превратить момент эгоистичной одержимости самой собой во взаимосвязанность. Использовать наше страдание как сигнал, чтобы воссоединиться с болью и трансформировать ее в сострадание. Чтобы пробудить в нас чувство окружающего мира. Чтобы напомнить нам, что мы не одиноки в своей боли и радости, и что, общаясь с другими, мы не будем чувствовать себя брошенными или изгоями из-за наших проблем.

Как только я начинала чувствовать себя непривлекательной – когда я смотрела на себя в зеркало и ненавидела свои сальные волосы и прыщи, покрывающие мое лицо, – я не отворачивалась от своего отражения, но думала обо всех тех женщинах, которые, я знала, чувствовали то же самое. Женщинах, глядящих на свои растяжки, оспины и шрамы, и вдыхающих свою боль. Я вдыхала настолько глубоко, насколько могла, и задерживала дыхание настолько долго, насколько было возможно, будто, чем дольше и глубже я удерживала этот вдох внутри себя, тем к большему количеству женщин я могла прикоснуться. И когда я больше не могла терпеть, я выдыхала с облегчением. Я выдыхала с надеждой, что они нашли в себе утешение и красоту. Я выдыхала принятие, сострадание и уверенность. Я выдыхала все то, что хотела для себя, и отдавала это другим.

Чем больше я это делала, тем менее раздражительной становилась. Тем менее одинокой я чувствовала себя в своих страданиях. В конце концов, как и предполагали буддисты, я поняла, что начала практиковать технику тонглен не только тогда, когда сталкивалась с собственной болью, но и когда видела боль других. Когда посреди переполненного ресторана в Бруклине вдруг начинал плакать ребенок, вместо того чтобы осуждать его мать за то, что она привела ребенка в хороший ресторан, я вдыхала ее стресс и посылала ей покой.

В каком-то смысле это была практика манифестации. Посылая через Вселенную благословение для других, я усиливала хорошую энергию вокруг себя. Я превращала негатив в позитив. Я превращала ощущение неполноценности, уродства и стыда в красоту.

Я хочу провести эксперимент. У меня все уже спланировано. Мне просто нужен частный остров, на котором нет ни одного зеркала. Понимаю, что остров – это чересчур, но я все продумала, и другого выхода действительно нет. Вы когда-нибудь пользовались общественным туалетом и при этом ни разу не смотрелись там в зеркало? Или не обращали внимания на свое отражение, проходя мимо припаркованных машин? Или, оказавшись в лифте, не смотрели вверх или вниз, или в закрывающиеся блестящие двери? Это просто невозможно.

План состоит в том, чтобы целый год прожить, не соприкасаясь ни с какими отражающими поверхностями. Ни сотовых телефонов, ни стеклянных зданий, ни серебряных кранов, ни зеркальных прудов, ничего. Ни одной вещи, в которую можно было бы посмотреться или хотя бы заглянуть. И это включает в себя людей. Я не хочу заходить в бар и по пристальному или незаинтересованному взгляду парня, сидящего рядом, делать выводы о том, насколько привлекательно или нет я выгляжу. Я не хочу анализировать взгляды случайных незнакомцев или в разговорах с кем-то задаваться вопросами о том, смотрят ли они на выбившийся клок волос или сбежавшую козявку. Я не хочу видеть себя в отражении чьих-то глаз. Я вообще не хочу видеть себя. Точка.

Думаю, что за этот период времени я достигну состояния трансцендентности, где мои мысли будут свободно блуждать, не будучи привязанными к тяжелому грузу красоты. Где я потеряю всякое представление о самосознании и ощущении присутствия. Где я – это только я. А не я с пережженными волосами. Не я с плохой кожей. Не я с не выщипанными бровями.

После года изоляции я вернусь к нормальной жизни в обществе и впервые за 365 дней посмотрюсь в зеркало. И я верю, что буду видеть себя более красивой, чем когда-либо прежде. Я буду смотреть на себя так, как мать смотрит на своего ребенка – единственный в своем роде подарок. Я увижу все удивительные особенности, которые упускала на протяжении многих лет, уделяя внимание исключительно «недостаткам». Я пойму, что значит быть красивой.

Конечно, план побега на частный остров может быть реализован только при наличии большого количества денег и ресурсов, поэтому предлагаю воспользоваться планом Б: убежать от другого типа зеркал – социальных сетей.

Если вы хотите освободиться от своего эго, возможно, в конечном счете вам придется удалить себя из Instagram. Я знаю, это все равно что сказать, что вам нужно есть больше капусты или чаще ходить в спортзал. Мы все об этом слышали, мы все знаем, что это полезно, но мы не хотим этого делать.

Но мы не можем продолжать жить так же, надеясь на столь радикальные перемены, что их достижение представляется чем-то немыслимым. И если вы не собираетесь ходить в спортзал (чего я не делаю), медитировать (даже не поднимаю эту тему, потому что все уже об этом слышали и давно все поняли) или есть больше лосося (дорогое удовольствие, скажу я вам), вам нужно заняться чем-то другим. Лично мне отказ от непрерывных публикаций в социальных сетях показался наиболее простым выходом.

У меня всегда было смутное ощущение, что каждое опубликованное селфи, выражаясь словами Сьюзен Зонтаг[31], отнимает часть моей души. Но приподнятое настроение из-за удачно уложенной прически или идеально пойманного освещения всегда вызывало такое сильное привыкание.

Но, как и у любого наркотика, возвращение к реальности наступало довольно быстро. Как только я загружала фотографию, меня захлестывала волна беспокойства, и я начинала задаваться вопросами, скольким людям это понравится, оценят ли это нужные люди, не покажется ли это жалким или чрезмерным. И не будет ли выглядеть странно, если я сразу удалю фотографию.

В 2018 году Дженнифер С. Миллс, Сара Мусто, Линдси Уильямс и Марика Тиггеманн провели исследование, целью которого было определить, влияют ли селфи и их публикации в Сети на настроение женщин и восприятие ими собственного тела. Отобрав сто десять студенток со старших курсов Йоркского университета в Торонто, Канада, они распределили девушек на три группы:

ГРУППА 1: СЪЕМКА И ПУБЛИКАЦИЯ НЕОТРЕТУШИРОВАННОГО СЕЛФИ

Участницам было предложено сделать всего одну фотографию (портрет) на iPad, принадлежащий лаборатории, и загрузить ее в свой профиль предпочитаемой социальной сети (Facebook или Instagram).

ГРУППА 2: СЪЕМКА И ПУБЛИКАЦИЯ ВЫБРАННОГО И ОТРЕТУШИРОВАННОГО СЕЛФИ

Участницам предложили сделать одну или несколько фотографий на iPad, принадлежащий лаборатории, а затем разрешили использовать установленное на нем приложение для редактирования фотографий и отретушировать снимок по своему усмотрению, прежде чем загружать его в свой профиль в социальных сетях.

ГРУППА 3: НИКАКОГО ВЫКЛАДЫВАНИЯ СЕЛФИ

Участницам дали iPad, принадлежащий лаборатории, попросив прочитать в ленте новостей короткую статью на нейтральную тему, никак не связанную с внешним видом (например, популярные идеи для путешествий для студентов университетов), а затем ответить на вопросы по ней.

Исследователи оценивали настроение участниц до и после эксперимента. Как и предполагалось, женщины из первых двух групп, разместивших селфи в Сети, сообщили, что чувствуют себя более встревоженными, менее уверенными в себе и физически более непривлекательными, чем женщины, которые не публиковали селфи.

Фактически уровень тревожности до того, как они приняли участие в эксперименте, и после него в среднем увеличился на 10 процентов у женщин, разместивших неотредактированные селфи, и на 5,5 процентов у тех, кто публиковал отретушированные фотографии. Между тем у контрольной группы, которой было предложено просто прочитать статью и ответить на вопросы, тревожность снизилась на 5 процентов.

Помимо выросшего беспокойства, уверенность в себе упала на 15 процентов в первой группе и на 7 процентов во второй. Исследователи объясняют это тем, что женщины в принципе склонны испытывать неудовлетворенность тем, как они выглядят на фотографиях.

А почему должно быть по-другому? Каждый день в социальных сетях мы видим столько фальши, вернее сказать «красоты», что мы неизбежно начинаем испытывать разочарование. Модель, крутая девчонка из колледжа, на которую ты даже не помнишь, когда подписалась, еще модель, фотография блинчиков, модель, ребенок, ребенок, снова модель, ваша красавица подружка из школы с кремовым фильтром.

Социальные сети – это микрокосм жизни. Это краткое изложение всех ваших иллюзий, надежд, мечтаний, тревог и страхов. И если вы постоянно видите только моделей, фотографии с помолвок и красиво отфильтрованные селфи друзей, ваш мир мельчает, ограничиваясь лишь кругом этих вещей.

В какой-то момент моя лента в Instagram превратилась в источник беспокойства. Мое сердце начинало колотиться, когда я нажимала на иконку или открывала Facebook. Потому что контент, за которым я следила и который поглощал меня, заставлял меня чувствовать себя плохо. Но я не была готова покинуть Facebook или Instagram. Они были для меня средством общения. Средством для поддержания связи с внешним миром. Я была слишком подавлена, чтобы продолжать листать страницы, и слишком слаба, чтобы встать и уйти.

Поэтому я решила завести аккаунт в Instagram, который помогал мне чувствовать себя лучше, пока я находилась в приложении. Это была тихая революция, нарушившая мирный сон новостного контента. Я создавала захватывающие образы, которые останавливали женщин на полпути, и пока я владела их вниманием, я делилась с ними мыслями, уроками или истинами, настолько сильными, настолько увлекательными, настолько честными, что они забывали о своем сиюминутном беспокойстве. Они были потрясены, выведены из оцепенения и возвращены в реальность, или, скорее, в смысл.

Все, что я находила, что заставляло меня чувствовать себя лучше, что заставляло меня думать по-другому, забывать о себе или нравиться себе, все, что помогало мне понимать себя, тут же публиковалось. Это были истории женщин и о женщинах, которые заставляли меня радоваться тому, что я женщина. Напоминания и уроки, советы и мудрость. Я подумала, что, возможно, если бы мы могли просто продолжать смотреть на контент, подобный этому, контент, который никогда не затрагивал женскую внешность, а касался их историй, успехов, эксцентричности, интеллекта, опыта, честности и целостности, мы могли бы давно позабыть о красоте и стать одержимыми поиском этих качеств в себе.

Создавая сообщество Words of Women, я даже не подозревала, что в нашем сознании заложено столько негатива. Что мы сами строим, углубляем и укрепляем нейронные связи, которые заставляют нас плохо относиться к самим себе. Я не знала, что наш мозг предрасположен запоминать и отдавать приоритет плохим воспоминаниям, что, если мы не будем активно работать над собой, эти негативные мысли будут доминировать в нашей жизни. Когда я узнала обо всем этом, то поняла, что перед сообществом Words of Women стоит гораздо большая цель.

Речь шла не о том, чтобы помочь женщинам чувствовать себя намного лучше, когда они просматривают Instagram, а о том, чтобы заставить их изменить то, как они воспринимают и что они думают об увиденном. Речь шла о развитии нового образа мышления и нового восприятия жизни. И при наличии достаточного количества времени, изображений, новостных бюллетеней, статей и информации мы могли бы перестроить наше сознание, чтобы видеть себя и собственную жизнь в более позитивном свете.

Почему мы помним только плохое? Почему, получая десятки комплиментов, мы запоминаем только одно негативное замечание? Почему мы не можем вспомнить тот раз, когда кто-то назвал нас красивой, но все еще не можем забыть тот день, когда Ребекка из бухгалтерии съехидничала про наши туфли?

Потому что мозг функционирует по доисторическим шаблонам, запрограммированным на запоминание только плохой или угрожающей нам информации. По словам профессора психологии Элизабет Кенсингер, переживая эмоциональную реакцию на негативное событие – разрыв отношений, ограбление, смерть близкого, – мы помним эти события до мельчайших деталей, потому что «эмоциональная схема в мозге как бы включается и усиливает процесс обработки информации в типичной сети памяти, так что она начинает работать еще лучше и эффективнее».

Вот почему вы никогда не можете забыть первого парня или девушку, которые вас бросили. Когда нечто подобное происходит впервые, это остается в вашей памяти. И поскольку вы всегда будете помнить об этом, вы будете знать, на что следует обратить внимание при следующей встрече с кем-то незнакомым. Вы будете знать, какие детали стоит искать.

Такой опыт, подобные плохие воспоминания создают и усиливают присущие нам негативные предубеждения. Наш мозг состоит из путей, очень похожих на потоки, которые способны увеличиваться или усиливаться в момент использования. Каждый раз, когда мозг обрабатывает какой-либо пережитый опыт, он идет либо по негативному, либо по позитивному пути, вытряхивая из сундуков памяти наши личные толкования.

В девяти случаях из десяти наша реальность, – состоящая из комментариев, мыслей и наблюдений, – делает выбор в сторону негативного пути, потому что он намного сильнее. У нас даже нет особого выбора, как воспринимать замечание, реакцию, взаимодействие. Негативный поток неудержим, а его течение очень мощно.

Помимо того, что, выбирая этот путь каждый день, мы делаем его еще сильнее и глубже, существует факт эволюции – нашей «заводской настройки». Даже сегодня определенные части нашего мозга продолжают функционировать так же, как и у других животных. У нас еще есть режим «сражайся или беги», появившийся исключительно благодаря нашим предкам.

И эти части нашего мозга пытаются защитить нас, постоянно кодируя негативные воспоминания. Вот почему мы помним одно едкое замечание вместо сотни приятных слов. Вот почему мы не можем заснуть по ночам, перебирая в голове лишь плохие воспоминания и неудачные моменты прошлого.

Но эволюция также подарила нам новые части мозга и возможности использовать собственный разум для борьбы с доисторическими настройками. Одним из таких способов является когнитивная осознанность, позволяющая нам замечать те моменты, когда мы перенаправляем наши мысли, комментарии и воспоминания в негативный поток, и пресекать их. Посылать мысли в другое русло. День за днем работать над расширением и укреплением этого узенького канала, представляющего собой позитивный поток сознания, чтобы превратить его в столь же стремительное и мощное течение.

Один из вариантов расширения позитивного потока сознания заключается в подкреплении его позитивными посланиями. Одно из посланий, которое изменило мой образ мыслей, звучало следующим образом: ты красивая не как она, ты красивая сама по себе. Не помню, где и когда я увидела это впервые, но, как и многие цитаты или короткие фразы, которые я читала или слышала то тут, то там на протяжении всей жизни, данные слова запомнились мне. Они прилипли ко мне настолько, что я превратила их в стикер. А затем этот стикер наклеила на заднюю панель своего телефона. И эта наклейка была там, когда я заходила в метро и видела там прекрасную девушку. И когда это угнетающее чувство подкрадывалось ко мне, когда я почти на автопилоте начинала зацикливаться на всем, что есть у нее, но чего нет у меня, я приучила себя смотреть на этот стикер. Ты красивая не как она. Ты красивая сама по себе.

Когда я смотрела на этот стикер, мне становилось лучше. Я думала обо всех тех, кто меня любил. Я вспоминала прекрасные слова, которые разные люди мне говорили на протяжении всей моей жизни. Я думала обо всех своих уникальных качествах, о моих талантах, о моей индивидуальной красоте. Я думала об этом, смотрела на эти слова и повторяла их достаточное количество раз, так что, когда я купила новый телефон и потеряла свой стикер, он мне больше не понадобился. Тогда я поняла. Эта смена сознания произошла автоматически. Меня осенило, когда я проходила мимо рекламных щитов с изображением знаменитостей и красивых девушек на улице. Я не просто почувствовала себя лучше, я стала относиться к себе менее осуждающе. Я могла ценить красоту не только других женщин, но и свою.

Был четверг, теплый июльский день, и вытащить себя из постели казалось просто невозможным. Простыня прилипла к моим ногам, а лицо спряталось под одеялом, в попытке избежать яркого света, льющегося через окно. Джей только что распахнул шторы, успев до этого приготовить смузи и кофе и прочитать несколько электронных писем. Иногда я думала, что он робот. То, как он сам проснулся. Как он запрыгнул в душ, а потом прямо в джинсы. Как он всегда был готов встать и пойти. Я, с другой стороны, чувствовала себя измотанной еще до начала дня. Мне нужно было найти в себе силы, чтобы встать с постели, и в то утро это было особенно трудно.

В половине восьмого я попыталась заставить себя выйти из этого состояния. Встав, потянувшись и направившись в ванную, я сосредоточилась на стоящих передо мной сиюминутных задачах. Я почистила зубы, умылась и на автомате нанесла дезодорант. Этим утром я не торопилась, стараясь как можно дольше избегать Джея, потому что у меня не было сил изображать бодрость и счастье. Мы переживали хрупкий период в отношениях, и я знала, что, если он почувствует, что что-то не так, добром это не кончится.

Проблема заключалась в том, что я не должна была пребывать в плохом настроении, по крайней мере, не сейчас. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как я уволилась с работы из маркетинговой компании, которая, как я думала, делала меня несчастной, и согласилась работать на полставки помощником у моего отца. Я сказала Джею, что, если бы у меня было больше времени для работы над книгой, то я не была бы постоянно в таком напряжении. И еще я заявила, что, если бы не поездки в офис, то я не чувствовала бы себя такой уставшей и несчастной к моменту возвращения домой. Я также подчеркнула, что все это было ради моего психического здоровья. Хотя, по мнению Джея, присоединение к семейному бизнесу было последней вещью, которую бы сделал психически здоровый человек, он согласился взять на себя половину арендной платы взамен на то, что я буду чувствовать себя счастливой. Но в это утро счастливой я себя не ощущала.

Услышав, как закрылась входная дверь, я вздохнула и пошла заниматься своими рутинными делами: мыть блендер, разгружать, а затем снова загружать посудомоечную машину и расправлять подушки на диване. После увольнения работа по хозяйству упала на мои плечи. Поскольку подразумевалось, что я буду работать меньше, я взяла на себя дополнительные обязанности повара и горничной.

Наведя порядок, я установила свой ноутбук на кухонном острове, чтобы приступить к работе.

Строительная площадка прямо за окном. Запах мусора, который доносился из мусорного ведра, стоящего недалеко от кухонного острова.

Я начала думать о том, насколько сильно ненавижу работать дома. О том, насколько противоестественно не видеть людей в течение восьми часов. Вокруг не было никого, кто мог хотя бы посочувствовать, тогда как в офисе меня всегда окружали коллеги, которым можно было пожаловаться на свою последнюю работу. Теперь у меня был только мой отец. И в последний раз, когда я пыталась жаловаться ему, мне перезвонила мама, сказав, что мне надо «научиться вести себя профессионально», если я хочу сохранить эту работу. Так что у меня не только не было коллег, кому можно было поныть, но и с матерью я тоже теперь не разговаривала.

До часа дня я работала, прерываясь лишь на то, чтобы сделать себе бутерброд и найти пульт управления кондиционером. В два часа дня пришло время оторваться от работы отца и начать работать над книгой. С кухонного острова я переместилась в спальню. Написав менее двух страниц за три часа, я решила закончить с этим. Было уже пять, и мне нужно было сходить в продуктовый магазин и избавиться от плохого настроения, прежде чем Джей вернется домой. Но вместо того, чтобы избавиться от него, меня затянуло еще глубже.

В «Хол Фудс» было не протолкнуться, и четырех ингредиентов, необходимых для моего рецепта курицы, не было в наличии. Приготовить что-то другое или обойтись без них? Если отказываться от рецепта, то что готовить? И совершенно вылетело из головы, нужно ли покупать туалетную бумагу? Вопросы проносились в голове, закручивая водоворот ярости. Я злилась на «Хол Фудс». Злилась на то, что всегда что-то забывала. Злилась, что жизнь казалась настолько тяжелой и сложной, хотя я знала, что это не так. Я злилась на то, что была в таком настроении.

В итоге я купила туалетную бумагу, которая нам была не нужна, при этом совсем забыв о главном ингредиенте рецепта – о курице. Осознание произошедшего настигло меня лишь в тот момент, когда я открыла дверцу холодильника. Теплые, тяжелые слезы полились водопадом. Рыдание. Старый добрый способ облегчить душу. Я подумала, что это поможет мне, наконец, справиться с моим настроением. Но когда я успокоилась, промокнула глаза туалетной бумагой и посмотрела на себя в зеркало, как делала всегда после того, как проплачусь, я не почувствовала облегчения. Тяжесть по-прежнему была на месте, а ужина не было и в помине. Я подумала о том, чтобы написать Джею и попросить купить курицу по дороге домой. Но это не было частью нашего соглашения. Кроме того, когда он вернется, будет уже почти семь. Поэтому я снова накинула куртку, с красными опухшими глазами прошла пять кварталов до магазина «Хол Фудс» и купила эту чертову курицу.

На выходе из магазина меня застал теплый летний дождь, поднимающий в воздух запах бетона, и каждый шаг, который я делала по направлению к дому, казался шагом к концу. Я проверила свой телефон и обнаружила несколько новых рабочих писем. Хотя у меня не было жесткого графика, я почувствовала, как в груди все сдавило. Как смеют эти люди писать мне сейчас по электронной почте? Как они смеют просить о чем-то в нерабочее время? Я знала, что могла не отвечать до завтра, но мысль о том, что они сидят и ждут меня, еще больше привела меня в отчаяние. Настроение, которое еще утром напоминало маленький и тугой узелок, теперь превратилось в черную дыру, и я стояла прямо на краю этой пропасти. Один неверный взгляд со стороны Джея мог вывести меня из себя. Еще одно письмо по работе может довести меня до истерики. Огромный грузовик, с грохотом проезжающий по улице, мог привести меня в состояние неистовства. Я лихорадочно перебирала в голове все, что помогло бы мне избавиться от этого настроения. Любые отчаянные меры. Выпивка. Сигареты. Крик. Слезы. Бег. Телевизор. Что-нибудь, что угодно, чтобы успокоиться, расслабиться, нейтрализовать это состояние. Но все это казалось неправильным. Я хотела всего или ничего.

– Что не так? – спросил Джей через пять минут после возращения домой. Должно быть, он почувствовал неладное по тому, как я пискнула: «Эй», когда он переступил через порог. Изображать веселье и безмятежность было все равно что пытаться поднять стокилограммовую гирю. Или, может, он заметил, с каким остервенением я взбивала маринад для курицы. А, может, он прочитал это по дикому взгляду в моих глазах.

– Ничего, – ответила я. – Просто плохой день на работе.

Была ли это работа? Был ли день действительно плохим? Конечно, день был неидеальным, учитывая, что я не сидела возле бассейна где-то на побережье Амальфи, но ничего ужасного ведь не произошло. Пара раздражающих писем. Несколько походов в продуктовый магазин. Неудачный рецепт курицы. Мало того, что не произошло ничего плохого, предположительно все плохое я оставила в прошлом, когда рассталась со своей последней работой. Поездки в офис. Тянущиеся дни. Те моменты, когда работа уже завершена к четырем часам дня, а ты все равно должна сидеть там до вечера. Все это больше не было частью моих проблем. Так почему же у меня было такое же настроение, как и тогда, когда все это приходилось делать?

Я попыталась описать свое состояние в блокноте. «Измучена. Раздражена. Встревожена». «Забудь», – подумала я. Я чувствовала себя слишком измотанной, чтобы продолжать работать. Я бросила ручку и дневник обратно в ящик, параллельно допив бутылку вина, стоявшую на столе, чтобы отключить свой мозг. Это был ужасный день, и я все еще не знала почему.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, о чем говорит мне это настроение. Я сталкивалась с ним по меньшей мере еще пять раз, пока несколько недель спустя одна моя подруга не поделились статьей, в которой не говорилось ни слова о работе, но которая описывала все то, что я чувствовала по этому поводу. Речь шла о силе воли, о самоконтроле и о психологической теории, известной как истощение эго.

Вот почему труднее ходить в спортзал после работы. Вот почему мы более раздражены и возбуждены в середине недели, а не в начале ее. Вот почему вы испытываете меньше терпения к своим родителям под конец их визита, хотя они уже покончили с критикой и нервами, вылившимися на вас в самые первые минуты встречи.

Теория истощения эго была впервые предложена социальными психологами Роем Баумайстером и Марком Муравеном. Их лаборатория провела множество исследований, чтобы измерить уровень самоконтроля у людей после выполнения ими задач, требовавших от них проявления силы воли. В ходе одного исследования участники должны были за несколько минут перечислить все мысли, которые пришли им в голову. Другой группе сказали, что они могут думать о чем угодно, кроме белого медведя. После выполненного упражнения участникам был выдан набор анаграмм для решения. Эти анаграммы не имели решения, но Баумайстеру было важно измерить, как долго испытуемые будут пытаться найти его, прежде чем окончательно сдаться. Участники, которым было запрещено думать о белом медведе, сдались значительно быстрее, чем люди, которых не заставляли контролировать и подавлять свои мысли.

Тот же эксперимент был проведен для измерения силы воли после сопротивления желаниям. Ученые выяснили, что участники, которых поместили в комнату и запретили есть свежеиспеченное печенье, поставленное перед ними на тарелке, уже через восемь минут сдались, когда их попросили решить головоломку. В то же время группа, которой разрешили есть печенье, потратила двадцать одну минуту на решение задачи, предприняв при этом несколько разных попыток. Закономерность была очевидной: чем больше мы подавляем свои желания и делаем то, что нам не хочется, тем меньше уровень нашего самоконтроля в будущем.

Представьте, что ваша сила воли и ваш самоконтроль – это бак с бензином. Полный бак позволяет вам работать с оптимальной производительностью, быть добрым, терпеливым, мотивированным человеком, которым вы и хотите быть. Он помогает вам ходить в спортзал, потому что вы дали себе обещание. Он удерживает вас от нападок на ваших коллег, потому что, как бы вы ни злились, вы знаете, что их дружба важнее. Он не позволяет вам заказывать бургеры из «Макдоналдса», потому что вы понимаете, что благодаря здоровому ужину вы будете чувствовать себя намного лучше.

К середине недели примерно две трети вашего топлива растрачивается, и вы начинаете чувствовать напряжение. Вы уже не так замотивированы ходить в спортзал. Вы начинаете проявлять меньше терпения по отношению к коллегам и обнаруживаете, что вам все труднее добираться на работу, не накричав на кого-нибудь в общественном транспорте. Вскоре бак и вовсе пересыхает. Поэтому, когда вы наконец переступаете порог дома и смотрите на остатки здоровой пищи в холодильнике, вы уже не можете удержаться от того, чтобы не плеснуть себе порцию «Титос»[32] и не заказать пиццу. Затем вам становится скучно в своей квартире, потому что это время вы обычно проводите в спортзале, за ведением дневника или любыми другими здоровыми привычками, которые поклялись развивать в себе. Поэтому вы идете в бар по соседству и пьете, чтобы забыть обо всем, что должны были сделать. И в этом баре вы встретите Джима, с его очаровательной улыбкой и, как выяснится впоследствии, хламидиозом. Но дело не в этом. Дело в том, что истощение эго является причиной и сутью иррационального поведения большинства женщин – независимо от того, работаем мы с девяти до пяти или нет.

Мое настроение было спровоцировано не моей работой, а истощением. Это был результат непрерывной деятельности и принудительного подавления. Не имело значения, где я работала, потому что проблема вообще была не в работе, а в усилиях, которые требовались, чтобы пережить очередной день. Количество силы воли, которое я использовала, не изменилось, просто изменились сами задачи. Вместо того чтобы ездить на работу, я убиралась. Вместо того чтобы сидеть за офисным столом, я стояла в очереди в продуктовом магазине. Будучи истощенной, я воспринимала окружающий мир и думала о нем по-другому, будто находилась в другом эмоциональном состоянии. Когда я была истощена, жизнь казалась мне тяжелее.

Истощение было напрямую связано с нехваткой сил, и чем больше я это замечала, тем больше понимала, насколько неправильно вела себя. Вместо того чтобы искать способы пополнить запасы сил, я выжимала из себя все до последней капли.

Вместо того чтобы брать на себя меньше, я брала еще больше. Вместо того чтобы сделать перерыв, я использовала свободные минуты для выполнения различных задач. Я лечила боль болью. Точно так же, как мое тело подсказывало мне, когда оно уставало в спортзале, мое настроение кричало о том, что моя энергия, моя сила воли были на исходе. Оно говорило о том, что я слишком сильно приблизилась к нулевой отметке и мне нужно было пополнить запасы. И если истощение было виновником настроения, решение проблемы заключалось в том, чтобы узнать, как пополнить бак.

Когда мы говорим, что утром все будет намного лучше, это происходит потому, что сон является одним из психологически проверенных способов восстановления силы воли. Но я не могла позволить себе такую роскошь, как ложиться спать всякий раз, когда мне нужно было прийти в себя. Поэтому мне нужно было придумать другие варианты, как не позволять своей силе воли иссякнуть в течение дня. И один из таких способов, как я быстро поняла, состоял в том, чтобы говорить «нет» настолько часто, насколько это было возможно.

Всю жизнь я была королевой приема приглашений. Не просто официальных приглашений. Приглашений на свадебные вечеринки, ужины и выпивку после работы. Приглашений на поздние завтраки с людьми, которые мне даже не нравились. Приглашений встретиться с двоюродными братьями во время их импровизированного визита в Нью-Йорк, в ходе которого им нужно было показать город. Даже если в действительности я не хотела соглашаться, я всегда говорила «да». Мне было неловко говорить «нет». Страх подвести других людей превосходил мое собственное желание просто прилечь.

Я не понимала, что отказать и чувствовать себя виноватой намного лучше, чем согласиться и вести себя потом как псих. Сказать «нет» после долгой недели, когда вам нужно просто побыть наедине с собой в субботу, – это то, что отделяет срыв в мужском отделе «Блумингдейлз» от возможности его избежать. (Справедливости ради, это произошло всего через несколько дней после осознания мной проблемы истощения эго, когда я думала, что просто истощена после работы. Тогда я еще не понимала, что истощение не берет отгул на выходные.)

Расскажу в двух словах. Это было утром в субботу, два дня спустя после моего жуткого настроения в четверг, и, хотя неделя выдалась долгой, я согласилась пойти с Джеем, чтобы купить новый костюм. Точнее, его свадебный костюм. Его нужно было обязательно купить в «Блумингдейлз», потому что наш друг работал там и мог сделать нам скидку. Проблема заключалась в том, что магазин находился в центре Манхэттена: два поезда и пересадка на Юнион-сквер, чтобы добраться из нашей квартиры в Бруклине.

Поскольку наша свадьба была в сентябре, костюм нам нужен был к концу июля. Это был рекордно жаркий июль за всю историю метеонаблюдений, и чтобы отпраздновать это, Управление городского транспорта затеяло ремонт на бруклинской линии метро. Это означало, что поезда ходили с интервалом в двадцать минут.

Добравшись до «Блумингдейлз» час спустя, я наслаждалась кондиционером и мыслью о том, что приступ тревоги, пережитый в подземке, временно отступил. Мы отыскали секцию мужских костюмов и приступили к выбору. Джей начал что-то примерять. Я смотрела. Высказывала свое мнение. Приносила другие размеры, которые он хотел попробовать. Я была хорошей невестой, думала я про себя. Я была по-настоящему взрослой.

Не знаю, получали ли продавцы в «Блумингдейлз» свои комиссионные, но милая дама преклонного возраста решила следовать за нами повсюду, в надежде не упустить свой шанс. Мне было жаль ее, потому что весь день ей приходилось проводить на ногах. На вид ей было не меньше семидесяти. Я старалась быть крайне учтивой, показывая ей фотографию своего платья, болтая, пока Джей ходил примерять вещи.

Затем мы перешли в отдел обуви. Попросили показать нам три разные пары. Помимо трех пар в нашем ценовом диапазоне продавщица принесла нам одну пару, дорогую пару, которую мы даже не рассматривали. Но она сказала нам, что Ferragamo просто созданы для особых случаев. Я подметила, что они созданы также весьма дорогими. Но продавщица парировала тем, что для качества не бывает слишком высокой цены.

– Стоит потратить больше денег на костюм или на ботинки? – спросила я Джея.

– Лучше на костюм, да? – ответил он.

– Неправильно, – снова вмешалась продавщица. – Такая обувь подчеркивает вашу индивидуальность.

– Она права, – сказала я.

Теперь нам предстояло найти костюм подешевле.

Как только мы нашли менее дорогой костюм, нам понадобилась рубашка. Красивая рубашка. Джей спросил меня, покупать ли ему обычную или зауженную. Я понятия не имела, в чем была разница.

– Не слишком узко в плечах? – спросил он.

– Какая разница, если она будет под пиджаком? – ответила я.

Прошло уже два часа. Ноги начали гудеть, и вопрос о том, жмет или не жмет рубашка в плечах Джею, уже не казался таким важным.

Когда мы наконец оказались возле кассы, у продавщицы не оказалось нужной нам рубашки. Ей пришлось сбегать в подсобку, чтобы забрать ее. Теперь мои ноги действительно начали болеть. Я посмотрела на свой телефон. Прошло три часа с тех пор, как мы приехали сюда, и четыре часа с того момента, как вышли из дома. И это был предел, который я могла потратить в свой выходной день на покупки или любые другие дела.

По моим подсчетам, прошло минут двадцать, когда продавщица вернулась с нужной рубашкой.

– У вас есть карта магазина «Блумингдейлз? – спросила она.

– Нет, – ответила я, протягивая кредитку Джея, давая ей понять, что знаю всю эту ненужную болтовню, и ответ по-прежнему отрицательный.

– О, вам обязательно нужно ее оформить. Мы можем сделать это очень быстро прямо сейчас, – сказала она, не уловив моих намеков.

– Не надо, мне хватает кредиток. Спасибо.

– Но это не кредитная карта. Это лишь карта лояльности покупателя. Нам просто нужен ваш номер телефона и адрес электронной почты и…

– Нет, спасибо! Вы могли бы нас просто рассчитать, чтобы мы уже ушли отсюда?

Мужчина, складывавший рубашки слева от меня, оглянулся, но мне было все равно. Напряжение нарастало. Продавщица отложила в сторону карту лояльности и вернулась к сканированию этикеток. В этот момент она поняла, что у нее нет брюк нужного нам размера, поэтому их придется заказать отдельно.

– Мне понадобятся ваши данные для оформления доставки, – сообщила она нам.

Она принялась снова что-то печатать одним пальцем, пока я наблюдала за ней. В названии нашей улицы было двенадцать букв.

– Вы шутите, что ли? Сколько еще времени это займет?! – закричала я, забыв, кто я и где нахожусь. У нее на лице проступила испарина. Но мне уже плевать на ее учтивость и преклонный возраст.

– Мы уже почти закончили, – сказала она успокаивающе.

Я чувствовала, как Джей бросает на меня взгляд, призывающий к спокойствию. Но тут она поняла, что заказала ботинки не того размера.

Ботинки были последними в списке. Но она заказала не тот номер, и теперь все это должны были привезти даже не к нам домой, потому что я пыталась объяснить ей, что она указала номер нашей квартиры как 1В, а не как 1V.

– Да, должно быть V, как римская цифра «пять», – сказала я ей, стиснув зубы.

– Хорошо, – сказала она, теперь уже по-настоящему вспотев. – Давайте начнем все сначала. Итак, какой адрес, вы говорите?

– Все. Я ухожу. На хрен этот костюм! Я больше не собираюсь это терпеть! – крикнула я и стремглав вышла из «Блумингдейлз», тут же погрузившись в изнуряющую жару центра города. Мы с Джеем сели сначала в один, а потом в другой поезд, не разговаривая и без костюма. Пять часов выходных было потрачено впустую. И я снова поставила себя в дурацкое положение. Если верить словам Анаис Нин[33], люди наиболее полно раскрываются в момент эмоционального кризиса, и мое истинное Я выглядело ужасно. Я пыталась сделать что-то хорошее для кого-то другого, но так и не смогла довести дело до конца, не впав в истерику. Я испортила прекрасную субботу только потому, что не могла контролировать свое настроение. Теперь я понимаю, что это было обусловлено тем, что я не сумела правильно оценить свой уровень истощения.

С того самого дня я решила начать говорить «нет», если я понимаю, что что-то приведет к моему истощению, или если я знаю, что уже нахожусь на грани. Возможно, не всегда «нет», но хотя бы «в другой раз». Потому что я устала разрушать хорошие моменты жизни, когда я нахожусь в подобном состоянии. Я пришла к убеждению, что эмоциональная зрелость означает осознание своих пределов. Умение сказать «нет», когда это действительно нужно. Отказаться от того, что не принесет эмоционального наполнения. Понимание, когда нужно побыть одной, а когда окружить себя другими людьми. Я могла бы избежать того срыва в «Блумингдейлз», если бы просто прислушалась к себе, если бы посмотрела на уровень своей зарядки и осталась дома. Или, если в момент выхода из дома я еще не понимала, что мои ресурсы истощены, я могла бы извиниться, когда почувствовала, что сдуваюсь, сказать Джею, что встречусь с ним в кафе или в ювелирном отделе, и спокойно восстановить свои силы.

К сожалению, в жизни бывают моменты, когда вы не можете просто сказать «нет». Некоторые выходные будут неизбежно заполнены делами и задачами, и, как и в случае с моей поездкой в «Блумингдейлз», вы не всегда сможете предвидеть заранее, что вам просто не хватит на это сил. Будут моменты, когда после тяжелого дня на работе вам придется помогать своим детям с домашними заданиями. Когда вам придется заканчивать отчет на пятнадцать страниц, который начальник потребовал от вас в последнюю минуту.

Когда вам придется ехать домой к свекрови, чтобы отпраздновать Рождество. В подобных случаях, когда вы не можете просто остаться дома или отключить телефон, вам нужно проявить максимум самообладания и силы воли. Но как? Как проявить самообладание, когда оно практически на нуле?

Психологи провели многочисленные исследования о том, как можно восстановить самоконтроль, когда у нас нет времени на отдых или расслабление, необходимого для восстановления.

В мемуарах Элизабет Гилберт «Ешь, молись, люби» говорится о важности ритуалов как способа избавления от негативных эмоций, переосмысления событий, с которыми мы сталкиваемся в течение дня, и оставления их в прошлом. «Для этого и существуют ритуалы, – пишет она. – Люди проводят религиозные церемонии, чтобы создать безопасное место для хранения самых сложных чувств, будь то счастье или горе, чтобы не пришлось вечно таскать переживания с собой, как тяжкий груз».

Ритуалы – это маленькие, повседневные вещи, которыми вы разбавляете рутину, которые дарят вам ощущение покоя и обновления. Такие простые вещи, как прогулка во время обеденного перерыва, поход на маникюр, покупка новой книги, которую можно почитать в метро, теплая и расслабляющая ванна вечером воскресенья.

Что истощает и что наполняет вас? Что делает вас по-настоящему счастливой? Что поднимает вам настроение, когда день, кажется, близится к катастрофе? Я думаю, что все мы забыли о том, как важно просто остановиться и проявить к себе частичку заботы. Мы так привыкли к состоянию стресса и истощения, что без них жизнь нам кажется уже чем-то не тем. И все же, если бы у нас было больше моментов радости в течение дня, у нас было бы больше сил, чтобы справиться с раздражающими и болезненными моментами.

Недавно проведенные исследования показали, что позитивное настроение или положительные эмоции помогают противостоять истощению эго. Это звучит просто, но подумайте о том, насколько трудно повысить свое настроение, когда вы мрачнее тучи. Это уловка-22[34] истощения эго: вы напряжены и встревожены, потому что ваша сила воли находится на грани, и единственный способ укрепить силу воли – это проявить положительные эмоции, на которых силы воли нет. И вот тогда ритуалы, позволяющие вам побаловать себя, становятся обязательными.

В ходе одного исследования участники выполняли задание, требующее самостоятельных решений, а затем либо смотрели комедийное шоу, либо получали подарок, либо не получали ничего. Затем участников оценивали, насколько хорошо они справлялись с выполнением следующего задания, требующего самостоятельности в решениях. Те, кто смотрел комедийное шоу или получал подарок, показывали более высокие результаты, чем те, кто ничего не делал или ничего не получал в промежутках между заданиями. Более того, они не только проявляли больше инициативы, но и контролировали работу новичков (участников, которым вообще не нужно было выполнять первое задание).

Время, которое мы тратим на то, чтобы побаловать себя, – это не проявление эгоизма, а необходимое условие для восстановления сил. На самом деле понимание того, что поднимает ваше настроение, когда вы находитесь на грани срыва, или как правильно распределять свои силы в течение недели, чтобы избежать эмоционального выгорания, является признаком зрелости.

В свои тридцать четыре года Сьюзен Зонтаг была королевой составления списков, считающей, что вещи не имеют какой-либо ценности, если она не проявляет к ним интереса. «Ничего не существует, пока я не запишу это (в сферу моих интересов или моих потенциальных интересов)». Ее вера в то, что вещи должны попадать в поле внимания, чтобы получить право на существование, подтолкнула ее к составлению необъяснимых и сравнительных списков того, что ей нравится или не нравится.

В своей книге «Проект Счастье»[35] американская писательница Гретхен Рубин посвящает целую главу тому, насколько важно иногда просто «купить» себе счастье. Она пишет: «Меня делает счастливой возможность потратить деньги на вещи, имеющие для меня ценность, но, чтобы разобраться, чего я действительно хочу, а не обезьянничать, копируя желания других людей, необходимы самодисциплина и умение понимать себя». И дальше она говорит: «Если деньги предполагается использовать для повышения уровня счастья, их надо тратить на те аспекты жизни, которые сами по себе являются для вас источниками счастья».

Так что же делало меня счастливой? Какие крошечные ритуалы я могла добавить к своей повседневной рутине, чтобы порадовать себя? Для Сьюзен Зонтаг это был кофе. Для американской писательницы Гертруды Стайн это была литература. Для Кэрри Брэдшоу[36] это были туфли. Я нашла свое счастье и успокоение во флакончике парфюмерной воды Bvlgari. Это был бесплатный образец, который я взяла в отеле, где мы однажды остановились с Джеем. Этот миниатюрный сосуд с жидкостью, когда я его открыла, перенес меня в другое время и в другой мир. Мир, где я не работала, не нервничала, где не нужно было убираться, как в моей квартире, но где было просто красиво. Где-нибудь вроде Парижа или Рима, где свет был мягким и люди в белых перчатках распахивали перед тобой двери. Что-то в запахе этой маленькой бутылочки наполняло меня энергией, и всякий раз, когда я чувствовала слабость или разочарование, я ловила себя на том, что направляюсь в ванную комнату, чтобы нанести немного парфюма на запястье или за ушами. Это было так глупо и так просто, но облако этого аромата в течение дня помогало мне чувствовать себя обновленной в каком-то незначительном, но очень важном смысле.

Еще одним ритуалом для меня стало приготовление пищи. Может быть, это потому, что я работала дома и у меня было больше времени. Или, может, потому что мне нужно было куда-то девать свою эмоциональную энергию, и я нашла способ провести время с пользой – создавать, смешивать и придавать форму различным ингредиентам. Со временем это невольно превратилось в мой ритуал. В один из немногих моментов в течение дня, когда я обретала душевный покой – не думая ни о чем другом, кроме стоящей передо мной задачи. Я решила позволить кухне стать для меня тем местом, за порогом которого я оставляла все лишнее.

Другие ритуалы могут быть такими же простыми и приятными, как, например, зажигание свечей каждый вечер. Сам акт чирканья спичкой, символизм природы огня, может быть достаточно величественным, чтобы стать церемонией в храме вашей жизни. Место, где вы можете сжечь все неприятности дня. Или это может быть чашка чая каждый вечер. Круглые бока чайника, свист, вулкан горячего воздуха. Это может стать вашим ритуалом. В тот момент, когда вы сделаете первый глоток, вы будете знать, что отпускаете все это.

Спустя много лет я существенно расширила список ритуалов для себя: просмотр новых фильмов в моем любимом кинотеатре, японские ручки фирмы «Муджи»[37], «Грязный мартини»[38], прогулки по Бруклину на закате, кусочек темного шоколада, новая книга. Это маленькие, иногда сугубо личные способы вернуть себе хорошее настроение, когда день, кажется, близится к краху. Это вещи, которые делают вас уникальными. Они и есть ваша joie de vivre[39].

Если у вас возникли сложности с поиском простых и здоровых способов, чтобы побаловать себя, вот несколько рекомендаций, при помощи которых вы можете легко поднять себе настроение и изменить к лучшему свой день.

НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ОБЕДА

Я всегда чувствовала себя виноватой, когда дело доходило до обеда на работе: если я не сбегаю туда и обратно в «Чипотле»[40], чтобы потом заглотить свою еду прямо на рабочем месте, меня можно смело признавать худшим работником года. Будто я злоупотребляла рабочим временем, шла по краю пропасти. Теперь я понимаю, насколько нелепо я себя вела. Никто никогда не засекал время. Никто не следил за мной. Я была добросовестным работником и качественно выполняла свои обязанности. Так почему бы не потратить целых полчаса, чтобы сходить куда-нибудь и нормально поесть?

ДОБАВЬТЕ МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ В ПОВСЕДНЕВНЫЕ ДЕЛА

Есть две вещи, которые я никогда не забуду о своей коллеге Мелани. Во-первых, она снимала лофт в Челси с четырьмя другими девушками. Однажды ночью соседки по квартире устроили домашнее собрание, чтобы сделать ей выговор. «Ты слишком громко занимаешься сексом!» – сказали они ей. «Софи пришлось стоять на балконе под дождем, потому что ты делала это так громко!»

На следующий день на работе Мелани сквозь слезы поведала мне эту историю. «Я не понимаю, почему она просто не могла включить телевизор. Теперь я виновата, что у нее воспаление легких, потому что она стояла босиком под дождем?» – причитала она.

Второе, что я помню, – что после того, как Мелани делилась со мной очередной подобной историей, она всегда уходила с работы, чтобы сделать маникюр в салоне за углом. Она возвращалась в офис сорок пять минут спустя, бодрая и довольная, и спрашивала, нравился ли мне ее новый цвет. Помнится, я думала, какая это была пустая трата времени и денег. Я думала о том, сколько полезных вещей можно было бы купить на пятнадцать долларов. Однако сегодня я расцениваю эти пятнадцать баксов как небольшую плату за внутреннее спокойствие. Ее поход на маникюр был безопасным убежищем, способом отдохнуть от эмоциональных потрясений города, ее соседей по квартире и ее работы.

Вам не нужно ждать субботы, чтобы порадовать себя. На самом деле любой диетолог скажет вам, что лучше баловать себя маленькими порциями вкусностей в течение недели, чем морить себя голодом только для того, чтобы снова переесть в «Макдоналдсе» на выходных. Перестаньте откладывать радости на потом. Выходные хороши сами по себе. А приятный вторник или среда еще никому не навредили.

НАЙДИТЕ ЛУЧШИЙ СПОСОБ ПОДОЖДАТЬ

Я всегда знала, что сон и позитивное настроение помогали мне восстановить мои запасы силы воли. Но как насчет вещей, которые могли бы помочь мне избежать истощения силы воли с самого начала? Если моя сила воли была батарейкой, были ли в моей жизни вещи, которые я могла бы заменить и которые бы в батарейках не нуждались?

Я не относилась никогда к терпеливым людям. Задержки в метро, ожидание на трубке телефона ответа от оператора «Американ Экспресс»[41], очереди в банках – все это требовало слишком большого самоконтроля. Пустая трата времени истощала мою силу воли, так что ее совсем не оставалось, когда я особенно в ней нуждалась. А затем я открыла для себя «Нью-Йоркер». Каждую неделю журнал приходил в мой почтовый ящик, как подарок от Вселенной. Это был мой попутчик, мое покрывало, мое утешение. Годовая подписка за девяносто девять долларов превращала каждую очередь, каждую задержку, каждую поездку в офис в возможность почитать. Теперь я могла просто наслаждаться своим журналом, а не истощать свою силу воли, упражняясь в терпении.

Если вы не любите читать, оплатите подписку на онлайн-кинотеатр или заплатите за дополнительное хранилище на вашем смартфоне, чтобы можно было загрузить все серии «Анатомии Грей»[42] или сборник ваших любимых песен. Поверьте мне, это окупится вдвойне, когда спасет вас от очередного эмоционального срыва.

Спустя несколько дней после срыва в «Блумингдейлз» я почувствовала себя лучше. Или, скажем так, я была спокойной чуть дольше обычного. Баловать себя было легко, и мне нравилось находить все новые и новые способы, чем себя порадовать. Но потом ни с того ни с сего я снова врезалась в стену. День был долгий, и я как раз принимала ванну, когда получила сообщение от Джея.

«Что ты хочешь на ужин?»

«Мне все равно. Выбери что-нибудь сам». Мне казалось, что я проявляю благородство, предоставляя человеку свободу выбора, да и сил, чтобы что-то выбирать, не было.

«Не могу никак решить. Поэтому и пишу».

«Ого, – подумала я. – Джей сегодня явно не в настроении». Я понимала, что мой ответ спасет саму ситуацию, но я не знала, чего хочу. И мне не хотелось выбирать то, что нам обоим в итоге не понравится, чтобы потом не чувствовать себя виноватой за то, что мы потратили кучу денег на дорогую еду. Я знала, что он не хотел выбирать по той же причине. Он считал меня слишком разборчивой. Я начала нервничать. Это было для нас больным местом. Я видела подобные сцены в фильмах и телешоу, но раньше у меня это вызывало лишь недоумение. Причина, по которой пары ссорятся из-за таких мелочей как решение, что съесть на ужин, заключается вовсе не в еде, а в том, кто возьмет на себя ответственность за сделанный выбор. И выбор, как я поняла, был еще одним триггером истощения.

Доктор Энн Торндайк, врач из Массачусетской клинической больницы, осознавала, какой огромной силой обладает выбор, и хотела посмотреть, можно ли использовать данную силу для изменения привычек питания персонала и посетителей больницы, не оказывая при этом давления на их силу воли и мотивацию. Обратив внимание на то, какое нездоровое количество сладкой газировки люди покупают каждый день, она попыталась изменить их решения, никак не влияя при этом на образ их мыслей.

Торндайк провела шестимесячное исследование, в ходе которого попыталась изменить «архитектуру выбора» в больничной столовой, всего лишь переместив продукты питания и напитки. Одно из изменений включало в себя добавление бутылок с питьевой водой в расположенный рядом с кассой холодильник, предназначенный только для газировки. Она также поставила корзины с водой на столах раздачи кафетерия. За три месяца продажи газировки упали на 11,4 процента, а продажи бутылок с водой выросли на 25,8 процента.

Исследование Торндайк позволило заглянуть в глубь процесса принятия решений человеком, доказав, что на нас влияют не только сами продукты, но и то, где они размещены. Мы не обязательно хотим съесть печенье, но мы сделаем это, если оно окажется перед нами. Одна из причин, почему мы пьем мало воды, заключается в том, что мы не замечаем ее вокруг себя.

В течение дня нам приходится делать десятки различных выборов, поэтому, когда появляется возможность не делать этого, наш разум обязательно воспользуется ей. Вместо размышлений о том, стоит ли вернуться к холодильнику и поискать воду, потому что она полезнее, вы просто берете газировку, потому что она прямо там, перед вами, и вы бы предпочли не проходить через процесс принятия решений и дополнительных усилий.

Пойти на работу или позвонить и сказать, что заболела? Что сегодня надеть? Что взять с собой на обед? Или купить обед в городе? Или сэкономить деньги? Пойти в спортзал или пропустить тренировку? Все эти небольшие решения требуют огромной силы воли, и в течение дня ваш мозг постепенно становится похожим на тот маленький Паровозик, который смог[43] – только вот в какой-то момент он просто не сможет. Он отключит именно ту область, которая контролирует наше хорошее настроение, рациональное мышление и эмоции – гиппокамп.

По словам журналиста Джона Тирни из «Нью-Йорк таймс», «усталость от принятия решений помогает объяснить, почему обычно здравомыслящие люди злятся на коллег и семьи, тратятся на одежду, покупают нездоровую пищу в супермаркете и не могут устоять перед предложением автодилера защитить совершенно новый автомобиль от коррозии. Независимо от того, насколько рационально и высоконравственно вы пытаетесь себя вести, вы не можете принимать решение за решением, не заплатив за него биологическую цену».

Звезда Бродвея и обладательница премии «Эмми» Элейн Стритч боролась с выбором, когда дело касалось выпивки. «Ты боишься, ты выпиваешь, ты не боишься», – таковы были ее доводы, стоявшие за множеством лет алкогольной зависимости. Это придавало ей уверенности, когда она стояла перед переполненной аудиторией и камерами на съемочной площадке. Алкоголь был ее другом, ее союзником и в конечном счете ее проблемой. Она доверяла алкоголю на протяжении всей своей карьеры, но только в самый разгар ее успеха, когда она оказалась на потрясающей вечеринке в Париже в окружении знаменитостей, которыми она восхищалась, у нее случился срыв. И этот случай, отрезвивший ее после огромного количества мартини с джином, побудил ее бросить выпивку и взять себя в руки.

Ну, не совсем бросить. Она пообещала себе, что будет выпивать всего два бокала в день. Один, чтобы набраться смелости, необходимой для выхода на сцену, второй, чтобы помочь ей пройти через все это.

«Два бокала в день. Два бокала в день. ДВА БОКАЛА В ДЕНЬ! Это не работает! Ни тогда, когда вы хотите одиннадцать вместо двух, ни тогда, когда бокалы для вина вы начинаете покупать в отделе напольных ваз в “Блумингдейлз”», – заявила она всему миру в своем шоу-монологе «Свобода Элейн Стритч»[44], принесшем ей премию «Эмми». Она потерпела неудачу, и только после того, как она выпила одиннадцать коктейлей на вечеринке в доме у Вуди Аллена и у нее случился угрожающий жизни инсулиновый шок, она смогла отказаться от выпивки – на этот раз без двух бокалов в день. В течение двенадцати лет Элейн удавалось оставаться трезвой. Она ходила на встречи общества анонимных алкоголиков и наслаждалась успешной карьерой, дожив до почтенных 89 лет.

Хотя я не претендую на глубокие познания в науке и психологии, лежащие в основе алкогольной зависимости, я знаю, что, когда дело доходит до отказа от чего-либо, намного легче и лучше полностью воздержаться, чем бросать по чуть-чуть. Гораздо проще не есть картошку фри вообще, чем покупать одну маленькую порцию. Гораздо проще не пить вино, чем «сделать пару глоточков». Гораздо легче побороть свои пороки, не имея их перед глазами.

Единственный способ сохранить свою силу воли и энергию в течение дня – это отказаться от принятия ненужных решений точно так же, как отказаться от ненужных обязательств.

По словам Джеймса Клира, автора книги «Атомные привычки»[45], «легче избежать искушения, чем сопротивляться ему». Будет трудно не выпить вина в понедельник вечером, когда, переступив через порог, истощенная и уставшая, вы увидите бутылку на столе. Это слон в комнате, о котором будет просто невозможно не думать. И у вас либо не будет силы воли, чтобы побороть это желание, либо вы израсходуете последние остатки сил, чтобы отказаться от вина, чтобы затем восполнить их нездоровым ужином или отказом от купания детей. Так зачем же добавлять в свою жизнь этот ненужный выбор? Почему бы просто не спрятать бутылку в воскресенье вечером, чтобы в понедельник избавить себя от ненужных решений? Контроль над силой воли элементарно сводится к сокращению количества решений, которые вы принимаете ежедневно.

Ограничение количества выбора было удивительным освобождающим опытом. Я смотрела теперь на выбор, как на нежелательных гостей на свадьбе. Какой выбор вообще был лишним? Какой был мне необходим, а какой вообще не подходил? О чем больше можно было не беспокоиться, не думать, не переживать? На один месяц мы с Джеем убрали весь алкоголь из нашей квартиры, чтобы просто посмотреть, сможем ли мы, возвращаясь домой, не выпивать. Без выпивки в доме это стало на удивление легко. Когда нам отчаянно хотелось выпить, кому-то одному приходилось выходить и покупать бутылку, чего ни один из нас не хотел делать.

Когда дело дошло до таких изнурительных и вызывающих ссору вариантов, как выбор ужина, мы остановились на трех ресторанах, которые нам обоим нравились, и договорились, что будем безо всяких колебаний забирать еду оттуда, когда нам этого захочется. Как только мы приняли это решение, когда приходило время покупать еду навынос, нам оставалось лишь определиться, какое настроение у нас сегодня – греческое, индийское или тайское. Выбор из трех вариантов был менее утомительным, чем поиск среди сотни ресторанов, представленных в «Симлесс»[46].

Последним из списка я удалила то, что истощало меня на протяжении многих лет. Я не осознавала этого, пока не начала проводить инвентаризацию всех тех вещей, которые занимали место в моем сознании, и не заметила, сколько энергии я трачу ежедневно на беспокойство. Беспокойство, как я поняла, было тоже выбором. Я могла выбирать, беспокоиться мне о том, что сказала моя начальница и моя мама, или нет. Я могла выбирать, переживать мне о том, что я сказала и сделала, или нет. Я могла решать, паниковать мне из-за моего ответа на электронное письмо или из-за того, что я получила по электронной почте, или оно того не стоит. Я могла волноваться, а могла и не волноваться. Я могла просто отпустить это и решить даже не думать об этом, что, по сути, означало, что я просто позволяла себе жить с большей легкостью.

Помню, сколько усилий от меня требовалось всегда, чтобы доехать до работы, пережить рабочий день и вернуться обратно домой. Все эти действия создавали то невозможное настроение, в котором я пребывала по возвращении домой. Как только я начала баловать себя, добавлять ритуалы в свою рутину и отказываться от вещей, на которые я не хотела тратить свою энергию, я обнаружила, что могу пережить рабочую неделю с удвоенным количеством сил и гораздо меньшим количеством срывов.

Однако была одна вещь, с которой мне никак не удавалось справиться. Одна вещь, которая вообще не имела никакого отношения к работе, а, скорее, была связана с самой идеей работы: воскресные страхи.

Я проводила воскресенья, свернувшись калачиком на диване, смотря бессмысленные передачи по телевизору, чтобы заглушить тревожный голос в моей голове. Мне не нравилось, что я всегда была резкой и отстраненной с Джеем, поскольку все мои мысли были заняты проблемами, которые могли бы произойти на следующей неделе. Я хотела, чтобы воскресенье было похоже на субботу. Почему нет, в конце концов? У меня ведь было два выходных дня, так почему я радовалась только одному из них?

Среди множества похороненных воспоминаний о прошлом я как-то вспомнила один момент, который, казалось бы, тогда не имел никакого значения, но теперь приобрел истинный смысл. Это было одно особенно мрачное воскресенье несколькими годами ранее, за несколько месяцев до того, как наше общение с Роксаной прекратилось. После трех лет совместного проживания мы перешли к встречам несколько раз в неделю, а потом и вовсе стали видеться только по выходным.

Мы все еще были близкими подругами, но менялись и эволюционировали в новые версии наших взрослых Я с такой скоростью, что иногда я с трудом узнавала ее. Расстояние между нашими квартирами с годами увеличилось, и мост между моим Бруклином и Манхэттеном, где жила она, казалось, символизировал расстояние между нами.

Когда мы все-таки собирались вместе, было очевидно, что между нами было все меньше и меньше общего, нам было практически не о чем поговорить. Наша история и наши воспоминания были той нитью, которая связывала наши отношения, и хрупкость этого была ощутимой. Я не хотела признаваться в этом самой себе, но уже не была уверена в том, нравилось ли мне по-прежнему наше общение.

Она по-прежнему была веселой и милой, в ней была та энергия, которая меня всегда привлекала, но наряду с этой энергией была и темнота. Она встречалась с мужчинами, с которыми я встречаться не хотела. Она гуляла ночами и спала потом весь день, ее квартира была завалена бутылками водки, просроченными квитанциями и остатками жизни, которой я больше не хотела ни для нее, ни для себя.

Я тосковала по воскресеньям, которые мы проводили вместе в Центральном парке, распивая вино, закусывая его сыром, наслаждаясь нашей новой жизнью в новом городе – слишком счастливые, переполненные мечтами и весельем, чтобы вспоминать о понедельниках.

Сколько раз я просыпалась с похмелья в постели у Роксаны и чувствовала себя… подавленной? Что я тут делала? Почему в ее квартире всегда так грязно? И кто был тот парень у нее на диване? Я могла снова лечь в кровать, накрывшись одеялом с головой. Я не могла проводить так свои воскресенья. Мне нужно было чувствовать себя в безопасности и защищенности. Мне нужно было быть на свету, а не в этой темной пещере. Мне нужно было перестать тратить свои субботы на вещи, о которых я не могла вспомнить на следующее утро.

«Да, боже мой, Лорен. Все же в порядке. У тебя просто похмелье!» Роксана кричала на меня, когда я разбудила ее, пытаясь сказать, что нам нужно собраться с силами, потому что я на полном серьезе сходила с ума.

Все же в порядке. У тебя просто похмелье. Эта фраза эхом отдавалась у меня в ушах, пока я спускалась по осыпающимся ступеням дома из красно-коричневого кирпича, направляясь в сторону метро на Юнион-сквер. Это было настолько простое и в то же время настолько точное объяснение. Я не была в депрессии. Все было в порядке. Я просто была обезвожена, устала и страдала от похмелья.

Наша дружба длилась недолго, но идея, которую Роксана посеяла в моей голове, осталась со мной навсегда. Я поймала себя на том, что повторяю эту фразу про себя всякий раз, когда просыпаюсь подавленной или встревоженной после ночной гулянки. Тяжелое состояние похмелья было сигналом, напоминающим мне о том, что мое восприятие окружающего мира было искажено из-за ослабленной работы сознания, а вовсе не потому, что что-то глобально изменилось.

Поэтому, когда по воскресеньям меня начали охватывать приступы паники из-за предстоящей рабочей недели, я стала задаваться вопросом, могу ли я применять в данном случае ту же технику – использовать воскресные страхи как напоминание о том, что ничего страшного в действительности не произошло и это просто нормальное волнение. «Успокойся. Все в порядке, просто сегодня воскресенье», – говорила я себе.

Но это не помогало. Тревожность по-прежнему не покидала меня. Моя мотивация пропала, и я смирилась с тем, что еще один день проведу за просмотром повтора сериала «Реальный мир: Канкун»[47].

Как оказалось, чтобы изменить свою эмоциональную реакцию на воскресные страхи, мне нужно было просто подобрать правильные слова. Несколько недель спустя я жаловалась своему психотерапевту на то, как сильно я нервничала из-за предстоящей поездки, которую мне необходимо было совершить по работе.

– Те нервничаешь? – спросила она. – Или ты взволнована?

– Нервничаю, – ответила я.

– А что, если ты все-таки скажешь себе, что ты взволнована?

– Что, если, – продолжила она, – ты попробуешь обмануть свой мозг, заставив его думать, что эти бабочки в твоем животе – это хорошие бабочки?

– Хорошо, – сказала я. – Я не нервничаю. Я приятно взволнована.

Сказав это, я мгновенно почувствовал себя лучше. Узел в моем животе уже не казался таким тугим, и мысль о путешествии не казалась такой ужасной. Переосмысление тревоги, объяснила мне психотерапевт, было когнитивным трюком, основанным на том, что слова могут вызывать определенные эмоции. Подобно песням или запахам, слова имеют связанные с ними воспоминания и ассоциации. Слово «взволнованная» вызывает совершенно иные эмоции, нежели «встревоженная». Я всегда боялась воскресений, потому что называла их пугающими. И чтобы изменить свое восприятие, мне нужно было для начала изменить формулировку, которую я использовала для описания своих чувств.

Сидя на диване в воскресенье, обдумывая предстоящую неделю, беспокоясь обо всех электронных письмах и том, что моя начальница сказала мне перед уходом в пятницу, я чувствовала, насколько сильно я переживала, одновременно пытаясь заставить себя успокоиться.

Многие из нас пытаются уговорить себя успокоится в момент тревоги. Но это не работает, потому что спокойствие не является эмоцией возбуждения. Волнение, как и тревога, вызывает эмоции. Оно увеличивает частоту сердечных сокращений и повышает уровень кортизола, подготавливая наше тело и разум к действию.

По словам Элисон Вуд Брукс, профессора Гарвардской школы бизнеса, от нас требуется гораздо больше усилий, чтобы перейти от состояния негативного возбуждения к состоянию спокойствия, чем для того, чтобы перейти от негативного состояния возбуждения к позитивному. Женщины, подверженные перепадам настроения, прекрасно об этом знают. Легче перейти от радости к печали (или от печали к радости), чем от любой эмоции к спокойствию. Спокойствие – это не про нас.

Чтобы проиллюстрировать свою концепцию, Брукс провела серию экспериментов. В одном из них она попросила участников спеть песню «Не переставай верить»[48] американской рок-группы Journey перед аудиторией. Участники должны были сказать либо «Я взволнован», либо «Я встревожен», либо просто промолчать перед выступлением. Согласно компьютеризированным измерениям громкости и высоты тона люди, которые говорили перед выступлением, что они взволнованы, в действительности пели лучше. Когда этих же людей попросили выступить с двухминутными речами, результат был такой же. «Взволнованные» участники говорили дольше и были в своей речи более убедительны, уверены и настойчивы.

Аналогичное исследование, затрагивающее проблему истощения эго, было проведено профессорами Джулианом Лараном и Крисом Янишевски. Пытаясь разобраться в том, насколько сильно самоконтроль и истощение влияют на поведение человека, они обнаружили, что наше восприятие рабочих задач напрямую связано с тем, насколько истощенными мы себя ощущаем. Когда мы думаем, что задание будет интересным, мы не только проявляем готовность потратить на него больше времени, но и чувствуем себя менее истощенными в процессе поиска решений.

Я не только могла сокращать круг выбора, который мне приходилось делать в течение дня, но и обнаружила, что на самом деле могу изменить свое отношение к тому выбору, которого избежать было просто невозможно. Я могла перестать бояться того, что мне предстояло сделать, и напоминать себе о том, что у меня есть все необходимое, чтобы с этим справиться. Поскольку работа истощала меня только в том случае, если я воспринимала ее как нечто отбирающее у меня силы, и стрессовые ситуации были пугающими только тогда, когда я позволяла себе думать о них подобным образом. Понедельник был страшен в том случае, когда я его боялась.

То, как вы проживаете свою жизнь, зависит исключительно от того, как вы воспринимаете окружающий вас мир. Разум так же силен, как и слаб, и мы можем использовать его восприимчивость в своих интересах. Мы можем обмануть себя, думая, что учащенное сердцебиение, потные руки и выброс адреналина – это не тревожность, это взволнованность. Подобно волшебству, мы можем также вывести себя из состояния истощения при помощи различных ритуалов и трюков. Противоположностью работы является игра, и если мы научимся привносить больше элементов игры в нашу жизнь, если перестанем воспринимать каждое электронное письмо, препятствие или проблему настолько серьезно, возможно, мы достигнем самой вершины вселенского спокойствия.

Я ждала его несколько недель. Когда одним прекрасным субботним утром оно наконец прибыло, я была дома одна и не сразу бросилась за ним вниз, поскольку была в спортивных штанах и с немытой головой, и мне показалось, что будет неправильно принять посылку в таком виде. Час спустя я неторопливо прошла по коридору в ярко освещенное фойе здания и спросила про посылку у Томаса на стойке регистрации. Коробка была большой и тяжелой, и, неся ее обратно в свою квартиру, я испытывала то нервное, приподнятое чувство, которое обычно возникает перед свиданием вслепую.

Я поставила коробку на столешницу из серого мрамора и нашла ножницы, чтобы разрезать ленту. Внутри коробки была еще одна, дорогая на вид коробка темно-синего цвета. Я развязала белый бант, сняла крышку и вытащила чехол для одежды. К нему был прикреплен конверт. Желая насладиться моментом, я открыла его так же, как дети открывают свои подарки под новогодней елкой. Внутри конверта была маленькая белая открытка, на которой розовым курсивом было написано: «Поздравляем с вашим прекрасным свадебным платьем на заказ. Инструкция по использованию:

1. Тщательно смойте всю косметику перед примеркой.

2. Убедитесь, что рядом с вами есть друг, который поможет вам с труднодоступными пуговками».

Я смотрела на открытку, пока буквы не стали неразличимыми, а слова не превратились в символы. Затем я взяла чехол с одеждой в руки и отнесла его в шкаф, повесив в самом дальнем углу рядом с неношеными платьями и испачканными свитерами, не желая даже посмотреть, что внутри. Я не хотела это видеть. Мне казалось, что меня стошнит, если я увижу его. Я ненавидела это. Не имело значения, как оно выглядело, я просто хотела, чтобы оно исчезло с глаз долой.

Об этом я как-то не подумала. Что, когда я получу платье, мне понадобится кто-нибудь, чтобы застегнуть его. Наверное, подсознательно я это понимала, когда заказывала платье онлайн, вместо того чтобы ходить по магазинам с подругами и семьей, как любая другая невеста. Я должна была понимать, что никак не смогу устроить эту свадьбу, не столкнувшись с этим настроением. Потому что все началось не с открытки. Она была лишь спусковым крючком для того настроения, которое бурлило внутри уже много лет. Возможно, со средней школы. Может, со старших классов. Определенно начиная с Роксаны. Вернее, заканчивая ей. После восьми лет дружбы наше общение оборвалось на двух текстовых сообщениях, которые были настолько детскими, настолько нелепыми, что, когда я думаю о них, у меня начинается приступ тошноты. И все же, какими бы ребяческими ни казались эти слова, мы и раньше ссорились, говорили жестокие вещи друг другу, которые потом всегда забирали обратно. Но эти сообщения, они пролежали там три года, и ни у кого из нас не хватило смелости заменить их новыми.

До того жаркого, душного летнего утра, когда прибыло мое платье, я чувствовала себя прекрасно из-за всего этого. У меня был жених, коллеги, семья, не самые близкие, но все же друзья. Я напомнила себе, как долго я хотела именно этого. Сколько ночей, проведенных с Роксаной в нашей первой квартире в Верхнем Ист-Сайде, я мечтала об одиночестве. Как когда я приходила домой, в полной темноте и, наливая себе бокал вина, смотрела на телевизор в гостиной и жалела о том, что не могу взять одеяло и свернуться калачиком на диване, устроившись поудобнее, действительно поудобнее. Но вместо этого я уходила в свою комнату без окон, закрывала дверь, и в густоте удушливого воздуха смотрела что-то в потемках на своем ноутбуке. Потому что она всегда возвращалась. Я слышала пьяную тряску ее ключей, шарящих в пояске замочной скважины, или цокот ее каблуков по потрескавшемуся линолеуму, когда она заваливалась с каким-нибудь парнем или с коллегой в обнимку, и, хотя я была в халате или спортивных штанах, я все равно чувствовала себя голой.

У меня было то, к чему я так стремилась. Парень, квартира, помолвка – все это произошло так легко. У меня было то, чего хотели многие другие. Только теперь, три года спустя, я хотела того, что было у всех остальных. Я хотела того, что казалось необходимым условием для того, чтобы быть женщиной – болтовня за обедом, посиделки за ужином, групповые чаты. И все же каждый раз, когда я выходила и пыталась найти это, все казалось вымученным или фальшивым. И я возвращалась домой с болью в животе, переосмысливая каждое слово, каждую фразу, каждое молчание. И чем больше я выходила, чем больше старалась, тем больше чувствовала себя чужаком.

Я представляла свою жизнь по-другому. Я думала, что на моей свадьбе будет огромное количество подружек невесты и свидетельниц, и друзей из прошлых лет. Вместо этого она казалась символом полного провала, неудачи, которую я потерпела в своей жизни. Это был символ того, насколько меня не любят. Насколько я недружелюбна.

У меня уже не было той уверенности в себе, которая была в юности. Подобно женщине, пережившей тяжелое расставание, я была параноиком, не доверяющим даже самой себе. После последней ссоры с Роксаной я перестала общаться с большинством наших общих друзей, полагая, что, поскольку она была знакома с ними дольше и ближе, они неизбежно захотят занять ее сторону. Все остальные дружеские отношения, те, что были в средней школе, или в Испании, или в летнем лагере, или на работе, казались мне какими-то вялыми веревками в руках, которые, как бы сильно я за них не тянула, никак не хотели натягиваться.

За последние три года я стала слишком придирчивой, раздражительной, разочаровавшейся. Я думала, что с годами я стану более общительной, но все было наоборот. Мне было одиноко. И это одиночество давило на меня. Я чувствовала его постоянно. Мне казалось, будто мир вокруг высмеивает меня – по телевизору, по дороге на работу, повсюду, где я видела девушек, сидящих вместе, болтающих, завтракающих в кафе на углу.

Хуже всего было то, что мне было стыдно. Потому что почти в тридцать лет немного поздно начинать искать друзей. Это было время, когда другие люди обычно укрепляли свою дружбу, становясь крестными родителями и свидетельницами на свадьбах. Мне же казалось, что мой поезд ушел. Я поставила все свои фишки на Роксану и проиграла.

В тот момент я была рада, что Джей уехал по работе в командировку. Рада, что у меня была целая квартира, где можно было предаться одиночеству. Мне нужно было место для скорби, пространство, чтобы погрузиться еще глубже в себя. Я провела ночь, изучая страницу Роксаны в Instagram, запустив параллельно «Грейс и Фрэнки»[49] и упорно игнорируя единственное текстовое сообщение, которое получила. Я была не в настроении, чтобы идти выпивать с бывшей коллегой: мне хотелось запереться и погрузиться с головой в свое одиночество.

Я пыталась обвинить в своем настроении Роксану. Потом Нью-Йорк. Потом свою работу. Я пыталась убедить себя в том, что я люблю одиночество. Что у меня не было времени на друзей. Но реальность этих заявлений противоречила моим чувствам, заключавшимся в том, что каждый пост бывших друзей в Instagram ощущался как удар под дых. Каждое не полученное приглашение расценивалось как личная обида. И чем больше я закрывалась в себе, тем больше дней проводила, испытывая гнев или отвращение к себе после просмотра Facebook.

Но продолжаться так дальше не могло. Моя свадьба вынудила меня вырваться из кокона, который я построила для себя, и вернуться в реальность. Это было как лобовое столкновение с настроением, которого я долгие годы пыталась избегать. Приближающаяся финишная черта, которую я либо пересеку, либо сломаюсь, так и не добежав. Каждый шаг был как спусковой крючок. Когда я выбирала цветы для букета, я неизбежно думала о том, что мне некому будет их отдать. Когда я искала обувь, я понимала, что мне никто не поможет надеть ее в день свадьбы. Уставившись в Pinterest в поисках прически, я вспоминала лишь о том, что мне не у кого было даже спросить мнения.

Через несколько недель после того, как прибыло платье, моя семья неожиданно устроила для меня свадебную вечеринку. Моя мама знала, что я не хочу ее, поэтому она была неформальной и скромной, и вместо традиционных свадебных подарков она попросила людей принести их любимую книгу. Когда все закончилось, я напилась и расплакалась из-за того, как мало друзей пришло. Следующее утро я провела, распаковывая книжки, сложенные стопкой на обеденном столе в доме у родителей. На темно-розовой обложке одной из книг белыми буквами было написано: «К новой психологии женщин». Поскольку я всегда искала что-нибудь новое и интересное для своего сайта Words of Women, я взяла эту книгу к себе в комнату, чтобы почитать. Я не нашла там ничего, что можно было бы разместить на сайте, но неожиданно для себя нашла ответ на ту боль, которая пронизывала мою жизнь на протяжении последних нескольких недель.

Автор книги, психиатр и психоаналитик, доктор Джин Бейкер Миллер, предложившая совершенно новый взгляд на психологию женщин, предположила, что самовосприятие женщины выстраивается вокруг способности создавать и поддерживать отношения. И что для многих женщин разрыв этих отношений воспринимается не просто как потеря связи, как нечто более близкое к полной потере самой себя.

Это объяснение подытожило то, как я себя чувствовала. Потерянной. Распавшейся. Опустошенной. Как будто мне не хватало какой-то жизненно важной части. Будто я постоянно была на грани полного отчуждения от самой себя без права вернуться обратно. Мне не нужна была эта книга, чтобы понять, что женское самовосприятие формируется дружбой. Что женщинам нужны крепкие узы, чтобы чувствовать себя в безопасности и ощущать поддержку. Мне нужна была книга о том, что происходит, когда ты понимаешь, что у тебя нет этих дружеских отношений. Что происходит, когда подруга, с которой вы думали провести вместе всю жизнь, вдруг выходит замуж, рожает детей, уезжает и становится не более чем знакомой? Что происходит, когда друзья, которым ты клялась в вечной дружбе еще в средней школе, вдруг меняются, и, независимо от того, сколько раз вы ужинаете вместе, эти перемены слишком ощутимы, чтобы принять их? Что происходит, когда близкая коллега перестает звонить вам после того, как устроилась на новую работу, и все, что остается делать вам, – это лишь следить за ее новостями в Instagram и задавать себе один и тот же вопрос: а было ли это взаправду с самого начала?

По словам Миллер, эти перемены и потери в дружеских отношениях причиняют нам боль. Такую же боль, которую доставляет нам расставание с любимым человеком или обожженная рука. Социальное отвержение воспринимается как боль физическая. Когда мы чувствуем себя изолированными или отвергнутыми, даже незнакомым человеком, наш мозг запускает те же самые нейронные цепи, которые обрабатывают физические травмы. Из-за старых эволюционных моделей, которые когда-то давно рассматривали человеческие отношения как главный механизм обеспечения безопасности, угроза социального неприятия вызывает в нашем сознании автоматическую реакцию «сражайся или беги». И хотя социологическая структура сегодня существенно изменилась, человеческая реакция осталась прежней. Дальнейшие исследования также показали, что, если нас отвергают в детстве, когда мы стараемся установить общение или контакт, это отвержение сохраняется в нашем миндалевидном теле – части мозга, отвечающей за обработку эмоций. Поэтому, когда мы растем, мы начинаем неизбежно ассоциировать наше стремление к отношениям с неприятием нас другими людьми.

Моменты, подобные этим, оставляют в нашей памяти неизгладимый отпечаток.

Когда мы видим фотографию наших друзей, гуляющих вместе, или получаем текстовое сообщение, смысл которого не можем понять, мы обрабатываем его, приходя к негативным и зачастую ошибочным выводам. Мы предполагаем, что они гуляют без нас, потому что мы им не нравимся. Нас не пригласили. Они больше не хотят быть нашими друзьями. Мы считаем их сообщение грубым и странным, и думаем, что таким образом они пытаются нам сказать то, что не решаются произнести, глядя в глаза. Мы настолько верим в наши собственные домыслы, что начинаем вести себя так, будто все произошло на самом деле. Мы вычеркиваем их прежде, чем они успеют вычеркнуть нас. Мы перестаем им писать. Мы изолируем себя, создавая тем самым реальность, которой настолько боялись.

Я опиралась на эти негативные выводы на протяжении многих лет. После разрыва отношений с Роксаной та же участь постигла и многих наших общих друзей (которых было немало с тех пор, как мы познакомились в колледже). Я предполагала, что каждая фотография, которую они размещали вместе с ней, была направлена против меня, говорила о том, что я отвергнута, что их выбор сделан. Я проецировала свою боль от разрыва нашей дружбы с ней на других людей. Я перестала им писать, опасаясь, что они не ответят. Я перестала оценивать их фотографии, потому что боялась, что им не понравятся мои. Наконец, я не пригласила их на свадьбу из страха, что они не примут приглашение. И не пригласив их, я воплотила в жизнь все те заблуждения, которых опасалась. Я действовала, руководствуясь какой-то нереальной мыслью, которую мои поступки превратили в реальность.

В психологии это конкретное самоисполняющееся пророчество известно как пророчество принятия. Согласно этому феномену, если человек ожидает принятия себя со стороны других людей, он будет проявлять тепло и открытость, что неизбежно приведет к тому, что люди примут его. Если же человек ожидает того, что его отвергнут, он будет вести себя холодно и отстраненно, что приведет к отвержению его другими людьми. Мы создаем собственную реальность при помощи наших убеждений и воплощаем эти убеждения в реальность через наши действия.

Но реальная жизнь не похожа на психологические эксперименты. Нам не дают обратной связи о том, нравимся мы кому-то или нет. Мы делаем эти выводы, основываясь на подсказках. И большинство этих подсказок являются проекциями нашей самооценки. Отрицательная самооценка создает негативные проекции, как это было в случае с моей реакцией на маленькую открытку. Все то беспокойство, стыд и страх, которые я испытывала, брали свои истоки в моей собственной неуверенности, и я проецировала их на весь окружающий мир. Все вызывало боль. Все напоминало собой выпад в мой адрес. Все было окрашено в негативные тона, потому что я чувствовала себя таким образом.

Эта маленькая белая открытка была моим триггером и одновременно пробуждением. Потому что, хотя я и сказала, что мне не нужна грандиозная свадьба, подсознательно я этого хотела. Я создала этот момент, потому что мне нужна была встряска. Если можно было преодолеть негативное восприятие, которое я придумала сама, если можно было изменить свои привычки и проекции, значит, можно было спасти себя от этого настроения и той изоляции, которые оно принесло вместе с собой. И как только я изменила свое отношение к себе, я начала смотреть на вещи по-другому. Как только я изменила свое восприятие, моя жизнь открылась с совершенно иной стороны, которой я даже не ожидала.

Эмоциональное расстройство, по словам доктора Миллер, всегда является результатом разобщенности, будь то разобщенность с самим собой, с другими людьми или с обществом в целом. Я чувствовала, что была оторвана от всего этого сразу, и мне казалось, что наилучшим способом вернуться назад было начать с самой себя. Потому что где-то на этом пути, будь то в последние три или тринадцать лет, я перестала чувствовать себя комфортно с самой собой и, в свою очередь, в своих отношениях. Я стала настолько неуверенной в себе, настолько изолированной, что уже не знала, где именно я нахожусь по отношению к другим людям, не говоря уже о самой себе. Я поняла, что вопрос вовсе не в том, каких друзей я хочу для себя? Вопрос заключался в том, а каким другом являюсь я сама?

Я всегда считала себя хорошей подругой. Со мной могло быть весело. Я всегда приходила вовремя, вела себя уважительно и старалась не отказываться от планов и договоренностей. Но я знала, что в компании друзей я пью больше. Что я могу быть раздражительной. И осуждающей. И иногда люблю посплетничать. Ну, хорошо, сплетничаю я часто. Хотя никогда не понимала, почему я вообще это делаю. Как в прошлый раз в баре в районе Вест-Виллидж. Я встречалась со старой школьной знакомой, которая вдруг написала мне, спросив, не хочу ли я пересечься и где-нибудь выпить. После двух бокалов белого вина мы разговорились с двумя парнями, сидевшими рядом с нами, и вскоре поняли, что у нас есть общая знакомая. В частности, я знала кое-кого, с кем был знаком высокий блондин. Та знакомая была тоже писательницей. Писательницей, чью книгу я прочла, и которая мне очень понравилась. И все же, когда он спросил мое мнение о книге, я отмахнулась.

– Ничего прямо особенного, – сказала я.

– Да, а мне показалось, что очень даже здорово, – ответил он.

– Может, для нее и здорово, – сказала я, тут же пожалев о своих словах.

В результате следующие две недели я не отставала от Джея, постоянно спрашивая его, что, если та, другая, писательница, узнает о том, что я сказала. «Я бы не стал об этом беспокоиться, – сказал Джей. – Но почему ты вообще так сказала?» Потому что я не уверена в себе. Потому что я не считаю себя хорошим писателем. Потому что мне приходится проецировать свои страхи и неудачи на других людей. Потому что я не могу себя контролировать.

Я сказала ему, что не знаю. Но я знала, что я не хочу быть такой. И понимала, что мои шансы подружиться с той писательницей теперь были близки к нулю. Я саботировала дружбу до того, как она успела начаться, одновременно показывая незнакомым парням и своей школьной подруге ту сторону меня, которая мне не нравилась.

Я проецировала свою неуверенность на окружающих, притворяясь, что не могу принимать людей, когда на самом деле не могла принять себя. «Чем больше мы любим себя, – сказала Луиза Хей, – тем меньше мы переносим нашу боль на окружающий мир». Неосознанно я излучала энергию, которая брала свои истоки в глубокой боли.

Я знала, что уже не была такой веселой, как раньше, когда училась в старших классах. Всякий раз, когда я встречалась с друзьями, мне нужно было совершать какие-то неимоверные усилия над собой, будто настоящее веселье происходило где-то в параллельной вселенной, и мне нужно было выпить четыре или пять коктейлей, чтобы добраться туда. Мне нужен был алкоголь, чтобы почувствовать себя комфортнее, чтобы вернуть свое прежнее Я и разрушить стены между собой и остальными.

Со мной было скучно находиться рядом, и, в свою очередь, другие казались скучными мне самой. Я застряла в этой петле. Мне было больно, потому что я чувствовала себя непринятой. И поэтому я проецировала негативную энергию, которая возвращалась обратно ко мне, что я воспринимала как еще большее желание других людей исключить меня. Энергия, которую мы посылаем в мир, – это энергия, которая возвращается к нам. Я знала, что это правда. Знала, потому что, когда я выходила из своей квартиры, всегда происходило одно из двух: мир был со мной или против меня. Были те волшебные нью-йоркские дни, когда город буквально вибрировал, когда каждый человек на пешеходном переходе или в баре был для меня новым другом, незнакомцем со своей историей, и я вспоминала, почему я вообще приехала в этот город с восьмимиллионным населением – ради вот этой энергии. Но были и дни, когда Нью-Йорк становился злейшим врагом. Когда консьерж странно смотрел на меня, когда пешеходы на улицах были грубыми, а люди в барах – неприветливыми. Но город не просыпался в плохом настроении. Восемь миллионов человек не могут просто решить, что в один прекрасный день они будут милыми со мной, а в другой день – нет. Город был моим отражением.

Ванесса Ван Эдвардс, посвятившая много лет изучению эмоций и поведения людей, обнаружила, что люди способны улавливать эмоции других. И эти эмоции, которые мы перенимаем, заставляют нас либо любить, либо ненавидеть человека. Реакции людей создают энергию, которую мы чувствуем вокруг себя. По словам Ван Эдвардс: «Желаем мы это признавать или нет, но решение о том, нравится нам человек или не нравится, доверяем мы ему и хотим ли мы продолжения отношений с ним, мы принимаем в первые секунды после встречи с ним».

Взять хотя бы то, что у Джея всегда портится настроение, когда в плохом настроении пребываю я. Ван Эдвардс обнаружила, что микровыражения нашего лица, включающие в себя настоящие и фальшивые улыбки, страхи, стресс и тревоги, вызывают те же чувства у людей, находящихся рядом с нами. Даже когда нам кажется, что мы хорошо скрываем свои эмоции, едва уловимая мимика нашего лица выдает нас. Вот почему определенный тон в голосе моей мамы, когда она отвечает на телефонные звонки, заставляет меня нервничать. И почему я становлюсь параноиком, когда замечаю перемену в лице своей начальницы. И почему, даже когда я прихожу домой и пытаюсь притвориться, что у меня хорошее настроение, обмануть Джея у меня не получается.

Конечно, невозможно быть счастливым все время. Никто никогда не должен стремиться к этой цели. Но мы должны стремиться к тому, чтобы все время любить себя. Потому что, в отличие от счастья, любовь к себе не мимолетна, но, как и счастье, она притягивает и излучает хорошую энергию. Как бы банально это ни звучало, любовь к себе – это умение не осуждать себя постоянно. Умение отказаться от постоянного самокопания, от негативных разговоров о себе. В буддизме существует для этого специальный термин: майтри. Это одна из четырех буддийских добродетелей, которая дословно означает «доброжелательность» или «дружелюбие». Если человек будет развивать в себе майтри, он научится принимать себя и сможет плыть по миру в состоянии невозмутимости. Как сказала буддийская монахиня Пема Чодрон: «Единственная причина, по которой мы не открываем свои сердца и умы другим людям, заключается в том, что они вызывают в нас замешательство, и мы не чувствуем себя достаточно храбрыми или здравомыслящими, чтобы его преодолеть. В той степени, в которой мы смотрим на себя ясно и с состраданием, мы смотрим уверенно и бесстрашно в глаза кому-то другому».

Многие из нас попросту не умеют любить себя, поскольку наши автоматические мысли подавляют данное чувство. Автоматическими являются те мысли, которые возникают непосредственно после негативных событий. В большинстве своем они носят искажающий характер и возникают настолько быстро, что мы едва успеваем заметить их, не говоря уже о том, чтобы оспорить или поставить под сомнение. И именно эти мысли создают наше настроение. Каждое событие в действительности является лишь нашей мыслью о произошедшем событии. Если мы сможем научиться думать по-другому, если мы научимся вовремя останавливать наши автоматические мысли, мы сможем изменить не только восприятие нами окружающего мира, но и наше существование в нем.

Осознание искаженных мыслей должно стать первым шагом к их исправлению. Я должна была приучить себя следить за ними, отлавливать те мысли, которые следуют одному из этих шаблонов, чтобы изменять их направление.

Но настоящая перемена в моей энергии, в моем потоке сознания произошла лишь тогда, когда я научилась заменять искаженные мысли чем-то таким, о чем я раньше даже не думала, – любовью к себе. Я не осознавала, что любовь к себе нужно практиковать так же интенсивно, как любую другую новую привычку. И как большинству других уроков в моей жизни, я научилась этому у незнакомца в спандексе.

Хотя он не был таким уж незнакомцем. Он был инструктором по виньяса-йоге в «Эквиноксе»[50]. Мы выполняли собаку мордой вниз, как мне показалось, уже минут пятнадцать, мои руки болели и начали дрожать, и я принялась осматривать зал, не принял ли уже кто-нибудь позу ребенка, когда из темноты вдруг раздался его голос. Мягкий, нежный голос, говорящий нам: «Забудьте о боли. Сконцентрируйтесь на своих точках силы». После перехода в более удобную позу он стал рассказывать нам историю об одном из своих предыдущих занятий, которое он вел, когда заметил, что ученику было нелегко. По ней было видно, что она была расстроена и не могла сосредоточиться на том, что делала, поэтому он остановил ее на выходе из зала, чтобы выяснить, что случилось. Она сказала, что у нее была тяжелая неделя на работе и она пришла сюда, чтобы попытаться расслабиться, но неспособность выполнять позы только добавила ей напряжения. Он сказал, что причина, по которой ей, как и многим из нас, было трудно заниматься йогой, вовсе не в том, что мы новички, не обладающие достаточной гибкостью, а в том, что мы не умеем разговаривать с самими собой.

За долгие годы у нас выработалась привычка критиковать себя и говорить о себе негативно, когда у нас что-то не получается. Мы злы по отношению к самим себе, даже агрессивны, и этот негатив не просто выплескивается наружу, он течет по нашим венам, не позволяя нам полностью раскрыть свой потенциал. Это причина, по которой мы не можем выполнять позы в йоге или продвигаться вперед в нашей практике. Мы убеждаем себя в том, что мы не можем что-то сделать, а затем осуждаем себя за это.

На нашем занятии он попросил нас попробовать построить диалог с самими собой по-другому. Когда мы не могли что-то сделать (коснуться пальцев ног, принять позу и т. д.), вместо того чтобы критиковать себя, он попросил нас обратиться к своей точке силы – состраданию и любви к себе. Наша точка силы, объяснил он – это способность не просто понять, где мы находимся и чему мы противостоим, но и возможность попросить себя пойти еще дальше, чтобы как можно дольше сдерживать боль. Вместо того чтобы раздражаться и злиться, когда мы чувствовали, что наши руки отказывают, а ноги дрожат, мы признавали красоту того, что делает наше тело, и с благодарностью просили его сделать еще немного. И именно в благодарности и любви, которые мы проявили к себе, мы нашли то дополнительное ядро энергии, ту заряжающую нас силу. Казалось бы, незначительное изменение в том, как мы разговариваем с собой, поддерживаем себя, активизирует наш поток.

За стенами зала для занятия йогой точками силы являются те ситуации, когда вам хотелось бы себя осудить и начать все контролировать вокруг, но вместо этого вы прислушиваетесь к себе. Как в тот раз, когда я нервничала перед телефонной конференцией. Вместе с моей начальницей мы должны были созвониться с важным клиентом. Я всегда ненавидела такие звонки. Нужно быть веселой и непринужденной? Или я должна вести себя серьезно? Но я вспомнила о своей точке силы и решила быть просто самой собой – принимать все, что должно было случиться. Высказывать свое мнение, не подвергая его критике. Говорить, не анализируя под микроскопом каждое слово. Уважать себя за то, что могу вести такие переговоры, и уважать свои способности в работе. Ничто не изменилось, кроме того, что тревога, тяжесть и стресс исчезли. И после звонка моя начальница сказала мне: «Отличная работа!» А потом она сделала то, что никогда не делает: решилась поболтать со мной. Она спросила о моей свадьбе, моем платье, о дате. Я ответила на все вопросы, особо не раздумывая, а к концу дня поняла, что, когда я была самой собой, я не беспокоилась о том, чтобы получить одобрение, потому что одобрение уже было там.

После получения открытки я пообещала себе начать прилагать больше усилий. Я подумала, что, хотя, возможно, уже не найду другой лучшей подруги, я все еще могу развивать дружеские отношения, которые сейчас находились в плачевном состоянии. Одними из таких отношений были отношения с Люси, подругой, с которой я потеряла тесную связь после окончания средней школы, но иногда пересекалась, потому что мы обе жили в Нью-Йорке. Я ходила на вечеринку по случаю ее дня рождения в Краун-Хайтс[51], хотя эта поездка обошлась мне в тридцать долларов за такси, ходила с ней в театр на Таймс-сквер, два раза встречалась с ней, чтобы выпить после работы, и оба раза под проливным дождем, и с тех пор как она переехала в Неваду пять месяцев назад, я даже разговаривала с ней по телефону.

Во время одного из таких звонков она сказала мне, что сможет приехать на мою свадьбу. Что все удачно совпало, поскольку ее двоюродная сестра должна была родить ребенка на той же неделе. На всякий случай я не стала уточнять, приедет ли она, если двоюродная сестра не родит. Потом она сказала мне, что разговаривала с Теддой, еще одной нашей школьной подругой, которая жила в Нью-Йорке. Они были по-прежнему близки, тогда как я болталась где-то на задворках этой дружбы.

– Как она? – спросила я.

– Хорошо. Ее повысили, – ответила она.

– Это же круто! – сказала я. – Надо будет ей написать и поздравить.

Я хотела отправить Тедде сообщение, но с тех пор, как Люси переехала, я не так часто поддерживала связь с Теддой. Хотя с Теддой нас связывала достаточно долгая история дружбы, наши отношения начали охладевать, когда Люси не было рядом, чтобы все организовать. В последний раз с Теддой я разговаривала, наверное, месяца три назад, когда она написала и предложила как-нибудь вечером собраться всем вместе. Дальше слов так дело и не пошло, потому что она была всегда в командировках, а я не назначала конкретной даты. Не назначала, поскольку думала, что она будет занята. Дело не в том, что я не хотела с ней встречаться, как раз наоборот. Но мне казалось, что она настолько занята встречами с другими своими друзьями, что на меня просто не остается времени. У американской журналистки и писательницы Миньон Маклафлин есть цитата, которая идеально описывает тот тип людей, коим являлась Тедда:

Тедда была одной из тех людей, у которых много друзей. Куча друзей по колледжу, друзей по летнему лагерю, друзей по работе. Друзей с домиками у озера, с домиками в горах, с домиками на пляже. Казалось, что попытки поддерживать с ней дружбу были бесплодны. У нее уже были свои друзья, и заполучить немного ее внимания, в котором я так нуждалась, не представлялось возможным. Было намного легче встречаться с ней, когда Люси была в городе. Вот почему, всего несколько недель спустя после разговора с Люси, я почувствовала себя так, будто мне воткнули нож в спину, когда наткнулась в Instagram на фотографию, где они вдвоем пили коктейли в баре недалеко от моего дома.

Почему Люси не сказала мне, что приедет в Нью-Йорк? Почему она не пригласила меня на встречу с Теддой? Я только что пригласила обеих на свадьбу, а теперь оказалась недостаточно близкой для них подругой, чтобы сходить вместе в бар? Боль прокатилась по мне, как волна. Я вошла в гостиную, где Джей сидел на диване и играл в видеоигры. Его глаза были прикованы к экрану, пока я говорила.

– Тедда и Люси встречались вчера вечером, – сказала я голосом человека, сообщающего своему начальству какую-то страшную информацию о компании.

– Да? А тебя приглашали?

– Нет.

Я развернулась и пошла обратно в спальню, пытаясь изобразить скуку и безразличие, чтобы не спровоцировать дальнейшего обсуждения. Потому что слезы побежали у меня по лицу, и я не хотела признаваться ни себе, ни Джею, что плакала как школьница, которую одноклассницы не пригласили сесть с ними за один стол в столовой. За закрытой дверью и с Джеем, пребывающим в блаженном неведении о вихре мучений, терзающих меня изнутри, я продолжала подниматься по ступеням отвержения, подобным стадиям горя.

Сначала возникает сомнение.

Может, это было не в Бруклине. Может быть, они в каком-нибудь незнакомом мне городе в Неваде. Может, это вовсе и не Люси. Или вообще старая фотография, которую она просто репостит.

Потом просыпается жалость к себе.

Значит, это правда: я им не нравлюсь. Люси приезжает в Нью-Йорк на одну ночь, а меня даже не приглашают. Они договорились встретиться без меня, потому что я отвратительная, занудная и всех раздражаю. У меня никогда не будет друзей.

Затем накатывает ярость.

Да что вообще с ними не так? Я уже несколько месяцев пытаюсь встретиться с Теддой. Мы переписывались на той неделе, и она сказала, что уезжает по работе. А теперь я вижу, что она тусуется в Бруклине, да еще и с Люси? Почему она просто не могла пригласить меня? Что, черт подери, я ей сделала?

Я довела себя до исступления.

– Я собираюсь ей написать, – сказала я, возвращаясь в гостиную, где Джей по-прежнему смотрел на экран, нажимая на кнопки белого пульта управления от Xbox.

– Если тебе от этого станет легче, то пиши, – сказал он.

– Вот и напишу, – ответила я, возвращаясь в спальню и закрывая за собой дверь.

Тедда, привет! Не хочу, чтобы это прозвучало странно или как-то задело тебя, просто хотела узнать, что не так? Поскольку мне кажется, что я уже несколько недель пытаюсь с тобой пересечься, но ты встречалась с Люси, и от этого как-то больно.

Я посмотрела на текст, держа большой палец над кнопкой «Отправить», затем отложила телефон в сторону, чтобы подумать еще немного – понять, были ли эти слова отражением реальности или просто автоматическими, искаженными мыслями. Я снова взяла телефон в руки, пытаясь посмотреть на ситуацию глазами Тедды. Я прокрутила события назад, до нашего последнего разговора. Именно Тедда первой пошла на контакт после трехмесячного затишья. Именно она сказала мне, что уезжает по работе среди недели, но по выходным всегда свободна. Но именно я так никогда и не нашла времени, чтобы пересечься. Именно я не отправила ни одного сообщения в течение трех месяцев. Почему я должна была ждать, пока Тедда сделает все за меня? Я ждала, что она начнет разговор, все организует, пригласит. Но она уже сделала первый шаг. Следующий был за мной, и я должна была договориться о встрече. Но я этого не сделала.

Сообщение я не отправила. Не отправила, потому что выставила бы себя им на посмешище. Я оценила ситуацию через призму негатива, которая искажала действительность и не отражала реальное поведение Тедды. Это напомнило мне о том моменте, когда я сказала Джею, что наша собака выглядит грустной.

– Он не грустный, он просто отдыхает, – сказал он.

– Нет, он определенно грустный, – ответила я.

– Чего ему грустить? Он наелся и лежит отдыхает.

Мы с Джеем смотрели на одну и ту же собаку, но только я воспринимала увиденное негативно. Исследования показали, что люди, страдающие депрессией, склонны воспринимать лица людей грустными или расстроенными, тогда как в действительности их лица не выражают никаких эмоций. Это явление известно как негативная предвзятость. Я не была в депрессии, но смотрела на вещи точно так же. Только я считала поступки людей плохими или злыми, когда они таковыми вовсе не являлись. Люди вели себя привычным для них образом, а я воспринимала их реакцию, поведение и сообщения как враждебные. Если кто-то не прыгает от счастья, то ему грустно. Если кто-то мне не пишет, то с ним что-то не так. Если меня не приглашают, значит, меня отвергают.

Мне вспомнились слова Фрейи Старк[52]: «Человек склонен думать о привязанности людей как о фиксированной величине, забывая о том, что в действительности это движущееся море, чьи волны накатывают или откатывают, но в основе своей всегда остаются там. Я считаю, что именно непонимание природы волн является в половине случаев причиной разрушения дружеских отношений».

Все сводилось к ожиданиям. Я ожидала, что люди будут вести себя определенным образом. Я ожидала, что друзья будут говорить и делать то, что я бы сказала и сделала для них. А когда они этого не делали, я почувствовала себя преданной. Если чей-то ответ не отвечал моим ожиданиям, я усматривала в этом злой умысел и списывала их со счетов. Ну, или списала бы их со счетов, пока они не одумаются и не исправятся. Но я никогда не осмеливалась сделать первый шаг. До настоящего момента. На этот раз я решила, что перестану отступать и посмотрю ситуации в лицо.

Я стерла напечатанный текст и отправила Тедде другое сообщение. Я спросила ее, свободна ли она на следующей неделе, чтобы выпить чего-нибудь вместе. Она тепло откликнулась, и мы назначили дату. Не было никакого упоминания о Люси, приглашать ее или нет, потому что речь шла не о Люси. Речь шла о нас двоих. И когда я поняла, что мои собственные планы никак не отражаются на других людях, которые в них не входили, я перестала воспринимать каждое пропущенное приглашение и фотографии, опубликованные в Instagram, как отвержение или неприятие меня.

Потом я узнала больше. Когда несколько недель спустя мы встретились за ужином, я решила быть смелой в этот раз. После нескольких бокалов я сказала ей, что видела, как она встречалась с Люси несколько недель до этого, и что мне было немного больно, потому что я хотела встретиться с ними обеими. «О боже! – воскликнула она. – Я даже не подумала об этом». А затем продолжила, сказав, что на самом деле они не договаривались ни о какой встрече. Тедда была в баре с коллегами на прощальной вечеринке, а Люси случайно оказалась там на свидании с каким-то парнем, которого она оставила в Нью-Йорке. «Сказать по правде, она немного перебрала и рассказала мне, как ей было одиноко», – сказала Тедда.

Меня будто молнией ударило. Как же я была неправа. Как абсолютно, до смешного глупа. В реальности все вообще было не так, как я себе придумала, и эта ситуация с Теддой и Люси открыла мне глаза на то, что с этого момента мне нужно было начать пересматривать свои суждения.

Каким-то странным, но вполне логичным образом Джоан Риверз и принц Чарльз были хорошими друзьями. Не близкими-близкими друзьями, как утверждала Риверз, а, скорее, добрыми приятелями. И каждое Рождество принц Чарльз посылал Джоан подарок. Вышло так, что несколько раз он посылал ей комплект изысканных чайных чашек. В типичной для Джоан манере она отправила ему благодарственную открытку с фотографией, где она стояла перед своей рождественской елкой с двумя чашками чая сразу. На оборотной стороне она написала: «Как ты мог прислать мне две чашки, зная, что я одна?» На следующий год она прислала еще одно благодарственное письмо с фотографией чашек. На этот раз она стояла на кладбище, а под фотографией было написано: «Наслаждаюсь чаем в компании лучшего друга!»

За два года она ни разу не услышала от него комментариев о своих благодарственных открытках. «Он не сказал ни слова! Он ни разу не сказал мне при встрече: “О-о-о, это было смешно-смешно-смешно!”» И вот она решила, что обидела его, и следующую свою благодарственную открытку написала в вежливой и почтительной форме, без фотографий и шуток про чай. Едва отправив письмо, она столкнулась с их общим знакомым, который сказал ей, что только что виделся с Чарльзом, и тот не может дождаться очередной открытки от Джоан.

Почему Чарльз не сказал Джоан сам, что ему нравятся ее шутки? Может, потому что он был смущен? Может, потому что он был членом британской королевской семьи, и это выходило за рамки этикета? Может, потому что ему было неловко. За этим мог скрываться миллион причин, но Джоан видела только то, что касалось ее самой. И королева комедии без купюр сама себя подвергла цензуре.

Сколько раз я делала то же самое? Сколько раз я это делала? Сколько раз я подвергала себя цензуре или отступала от того, что хотела сказать, из страха, что меня не поймут? Сколько раз я ошибочно принимала молчание за гнев? Сколько раз я что-то переосмысливала, потому что реакция человека не совпадала с моими ожиданиями? Мой поворотный момент, моя кривая обучения не заставила себя долго ждать.

«Эй, Лорен! Как дела?»

Я писала в этот момент, поэтому не заметила сообщения. Оно было от старой подруги по колледжу, с которой я не общалась несколько месяцев. На самом деле мы так мало разговаривали в последнее время, что я уже не знала, можно ли нас считать подругами. Она жила в Бостоне, так что мы встречались только в тех редких случаях, когда она была проездом в городе. Увидев сообщение несколько часов спустя, я почувствовала себя ребенком, который пропустил выступление дельфинов в зоопарке. Я тут же ответила. «Эй! Извини, что пропустила сообщение! Я в порядке. Как твои дела?» А затем отправила вдогонку: «Как там Бостон?»

Мне казалось, что это будет маленькой компенсацией. Пять часов спустя она ответила: «Все супер». Я подождала, не высветятся ли в мессенджере три точки. Потом снова подождала, чтобы она сказала, что была в гостях, или как-то еще объяснила причину, по которой написала мне вообще. Пять минут спустя, так и не дождавшись точек, я решила ее чуть подтолкнуть. Поэтому написала: «Это потрясающе! Как все в целом?»

Прошло три дня, а я все еще не знала, зачем она мне написала, потому что она так и не ответила. И хотя она написала мне первой, я почему-то чувствовала себя отвергнутой. Все выходные я провела, задаваясь вопросом, не узнала ли она обо мне чего-то такого ужасного за три часа, пока я ей не отвечала, что решила больше никогда со мной не общаться. Или, может, она вообще не собиралась мне писать. Возможно, она не была такой уж хорошей подругой, как я думала. Или, может оказаться, как заметил Джей, она просто была ненормальной.

А может, она была такой же, как Карлсон, мой бывший коллега, который после трех лет тишины в эфире вдруг прислал мне сообщение, чтобы поздравить меня с новой работой, куда я устроилась еще два года назад. И я сказала: «Спасибо, Карлсон! Как у тебя дела?» Но ответа так и не последовало, потому что, ну, он тоже был того.

Или Карли, которая пригласила меня на обед, потом сама же его отменила, а затем тут же пригласила еще раз, и все равно опоздала на двадцать минут, заставив меня почувствовать себя какой-то второсортной подругой. Когда мы наконец встретились, она поведала мне историю о том, что поссорилась со своими родителями, которые, как она думает, ее не любят, из-за чего ей приходится ходить к психиатру и платить ему по двести долларов за час. И поскольку «мозгоправ» такой дорогой, ей приходится просить денег у родителей, что, в свою очередь, заставляет ее чувствовать себя виноватой и проецировать эту вину на своих родителей – и за всем этим время пролетает незаметно, и вот она опоздала.

Я думала раньше, что молчание Карлсона и опоздания Карли были верными признаками того, что со мной что-то не так. Я могла по нескольку дней зацикливаться на размышлениях о том, что я могла сказать или сделать не так, чтобы заставить их вести себя подобным образом, когда надо было просто понять и принять тот факт, что, возможно, их поведение вообще не имеет ко мне никакого отношения. Может, они просто были заняты своей жизнью в той же степени, что и я своей. И они забывали отвечать не потому, что ненавидели меня, а потому, что – как это иногда бывало и со мной – были заняты или забыли, или пропустили мое сообщение.

Актриса Дебби Рейнольдс как-то рассказала один из старых голливудских анекдотов о Бетт Дейвис: «Если у нее не было желания разговаривать с кем-то по телефону, она притворялась другим человеком. Только представьте! С ее-то голосом: “Мисс Дейвис нет. Кто спрашивает? Минутку”. Она отходила от телефона, потом подходила к нему снова и говорила: “Дебби, дорогая. Я и не знала, что я дома”».

Если бы я дружила с Бетт Дейвис, и она собственным голосом сказала бы мне, что ее нет дома, то в состоянии тревожного напряжения я провела бы не одну неделю. Что она имеет в виду, говоря, что ее нет дома? Почему она не хочет со мной разговаривать? Зачем ей притворяться кем-то другим? Неужели она думает, что я глупая? Она пытается поиграть со мной в какую-то игру? А потом Джею пришлось бы вытаскивать меня из этой спирали мыслей, заверяя в совершенно рациональной и спокойной манере, что Бетт Дейвис просто тоже, как бы так сказать, не в себе.

Мы не знаем, что происходит в жизни других людей. Ну ведь правда же. Мы можем думать, что знаем, и они могут поделиться с нами теми или иными деталями, но это будут детали. И мы никогда не знаем, что скрывается за ними дальше. Какие проблемы, стресс и переживания овладевают ими, заставляя поступать так, как они поступают. Дебора Таннен, эксперт по межличностному общению и отношениям, утверждает, что все наши разговоры с другими людьми являются продуктом нашей собственной личной истории. То, что мы говорим, и как мы это делаем, – это наш личный стиль, который мы выработали после многих лет взаимодействия с окружающими.

И это то, что создает конфликт. Мы думаем, что понимаем, о чем говорят нам другие, хотя в действительности мы слышим и воспринимаем их исключительно через наши собственные фильтры.

Как только мы поймем, что наша личная интерпретация чьих-либо слов и действий является неточной, мы сможем перестать анализировать каждое слово и начать получать удовольствие от общения с окружающими. Если бы я могла перестать зацикливаться, если бы я могла понять, что у каждого человека есть свои собственные, уникальные, эксцентричные тараканы в голове, если бы я начала принимать людей такими, какие они есть, я чувствовала бы себя менее напряженной и перестала бы беспокоиться о том, что может кто-то подумать обо мне. И только перестав додумывать за других, что же они на самом деле имели в виду, я смогла бы начать излучать позитивную энергию и развивать более крепкие дружеские отношения.

Я испытываю такое облегчение, свободу и прилив сил, когда отодвигаю в сторону свои ожидания и начинаю принимать людей такими, какие они есть. Когда позволяю им удивлять и учить меня, напоминая мне о том, насколько разными и уникальными являемся мы все. Симона Вейль[53] сказала как-то, что внимание – самая редкая форма великодушия, но я начинаю верить в то, что самой редкой формой великодушия является принятие. С другой стороны, можно сказать, что внимание и принятие являются двумя сторонами одной и той же медали. Я вижу тебя – значит, я тебя принимаю.

Слишком расслабленный и спокойный подход к жизни всегда оставляет лазейку для людей делать то, что они хотят, и говорить, когда им вздумается. Хотя я верю, что лучший девиз по жизни – чему быть, того не миновать, мне все-таки кажется, что к дружбе стоит относиться иначе. В отличие от судьбы, дружба требует к себе определенного внимания.

Проявление внимания всегда было моей слабой стороной. Я, скорее, ждала, чем проявляла инициативу. Человек, проявляющий инициативу, всегда пишет первый, всегда спрашивает, как дела у другого человека. Я никогда этого не делала. Я принимала и соглашалась. Я радостно откликалась, когда кто-нибудь обращался ко мне. Я прилагала усилия только в ответ. И все потому, что в одиночестве я чувствовала себя комфортно. Слишком комфортно. Я не просто прекрасно проводила в одиночестве выходные, после многих лет привыкания я буквально пристрастилась к этому. Чем больше я огораживалась в собственном доме, тем сложнее было окунаться в реальный мир. Мои социальные навыки общения ржавели, и чем реже я ими пользовалась, тем сложнее было их отыскать, когда в них возникала необходимость.

Отношения, которые у меня завязывались после Роксаны, были в основном с коллегами. И строились они преимущественно на таких общих темах как ненависть к работе, руководству и другим коллегам. Проведя последние полгода по восемь часов в день бок о бок со мной, Фрэнсис как-то пригласила меня выпить. Мы зашли в первый попавшийся бар рядом с офисом. Остаться там мы не смогли, потому что у них не было блюд без глютена.

– О, а я не знала, – с сожалением сказала я.

– Ну, да, хотя технически аллергии у меня нет, но я уверена, что скоро будет. Поэтому из чувства предосторожности начинаю исключать из рациона.

– Ясно, – сказала я. – Как насчет бара вон там?

Она просмотрела меню бара напротив.

– У них нет «Короны». А это единственное пиво, которое я пью.

И мы побрели в другой бар. Но это было совсем не похоже на то, когда мы с Роксаной перепрыгивали из бара в бар в поисках подходящего места. Здесь все было как раз наоборот. Мы игнорировали любое присутствие атмосферы, пытаясь подобрать правильное меню. В итоге мы оказались во флуоресцентно освещенном мексиканском месте. Я спросила, не хочет ли она заказать тако. Она напомнила мне о своей аллергии на глютен. Час спустя, когда официальные сплетни закончились и мы выговорили все свои разочарования касательно работы, настало время, чтобы отыскать новые точки соприкосновения. Когда я спросила ее, смотрела ли она когда-нибудь «Корону»[54], она ответила, что не смотрит телевизор… или фильмы. Она смотрела исключительно «Друзей», и то только потому, что это был единственный сериал, который не вызывал в ней чувство тревожности.

Когда я вернулась домой, Джей спросил меня, как все прошло. Я рассказала ему о том, что она не смотрит кино и телевизор.

– Ну и что? – спросил он.

– И о чем мне с ней разговаривать? – спросила я.

– О других вещах, – ответил он.

– Ничего в голову не приходит, – отрезала я.

– Как насчет того, что ты тоже страдаешь тревожностью?

Я знала, что он шутил, когда говорил это, но, поразмыслив позже над его словами, я поняла, что, возможно, об этом действительно стоит поговорить. Схожая проблема помогла бы создать прочную связь между нами. Но наше общение с Фрэнсис прекратилось тут же, как я уволилась с той работы. Вспоминая об этом, я испытываю некий укол сожаления. Как же быстро я отмахнулась от нее. Как же быстро я рассталась с этой возможной дружбой. Несмотря на то что мы хорошо ладили на работе, я решила, что раз за стенами офиса разговоры не клеились, то и продолжать не имеет смысла.

Иногда дружба не бьет ключом сразу, как природный родник. Иногда ей нужно терпение, время и дни, когда вы будете делать то, что делать не хочется.

Все казалось настолько непростым. Будто, если дружба уже не складывалась так же естественно, как с Роксаной, то она того не стоила. Она бы не сработала. Но что у нас с Роксаной на самом деле было общего? Хотя мы сходились во многом во взглядах, разве различий не было больше? В конечном счете разве не наши различия развели нас в разные стороны? Мы были подругами из-за совместного прошлого, общих воспоминаний, накопленных за годы. И разве это не было лучшим доказательством того, что время может создать крепкие узы между двумя разными людьми?

Это находит свое доказательство в психологической теории, известной как эффект простого воздействия. Согласно этой теории, люди, как правило, склонны проявлять симпатию к тем, с кем они больше знакомы. В качестве доказательства этого феномена психологи из Университета Питтсбурга попросили четырех девушек выдать себя за студенток на занятиях по психологии. Каждая девушка появлялась на занятиях разное количество раз, никогда не общаясь со студентами мужского пола. Когда последним показали фотографии девушек, они выбрали снимки тех, кого чаще видели в классе. Чем чаще мы видим людей, тем больше они нам нравятся. Чем больше мы узнаем людей, тем больше им доверяем. И это доверие лежит в основе дружбы.

Другое исследование ставило своей целью выяснить, сколько времени потребуется первокурсникам, чтобы завести новых друзей. Ученые обнаружили, что потребовалось:

• 50 часов общения, чтобы случайный знакомый стал приятелем

• 90 часов, чтобы приятель стал другом

• и более 200 часов, чтобы друг стал лучшим другом

Задача сводится к тому, что необходимо появляться в кругу людей как можно чаще – снова и снова. Нужно помнить о том, что дружба никогда не возникает в одночасье, а является результатом общения, поиска точек соприкосновения и знакомства с кем-то даже тогда, когда это не происходит естественно и легко. И тогда, благодаря усилиям и времени, это станет по-настоящему бесценным.

За месяц до свадьбы я пролистала фотографии на странице старой подруги Кайлы. Кайла, Роксана и я были близкими подругами в колледже, но, когда я перестала общаться с Роксаной, общение с Кайлой тоже оборвалось. И не потому, что Кайла что-либо сказала или сделала, а потому, что я предположила, что она не захочет со мной дальше дружить, поскольку она всегда была ближе к Роксане. И чем дольше я просматривала их совместные снимки, тем больше в этом убеждалась. Однако после месяцев, потраченных на анализ дружеских отношений, которые у меня когда-либо были и которые я потеряла, я поняла, что, возможно, Кайла не встала ни на чью сторону. Наше общение прекратилось скорее из-за того, что я перестала проявлять какую-либо инициативу. Да, она тоже могла бы сделать первый шаг, но, может, она чувствовала то же самое, что и я. Может, она решила, что я больше не хочу с ней дружить. Может, она думала, что я сочту это неуместным и неловким. Может, подумала я, пришло время проявить смелость. Поэтому, затаив дыхание, я направила ей текстовое сообщение. И она тут же ответила. Неделю спустя я встретилась с ней, чтобы выпить и извиниться. Я сказала ей, что последние несколько лет верила во всю ту ложь, которую сама себе придумала, и именно поэтому не выходила на связь. И поэтому не пригласила ее раньше на свадьбу. Затем я вытащила приглашение. Я сказала ей, что пойму, если она не сможет прийти, так как это свалилось на нее в последнюю минуту. Но я хотела, чтобы она знала, что я действительно хочу, чтобы она пришла, и что я по-настоящему ценю нашу дружбу. Она не смогла приехать, потому что у нее уже было приглашение на другую свадьбу в эти же выходные. Но разница между мной тогда, три года назад, и мной сейчас заключалась в том, что я не приняла это на свой счет. Я не проводила свои дни в панике, а пришла бы она, не будь у нее планов. Я не думала о том, что она могла придумать другую свадьбу, чтобы не приходить на мою. Я не переживала о том, скрывалось ли что-то за этим предлогом. Я не восприняла это как отвержение меня. Я впервые смогла посмотреть на это и оценить по-взрослому. Она была занята, и это не имело никакого отношения к нашей дружбе и тому, что она чувствовала относительно меня.

Последнее, что я сделала за два дня до свадьбы, – отправила сообщение Роксане. Я была немного пьяна после двух кружек пива, выпитых на вокзале, но мне нужно было нарушить эту тишину. Мне нужно было смыть эту уродливую кляксу наших последних слов.

Привет! Я знаю, что мы больше не общаемся, но я просто хотела сказать, что скучаю по тебе. Знаю, что мне есть за что извиниться, и я бы сделала это прямо сейчас, но думаю, что если уж извиняться, то это нужно делать, глядя в глаза. Так что, если когда-нибудь захочешь выпить, дай мне знать.

Она не ответила, и впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что меня это не тревожит. А потом, три дня спустя, она написала. Она сказала, что тоже скучает по мне и что да, она была бы не прочь выпить как-нибудь.

Могу сказать, что до сих пор наша встреча так и не состоялась. Я все еще высматриваю ее в толпе, когда нахожусь в ее старом районе, все еще думаю, что какая-нибудь маленькая блондинка, спешащая мне навстречу, может оказаться ей, все еще проигрываю в памяти старые воспоминания, как любимый фильм. И хотя дверь осталась приоткрытой, ни одна из нас не рискнула в нее войти, потому что в глубине души мы понимаем, что все уже не будет так, как раньше. Дружба, подобно разорванным романтическим отношениям, никогда не становится прежней. Мы с Роксаной перестали быть друзьями, потому что, как и многие друзья, мы выросли и стали другими людьми. И когда к этому добавляются отношения, новая работа, новые города, новые дети, пропасть между вами становится слишком большой. Но, по крайней мере, теперь благодаря этому сообщению, заслонившему собой грязь предыдущих слов, мы перевернули страницу этой главы жизни и отпустили ее. Что более важно, я знаю теперь, что наши отношения оборвались не из-за моей неспособности протянуть руку первой. Не было ни вопросов, ни запоздалых мыслей, больше не в чем было сомневаться. Я могла закрыть эту главу и сосредоточиться на том, чтобы обрести новых друзей.

Это было на Рождество, спустя несколько месяцев после свадьбы. Фотографии были давно напечатаны и развешены на стене, а благодарственные открытки разосланы адресатам. Я довольно долго не виделась с семьей, и теперь испытывала некоторое волнение от предстоящей встречи. За полтора часа езды от Нью-Йорка до Филадельфии я проделала грандиозную работу над собой, чтобы заставить себя поверить в то что в этом году все будет по-другому. Я была более взрослой, более зрелой и знала обо всех триггерах, которые меня провоцировали. Не будет ни вспышек гнева, ни ссор, ни жалоб. Это Рождество, думала я, не будет похоже ни на одно другое.

Ты шагаешь вперед, слыша, как под ногами хрустят все события прошлого, все ошибки, недомолвки и подтексты. Я забыла, насколько сложно было акклиматизироваться.

Однако на этот раз все началось довольно неплохо. Я пережила сочельник – званый ужин, службу в церкви, поездки на машине. Рождественское утро, рождественский обед, а потом, когда я уже думала, что нахожусь в безопасности, что на следующее утро я запрыгну в поезд и оставлю эти три спокойных дня позади, я сорвалась.

Было около четырех часов, солнце уже садилось, напитки текли рекой, а из динамиков доносился рождественский альбом Майкла Бубле[55], когда входную дверь распахнуло порывом ледяного ветра, от которого у меня по спине побежал холодок. Тетя Линда только что приехала, привезя с собой свое традиционное рождественское печенье и дымящуюся тарелку с осуждениями.

Не то чтобы мне не нравилась тетя Линда. Мои конфликты с ней напоминали конфликт старшеклассницы со злой девчонкой, которая к тебе в общем-то неплохо относится. Самая младшая из четырех сестер моего отца, она обладала уверенностью в себе, которой заручилась еще в группе поддержки в школе, а затем в студенческом, а после уже в загородном клубе. Мать двоих детей, проживающая в пригороде, она все еще излучала ауру крутой девчонки, тем самым заставляя вас почувствовать себя комфортно в ее обществе со всеми этими сплетнями и вином, пока ваша бдительность полностью не уснет. И вот тогда, когда вы меньше всего ожидаете, она набрасывалась на вас.

По приезде ее муж повесил пальто на вешалку, моя мама взяла в руки поднос с печеньем, а моя сестра налила ей бокал вина, после чего она тут же направилась ко мне. Мы начали с разговора о моей свадьбе. Затем поговорили о планах на будущее, о работе, о квартире. В конце концов она переключилась на драму в доме, из которого только что приехала. Речь шла о доме моей двоюродной сестры. Я спросила, в чем дело, и она поведала, что с тех пор, как кузина вышла замуж неделю назад, обстановка в доме накалилась. Моя кузина вела себя безобразно в день свадьбы, доведя свою мать до слез. Ее мать, старшая сестра тети Линды, была слишком слабохарактерна, чтобы противостоять дочери, поэтому тетя Линда взяла это на себя. Она сказала кузине, что та вела себя как неблагодарное отродье на протяжении всей свадьбы, а теперь вдобавок испортила Рождество. Я изображала шок и смеялась, где это было уместно по ходу пьесы, и в конце концов сказала:

– Ого. Просто безумие. Что на нее нашло?

На что тетя Линда ответила:

– Ну, ты-то должна знать. Я слышала, что ты со своей свадьбой нервы всем потрепала не меньше.

Это был просто комментарий. Мимолетное замечание. Больше никто этого не слышал, но в ушах у меня звенело, голова кружилась, и я чувствовала, как истекаю кровью. В меня выстрелили. Не в сердце, а в живот. И не из пистолета, а из дробовика – из оружия, которое оставляет в тебе огромную зияющую дыру. Неужели никто не видел? Лед в моем стакане звякнул, когда я поднесла его к губам.

– Мм. Кто же тебе такое сказал? – спросила я, зная, что это мог быть только один человек.

Заметив, как побледнела моя мать, стоявшая позади меня, тетя Линда пошла на попятную.

– Ой, нет, это я тебя перепутала с другой своей племянницей.

Поздно. Настроение уже истекало кровью, пропитывая меня насквозь, расползаясь уродливым пятном, как то красное вино, которое я пролила в девятом классе на белый диван своих родителей.

Я почувствовала прилив ярости и стыда, два притока переплелись и слились в единую реку в глубине моего сердца. То же чувство, которое я испытывала, когда мой брат ударял меня в живот или кто-то врезался в меня на футбольном поле. Так вот как моя мама меня видит? Вот кто я для нее? Истрепавшая ей нервы невеста? Только потому, что я однажды расплакалась в гостиничном номере из-за того, что визажист так и не пришел? Неужели это такая большая нервотрепка, что о ней тут же надо докладывать тете Линде?

Я повернулась к матери.

– Почему ты так сказала обо мне тете Линде? Почему ты вообще обо мне с кем-то говоришь?

Ее лицо оставалось бледным, рот слегка приоткрыт, как у женщины, которую только что вырвали из теплого облака шардоне. Она сказала, что никогда такого не говорила, и тут моя тетя Линда встряла, сказав, что все невесты ведут себя как стервы. Перепалка продолжалась до тех пор, пока мама в конце концов не сказала:

– Ну, помнишь тот момент, – и тут я взорвалась. Мне хотелось плакать, но я не стала доставлять им такое удовольствие. Вместо этого я просто начала кричать. Кричать, что я больше никогда не приеду домой на Рождество. Кричать, что тетя Линда сама стерва, которая сует везде свой нос. Я сказала маме, что причина, из-за чего я трепала всем нервы заключалась в том, что это она заставляла меня нервничать. Она была неврастеничкой и психопаткой, и я больше никогда ни о чем с ней не буду разговаривать.

Выпив еще три джина с тоником, я игнорировала тетю до конца вечера, а потом пошла в спальню плакаться Джею. Я злилась на себя. Злилась из-за того, что я злилась. Злилась, что, хотя прошло уже несколько лет, как я запустила этот проект, я все еще не могла контролировать свое настроение в кругу семьи. Будто весь прогресс, которого я добилась в реальном мире, рассеялся в тот момент, когда я вернулась в их мир. Предполагалось, что я справлюсь, а не сломаюсь при первом же ударе от тети Линды. Если тетя Линда была проверкой моего успеха как эмоционально зрелой и уверенной в себе женщины, то я потерпела фиаско. Но почему? Что было не так с моей семьей, что вызывало во мне такое настроение?

Из всех людей именно мой отец открыл мне глаза на это настроение. На следующее утро, сидя на пассажирском сиденье его машины по дороге на вокзал, я не могла удержаться, чтобы не заговорить об этом.

– Ты можешь поверить, что мне сказала тетя Линда? – стонала я.

Я знала, что он был не той аудиторией, к кому стоило обращаться за жалостью, и не только потому, что Линда была его сестрой, но и потому, что он был мужчиной.

– Ну, это же Линда, – сказал он. – Она всегда такая.

– Всегда какая? Злая? Грубая?

– Ну, не такой уж она монстр. Просто вот такая. А ты чего ожидала?

– Что моя тетя будет со мной добра.

– Она добра к тебе. Она такая со всеми. Единственная разница в том, что ты ожидаешь от нее чего-то другого. А все остальные уже давным-давно привыкли.

– Не думаю, что когда-нибудь привыкну к кому-то подобному, – сказала я.

– Ну, лучше уж привыкай, потому что она точно не изменится.

Я предположила, что, если бы я никогда не сказала ей ничего подобного, то и она должна была промолчать. Я возложила слишком большие надежды на нее, и когда она их не оправдала, я разозлилась. Весь мой гнев, вся моя боль и мое настроение были на самом деле элементарным разочарованием.

По мнению психологов, гнев часто подменяет собой разочарование. Поскольку эту эмоцию легче выразить, чем печаль или стыд, мы прикрываем свое разочарование тем, что впадаем в ярость. Как считает философ Марта Нуссбаум, «мы склонны проявлять гнев в той степени, в какой мы чувствуем себя неуверенно или не контролируем определенные аспекты наших целей, которые попали под угрозу, – и в той степени, в какой мы ожидаем или желаем восстановить наш контроль. Гнев направлен на восстановление утраченного контроля и часто создает хотя бы иллюзию этого».

Настроение, которое я испытывала в кругу своей семьи, было пропитано гневом. Гневом, когда их реакция не соответствовала моим ожиданиям. Гневом, когда я позвонила им сообщить, что получила повышение по работе, и вместо того, чтобы поздравить меня, они сказали что-то типа: «Ты получила письменное подтверждение?» Гнев, потому что мама никогда не общалась со мной, как это делают другие мамы со своими детьми. «Я тебя ненавижу» – это всего лишь зашифрованное послание: «Я так разочарован», разве нет?

Это настроение не было ничьей проблемой, кроме моей собственной. На протяжении многих лет, благодаря фильмам и моему собственному гиперактивному воображению, я придумывала эти сцены, как люди должны вести себя. Я разработала целый свод правил, что должна делать хорошая семья, хороший друг, хороший муж, и всякий раз, когда кто-то отклонялся от сценария, я реагировала. Но что, если выбросить все эти сценарии к черту? Одна мысль об этом делала меня свободной. Впервые за двадцать восемь лет я стряхнула с себя все предвзятые идеи, истории и представления о тех, кто был рядом со мной, и решила взглянуть на них свежим взглядом. Лекарством от этого настроения было стремление принимать людей такими, какие они есть, а не такими, какими я хотела их видеть. И, конечно, для начала мне нужно было переосмыслить те роли, которые я приписала каждому из людей, включая свою собственную.

Прежде чем осознать роль остальных, мне пришлось пристально взглянуть на свою собственную. Напоминало ли мое поведение определенную схему? Какие ожидания я возлагала на себя как на дочь, сестру, жену?

Американский психолог и психотерапевт Вирджиния Сатир посвятила свою жизнь изучению отношений между членами семьи. Она верила, что каждая семья распределяет своих членов по ролям, и эти роли, какими бы разрушительными и ошибочными они ни были, укореняются в нашей семейной динамике.

Потому что, если вы вдруг ведете себя в несвойственной вам манере, они вынуждены импровизировать, а импровизация никому не нравится – если только вы не на занятиях в Калифорнийском университете.

По словам Сатир, существует пять стилей общения, к которым семьи прибегают наиболее часто. Вместо того чтобы вести себя искренне, каждый член примеряет на себя одну из пяти ролей и общается, отталкиваясь от ценностей и привычек данной конкретной роли.

Чувствительные и темпераментные обвинители первыми оказываются на нашей стороне, когда мы в них нуждаемся, и первыми готовы вцепиться нам в глотку, если чувствуют себя преданными, оскорбленными или униженными. Крайне чувствительны к дисбалансам, это послушные дочери, матери и сестры, которые стараются изо всех сил, но не могут не проявить свои худшие стороны, когда что-то кажется им неправильным или несправедливым. Несмотря на то что это вполне милые люди, они могут проявить агрессивность, когда им становится больно.

Это главные шутники в семье. Те, кто предпочтет уклониться, нежели вступить в бой. Они быстро уводят разговор в другую сторону от всего, что граничит со «слишком глубоким» или «чувствительным», используя юмор, чтобы компенсировать эмоции, которые они предпочли бы избежать. В их обществе можно легко снять напряжение, но они могут проявить эмоциональную неустойчивость, если их заставить стать серьезными.

Члены семьи, которых не интересуют глубокие эмоции, потому что они пытаются защитить себя, подводя под ситуацию интеллектуальную основу. Когда они злятся или обижены, они используют разум в качестве защиты. Цепляясь за рациональность и факты, они прячут боль своих эмоций за логикой, не желая отказываться от четкой схемы и находить точки соприкосновения с другими на человеческом уровне.

Заискивающие люди отрицают собственные чувства и потребности, зацикливаясь на чувствах всех остальных. Это те члены семьи, кто всегда старается сделать так, чтобы все были счастливы и не ссорились. Но следуя данной тактике, они не только препятствуют выходу лежащего в основе всего напряжения, но и подавляют собственные эмоции.

Если и есть золотая роль, то это роль уравнителя. Это тот стиль общения, к которому мы все должны стремиться. Уравнители – это эмоционально зрелые люди, которые не боятся показывать собственную уязвимость ради мира или прогресса. Они прямолинейны, но не воинственны. Они эмоциональны, но не темпераментны. Они взаимодействуют прямо, в их словах и чувствах трудно найти скрытый подтекст. Они открыты и восприимчивы к критике и честному общению. Они заставляют других чувствовать себя комфортно, слышат и понимают их.

Было очевидно, что я играла роль обвинителя в семье. Когда моя мама спросила, почему я не рассказала ей о штрафе за превышение скорости, который получила, когда училась в средней школе, я сказала, что промолчала только потому, что она взбесится. Когда она упомянула о моем «стервозном» поведении перед свадьбой, я обвинила ее в том, что она заставляла меня нервничать. Я создавала ситуацию вокруг нее, вместо того чтобы признать свою собственную неудачу или ошибку. Эта автоматическая реакция была вызвана тем, что у меня развилось отвращение к разочарованию. Как и все обвинители, я предпочла бы наброситься, чем оказаться уличенной в чем-то совершенном. Моя роль была построена на том, чтобы избегать и уклоняться, дабы никогда не испытывать боль разочарования.

Это была та же реакция, когда я сцепилась с Джеем. Когда он спросил меня, почему я не позвонила и не предупредила, что буду поздно, я сказала ему, что не виновата в том, что он такой зануда. Все эти импульсивные реакции проистекали из той роли, которую я взяла на себя.

Как только я осознала ту роль, к которой продолжала возвращаться, я стала чаще замечать те моменты, когда начинала входить в нее. Я также стала лучше понимать роли других людей, и старалась общаться с ними, отталкиваясь от этого, чтобы найти способы сблизиться, а не вывести их из себя.

Я видела, как все эти роли, словно в бродвейской пьесе, разыгрывались передо мной всего несколько месяцев спустя, когда все снова собрались вместе на девяностолетие моей бабушки. Мы сидели в тускло освещенном стейк-ресторане, и я только что заказала свой второй джин с тоником, когда моя сестра вдруг сделала какое-то небрежное замечание о том, как в колледже у меня появилась собака, и мне пришлось отдать ее родителям, поскольку я не могла о ней заботиться. Не было абсолютно никаких сомнений в ее роли – она всегда была и останется рассуждателем, потому что все, что она говорит, всегда основано на «фактах», даже если об этих фактах никто говорить не хочет. Я почувствовала себя атакованной, раздетой догола перед всеми, кто сидел за столом. Как она посмела сказать такое при всех? Хотя она не говорила ничего такого, о чем мои родители еще не знали – собака до сих пор жила у них, и они ее любили, – я чувствовала, что снова их разочаровала. Я набросилась на сестру в ответ, сказав, что, по крайней мере, я окончила колледж, и что, возможно, она не заметила бы собаки, если бы до сих пор не жила в их доме. В этот момент вмешался папа, пошутив, как он любил собаку и мою сестру, поскольку обе были суками, и тогда-то я их и заметила – роли, так ясно, так четко распределенные между нами.

Я видела это раньше: другие декорации, те же актеры. Я знала, что произойдет, если я продолжу отвечать своей сестре, как уже было в тот последний совместный отпуск, когда она что-то сказала мне, а я накинулась на нее в ответ, и отец вмешался, но мы проигнорировали его, продолжая перепалку до тех пор, пока папа, старающийся отвлечь наше внимание, наконец, не взорвался и не вышел разгневанно из-за стола. И в этот момент наша угождательница мама попыталась всех успокоить, а потом отправилась в туалет, чтобы поплакать о том, что ее дети никак не могли поладить друг с другом.

Понимание ролей стало для меня возможностью переписать концовку пьесы, чтобы она обрывалась всегда в одном и том же месте. Отвечать моей сестре было бесполезно: она только стала бы возражать, приводя новые доводы и факты. Вместо этого я могла бы использовать шутки моего отца как предупреждающий знак. Его роль была для меня сигналом, чтобы перестать участвовать в ссоре и оставить все как есть ради мира. Было что-то освобождающее для меня и в понимании роли сестры. Невозможно сражаться компьютером, и невозможно заставить 19-летнего человека повзрослеть как можно скорее. Единственное, что я могла сделать, – это принять ее такой, какая она есть, или, что еще лучше, проявить к ней сострадание, пока она отгораживалась ото всех нескончаемым потоком холодных фактов.

Когда вы понимаете свои собственные мотивы, импульсы и триггеры, вы можете лучше адаптироваться к мотивам окружающих вас людей. Понимание собственной роли обвинителя заставило меня переосмыслить, почему я всегда начинала нападать в ответ. И понимание того, что моя сестра была рассуждателем, помогло мне более спокойно воспринимать ее комментарии. Когда я поняла роли каждого, когда я смогла увидеть их так же ясно, как свои собственные, я смогла сосредоточиться наконец на изменении стиля нашего общения.

Большая часть моих ожиданий и моего настроения была обусловлена попытками наладить общение с окружающими – тем, что я хотела, чтобы они сказали, что я ожидала услышать от них, и что они в итоге говорили.

В начале 1990-х годов икона моды Диана Вриланд написала в своем дневнике: Мы с мамой практически ни в чем не согласны… Я плакала сегодня утром. Мне и сейчас хочется плакать. Я не знаю, как быть. Это действительно несправедливо по отношению к маме. Если бы только я знала, что делать. Я только и делаю, что спорю и противоречу маме, и это должно прекратиться. Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать. На сегодняшний день это моя самая большая проблема в жизни. И я не могу сказать об этом маме. Я не знаю, что ей сказать».

Зная, что главный редактор журнала Vogue когда-то испытывала ту же боль и неуверенность в отношениях со своей семьей, я чувствовала себя менее изолированной в отношениях со своей. Как и миссис Вриланд, я понимала, что существует огромное количество вещей, о которых в моей семье никогда не говорилось. Все эти воспоминания и неприятные моменты, которые мы пережили, но так и не переосмыслили и не отпустили от себя. Было очевидно, что я не смогу избавиться от своего настроения, пока не выкопаю их с корнем и не пересажу бережно в другое место, которое не было бы огорожено предупреждающей лентой: «Не влезай – убьет».

Один из самых постыдных моментов, который я никак не могу переосмыслить и оставить в прошлом, связан с тем временем, когда я училась за границей в Мадриде, и моя мама, сестра, тетя Габби и двоюродная сестра приехали навестить меня.

За несколько недель до их приезда я кое с кем познакомилась. Я занималась на террасе в кафе, когда ко мне подошли мужчина и женщина. «Perdona[56], – сказал мужчина. – Мы можем позаимствовать стул?» Он перешел на английский, как только увидел мое лицо. Я это сразу поняла, потому что мой внешний вид – выкрашенные в слишком светлый оттенок волосы и яркие спортивные штаны – выдавал во мне американку. Но у меня было игривое настроение, поэтому я ответила ему по-испански. Мой ответ, или, может быть, мой тон, мое рвение, обрадовали его, и вместо того, чтобы забрать стул и уйти, он задал другой вопрос: «Мы можем к тебе присоединиться?»

Его звали Роберто, ему было сорок, и он был дантистом, который жил в Ла-Латина[57] (представьте себе Ист-Виллидж[58]) в Мадриде. Привлекательная блондинка была его учительницей французского языка. По крайней мере, так он сказал мне. Разговор быстро перешел в флирт, и когда преподавательница французского отлучилась в туалет, он взял мой номер.

Несколько дней спустя он пригласил меня на свидание. Он выглядел менее привлекательным, чем я запомнила в первую встречу. У него были сальные и редкие черные волосы, которые он обильно покрывал гелем, что подходит обычно лишь молодым парням. У него было несколько морщин на лбу, а зубы были слишком белыми, но он обладал при этом непривычной для меня уверенностью в себе, которую я не встречала в американских мужчинах. (Не то чтобы я была экспертом. Я проделала путь от одиночества в старших классах до жалкого одиночества в колледже, и вот теперь оказалась в мире «реальных» свиданий.) Он сказал мне, что я похожа на Ханну Монтану, и, хотя я оскорбилась, к нему домой мы пришли вдвоем. После двух недель ночевок в холостяцкой квартире из черного мрамора я поверила, что Роберто – мой парень.

Я, Лорен Мартин, двадцати одного года, спала с мужчиной вдвое старше меня. И не просто с мужчиной, а с дантистом, у которого был свой дом и «рейнджровер» 2011 года выпуска. И хотя он подмигивал всем девушкам в барах и никогда не отвозил меня в школу, даже когда знал, что я опаздывала, а в метро будет давка, и я буду добираться дольше привычных сорока минут, он был моим.

Поэтому по прибытии моего семейства, когда мама и тетя пили послеполетные коктейли в холле отеля, а двоюродные брат и сестра потягивали свой «Ширли Темпл»[59], я была рада рассказать им о своих «отношениях».

Когда моя тетя наконец спросила, как идут дела, я ответила:

– Прекрасно! Встречаюсь с удивительным парнем.

– Да? Он тоже студент? – спросила она.

– Нет. Он дантист.

Я наблюдала, как мои мама и тетя обмениваются взглядами.

– Сколько ему лет? – Это был первый вопрос, который задала моя мама.

– Сорок, – уверенно ответила я.

Я увидела, как они снова переглянулись.

– Что ж, здорово. Может, нам удастся с ним познакомиться. – Тетя Габби всегда была готова оказать поддержку.

Моя мама не проронила ни слова, и это чувство начало понемногу закипать внутри. Чувство, которое я всегда испытывала рядом с ней. Будто ничего никогда не было достаточно хорошо. Все было как-то не так. Все было непросто. Она только что приехала в Испанию, не видела меня три месяца, и даже не могла притвориться хоть чуть-чуть заинтересованной.

– Как учеба? – наконец спросила она.

– Отлично. Нормально.

– Что ж, может, сходим разведаем окрестности? – спросила моя тетя, когда моя кузина начала сосать лед из своего бокала. Все расползлись по своим комнатам, чтобы переодеться, а я осталась в вестибюле, переписываясь с Роберто.

Пройдя сквозь вращающиеся двери отеля, тетя поймала меня за руку.

– Твоя мама хочет убедиться, что ты предохраняешься, – прошептала она.

– Конечно же да! И потом, это не имеет значения. Это серьезные отношения.

Я хотела звучать убедительно, но мне было обидно. Почему ее волновало только то, предохраняюсь я или нет? Этот вопрос походил больше на обвинение, чем на заботу. Очередное напоминание о том, что она была родителем, а я незрелым ребенком. Я жила одна в чужой стране, говорила на другом языке, по закону была достаточно взрослой, чтобы пить, но она продолжала заставлять меня чувствовать себя так, будто я понятия не имею, что делаю. Почему она не хотела ничего спрашивать про Роберто, но хотела посплетничать за моей спиной с тетей о чем-то столь неловком и личном, как контроль над рождаемостью? Разве она не могла сама поговорить со мной об этом?

Для меня этот комментарий за спиной означал только то, что, хотя мне и был двадцать один, дружбы с мамой в ближайшее время не предвиделось. Она была не из тех, кому я могла довериться, и с кем я чувствовала себя комфортно, обсуждая личные вещи. Я никак не могла избавиться от ощущения, что всякий раз, когда у меня появлялись хорошие новости, она заставляла меня сомневаться в них. И поскольку тогда я еще не понимала роли, которую каждый из нас играл в семье, неприятностей теперь было уже не избежать.

После осмотра достопримечательностей мы отправились в «Эль-Меркадо», мое новое любимое местечко для ужина, куда Роберто пригласил меня на первое свидание. И так совпало, что тот самый Роберто в тот вечер пришел туда с другой девушкой.

Когда я увидела его там, держащего ее за руку, протянутую через стол, прямо как во всех романтических комедиях с Деброй Мессинг, которые я когда-либо видела, меня будто мечом пронзили насквозь. Я не могла дышать. Он сидел там. За тем же столом, за которым сидел со мной, напротив другой девушки, выглядевшей точно так же, как я. Я смотрела на него достаточно долго, что в конце концов он почувствовал этот взгляд на себе. Но как только наши глаза встретились, я тут же отвернулась. Меня сильно замутило. Какой же идиоткой я была.

Поэтому я сидела молча, кипя изнутри и извиваясь от боли.

И что делает тот, кто пытается заглушить боль, гнев или смущение? Он пьет. Но мне не хотелось пить в одиночку где-то на улицах Мадрида, поэтому я решила прихватить с собой свою пятнадцатилетнюю кузину Нину, напоить ее текилой и вернуть в два часа ночи в гостиничный номер тети. Затем я отправилась в свою комнату, которую делила вместе с мамой и сестрой, и решила устроить там стриптиз (не спрашивайте, почему, просто был порыв, который начался и закончился той же ночью). И, как всегда, проснулась потом в четыре часа утра от болезненного пинка изнутри – что я наделала?

Позже в то утро мне стало жутко плохо. Не физически, но эмоционально. Может, я и почувствовала бы себя плохо физически, но от всего этого у меня завязало живот узлом. Что случилось? Почему рядом с моей кроватью стоит мусорное ведро? И почему я голая?

Было около девяти утра, и я была в комнате одна, пытаясь собраться с мыслями, когда из коридора вошла моя сестра.

– Где все? – спросила я.

– Завтракают.

У меня свело живот еще сильнее.

– Что произошло прошлой ночью?

– Ты была голая и танцевала тут кругом, и мама велела мне закрыть глаза! – сказала она, смеясь.

О боже.

– А что с Ниной?

– Ее рвало все утро, так что тетя Габби велела ей оставаться в постели.

О боже.

– Мама разозлилась?

Я знала ответ.

– Ага.

Она снова рассмеялась, выходя из комнаты.

Это будет нелегко. На меня злилась не только моя мама, но и моя классная тетя, скорее всего, тоже. Я напоила ее пятнадцатилетнюю дочь, и кто знает, что и кому я наговорила, пока была в стельку пьяная. Когда я наконец встретилась с ними за завтраком, я начала извиняться еще до того, как села за стол. Я сказала тете, что сделаю все, чтобы загладить свою вину перед ней. Я сказала маме, что сожалею о случившемся. Я сказала им обеим, что буду вести себя хорошо все оставшееся время, пока они будут там.

Я не рассказала им о Роберто. Я не сказала им, что напилась, потому что мне было стыдно признаться в том, что на самом деле произошло с моими «серьезными отношениями». Я не сказала маме, что ушла после ужина расстроенной не только из-за Роберто, но и из-за ее комментариев о предохранении и из-за того, что мы никогда не были достаточно близки, чтобы говорить на такие темы без посредников. Я никому из них не сказала, что чувствую себя неуютно, грустно и одиноко в этой чужой стране.

Моя мама ничего не сказала, кроме: «Тебе следует еще раз извиниться перед своей тетей». И на этом все. На следующий день мы улетели в Барселону, и дождь, начавшийся во время нашей экскурсии на двухэтажном автобусе, где мы сидели сверху, показался нам предзнаменованием. Все шло как обычно, но ничего не казалось правильным.

Наверное, как писатель, я должна была быть в состоянии переосмыслить эту историю, перевязать ее красивым бантом и плавно поставить на полку всех тех тревог, которые мы испытываем в семье. Но я думаю, что мне просто нужно было снять с себя этот рюкзак стыда и смущения, восемь долгих лет давивший мне на плечи. Я носила его с собой все это время, потому что никак не могла переоценить этот опыт и похоронить его на своих условиях.

Потому что в прошлом году на Рождество, когда тетя Габби выпила немного и спросила Джея, слышал ли он об «испанской истории», я съежилась и попыталась сменить тему. Я не могла смеяться над этим вместе с ней, потому что до сих пор испытывала чувство стыда. Очевидно, она справилась с этим, и теперь вспоминала лишь как смешной анекдот. Но мне было не смешно, поскольку даже в шутку это говорило мне о том, что она ничего не забыла. И если помнила она, то о моей маме нечего было и говорить. Но почему то, что я сделала, когда мне был двадцать один год, все еще беспокоило меня? Почему я не могла отпустить эту часть прошлого?

Потому что я всегда избегала этого. А положить конец тому, чему вы отказываетесь просто посмотреть в глаза, попросту невозможно.

Я поняла, что все эти маленькие (или большие) эпизоды в семье не «исчезают» сами по себе. С ними нужно столкнуться лицом к лицу, в противном случае они только углубят образовавшуюся трещину.

Неестественно никогда не говорить об этом. И именно по этой причине семьи могут быть мощным триггером даже для самых спокойных и сдержанных из нас. Люди, которых мы знаем дольше всего, являются свидетелями всех наших худших ошибок, крупнейших неудач и постыдных оплошностей. Именно с ними, скорее всего, у нас останется масса неразрешенных и незакрытых вопросов. И если мы можем просто отказаться от отношений с людьми, разочаровавшими нас, мы не можем отказаться от семьи, даже если она является главным напоминанием о худших сторонах нашего Я, о которых мы хотели бы забыть.

Это чем-то напоминает фразу: «Хранить секреты вредно для здоровья». Только это больше похоже на то, что «неловкие, неудобные семейные воспоминания вредны для вашего настроения».

Конфликты и общение – это часть жизни. То, как вы воспринимаете конфликт и решаете его, во многом создает ваш характер. Люди (включая вашу семью) уважают честность и прямоту. По словам Марианны Мур[60], «когда человек откровенен, само его присутствие – уже подарок».

Я не говорила со своей семьей о «случае в Испании» (хотя теперь я уверена, что буду), однако я начала говорить с ними о других вещах – неловких, неудобных, вызывающих напряжение моментах. Таких как нежелание работать в семейном бизнесе. Таких как комментарии моей мамы о моих отношениях, о дружбе или о цвете волос, которые мне неприятны.

Потому что, если Испания чему-то и научила меня, так это тому, что конфликты только усугубляются, когда ты пытаешься их избежать. Лучше своевременно начать честный и открытый разговор, нежели провести следующие восемь лет жизни, опуская глаза в пол, как только речь заходит о стоматологах, Испании и текиле, потому что вы знаете, что упоминание любой из этих тем заставит ваше сердце упасть до самого пола.

Это не означает, что мне стало комфортно вести такие разговоры. На самом деле я боюсь их до жути. Но я нашла для себя несколько тактик, которые снимают беспокойство и помогают мне решить, стоит ли заводить разговор на ту или иную тему прямо сейчас. Разговоры, как и рюмки текилы, имеют свое правильное место, время, уровень, на котором все идет хорошо, и точку, после которой исправить что-либо будет крайне сложно. Поэтому, прежде чем начать разговор, я задаю себе следующие вопросы:

• Что самое лучшее может произойти, если я сделаю это?

• Что самое худшее может произойти, если я сделаю это?

• Что самое лучшее может произойти, если я не сделаю этого?

• Что самое худшее может произойти, если я не сделаю этого?

Когда мне предстоит трудный разговор с кем-либо, не только с моей семьей, я также пытаюсь тщательно подбирать слова, чтобы донести корректно до людей свои мысли. Я знаю, что я весьма чувствительна, и также знаю, что если вам предстоит разговор на непростую тему, то вы точно захотите избежать ненужных эмоциональных травм в процессе.

Следующие советы помогут вам не только чувствовать себя намного легче во время некомфортных разговоров с членами вашей семьи, но и дадут вам рычаги влияния при общении с теми, кого вы хотите расположить к себе (будь то ваше начальство, хозяин ресторана, клиенты или арендодатели):

• Избегайте самооценки. Когда вы начинаете разговор с фраз типа «может быть, я ошибаюсь» или «возможно, я слишком бурно реагирую», вы обесцениваете все, что собираетесь сказать дальше, и либо сразу заставляете человека насторожиться, либо даете ему рычаги, чтобы согласиться с тем, что да, вы перегибаете. Если вы хотите поговорить с людьми о своих истинных чувствах, на занижайте сразу их значимость.

• Используйте «я» вместо «ты». Говоря о поведении, которое вас расстраивает, переформулируйте то, что вы хотите сказать. Фразы типа «ты всегда опаздываешь» заставляют людей переходить в наступление. Когда вы говорите: «Обидно, что приходится тебя ждать», вы излагаете суть проблемы, не переходя на личности. Потому что речь идет не о том, что человек делает что-то неправильно, а о том, почему его поведение расстраивает вас.

• Скажите «спасибо» вместо «извините». Это в корне меняет все дело. Когда вы постоянно извиняетесь, вы сосредотачиваетесь на себе, а не на человеке, которому причинили боль. «Извините, я опоздал» звучит как еще одно дежурное оправдание, быстрое решение, которое избавит вас от чувства вины. «Спасибо, что подождали» меняет динамику с извинения на благодарность. Вы признаете, что человек что-то сделал для вас, и вы благодарите его за это. Людям нравится, когда их ценят и замечают. Вы будете удивлены, насколько маленькая благодарность способна изменить мышление.

Потому что женщина настроения, несмотря ни на что, всегда остается отзывчивой, даже когда она делает что-то не очень привлекательное.

В 1963 году Элизабет Тейлор развелась уже в четвертый раз и снималась в фильме «Клеопатра» с женатым на тот момент Ричардом Бартоном. Спустя меньше года они поженились в отеле «Ритц» в Монреале, а успех «Клеопатры» на фоне драматизма их личной жизни сделал их самой известной парой во всем мире.

Подобно Ким и Канье[61], они жили в какой-то необузданной роскоши. В 1960-х годах они заработали на двоих 88 миллионов долларов и потратили более 65 миллионов из них. Они купили целый парк «роллс-ройсов», выкупили этажи роскошных отелей, частный самолет, вертолет и яхту ценой в несколько миллионов. А в 1969 году практически каждая женщина в Америке упала от зависти в обморок, когда Ричард Бартон купил своей жене бриллиант «Тейлор – Бартон» в 69 карат за 1,1 миллиона долларов (с поправкой на инфляцию примерно семь миллионов долларов по сегодняшним меркам).

Это был не только самый дорогой, но и самый желанный бриллиант в мире. Когда он был первоначально продан на аукционе, Бартон проиграл в войне торгов ювелирному дому «Картье» (равно как проиграл Аристотель Онассис). Смирившись с тем, что ему все-таки придется превысить свою первоначальную ставку в один миллион долларов, Бартон заключил сделку с «Картье», выкупив бриллиант на пятьдесят тысяч долларов дороже, чем заплатил они.

«Картье», будучи прежде всего деловыми людьми, согласились на сделку. За один день они не только получили пятьдесят тысяч чистой прибыли (342 тысячи долларов на сегодняшние деньги), но и сделали себе отличную рекламу, оговорив, что в качестве обязательного условия кольцо с бриллиантом сначала должно было быть выставлено в витринах бутиков в Нью-Йорке и Чикаго, прежде чем его передадут новому владельцу. За время этого короткого пребывания в витрине около шести тысяч человек выстроились в очередь, чтобы взглянуть не только на сам бриллиант, но и символ великой страсти, которой у них никогда в жизни не было.

Как выглядит бриллиант стоимостью в один миллион долларов? Для многих женщин он выглядел как сама любовь. Это выглядело как все, о чем они когда-либо мечтали – сказочная голливудская история. Но никто из тех, кто пришел полюбоваться на сияющий в витрине камень, на самом деле не знал истинной истории о том, почему Бартон купил Тейлор самый дорогой бриллиант в мире.

Всего за несколько недель до этого пара была в отпуске в Италии. Они сидела в кафе, когда Бартон впал в одно из тех пьяных и злых настроений. Когда Элизабет попыталась отвлечь его, попросив подержать ее за руку, он с силой оттолкнул ее, сказав, что видеть не хочет ее огромные, уродливые, мужеподобные лапы.

«Что ж, думаю, тебе придется купить мне бриллиант такого размера, чтобы мои огромные лапы стали казаться маленькими», – ответила она.

Позже Бартон напишет в своих дневниках: «Это оскорбление прошлой ночью дорого мне обошлось».

Шесть тысяч человек, выстроившихся в очередь, чтобы увидеть кольцо Элизабет Тейлор стоимостью в один миллион долларов, даже не догадывались о том, что это был не знак преданности и любви, а дар покаяния. Что это кольцо было всего лишь началом конца их отношений, сверкающим напоминанием о наркотическом и алкогольном опьянении, которое в конечном счете подтолкнуло Элизабет к тому, чтобы продать бриллиант за три миллиона долларов (девять на сегодняшний пересчет) для финансирования политической кампании своего шестого мужа.

Зачем я рассказала вам эту историю про Элизабет Тейлор? Затем, что я хочу, чтобы вы задумались в следующий раз, прежде чем начать интерпретировать чьи-то действия. Я хочу, чтобы вы вспомнили эту историю, когда поймаете себя на мысли о том, что точно знаете причину, почему что-то произошло или кто-то сделал что-то. Я хочу, чтобы этот пример стал для вас напоминанием, что большинство ситуаций, которые вы воспринимаете одним образом, на деле оказываются чем-то другим, если не полностью противоположным.

Мы любим придумывать себе истории. Наша подруга не ответила нам, потому что мы ей не нравимся. Наша мама сказала что-то неприятное о нашем купальнике, потому что она считает нас распутными. Наша сестра забыла имя нашего нового парня, потому что он ее раздражает.

Остановитесь на мгновение и посмотрите на оборотную сторону медали. Может быть, ваша подруга не ответила, потому что была ошеломлена. Может, мама сказала что-то про ваш купальник, потому что чувствует себя неловко в своем собственном. Возможно, ваша сестра забыла имя вашего парня, потому что у нее свои проблемы в отношениях, и она отвлеклась и не вспомнила.

Большинство наших настроений проистекает из наших собственных мыслей, которые берут свои истоки в неправильных суждениях и ошибочных толкованиях того, кто что-то сказал и сделал. Восприятие – вот ключ ко всему. От того, как вы воспринимаете ситуацию, разговор, момент, зависит, испортится ваше настроение или нет.

По словам доктора Брайана Боксера Уоклера, наш «перцептивный интеллект» (ПИ) определяет именно то, насколько мы умеем отличать реальность от иллюзии. Мы никогда не воспринимаем мир таким, какой он есть на самом деле. Мы позволяем нашим воспоминаниям и нашим эмоциям искажать восприятие событий, и именно отсюда проистекают все наши недопонимания и недоразумения в общении.

Как любая другая непростая девушка, которая думает, что с ней очень легко, я всегда считала, что обладаю высоким уровнем перцептивного интеллекта. Я могла чувствовать, когда люди злились, расстраивались или чувствовали себя неловко, и я быстро корректировала свое поведение, подстраиваясь под других, чтобы сделать их счастливыми. Но я не понимала двух жизненно важных вещей: в мои обязанности не входило делать всех счастливыми, и не всегда люди чувствовали себя так уж неловко или подавленно, как мне казалось. Зачастую я просто проецировала на них свое восприятие, а затем собственными руками создавала дискомфорт для самой себя.

Я выдумщица по натуре. Джей говорит, что у меня богатое воображение. И это воображение я использую против самой себя чаще, чем мне хотелось бы – естественно, воображая худший из возможных сценариев. К примеру, мы с коллегой присутствовали на одной и той же встрече, и она была на седьмом небе от счастья, тогда как я ушла в депрессии.

– Что нет так? – спросила она меня.

– Разве ты не слышала, что они сказали про макеты? Они им совершенно не понравились.

– Они вообще ничего такого не говорили! Они сказали, что будут рады увидеть другие варианты.

– И это означает, им ничего не понравилось.

– Нет. Это означает, что они довольны нашей работой и хотят видеть больше.

Она провела неделю в хорошем настроении, усердно работая, придумывая новые варианты дизайна. Я провела ее в напряжении, раздражении и беспокойстве. В конце концов было неважно, что имели в виду клиенты. Наше состояние определялось тем, что нас мотивировало, как мы воспринимали информацию и использовали ее, чтобы выполнить требования клиентов: моя коллега слышала отзывы, я слышала только критику.

Мне нужно было найти что-то, что помогло бы изменить мое негативное мышление – перестать воспринимать все как враждебные или плохие новости и усматривать во всем завуалированную или открытую критику.

Мария Конникова, автор книги «Выдающийся ум. Мыслить как Шерлок Холмс»[62], описывает способы, как научится оценивать ситуации более объективно. «Полезное упражнение – изложение ситуации с самого начала либо вслух, либо в письменном виде, как будто обращаешься к незнакомому человеку, не посвященному в подробности: точно так Холмс излагает свои предположения Ватсону. Когда Холмс заявляет таким способом о своих наблюдениях, на поверхность всплывают ранее не замеченные пробелы и противоречия».

Есть и другой способ сделать это. Просматривая рабочие тетради по работе с тревожностью, разложенные на столе в приемной у моего психотерапевта, я наткнулась на интересную таблицу.

Я сфотографировала ее на свой телефон, внесла некоторые незначительные коррективы и назвала своей «подготовкой к восприятию».

Всякий раз, когда я сталкиваюсь с той или иной ситуацией, я рисую таблицу и заполняю ее. Она состоит из четырех колонок. В первой нужно записать ситуацию, которая выбила вас из равновесия. Мою недавнюю ситуацию можно было бы записать так: «Мы поссорились с мамой». Во второй колонке необходимо указать автоматические мысли о ситуации: «Я ужасная дочь. Моя мама ненавидит меня». В третьей колонке необходимо записать аргументы, подтверждающие эту мысль: «Она кричала. Я повесила трубку. Ее голос звучал очень сердито». В четвертой нужно записать аргументы, опровергающие мысль: «Ссориться естественно. Мы уже ругались раньше и всегда мирились».

Таблица не решит вашу ситуацию, но она поможет вам лучше понять ее. В конце концов я позвонила маме и извинилась за этот конкретный случай. И как только я это сделала, это тут же сократило количество времени, которое я потратила на обдумывание ситуации. Это сэкономило мне часы, которые я обычно тратила впустую, расстраиваясь, пересказывая ссору мужу или друзьям, задаваясь вопросом, есть ли какая-то лазейка, благодаря которой я не выглядела бы плохой дочерью, плохой женой, плохой подругой.

Таблица позволяет посмотреть на ситуацию в перспективе. Да, мы поссорились. И что теперь? Я звоню и извиняюсь, и все возвращается на круги своя. И это не страшнее нашей последней ссоры. Но на то, чтобы научиться признавать свои ошибки и извиняться, оказалось, тоже требуется время.

Сразу скажу, что рассказываю эту историю не для того, чтобы разрушить тот образ принцессы Дианы, который сложился у вас. На самом деле это не так. Но когда дело доходит до совершения ошибок, она тоже не была во всем идеальной. И хотя она навсегда останется народной принцессой, это не значит, что она могла быть неидеальной женой, сестрой или невесткой.

Я знаю об этом, потому что в 1999 году американский историк-биограф Салли Беделл Смит взяла интервью у 150 человек, которые были близко знакомы с принцессой Дианой, и опубликовала одну из немногих беспристрастных биографий.

В своей книге «Диана: в поисках себя. Портрет смятенной принцессы» Смит поднимает вопрос, который для многих так и остается неясным: она любила Чарльза. Она хотела выйти за него замуж. На самом деле ее так влекло к нему, что ее не беспокоил тот факт, что Чарльз встречался с ее старшей сестрой Сарой, когда они впервые встретились в 1977 году. И когда стало ясно, что Сара и Чарльз не подходят друг другу, именно молодая и энергичная шестнадцатилетняя Диана решила, что однажды выйдет замуж за принца.

Три года спустя Чарльз и Диана снова пересеклись и начали встречаться. После тринадцати свиданий Чарльз сделал предложение. Через полгода они поженились. Однако скоро их брак начал трещать по швам. Диана, которая была на двенадцать лет моложе мужа и плохо разбиралась в правилах и протоколах Букингемского дворца, начала постепенно терять равновесие. Она была неуверенной в себе, ревнивой и считала, что Чарльз не любил ее в той мере, в которой, как ей казалось, должен был. Масла в огонь подливало и то, что таблоиды постоянно публиковали истории, намекающие на его преданность Камилле Паркер-Боулз.

Со временем Диана становилась все более неуправляемой и подавленной. Она хотела безраздельного внимания со стороны Чарльза и воспринимала его погруженность в работу как отказ. Хороший друг Дианы, дизайнер интерьеров Николас Хэслем, вспоминает, как ее мысли доводили ее буквально до истерики. «Диана не могла перестать думать о своих предполагаемых недостатках, размышлять о прошлых и настоящих предательствах, одержимо ненавидеть своих врагов, как реальных, так и воображаемых. Ее мысли доводили ее до слез, а иногда и до мстительных планов. В такие моменты она принимала худшие решения».

Одним из таких ужасных решений стали секретные интервью, которые она дала одному из журналистов в стремлении опубликовать книгу с признаниями о своей личной жизни. Пережив долгие годы пренебрежения и несправедливого изображения себя в таблоидах и газетах, Диана захотела опубликовать «правду» о своем замужестве и жизни королевской семьи, которая бы отражала ее точку зрения и выставила бы ее в хорошем свете в глазах людей. По словам Смит, «представленная как “правдивая история”, книга была в действительности лишь отражением ее эмоционального восприятия событий, сформированного психотерапией, а также увлечением астрологической литературой и альтернативными видами терапии, которые лишь подогревали в ней стремления по переложению вины на окружающих». Ее главная цель состояла в том, чтобы разоблачить Камиллу как любовницу своего мужа и заставить общественность увидеть ее точку зрения на их брак с принцем. «Диана. Ее истинная история», написанная Эндрю Мортоном, была опубликована в июне 1992 года.

Если учесть тот факт, что я до сих пор переживаю, насколько негативно моя история с алкоголем и стриптизом в Испании может повлиять на наши и без того деликатные отношения с матерью, можно лишь представить себе, какой ущерб могла нанести такая книга королеве, ее сыну и Букингемскому дворцу.

Поэтому, когда книга была опубликована, никто не мог в это поверить. В каком-то смысле принцесса Диана не могла поверить в это тоже. Поэтому она начала врать самой себе, а потом и всем остальным, кто ее об этом спрашивал.

Вы знаете, о какой лжи я говорю.

Естественно, королевская семья и особенно Чарльз тоже отказывались в это верить. Поэтому они попросили Диану подписать заявление, в котором книга осуждалась как сфабрикованная и неточная. Но она не могла подписать это. По крайней мере, на законных основаниях.

По словам друзей, Диана плакала неделями. Когда Чарльз попытался поговорить с ней о случившемся после прочтения первой выдержки в одной из газет, она убежала в слезах, уехав на ночь в Лондон. Она перестала общаться со всеми, кого ранее просила помочь с книгой.

Она ушла в полную изоляцию. Ее состояние закручивалось по спирали, потому что винить было некого, кроме самой себя. «Я сделала действительно глупую вещь. Я позволила этой книге появиться на свет. Мне казалось это хорошей идеей, способом разрядить обстановку, но теперь я думаю, что это была полная глупость, которая приведет ко всевозможным ужасным проблемам», – пожаловалась принцесса Диана своему другу Дэвиду Паттнэму за ужином на благотворительном мероприятии.

Тем не менее в биографии, написанной Смит, нет никаких упоминаний о принесенных извинениях. Когда принц Филипп написал несколько писем своей невестке, как упрекая ее, так и выражая понимание, что ее брак был непростым, а у Чарльза были свои недостатки, Диана заняла оборонительную позицию, наняв адвоката для составления ответов.

А через полгода после публикации книги премьер-министр Джон Мейджор публично объявил о «дружеском расставании» Дианы и Чарльза, зачитав официальное обращение королевской семьи.

Если бы Диана смогла взять на себя ответственность за книгу, извиниться за то, что она сказала и сделала, признаться в том, что ее поступок был спровоцирован настроением, она, возможно, смогла бы исправить ущерб и спасти свой брак, и, безусловно, не повторила бы снова эту же ошибку, дав интервью телеканалу Би-би-си, приведшую к еще большему скандалу и просьбе королевы о разводе ее сына.

Извинения даются непросто. Когда мы чувствуем себя обиженными, неправильно понятыми или виноватыми, мы склонны убегать, а не противостоять своим ошибкам или чувствам. Однако именно наша способность признавать свои ошибки определяет, будут ли наши отношения успешными или неудачными.

В 1986 году профессора Джон Готтман и Роберт Левенсон проводили лабораторные эксперименты в одной из квартир кампуса Вашингтонского университета. Они пригласили сотни супружеских пар и попросили их разрешить конфликт за пятнадцать минут. На основании проделанных наблюдений исследователи сделали выводы о том, какие пары останутся вместе, а какие разведутся. Девять лет спустя они пригласили те же пары и обнаружили, что их прогнозы относительно того, кто сохранит свой брак, а кто нет, оказались точны на 90 процентов.

«Гнев имеет негативные последствия в браке только в том случае, если он выражается вместе с критикой или презрением, или если он носит оборонительный характер», – считает Готтман.

Среди пар, которые расстались, подавляющему большинству потребовалось гораздо больше времени, чтобы разрешить недавний спор, поскольку, в отличие от пар, сохранивших свой брак, они оставляли друг друга наедине со своими мыслями в течение нескольких часов или даже дней после ссоры. И наоборот, пары, которые сохранили отношения, обычно обсуждали свои ссоры почти сразу после того, как они случались.

По словам Готтмана, «как только вы поймете это, вы будете готовы принять одну из самых удивительных истин о браке: большинство супружеских споров не имеют решения. Пары тратят год за годом, пытаясь переубедить друг друга, но это невозможно. Это происходит потому, что большинство разногласий берет свои корни в фундаментальных различиях в образе жизни, личности и ценностях». В действительности Готтман обнаружил, что 69 процентов проблем в отношениях носят «вечный» характер.

Развод супружеской пары или сохранение ими отношений зависели от целого ряда факторов.

Одним из шести различий между парами, которые развелись, и теми, кто остался вместе, была способность к «налаживанию». Готтман определяет «налаживание» как «любое заявление или действие – глупое или иное – которое предотвращает выход негатива из-под контроля». Пары, которые в конечном счете остались вместе, знали, как быстро и своевременно налаживать свои отношения. Разведенными оказались те пары, которые не знали, как правильно налаживать отношения, или вообще не предпринимали к этому никаких попыток. На самом деле налаживание играло настолько важную роль, что пары могли бы пережить другие «ловушки развода», но, если они не умели или не желали этого делать, их брак был потерян безвозвратно.

Брак, как и семья, зиждется на вашей способности общаться. Сатир также выстраивала свои семейные модели на умении супругов находить общий язык. Все это взаимосвязано и все это крайне необходимо. Если вы научитесь извиняться и правильно общаться со своим супругом, то вы сможете перенести этот навык и на другие отношения в вашей жизни – отношения, которые вы не можете так легко контролировать.

В отличие от дружбы или брака, вы не можете выбирать свою биологическую семью. Вы вытягиваете лотерейный билет при рождении, вас выбирают случайным образом и привозят домой к людям, у которых могут быть с вами одни и те же гены и больше ничего общего.

Вот почему семья может стать наивысшим испытанием вашей выдержки и приличий. Мы потратили всю свою жизнь, пытаясь общаться, жить и сдерживать себя рядом с людьми, которые вызывают в вас самое сильное чувство неуверенности, худшие воспоминания и плохое настроение. Мы выросли, споря с людьми, которые, как нам кажется, олицетворяют собой все, против чего мы выступаем, которых, как нам говорят, мы должны любить, при том что большую часть нашей юности мы можем просто не выносить друг друга.

Однако в определенный момент жизни мы должны научиться выходить из этой динамики, если хотим построить позитивные и конструктивные отношения с членами семьи. Мы должны перестать позволять боли прошлого и тревоге настоящего определять, как мы ведем себя с ними. Семья всегда будет рядом. Вы можете отодвинуть эти отношения на задний план, встречаясь лишь на праздники, или можете вдохнуть в них новую эмоциональную жизнь, придать иную форму, не только показав себя членам семьи как прекрасную и любящую женщину, но и узнав их с наилучшей стороны.

Еще одна плохая ночь в череде плохих месяцев. Вдобавок к тому, что я не могла заснуть, у меня пропал аппетит. Я похудела до сорока пяти килограммов, и стресс от того, что я медленно исчезаю, лишил меня остатков и без того плохого аппетита. Лежа в постели в два часа ночи в порочном круге своих нескончаемых мыслей, я крутилась и ворочалась. Ошибки, воспоминания, упущенные моменты прокручивались в моей голове, как какое-то плохое кино. Хотя я молила о том, чтобы рассвет пришел как можно скорее, с постели я встала не раньше половины девятого. Я винила в этом снотворное, которое от отчаяния приняла в три часа утра. Когда я, наконец, собралась с силами, чтобы встать с кровати, я пошла в ванную, машинально подняла правую руку к выключателю света и встала перед зеркалом, чтобы оценить масштабы катастрофы. Сегодня было все ужасно. Бесполезно даже пытаться. Я сходила в туалет, переползла на кухню и налила себе кофе. Небо было серым, и я была рада этому. По крайней мере, погода была соответствующей.

В глубине моей души я ощущала какое-то волнение. Так чувствуют себя рыбаки в ожидании большого улова. Я вышла на улицу, пересекла Метрополитен-авеню и направилась по своему обычному маршруту к метро. Мимо проехал грузовик. Потом еще один. Ревущие двигатели напоминали сдавленные крики ребенка. Закрывая уши, пока толпа невозмутимо проплывала мимо меня, я еще больше погрузилась в собственное напряжение. Чувствовала ли я то же самое, что английская писательница Джин Рис, когда написала: «Сегодня нужно быть крайне осторожной, сегодня я оставила свои доспехи дома»?

Я испытала облегчение, когда, открыв стеклянную дверь в офис, я не увидела Шерри за большой глыбой белого мрамора. Я не была в приятельских отношениях с секретаршей, как мои коллеги Сэм и Кендра, и мысль о светской беседе сегодня была невыносима. Поднимаясь из метро в футболках с длинными рукавами и в джинсах в середине июля, я всегда немного нервничала, поскольку устала постоянно выслушивать, какая я худая. Все казалось больше, жестче, навязчивее.

Я не удивилась, когда Кендра, сидевшая напротив меня во время рабочей планерки, сказала, что я выглядела как-то по-другому. Я знала это, потому что мое лицо всегда вытягивается, когда я чувствую себя так. Меня выдает мой взгляд, когда я борюсь с чем-то внутри. Изможденный взгляд широко раскрытых глаз. Я выглядела старше. Я чувствовала себя старше. Я чувствовала себя совершенно постаревшей. Но за всем этим кипела новорожденная ярость и возбуждение, похожее на энергию ребенка, напрашивающегося на драку.

Когда Сэм решил составить мне компанию на обратной дороге до Бруклина, я поняла, что ребенок едва сдерживал плач. Громкое, безутешное рыдание. Пока мы стояли внутри вагона экспресса, держась за вытянутые от пола до потолка поручни, Сэм спросил:

– Вы уже решили, поедете куда-нибудь на медовый месяц?

– Может быть, я не знаю, мы были слишком заняты подготовкой к свадьбе, – пробормотала я ровным тоном.

– А как насчет детей, планируете заводить? – спросил он тут же.

Было ли это проявлением наивности двадцатидвухлетнего Сэма, или этот разговор был специально продуман, чтобы докопаться до самой сути, я никогда не узнаю. Я знаю только, что ответила ему:

– В конечном счете.

– Интересно, – сказал он, уставившись на рекламу в вагоне и выдержав паузу в разговоре, прежде чем продолжить. – Потому что Шерри говорит, что, по ее мнению, ты выглядишь слишком худой, и там могут быть какие-то проблемы. – Указал он на тонкую жердь моего тела.

– Шерри со своим мнением может отправляться ко всем чертям! – сказала я.

Правда, слово «чертям» так произнести и не удалось, потому что слезы потекли по лицу. Пассажиры сидели, уставившись на меня, а лицо Сэма явно говорило моему рациональному и разумному Я, что своим комментарием он не имел в виду «ничего такого». Но было уже поздно: то, что закипало в глубине моей души, теперь выплеснулось наружу.

Мужчина, сидевший рядом со мной, рискуя, что страницы его книги может смыть водопадом рыданий, вежливо предложил мне поменяться с ним местами. Пока я сидела, Сэм продолжал извиняться.

– Я совсем не это хотел сказать, – пытался он успокоить меня.

Только мне казалось, что он хотел сказать именно это. Я чувствовала себя так, будто на меня неожиданно напали. И это было больно, больнее чем невидимый порез от листа бумаги. Мы ехали молча, вернее, я сидела и плакала, а он стоял, уставившись в темноту окна за моей спиной, пока поезд не прибыл в Бедфорд и я не вышла. Я проплакала семь кварталов до своей квартиры. Горячие, соленые слезы. Я плакала, но чувствовала себя счастливой, потому что все закончилось.

Но я ошибалась. На следующий день я проснулась с тем же настроением. На мгновение я почувствовала облегчение, поняв, что была суббота и мне не придется встречаться с Сэмом. Но после того, как радость улетучилась, я ощутила этот узел, душащий меня изнутри. Небо по-прежнему было серым. И это чувство все еще было там, без причины и объяснения. Ровно до того момента, когда, отправившись в туалет, я не увидела эту знакомую красную линию.

Но стойте, разве у меня не закончились совсем недавно месячные? Может, из-за того, что я никогда не вела календарь, или из-за того, что эти кровотечения раз в месяц до сих пор казались чем-то нереальным, у меня всегда были проблемы с отслеживанием циклов. Но таких сбоев раньше точно не было. Когда я, наконец, начала контролировать этот процесс, я поняла, что вызывало мое недоумение. У меня были месячные два раза в месяц.

Два месяца спустя я сидела в приемной гинеколога польского происхождения в Гринпойнте – в той, что с оранжевым ковром и флуоресцентными лампами располагалась в зеленом здании с навесом рядом с польской пекарней. Трое мужчин в лабораторных халатах неспешно входили и выходили из дверей, и когда на пороге появился высокий, молодой блондин с квадратной челюстью, я начала молиться. И мольбы были услышаны, когда 85-летний мужчина без какого-либо намека на присутствие челюсти в принципе прокричал мое имя. Красивого и молодого гинеколога прямо сейчас я бы уже не пережила.

Сидя за своим столом, он опустил белую полоску в банку с мочой, которую я ему протянула. Я рассказала ему о своих двух месячных, и он спросил меня, как долго это продолжалось. Я призналась ему, что, мне кажется, уже несколько месяцев, но в этот момент, видимо, истекли положенные три минуты, потому что он достал белую полоску, положил ее на такое же белое бумажное полотенце, и подтвердил, что я не беременна. (Еще бы, при двух-то месячных в месяц.) Пригласив меня к смотровому столу и задернув вокруг него желто-красную клетчатую занавеску, он подтвердил, что это физиологическое явление не было чем-то серьезным. Мой организм вырабатывал недостаточно количество прогестерона, и это означало, что сбитое с толку дефицитом этого специфического гормона тело производило две яйцеклетки – пропуская все необходимые стадии. Он сказал, что это, скорее всего, было результатом стресса, и с помощью лекарств все можно исправить. Это было обычным делом.

Вот только ощущалось это совсем по-другому. Это было похоже на последний удар судьбы. Больше лекарств? Больше контроля? Больше месячных?? Мне казалось, что я даже свое тело не могу заставить работать нормально. Моя жизнь была не в порядке, теперь и мое тело последовало за ней. Или, может, в моей жизни происходило все это из-за моего тела?

Все это связано, не так ли? Напряжение сознания отражается на теле. Это циклические, симбиотические отношения. Я не спала, потому что постоянно пребывала в стрессе, из-за чего у меня начался сбой с месячными, и это превращало меня в гормональную бомбу замедленного действия, создавая еще больше напряжения и стресса, что и сказывалось непосредственно на сне. Я поняла, что это будет повторяться, пока я не умру. Все было взаимосвязано. Тело. Разум. Настроение. И нельзя было исправить что-то одно, оставив без внимания все остальное.

Американский нейрофизиолог и биохимик Кэндис Перт стала известна всему миру именно благодаря своим работам о единстве тела и разума. Именно ей принадлежит открытие опиоидного рецептора – рецептора на внешней клеточной мембране, отвечающего за связывание эндорфинов в мозге. По словам Перт, эмоции не являются исключительно продуктом вашего мозга, но выражаются, переживаются и сохраняются тем, что она назвала «телесным разумом».

В своей книге «Молекулы эмоций. Медицина разума и тела» Перт отстаивала целостный подход к медицине, утверждая, что наше физическое и эмоциональное здоровье взаимосвязаны. То, что происходит в нашем сознании, проявляется в нашем теле. По словам Перт, «практически любая болезнь, даже если она не является психосоматической по своей сути, имеет определенный психосоматический компонент».

Я поняла, что мое тело нуждалось в не меньшем внимании, нежели мое сознание. На протяжении многих лет я игнорировала свое тело, не понимая, что оно является продолжением мыслей и чувств, которые я старалась постичь.

Бывают определенные моменты, когда настроение не связано с другим человеком, ожиданием или событием. Не связано с прошлым или будущим. Но связано исключительно со мной. И мне потребовалось немало времени, чтобы понять это настроение, хотя оно должно было быть для меня самым очевидным. Но я не видела его в упор, потому что продолжала игнорировать. Мне было стыдно признаться, как мало я знала о себе. Стыдно, что я не могла контролировать свое тело, что не смогла научить его правильно спать, правильно есть и правильно истекать кровью.

Пришло время повзрослеть. Время заглянуть под капот машины. «Тело, – сказала американская танцовщица и хореограф Марта Грэм, – это священное одеяние. Твое первое и последнее одеяние, в котором ты приходишь в жизнь и в котором покидаешь ее; и нужно относиться к нему с почтением». Почтение было тем, что я потеряла в пути, или чего никогда не было с самого начала, но что теперь я собиралась вернуть.

Чтобы нормализовать цикл, мне нужно было обратить внимание на свое тело. Как и все врачи, гинеколог наивно полагал, что я знаю о женской анатомии столько же, сколько и он. Я живу в своем теле, я должна знать и понимать его лучше, чем кто-либо другой. Только мне всегда было не до него. Мне было уже почти тридцать, а я вообще ничего о нем не знала.

Разбираясь, что происходит с женским телом в течение одного месяца, я вспомнила слова Бренны Туи[63]: «Что есть женственность, если не выносливость? Если не способность выдержать то, что мы считали невозможным…» Мои настроения и эмоции были во власти тела, переживающего сложные процессы, и я не следовала за ними, а сопротивлялась им.

Я думаю, что все мы немного делаем это. На уровне автоматизма мы отрицаем свою женственность, опасаясь, что на все наши мысли, эмоции и чувства будет навешен ярлык подчиняющейся гормонам женщины. Мы отказываемся признавать, что чувствуем себя по-другому, когда к нам приходят месячные, поскольку боимся, что нас перестанут принимать всерьез, как это было неоднократно на протяжении истории. Поэтому мы отвергаем это. Мы категорически это отрицаем. Потому что есть масса людей, которые действительно пытаются использовать это против нас. Но люди, поступающие так, просто сами этого не понимают. Если бы мы научились понимать самих себя и стали честными по отношению к самим себе, мы бы знали, что женское тело – это крайне сложный и невероятный механизм, что объясняет все те трудности, с которыми мы сталкиваемся. Это наше божественное право.

В отличие от тела мужчин женское тело каждый месяц проходит через цикл гормональных изменений. Из-за постоянно меняющегося цикла здоровье женщины менее изучено с точки зрения медицинских исследований. Продолжительность времени, которая требуется новому лекарству для метаболизма в женском организме, является непредсказуемой именно потому, что наши тела постоянно находятся на разных стадиях цикла. Так что плохого в том, чтобы признать, что некоторые стадии бывают сложнее других. На протяжении почти полугода у меня дважды в месяц приходили месячные, и до недавнего времени я даже не понимала, что фактически дважды в месяц переживаю ПМС.

Если ноющая дырка в зубе свидетельствует о развившемся кариесе, а пульсация в правом боку может говорить о воспалении аппендицита, то ПМС является не менее реальным состоянием тела, как и любая другая боль. Гормональный фон женщины настолько сильно изменяется в течение менструального цикла, что мы фактически переживаем от двух до четырех совершенно разных физиологических состояний. Кроме беременности, нет других периодов в жизни, когда организм человека претерпевает столь радикальные изменения. Наша кожа, где содержится огромное количество рецепторов эстрогена, испытывает на себе волну колебаний уровня эстрогена и прогестерона за неделю до начала менструации. В результате чего образуются избыточные отложения липидов и масел, которые оседают на поверхности, придавая коже серый и сальный вид и создавая идеальную почву для появления прыщей. Мы чувствуем себя другим человеком, потому что мы и есть другой человек, снаружи и внутри.

За неделю до менструации ежедневный расход энергии женского организма существенно возрастает, а резистентность к инсулину повышается вместе с нашим аппетитом и тягой к сладкому. Эта неделя перед менструацией известна как лютеиновая фаза овуляции, во время которой 75 процентов женщин жалуются на симптомы ПМС.

В течение этого времени мы больше склонны к негативным реакциям и проявляем более высокую физиологическую реактивность, чем на любой другой стадии цикла. Исследования также показали, что при прохождении когнитивных тестов женщины в этот период демонстрируют более низкие способности в решении тех задач, которые требуют сосредоточенности и внимательности. Мы также склонны допускать больше ошибок, однако эти ошибки могут быть вызваны тем, что мы отвечаем намного быстрее и с меньшим вниманием, что свидетельствует о некоторой степени импульсивности.

Желание выпрыгнуть из своей кожи, повышенная эмоциональная возбудимость и беспокойство – все это являлось частью менструального цикла. И притворяясь, что ничего не происходит, я отказывала себе в здравомыслии, к которому взывали факты. Я отказывалась осознавать, что я должна была чувствовать себя именно так. Что это был неизбежный побочный эффект моего времени месяца.

Неужели так страшно признать, что иногда наши настроения и чувства просто возникают благодаря этим колебаниям? Неужели мы настолько хотим скрыть ото всех, включая самих себя, что мы чувствуем себя по-другому? Что есть несколько дней в месяце, когда, возможно, наша раздражительность является не чем иным как изменением химической структуры? Почему мы не принимаем это, продолжая усиленно отнекиваться?

Принятие означало проявление уважения. Я была уже достаточно взрослой, чтобы каждый месяц встречать месячные с удивлением. Достаточно умной, чтобы демонстрировать наивность. Я должна была начать принимать лекарство в последний день моей следующей менструации. Моей настоящей следующей менструации, а не той, что приходила через две недели. И чтобы сделать это, я должна была, наконец, обратить на себя внимание. И именно покупка календарика и ведение заметок положили начало новой главе моих взаимоотношений с собственным телом. Нарушение цикла стало для меня своего рода пробуждением. И на этот раз все было по-взрослому. Я со всей серьезностью подошла к тому, чтобы быть женщиной.

Загрузка приложения упростила задачу, а отслеживание цикла, наблюдение за тем, как все проходило как по маслу, подарило мне новообретенное ощущение моей женской энергии. Энергии, которая ослабевала, когда я не обращала на нее никакого внимания. Которая исчезала, когда я не относилась к ней с уважением. Которая восполнялась только тогда, когда я подпитывала ее всем необходимым. Я испытала чувство гордости, когда у меня начались месячные ровно в тот день, когда они должны были прийти. Я смогла оседлать волну, а не разбиться об нее. Ко мне вернулся прежний ритм и регулярность, которой мне так не хватало в жизни.

Регулярность принесла понимание того, что происходит и почему. Я перестала бояться чувств, которые раньше не имели смысла. Когда я чувствовала приступы дискомфорта или перепады эмоций, я могла заглянуть в свой календарь и убедиться, что так и должно было быть. Это были просто естественные симптомы неизбежного процесса.

Этому меня научила Росарио. За те полгода, что я прожила в ее двухкомнатной квартире во время своего обучения в Мадриде, я кое-что узнала о ее жизни. Поскольку она не говорила по-английски, а я на испанском понимала каждое четвертое слово, наши беседы скорее походили на межпланетное общение. Я поняла, что ей было сорок пять, она не была замужем, но встретила любовь своей жизни. Из отношений ничего не получилось, потому что он был яблоком, а она апельсином. Я знала, что она училась на юриста, уйдя ради этого из семейного бизнеса, и что ей оставалось восемь месяцев до аттестационных экзаменов, чтобы выяснить, окупились ли ее годы учебы и приема студентов по обмену, чтобы прокормить себя, или ей придется вернуться в семейный бизнес с поджатым хвостом.

Я знала, что Росарио была достаточно замкнутой. Но более того, она была дисциплинированной. В ее жизни царил порядок. Она никогда не опаздывала. Она никогда не приходила раньше времени. Через тонкую стену между нашими спальнями я могла слышать, как ровно в шесть утра звонил будильник. Один раз. Никаких отложенных сигналов.

Завтрак всегда был накрыт до того, как я выходила на кухню. Каждое утро одно и то же: буханка хлеба, вареные яйца и джем. Я еще только выползала на кухню, а она уже сидела в своем импровизированном кабинете в углу гостиной и занималась. У нее было внутреннее устремление, которое превосходило все остальное – общение, выпивку, прокрастинацию. Ее самоотверженность заставляла меня стыдиться всякий раз, когда в своем облегающем платье я пыталась улизнуть на дискотеку или в какой-нибудь захудалый бар в Ла-Латине. Она всегда отрывала глаза от книги и с материнской заботой спрашивала, куда я иду, а потом говорила, что мне будет холодно в таком коротеньком платье. Когда я возвращалась на следующее утро, она сидела за своим столом, точно там, где я ее оставила накануне.

Но в один прекрасный день на месте ее не оказалось. Я вернулась домой из школы, чтобы перекусить и отдохнуть в середине дня, а она сидела на диване с чашкой горячего чая на коленях и под какой-то испанский сериал, эхом разносящийся из телевизора, который никогда не был включен, доедала полупустую коробку печенья. «Ла регла», – сказала она мне, и я кивнула, будто поняла, прежде чем пойти в свою комнату и найти в словаре еще одно слово, которого не знала.

Мне показалось интересным, что месячные, или «ла регла», совпадает со словом «правило». Потому что именно этому следовала Росарио. Правилам своего тела. За полгода я успела увидеть, как это происходило шесть раз. Тот же испанский сериал. Тот же чай. Те же печеньки. И всякий раз, когда я видела ее, она говорила одно и то же: «Ла регла» – будто это был какой-то выдающийся праздник.

И она праздновала, не стесняясь. Это было ее время месяца. Ее целеустремленность, ее напористость шли вразрез с требованиями ее женственности. На самом деле месячные были для нее определенной остановкой, перерывом, который она научилась заставлять себя соблюдать. Ее опыт напомнил мне о племени коренных индейцев юрок, о которых я читала когда-то, чьи женщины праздновали приход месячных при помощи исполнения совместных ритуалов. Они воспринимали это как период очищения. Мне стало интересно, всех ли испанских женщин учили воспринимать свои месячные как праздник, как это было заведено в племени юрок. Или женщины учились этому, когда становились старше. Может быть, требовалось определенное время, чтобы научиться уважать свое тело.

Только когда я поняла и приняла возможности своего тела, я начала с уважением относиться к тому, на что оно было неспособно. Только когда я признала, что мое тело – это невероятно сложное биологическое чудо, я приняла тот факт, что это делает меня хрупкой. Цена за право быть женщиной оплачена кровью, и перед битвой всегда следует накормить свое тело и дать ему отдохнуть.

Конечно, я не могу уйти с работы на пять дней, не могу забросить свои обязанности по дому, но я могу дать себе передышку. Когда мне грустно, или когда я злюсь, или когда я взволнована, я могу успокоить себя напоминанием о том, что эти чувства являются еще одним испытанием женственности, с которым я обязательно справлюсь. Я напоминаю себе о том, что нет ничего плохого в том, чтобы отправиться домой зализывать свои раны. Нет ничего ненормального в том, чтобы чувствовать себя отстраненной, раздраженной или обеспокоенной. Правило моего тела диктует мне заботиться о себе и возвращаться в мир, только когда я снова стану целой.

Сон, как и месячные, всегда вызывал во мне смятение. То, что было естественным, нормальным и легким для других, у меня вызывало массу вопросов и проблем. Чувство стыда проявлялось в виде беспокойного волнения ровно в тот момент, когда золотистые лучи солнца начинали каскадом литься сквозь занавешенное окно. Я ненавидела саму мысль, что мир погружался в сон без меня. Я боялась лежать одна в темноте комнаты. Каждая ночь казалась длиной часов в двадцать.

У меня всегда были проблемы с засыпанием. Еще в средней школе у меня появилась привычка брать с собой ноутбук в постель, будто второе одеяло. С тех пор как я переехала в Нью-Йорк, я почувствовала, что болезнь прогрессирует, и ноутбук уже не спасет. Теперь мне нужны были медикаменты.

Джей засыпал быстро и естественно. Это было не в моей природе. Мое тело сопротивлялось этому, начиная пульсировать ровно в тот момент, как только я принимала горизонтальное положение. Я где-то читала, что мужчины в принципе засыпают быстрее женщин, потому что они переживают меньше в течение дня. Этот факт всплывал в моей памяти всякий раз, когда я смотрела на спящего Джея. Я чувствовала себя преданной и оскорбленной тем, как легко он всегда отключался. Как быстро ему удавалось это.

Для меня имеет смысл, что взрослые люди всегда спрашивают друг друга, как им спалось. Потому что это может быть отправной точкой для их хорошего или плохого самочувствия. Если они спали хорошо, но настроение все равно на нуле, значит, проблема в чем-то другом. Если они спали плохо и настроение на нуле, то, по крайней мере, вы знаете причину. У большинства знакомых мне женщин были такие же отношения со сном, как и у меня. Я наблюдала это у своей матери. Если я проходила ночью мимо спальни родителей, она всегда сидела на кровати, и свет телевизора отражался на ее лице. Она всегда была начеку, когда в два часа утра мы прокрадывались домой. И именно она всегда была той, кто жаловался в семье на бессонницу. Я всегда думала, что это потому, что женщины каким-то таинственным образом связаны с Луной. И хотя я все еще верю, что Луна женского пола, и что она влияет на нас в той же мере, в какой влияет на приливы или отливы, я также знаю, что этому есть научное объяснение: наш мозг запрограммирован на то, чтобы засыпать дольше.

По словам профессора Джима Хорна, эксперта в области науки о сне, склонность женщины к многозадачности – забота о детях, работа, домашние дела, семейные финансы, отношения и дружба – перегружает мозг и требует больше времени для отключения.

Вот почему у женщин в два раза чаще возникают проблемы с засыпанием, чем у мужчин. Кроме того, во время нашей предменструальной фазы повышается уровень кортизола, того же гормона, что вырабатывается, когда мы испытываем стресс, и это лишь обостряет наше состояние бдительности в течение ночи.

Я понимала, что мои проблемы со сном влияют на меня, но я не знала, как это исправить. Я не могла заснуть, потому что боялась всех тех проблем, которые создавала моя бессонница.

В этом и заключается ирония бессонницы. По словам профессора Гарварда Дэниела М. Вегнера, бессонница вызвана неспособностью мозга перестать думать о ней. Чем больше мы беспокоимся, что не можем заснуть, тем больше наш мозг не позволяет нам это сделать. Это явление было протестировано в ходе исследования на группе людей, которым сказали, что их будут оценивать по тому, насколько быстро они смогут заснуть. Думая о необходимости расслабиться, мозг постоянно контролировал себя, делая засыпание невозможным. Когда дело доходит до сна, проблема усугубляется с каждой последующей ночью, которую вы провели, ворочаясь и крутясь, потому что ваш мозг все больше концентрируется на необходимости заснуть.

Профессор психологии Университета Лаваля в Квебеке Чарльз Морин посвятил десять лет изучению методов изменения поведения при бессоннице. Его исследования были сосредоточены на когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) в качестве лечения, поскольку он считал, что бессонные ночи являются результатом наших страхов перед бессонницей, и лечение нужно искать не где-то вовне, а, как и в большинстве случаев, внутри нас. Прежде чем использовать модель КПТ, он просил своих пациентов изучить гигиену своего сна – особенности образа жизни и распорядок подготовки ко сну, которые можно было бы изменить в терапевтических целях. Диета, физические нагрузки, температура и освещение в помещении были теми критериями, которые участники исследования должны были контролировать, когда речь заходила об улучшении сна. Морин считал, что эти аспекты должны быть учтены и изменены, прежде чем приступать к реальной работе. Представьте, что вы начинаете с азов. Не было смысла пытаться помочь людям вылечить бессонницу, если они не знали об элементарных вещах, изменив которые можно было избавиться от бессонных ночей. Конечно, все это были вещи, о которых я уже знала и которые уже старалась применять на практике.

Никакого кофеина после десяти утра. Никакого алкоголя. Больше физических нагрузок. Никаких светящихся экранов в постели. Как и в случае со всеми диетами или попытками навести порядок в своей жизни, я следовала правилам в течение нескольких дней, а затем возвращалась к старым привычкам. Никакие затемняющие шторы, белый шум или техники медитации не могли меня усыпить. Моя проблема была не во внешнем мире, а в том, что творилось в моей голове. Даже если синий свет компьютерного монитора не позволял мне уснуть, я не могла подойти и выключить его, потому что была слишком напугана, чтобы спать без него. Я могла сколько угодно работать над гигиеной сна, но все было тщетно, пока я не поняла, что мне нужно устранить более серьезную проблему. Моя бессонница была спровоцирована страхом. Страхом перед своими мыслями, страхом одиночества, страхом снова потерпеть неудачу в чем-то, что я должна естественным образом знать и уметь.

Исследования показали, что когнитивно-поведенческая терапия уменьшает ложные представления о сне. Эти ложные убеждения включают в себя нереалистичные ожидания относительно сна (мне нужно восемь часов каждую ночь), всевозможные преувеличения (я наношу вред своему здоровью и точно помру от того, что плохо сплю), а также заблуждения относительно причин бессонницы (генетические факторы, сопутствующие и скрытые заболевания). Эти страхи и есть то, что удерживает разум в ловушке вечной бессонницы. Мы не можем заснуть, потому что запугали себя выдуманными причинами. Чтобы решить свои проблемы со сном, я должна была справиться со своим страхом. И только когда снотворное полетело в мусорное ведро и я решила встретиться лицом к лицу с темнотой, я смогла разобраться, что это за страх и как его преодолеть.

ВОСПРИНИМАЙТЕ СНЫ КАК РАБОТУ

Одна из причин, по которой я ненавидела засыпать, заключалась в том, что я боялась своих снов. Мне не нравилось, что я не могу контролировать фильм, который крутился у меня в голове. Мне не нравилось, что, когда я закрывала глаза, всегда был шанс оказаться втянутой в какой-нибудь неприятный сценарий. И самое главное, я ненавидела то, что тяжесть этих снов и ощущений я буду носить потом целый день, как старую спортивную сумку.

Существует множество причин, по которым люди склонны запоминать свои сны. Исследования показывают, что те, кто помнит свои сны, проявляют склонность к мечтательности, творческому мышлению и самоанализу. Те, кто не помнит свои сны, больше сосредоточены на внешних событиях – меньше живут в своем сознании. Существуют также исследования, в которых подчеркивается, что люди с нерегулярным режимом сна чаще резко просыпаются во время быстрого сна (той части цикла сна, в которой мы видим сны), что заставляет их больше вспоминать в течение ночи. Возможно, все это не имело бы значения, если бы я не запоминала свои сны, но я относилась к тем людям, которые запоминали. И это не собиралось меняться.

Но что действительно изменилось, так это мое понимание того, что наши сны вовсе не обязаны быть исключительно приятными. Они существуют не для того, чтобы развлекать нас в течение ночи, втягивая в причудливый мир наших любимых вещей. Наши сны даны нам для того, чтобы выполнять за нас работу – обрабатывать переживания, разбирать эмоциональный багаж, с которым мы не смогли справиться за время бодрствования.

В течение дня мы переживаем сотни ситуаций, неловких моментов, столкновений и чувств. Но мы не садимся в конце дня за стол, чтобы переварить все это. Эти эмоциональные моменты за нас обрабатывают наши сны. По словам исследователя проблем сна Розалинды Д. Картрайт, «таким образом, сновидение рассеивает эмоциональный заряд пережитых событий и подготавливает спящего к пробуждению, чтобы он был готов увидеть вещи в более позитивном свете и начать все сначала».

Наши сны не должны быть волшебными. Наши сны – это ночная команда, которая приходит, чтобы навести порядок. Пятна, облупившаяся краска и переполненная мусорная корзина – мелкие переживания и обиды, которые вы пережили в течение дня.

Вы не проткнули шины на машине своего мужа, но произошло что-то такое, что имело аналогичный эффект или что пробудило в вас желание отреагировать подобным образом. Может быть, вы сказали что-то обидное, и слова в вашем сне заменились на нож, потому что мозг запомнил не слова, а скорее их остроту. Возможно, другой важный мужчина в вашей жизни причинил вам боль в течение дня, лишив вас возможности ответить или отомстить. Вот почему иногда мы просыпаемся с этим тяжелым чувством в отношении кого-то и порой нам бывает очень трудно его отпустить.

Я всегда думала, что мое сознание предает меня. Я боялась этого. Я пугалась всех монстров и чувств, которое оно вызывало, когда я меньше всего ожидала этого. Теперь я понимаю, что мои сны пытались мне помочь. Они всегда были и будут здесь для того, чтобы обработать и успокоить за меня все те эмоции, воспоминания и чувства, с которыми я не хочу иметь дело.

ПЕРЕСТАНЬТЕ СЛИШКОМ СТАРАТЬСЯ

Раньше в своих бессонных ночах я винила Джея. Мы жили вместе уже пять лет, когда я ему сказала, что моя цель в жизни – это квартира с двумя спальнями, чтобы у меня было свое пространство. Я даже предложила ему жить, как Фрида Кало и Диего Ривера, в двух отдельных домах, соединенных мостом. Я читала статью о том, что супружеские пары, спящие в отдельных комнатах, лучше ладят и дольше остаются в браке. Особенности сна наших партнеров – повороты, сопение и храп – могут влиять на наш сон, и мы неосознанно начинаем испытывать к ним враждебность.

Помимо того, что он крутился и вертелся, я думала, что моя неспособность заснуть была обусловлена тем, что Джей рано заставлял меня ложиться спать. Он был жаворонком, а я совой. Мне хотелось сидеть при включенном свете, заниматься своими делами. Его естественный ритм и мой явно не совпадали.

Затем Джей начал ездить в командировки, и эта теория развалилась. Я все равно ложилась в кровать около девяти, включала телевизор, и к часу ночи успевала посмотреть целый сезон «Грейс и Фрэнки». В моем распоряжении была кровать, комната и целая ночь, но проблемы никуда не уходили.

По мнению Морина, это происходило потому, что я ложилась в постель в девять и пыталась заставить себя заснуть. Хотя я знала, что я сова, я выключала свет, включала свой любимый сериал, ожидая, что засну в одно время с Джеем. Но заставить себя спать по команде невозможно. На самом деле, когда мы пытаемся заставить себя заснуть, это приводит к обратному эффекту. Отказ от привычки заставлять себя спать в девять вечера позволил мне избавиться от страха бессонной ночи.

ПУСТЬ НОЧЬ БУДЕТ ОСОБЕННОЙ

Когда Джей вернулся из очередной командировки, я сказала ему, что ничего не имеют против него, но собираюсь попробовать спать на диване. Я была готова превратить диван в свою кровать, если это позволит мне не спать, не беспокоя его. И это ослабило давление, о котором я раньше даже не задумывалась, – это чувство вины, что каждую ночь, ворочаясь в кровати, я не даю спокойно спать своему мужу. Каждый раз, когда он начинал ворочаться во сне, я боялась, что это из-за меня.

Оставшись в гостиной, я вспомнила, почему всегда была совой. Я начала зажигать свечи, слушать джаз, писать в дневнике, снова читать. Это было мое личное время. И чем чаще я это делала, тем реже нервничала, когда солнце шло к закату. Вы можете лечь в кровать или продолжить заниматься своими делами, думая о том, как это прекрасно. Это ваше время. И нет никакого стресса, никакого давления. Только вы и ваша кровать, и сон, когда вы к нему будете готовы. Вы можете свернуться калачиком и посмотреть свою любимую программу. Лично я восстановила свои отношения с темнотой – свою связь с Луной. Я перестала бояться ночи и начала радоваться ей.

ПРИМИТЕ КАК ФАКТ, ЧТО ВЫ ПЛОХО СПИТЕ

Когда волнения по поводу предстоящей ночи возвращались, я стала всячески отгонять от себя мысли о том, что поздний отход ко сну каким-то образом влияет на мое здоровье. Я пришла к выводу, что стресс из-за того, что я не могу заснуть, в долгосрочной перспективе определенно хуже, чем невозможность спать по восемь часов в сутки. Чарльз Морин и группа его коллег-исследователей пришли к выводу, что беспокойство из-за потери сна является одной из основных причин бессонницы.

Когда вы верите, что все ваши проблемы берут свое начало в недосыпе, вы перестаете спать именно из-за этого. Но понятие «правильного» количества часов сна, как и смерть от мяса, углеводов, и всего, что, по мнению некоторых людей, нас убивает, является весьма и весьма относительным. Огромное количество людей продолжают жить долго и счастливо, спя при этом всего четыре-шесть часов в сутки. Тогда как люди, которые спят по девять часов, могут просыпаться разбитыми и чувствовать усталость на протяжении всего дня. Ученые считают, что генетика играет определенную роль в том, сколько часов в сутки нам требуется на сон и насколько мы предрасположены к негативным последствиям в случае недосыпания. Некоторым из нас нужно спать больше других, и, хотя сон напрямую влияет на наше настроение, он не стал катализатором моих проблем.

Если чему-то и суждено меня убить, то оно меня убьет по-любому. И из всех пороков человеческих недосыпание явно не было худшим. И успокоившись на этой мысли, вооружившись книгами, фильмами и работой, я направилась в гостиную, готовая не спать до двух, трех, четырех часов утра… только ради того, чтобы заснуть в одиннадцать.

Могу сказать, что моя привычка выпивать была напрямую связана с моей проблемой со сном, и как только я начала лучше спать, я стала меньше пить. Мне так хотелось верить, что этот вопрос решится окончательно и что я смогу объявить Джею, что с января в моей жизни установится сухой закон. Канун Нового года ознаменовался бы последним глотком (излишеством) алкоголя. Теперь, когда я могла спать, мне не нужен был алкоголь, чтобы усыпить себя.

Только оказалось, что он мне был нужен для другого. Долгие и тяжелые дни, нервы, вечеринки, встречи с людьми. Дней десять я тайком выпивала два бокала вина, прежде чем Джей возвращался домой с работы. Я надеялась, что, как только сон нормализуется, и я буду чувствовать себя менее напряженной, ко мне вернется аппетит. Но этого не произошло. Вернее, он возвращался на один день. Затем через два дня у меня случались колики. Я чувствовала себя раздутой. В такие моменты я не испытывала голода. Может, со мной было что-то не так, что вызывало подобные симптомы и стресс, или это стресс продолжал так влиять на мое тело?

Моя подруга Клэр считала, что это мое тело влияет на мозг подобным образом. Она сказала, что с ней происходило то же самое. Она даже ходила к врачу и просила его сделать все возможные анализы крови. Она решила, что у нее, несомненно, была анемия или аллергия на глютен, пшеницу или пыльцу. Что-то было не так, и она хотела получить ответы.

Анализы крови показали норму. Однако ее врач дал некоторые рекомендации. «Попробуйте отказаться от сахара», – сказал он Клэр.

«И как ты сейчас себя чувствуешь?» – спросила я ее.

«Ну, прошло всего несколько недель, но я определенно чувствую разницу в моем теле. Хотя, может, это просто психосоматика».

«Да, – сказала я. – Но раз наше тело и разум связаны, может, все является психосоматикой?»

Психо означает «разум». Сома переводится как «тело». Термин «психосоматика», который долгие годы нас учили ассоциировать с «воображаемыми» болезнями, относится к физиологической связи между телом и разумом – связи, которая с каждым днем становится все более конкретной и неоспоримой.

С каждым днем появляются доказательства того, как микробы внутри нас влияют на работу нашего мозга. Были обнаружены определенные связи между несбалансированной микробиотой кишечника и депрессией, тревогой и расстройствами настроения. Микробиолог и нейробиолог Руайри Робертсон посвятил годы изучению связей между нашими желудком и мозгом, в частности тому, как наш кишечник и микробы в нем могут влиять на наше физическое и психическое здоровье. В ходе своих исследований он обнаружил, что у людей есть не один, а целых два мозга. В момент рождения мы проходим через невидимый покров микробов, находящихся в родовых путях нашей матери. Эти микробы и бактерии растут, образуя слой весом в 1,3 килограмма внутри толстой кишки, известный как наш микробиом. Это и есть наш второй мозг, и он контролирует столько же наших физических и умственных функций, сколько мозг в нашей голове, который в среднем весит, что интересно, те же 1,3 килограмма.

Микробиом включает в себя все бактерии, вирусы и грибы, которые живут в организме. Наше здоровье, иммунная система и общее функционирование зависят от хрупкого баланса нашего многообразного микробиома. По словам Робертсона, разные типы бактерий внутри вас могут контролировать то, как вы думаете и чувствуете.

Русский ученый XIX века Илья Мечников утверждал, что наша кишечная микробиота, или кишечные бактерии, необходимы для здоровья человека, и что правильный баланс микробов внутри нас способен помочь предотвратить болезни. В середине 1800-х годов он изучал группу людей в Восточной Европе, считавшихся долгожителями по меркам того времени. Он отметил, что все они каждый день пили кисломолочные продукты. Он начал употреблять их и дожил до семидесяти одного года, хотя средняя продолжительность жизни в ту эпоху составляла сорок лет.

Наш микробиом является центром управления нашей иммунной системой, что означает, что нарушения в кишечнике могут спровоцировать иммунные реакции во всем организме, которые, в случае длительного воздействия, могут оказать влияние на здоровье и функции мозга. Нейромедиаторы, такие как серотонин, также вырабатываются в кишечнике. На самом деле 90 процентов всего серотонина вырабатывается в кишечнике. Если у вас нарушен микробиом или ваш кишечник плохо реагирует на определенные виды пищи, вы почувствуете это по своему настроению. Мечников утверждал, что образ жизни, ослабляющий наши кишечные бактерии, такой как диета с низким содержанием клетчатки, может сделать нас более уязвимыми к хроническим заболеваниям и стрессу. В ходе исследования 2011 года под названием «Взаимосвязь между долгосрочными режимами питания и энтеротипами микробов кишечника»[64] было обнаружено, что требуется не более суток, чтобы добиться значимых изменений в микробном составе. Этот сдвиг наблюдался у людей, которые отказывались от сахара и простых углеводов и чувствовали себя более эмоционально стабильными.

Когда я пошла к врачу, чтобы сдать все возможные анализы крови, он сказал «нет». Вернее, он сказал «да», но потом спросил, действительно ли я хочу заплатить сотни долларов за каждый анализ крови, как это сделала Клэр. Он сказал, что лучший способ выяснить, почему я не набираю вес и действительно ли у меня есть проблемы со здоровьем, – это начать вести дневник. Это дало бы необходимый набор данных для работы, помогло бы проверить, есть ли у меня аллергия на те продукты, которые я употребляла в пищу, а также исключить такие вещи как солитер или анемия. Он также хотел выяснить, сколько калорий в день я потребляю. Если проблема заключалась в том, что я просто недостаточно ем, мы могли бы разработать новый план питания, чтобы восполнить пробелы.

Поскольку вести записи мне нужно было на протяжении двух недель, я стала уделять гораздо больше внимания своим пищевым привычкам, и почти сразу начала замечать некоторые вещи. Я ела только тогда, когда понимала, что уже упаду в обморок или умру от голода. И в такие моменты я едва понимала, что я ем и когда, потому что надо было съесть хоть что-то. В моем режиме питания не было никакой последовательности. Я быстро поняла, что причина, по которой у меня не было вечером аппетита, заключалась в том, что обедала я только в два часа дня. В десять вечера у меня начинало урчать в животе, что не только мешало мне уснуть, но и заставляло меня тянуться за такими вещами как пончики или быстро завариваемая лапша. Я пропускала завтрак или ела с утра один банан, считая это полезным. Сидя в приемной врача перед нашей следующей встречей, мне захотелось сбежать под предлогом «чрезвычайной ситуации», чтобы распечатать еще один чистый журнал питания и заполнить его, как это сделал бы нормальный человек. Я бы не стала врать, просто немного подкорректировала, чтобы сделать его менее очевидным. Но тогда в чем был смысл? Ведь я хотела разобраться, в чем я ошибаюсь, а не закрывать и дальше глаза на проблему. Дневник питания не врал. Он разоблачил меня, и в этом не было какой-то медицинской тайны.

«Хорошая новость – что вы едите, – сказал мне доктор. – Плохая новость – что вы едите неправильно. То, что вы съели салат на обед, не означает, что вы хорошо пообедали. Вместе с салатом вы не получаете достаточное количество калорий, чтобы компенсировать энергию, которую тратите в течение дня». Он предложил мне добавить к рациону две столовые ложки льняного семени, чтобы дать легкий прирост в двести калорий. Он рекомендовал употреблять их вместе со смузи, чтобы завтрак был легким и быстрым. Затем он предложил больше продуктов, богатых жирными омега-кислотами, таких как лосось и йогурт. Я записала его предложения в блокнот и вышла из кабинета с новым чувством цели.

Знаете это ощущение, когда вы покупаете новую дорогую блузку или дизайнерские брюки, и вам тут же хочется выбросить весь свой гардероб, включая сам шкаф в придачу? Я чувствовала примерно то же самое относительно новой диеты. Я хотела начать все контролировать. Я хотела начать все с чистого листа, давая себе все самое лучшее. Мне хотелось светиться изнутри.

Я купила блендер, льняное семя, кокосовую воду и греческий йогурт и начала вставать пораньше, чтобы приготовить себе коктейль с добавлением витамина D и рыбьего жира. Перед выходом на работу я не забывала захватить протеиновый батончик, чтобы перекусить, когда буду к этому готова. (Я еще не встречала женщин, которые чувствовали бы себя голодными, выпрыгивая из постели в шесть утра.) Я начала брать с собой обеды и придумывать еженедельные рецепты воскресного ужина, с приятным волнением отправляясь в магазин. Мне было приятно заботиться о себе. Мне было приятно больше не беспокоиться о том, что я буду есть во время следующего приема пищи. Мой вес (или его нехватка) перестал быть для меня тяжелым бременем, которое я носила повсюду за собой. Я смогла отпустить эти мысли и, наконец, постепенно вернуться к норме.

Хотя цель дневника заключалась в том, чтобы просто заставить меня задуматься о том, что и когда я ем, он привел к противоположному эффекту. Он позволил мне сделать еду, как и мои месячные и сон, частью повседневной рутины, о которой мне больше не нужно было задумываться. Поскольку все это стало частью моей жизни в строгом и определенном смысле, я больше не чувствовала, что гонюсь за этим.

Когда мы постоянно спешим, когда в нашей жизни нет установленного графика, нет порядка, нет понимания разумных границ, все превращается в хаос. И в этом хаосе мы теряем все – ключи, кошельки, месячные, сон, вес. Теряя эти вещи, мы становимся более тревожными, более несобранными, из-за чего продолжаем терять дальше и больше, и этот цикл продолжается без конца.

Хотя я всегда считала, что однообразие хуже смерти, рутина, как заметил Фланнери О’Коннор, является условием выживания. Рутина – это то, что возвращает вам опору.

И как только я осознала это, я превратила свою жизнь в опору. Прежде чем я осознала это, я превратила свою жизнь в рутину. Я вставала каждое утро в одно и то же время, уделяя себе час, которого у меня никогда раньше не было, чтобы настроиться, приготовиться и встретить новый день с более ясным сознанием. Я тратила время на приготовление завтрака и обеда, и, поступая так, я питалась намного лучше. Я была строга к себе, позволяя себе вино начиная только со среды. И это вино казалось более вкусным. (Более того, поскольку пить я стала меньше, я могла позволить себе купить вино получше.) И когда ко мне подкрадывалось странное или необъяснимое настроение, я испытывала чувство радости. Потому что я знала, что у меня просто начинаются месячные. И я покупала себе свой любимый шоколадный батончик и с нетерпением ждала возможности погрузиться в свой любимый сериал, который я откладывала специально на эти дни, чтобы посмотреть запоем. Все в моей жизни теперь имело цель, казалось особенным, чувствовалось так, как оно и должно быть. Наведя порядок в своей жизни, я создала порядок в своем теле.

Это был мой двадцать восьмой день рождения. Когда несколькими днями ранее Джей спросил меня, чего бы мне хотелось, думаю, отчасти он надеялся на ответ: «Ничего». Сначала я и сказала: «Ничего». Но через пятнадцать минут я вернулась в спальню, и, встав в дверном проеме, сказала, что хочу сходить выпить по коктейлю. Если точнее, по коктейлю в «Плазе»[65]. Мне хотелось надеть чулки, платье, накрасить губы красной помадой, доехать на метро до Пятой авеню, пройти угол Центрального парка, пробраться сквозь пар, поднимающийся от желтых киосков с хот-догами, и, перейдя через улицу с лошадиными повозками, наводящими на меня грусть и тоску, взлететь, наконец, по покрытым красной ковровой дорожкой ступеням «Плазы».

Вопрос Джея впервые прозвучал в среду, а к утру субботы я уже поняла, что я не просто этого хотела, мне это было необходимо. Был холодный и серый февральский день, и я чувствовала себя столь же мертвой, как пейзаж за окном.

На смену долгому декабрю пришел не менее долгий январь, и я провела оба месяца в спортивных штанах, запертая в собственной квартире, которая с каждым днем становилась все теснее. Пять кварталов, которые я отваживалась пройти от дома до магазина, или аптеки, или до ближайшего бара, чтобы выпить, казались мне не столько моим районом, сколько тюремным двором. Улица. Дом. Улица. Дом. Серая бетонная мостовая под серым небом. Мне нужно было сбежать из Бруклина. Убежать от рутины.

Остаток зимы простирался передо мной огромной пустошью, и «Плаза» начинала все больше и больше казаться мягким и теплым светом, способным вдохнуть в меня жизнь. Поскольку мы не могли уехать на какой-нибудь тропический остров, чтобы перезарядить батарейки, «Плаза», на мой взгляд, была достойной альтернативой. Глоток свежего воздуха, который позволит мне двигаться дальше.

Так же, как некоторые люди любят Диснейленд, я просто обожаю отели. Они кажутся мне чем-то волшебным, безопасным, по-домашнему уютным.

Я словно загипнотизированная проходила сквозь вращающиеся двери в прохладные мраморные фойе, бросала рюкзак на плюшевый диван и просто отдыхала. Тяжесть обстоятельств, боль и страх уносились прочь, теряясь в толпе счастливых семей, проплывающих мимо в своих варежках и шарфах. Запах жасмина и хрустящего белья окутывал меня, успокаивая душу, а мягкий свет, льющийся с потолка на букет цветов, создавал ощущение того, что я дома. Я могла сидеть так часами: никто не спрашивал меня, не нужен ли мне столик, выпивка, комната. Для них я просто была еще одним гостем, и, как настоящий гость, я должна была чувствовать себя комфортно.

Из всех отелей Нью-Йорка «Плаза» был моим самым любимым. Мне нравилась его медная крыша, окислившаяся до мятно-зеленого цвета, столь характерного для города. Мне нравилось, как он стоит на углу Центрального парка и Пятой авеню, такой величественный, такой статный, такой невозмутимый. Мне нравилось, что, несмотря на крики гидов, предлагающих свои услуги, сигналы такси и полное безумие, которое творилось по ту сторону вращающихся дверей, внутри всегда было тихо. Мне нравилось, что все происходящее снаружи внутри не имело никакого значения. Внутри ничего не менялось. Будто ты проходил сквозь двери и попадал в совершенно другой мир, где жизнь была легка и беззаботна, и где ты мог, наконец, вспомнить, почему ты до сих пор находишься в Нью-Йорке. Почему весь этот хаос, боль и нескончаемые дни стоили того. Благодаря существованию именно таких мест. Благодаря тому, что люди, снующие со своими чемоданами, сумками и картами, могли приехать со всего мира и познакомиться с тем местом, которое вы называете своим домом. Думаю, можно смело сказать, что «Плаза» возрождала не только мою веру в Нью-Йорк, но и в жизнь, когда я чувствовала себя раздавленной.

Меня даже не интересовал коктейль. Бар находился в другой части отеля, в темной, роскошной зоне, сделанной в фиолетовых тонах, где можно было заказать дежурный мартини, который я взяла бы в любом другом коктейль-баре. Дело вообще было не в баре и не в выпивке. Дело было в самом моменте. В том ощущении. В чувстве, которое не покидало меня ни на мгновение, когда мы поднимались по покрытой красным ковром лестнице, пока ветер путался в подоле моего платья и развевал полы спортивной куртки Джея под его зимним пальто, и которое растворилось в секунду, как только мужчина в черной шляпе и пальто поднял руку и сказал нам, что «Плаза» закрылась на ремонт.

Я сразу узнала это ощущение. Прилив ярости и страха. Столкновение желаемого и недосягаемого. Реальность, предательски напавшая из-за угла. Это было то же самое чувство, что я переживала, когда в аэропорту объявляли о задержке рейса. То же чувство, когда друзья, встречи с которыми ты ждала весь день, вдруг отменяют все в последний момент. Та же ярость, боль и паника, которые накатывали волной, когда то, чего я так сильно хотела, что было так близко, что можно было дотянуться рукой, ускользало из моих рук. То детское, навязчивое ощущение, что жизнь несправедлива.

Пока Джей болтал с мужчиной в черной шляпе, пытаясь выяснить дополнительные детали, я стояла на ступеньках и чувствовала, как волна жара охватывает все мое тело. Как такое вообще возможно? После того как мы проделали весь этот путь? Я всего-то хотела один простой коктейль, и я даже его не могу получить? Я понимала, что это не было трагедией. Я знала, что это было лишь маленьким неудобством в великом плане жизни, но, казалось, это имело куда большее значение. Это было важнее всего происходящего.

Дело было не в коктейле. Дело было даже не в «Плазе». Проблема заключалась в том, что все в моей жизни было не так. Это стало переломным моментом в целой череде событий, которые, как мне казалось, ускользали от меня. Я все еще не продала свою книгу. Я до сих пор продолжала работать на своего отца. Я по-прежнему жила в этой квартире с одной спальней в Бруклине, в которой провела последние пять лет. Я столько работала, я так долго жила в Нью-Йорке, но не могла избавиться от ощущения, что в моей жизни ничего не происходит. Даже простой, единственный коктейль в «Плазе» стал чем-то таким, чему никогда было не суждено сбыться.

Когда Джей закончил говорить со швейцаром и спустился вниз по лестнице, где я стояла, разглядывая безжизненные деревья Центрального парка, его прикосновение словно включило пусковой механизм, и слезы хлынули ручьем из моих глаз. Он обнял меня, и я заплакала еще громче и сильнее, оставляя пятна слез и соплей на его куртке. «Пойдем выпьем где-нибудь в другом месте», – сказал он, ведя меня за руку вниз по 59-й улице. Мы брели, пробираясь сквозь холод и ветер. Я угрюмо плелась вслед за Джеем, сгорбившись в поражении.

– Предлагаю остановиться здесь и разработать новый план, – сказал он, остановившись возле какого-то бара с зелеными неоновыми огнями.

Войдя внутрь, я почувствовала, что мое настроение ухудшилось. Это определенно была не «Плаза». Громкий, ревущий голос эхом отозвался в моем левом ухе, заставив меня обернуться в сторону живой группы. Это был вечер музыки кантри. В противоположном углу бара по телевизору шла игра. Толпа мужчин в футболках орала, хлопала в ладоши и то и дело что-то скандировала. Джею удалось найти для нас свободное место между ними. Отодвинув для меня стул, он встал за моей спиной, разговаривая по телефону.

– Я уверен, что мы сможем забронировать столик в одном из других отелей.

– Да уже не важно, – сказала я, шмыгнув носом. – Вечер испорчен.

К тому времени, как бармен вернулся с моим виски, чувство жалости к самой себе уже превратилось в злость.

– Ты не мог разузнать все заранее? Все, о чем я тебя попросила, – это простой коктейль в «Плазе». А ты даже не удосужился узнать, открыты ли они?

Были вещи, с которыми Джей не собирался мириться даже в мой день рождения. Для него, как и для всех остальных, это было лишь маленькое облачко на радужном небосводе жизни. Молодая и здоровая женщина, живущая в Нью-Йорке со своим мужем, которая не может пережить тот факт, что ей не налили коктейль.

– Ты ведешь себя как избалованный ребенок, – сказал он. – Ребенок, который даже не хочет взять себя в руки. Ты думаешь, для меня это предел мечтаний – проводить субботний вечер, наблюдая, как ты рыдаешь из-за чертова коктейля?

– Дело не в коктейле! – заорала я. – Речь о том, что со мной это происходит постоянно. Как бы я ни старалась, у меня ничего не получается.

– Жизнь несправедлива! Ко всем! Смирись с этим! – крикнул он и вылетел из бара, оставив меня наедине с двойным виски и размышлениями о том, почему какое-то досадное недоразумение превратилось для меня в конец света.

Еще один потерянный вечер. Еще одно разрушенное воспоминание. Но я по-прежнему чувствовала себя такой злой. Почему это так сильно беспокоило меня? Что заставляло меня воспринимать каждое событие в жизни как личный вызов? Я поняла, что связано это было вовсе не с происходящими вещами, а с тем, как я их воспринимала.

В ходе эксперимента, изучающего причины повышенной эмоциональной реакции людей, ученые выявили четыре основных фактора, которые заставляют нас слишком бурно реагировать на происходящие события: несправедливость, неуважение, потеря самоуважения и неприятие. Вы чувствуете:

• Несправедливость, когда кто-то или что-то заставляет вас думать, что вы не получаете заслуживаемого. Вы также переживаете ощущение несправедливости, когда кто-то, по вашему мнению, нарушает социальные кодексы и нормы, которым вы сами следуете. Вот почему вы хотите уволиться с работы, когда узнаете, что ваш коллега, даже не проработавший столько времени в компании, сколько вы, вдруг получает повышение, которое вы так давно хотели.

• Неуважение, когда думаете, что кто-то или что-то не проявляет к вам уважительного отношения, на которое вы, по вашему мнению, имеете полное право. Когда муж или жена не разбирают посудомоечную машину, несмотря на то что сейчас их очередь. Когда дети показывают свой характер или просят у вас денег, проигнорировав при этом ваши недавние телефонные звонки. Когда ваш босс просит вас сделать что-то, что ниже вашего достоинства. Когда вы взрываетесь, это не спонтанная реакция, как думают многие, это кульминация того неуважения, с которым вам приходилось мириться.

• Потерю самоуважения, когда кто-то или что-то идет вразрез с вашим самовосприятием. Например, когда вам кажется, что вы выглядите бесподобно, но к вам так никто и не подходит познакомиться в баре. Или когда вы ждете похвалы со стороны своего начальника, но вместо этого получаете сухое или неодобрительное письмо.

• Неприятие, когда кто-то или что-то заставляет вас почувствовать себя отвергнутым. К примеру, когда вы узнаете, что ваши друзья собрались на ужин, а вас не пригласили, или что вы не попали в списки поступивших в аспирантуру. Это невыносимое чувство, что вас не выбрали, не пригласили, не взяли.

Данное настроение напрямую связано с восприятием. С тем, насколько справедливой или несправедливой нам кажется ситуация. Наши реакции на ситуацию рождаются из того, как мы воспринимаем ее. В ежемесячнике «Журнал личностной и социальной психологии»[66] профессора психологии Эд Динер и Энди Ларсен отмечали, что различия эмоциональных стилей напрямую связаны с различиями в том, как люди думают о событиях. Участники проводимого исследования должны были вести дневник, отмечая свои эмоциональные реакции на те или иные события в течение одной недели, после чего профессора показывали им фотографии с тревожными изображениями, чтобы измерить уровень эмоциональности.

Ученые выявили закономерность, что люди, проявляющие больше эмоциональных реакций в течение недели (высокоэмоциональные люди), фокусировали свое внимание на худших частях просматриваемых снимков. Они также имели склонность примерять события по отношению к себе, а не оценивать их объективно. На фотографии с бездомным человеком они видели не только бездомного, но и отражение жизни общества в целом и того, насколько оно было ужасным. Возможно, это было напоминанием им о том, что они являлись частью поколения, не имеющего доступа к социальному обеспечению и гарантиям. О том, что они тоже в любой момент могли оказаться на улице. В своей статье «Взаимосвязь между интенсивностью эмоций, человеческим восприятием и мышлением», опубликованной в «Нью-Йорк таймс», Дэниел Гоулман писал: «Те, чья жизнь глубоко пропитана сильными эмоциями, по-видимому, имеют более сложное представление о самих себе и ведут более сложную жизнь, чем те, чьи эмоции не столь интенсивны».

Стоя в пробке, мы не просто беспокоимся, что опоздаем на работу на двадцать минут. Мы думаем, что, вероятно, начальник и так уже держит нас на карандаше после прошлого опоздания два месяца назад, и сегодняшнее происшествие станет последней каплей в списке наших грехов, который он тайно ведет, так что нас вызовут и уволят без суда и следствия. И дело не в пробке, а в нашей неудавшейся карьере. И дело не в задержке самолета, а в тех шести часах, которые мы могли бы провести со своими детьми. И точно не в сломанном кондиционере, а в том, что это еще одна причина, по которой мы не сможем расплатиться с долгами. Всякий раз, когда что-то происходит, – задержка рейса, украденная кредитка, отсутствие ответа, невыполненный заказ, – нас выбивает из равновесия не событие, а наше восприятие его. Как это несправедливо. Как это непочтительно. Какие ужасные будут последствия.

Речь шла не о смерти. Не о болезни. Не о чем-то, что уже никогда не исправить. Я была женщиной, которая просто не могла совладать с собственной жизнью. Женой, которая весь отпуск могла провести в плохом настроении из-за такой мелочи, как пасмурная погода. Если верить старой присказке, что «о человеке можно многое рассказать по тому, как он справляется с тремя вещами: дождливый отпуск, потерянный багаж и запутанные елочные гирлянды», то что можно было сказать обо мне?

Моя жизнь была чередой чрезмерных реакций на мелкие и незначительные вещи. Каждая пробка, каждый неотвеченный звонок, каждый обман воспринимался как личное оскорбление. Малейший порыв ветра мог привести меня в дурное настроение, что уж говорить о чем-то более серьезном, как увольнение или потоп в квартире. Я больше не хотела быть такой. Я хотела стать одной из тех сильных женщин, которая с достоинством справлялась с кризисами и несчастьями, которая, потеряв багаж, могла бы сказать что-то вроде: «Ну и ладно. Это всего лишь одежда».

Думаю, что все настроения начинаются и заканчиваются тем, как мы оцениваем их триггеры. Неужели прыщ настолько огромный? Неужели семейная ссора настолько серьезная? И действительно ли он имеет в виду то, что мы услышали в его словах?

В последний раз такое настроение посещало меня в мой двадцать девятый день рождения, который совпал с окончанием моего путешествия. И триггером была проблема, которая не имела немедленного решения. Проблема, которая, подобно неожиданному визиту свекрови, дождю в день свадьбы или увольнению с работы, требовала не столько решений, сколько ее принятия. Ситуация, которую я не создавала, не хотела и не просила, но с которой мне пришлось иметь дело. И я могла либо впасть в истерику и кричать, либо пройти через все это, терпеливо и элегантно. Ситуация осталась бы такой же в любом случае, но моя реакция на нее могла измениться.

Задержка самолета – это либо испорченная поездка, либо шанс посидеть и выпить в аэропорту. Неожиданный приезд свекрови – это либо испорченные выходные, либо возможность показать своему мужу, как сильно вы его действительно любите.

Девиз «Жизнь несправедлива» никогда меня не спасал. Он не приносил должного успокоения, когда все выходило из-под контроля и казалось невыносимым. Но если я и научилась чему-то у жизни, так это тому, что в ней всегда можно найти что-то хорошее, надо просто повнимательней присмотреться. Жизнь несправедлива до той минуты, пока ты не готов искать справедливость. Поскольку я не могла смириться с мыслью, что ужасные вещи случаются в жизни только потому, что они случаются, я решила взглянуть на это по-другому. Заставить себя найти альтернативный смысл и, таким образом, понять, почему это произошло. И как только я научилась это делать, я смогла превращать худшие события в самые значимые моменты своей жизни.

Досадная история с «Плазой» не относилась к разряду того, чем можно было похвастать. Как и большинство других мелких жизненных неурядиц, о которых не стоило даже заикаться моему терапевту, не говоря уже о родственниках и друзьях. Но потом произошло действительно важное событие – одно из тех, благодаря которому я поняла, что худшие вещи в жизни похожи на экзамен, и если вы сдаете его, то вам реально есть чем гордиться.

Это было три месяца спустя после моего дня рождения. Все началось, когда женщина по имени Джина отправила мне сообщение в LinkedIn. «Я просто обожаю Words of Women, – написала она. – Я юрист в крупной юридической фирме и думаю, что смогу помочь вам, если когда-нибудь решитесь расширять свой бренд». Это привлекло мой интерес. Я ответила ей, что не могу заплатить ей и на самом деле не знаю, что делать, но, если у нее есть идеи, то я буду рада их выслушать.

За чашкой кофе она смогла уговорить меня. «Я думаю, что вы настоящий гений, – сказала она. – И мне кажется, что бренд Words of Women мог бы развиться в нечто большее». Она повторяла это снова и снова, продолжая говорить мне, какая я милая, и вся такая симпатичная. Покраснев, я сказала ей, что, очевидно, хотела бы когда-нибудь заработать денег благодаря сайту, но сейчас это было больше для удовольствия. Это было площадкой для всех идей, которые я собирала для этой книги. Это просто был мой маленький блог. Я не была деловой женщиной и определенно не могла ей заплатить. «Ничего страшного, – сказала она. – Меня вполне устроит доля компании».

Поскольку она была адвокатом, то предложила составить все бумаги. И поскольку я не хотела тратить триста долларов на своего адвоката, то не протестовала. Единственное условие с моей стороны заключалась в том, что она могла получать не более 25 процентов от прибыли компании, при условии, что она будет привлекать финансирование проекта. Я подумала, что, поскольку Words of Women были всего лишь проектом для удовольствия, если Джина сможет принести в него деньги, то она сможет получать процент от них. Джина согласилась, продолжив посылать мне приятные сообщения о том, как она рада и счастлива, а также информацию обо всех потенциальных инвесторах. Затем она стала отправлять мне электронные письма со статьями о компаниях, на которые мы могли бы равняться или лучше которых могли бы стать. Я знаю, что Джина – прекрасный адвокат, поэтому ее тактика сработала. Когда контракт появился в моем почтовом ящике, мой разум уже купался в океане идей, обещаний и планов на будущее, я была настолько взволнованна, настолько ошеломлена, настолько отвлечена от реальности, что подписала, даже не прочитав, и отправила обратно.

Я не собиралась читать сорок страниц контракта. Джина была такой милой. Она была моей новой лучшей подругой. Вдобавок ее парень поладил с моим, так что теперь мы буквально дружили парами. Все казалось идеальным. Пока Джина не напилась. Точнее, не напилась и не сказала мне, что хочет написать книгу.

– Я думала, что ты хочешь помочь продвигать Words of Women? – сказала я ей, когда мы сидели в тускло освещенном баре в центре города, неподалеку от ее юридической фирмы.

– Да, но еще я хочу написать книгу, – ответила она, сделав еще один глоток мартини. – Думаю, что я могла бы написать действительно хорошую книгу о том, как быть женщиной-адвокатом. Ну, знаешь, в окружении всех этих влиятельных людей.

Затем, заплетающимся языком она прошептала мне на ухо:

– Кое-какой материал об их дерьмовых делишках у меня есть.

– А, ну, здорово. В этом что-то есть. Что ж, это интересно. – Я пыталась изобразить энтузиазм, но была раздражена тем, что теперь она намеревалась сделать то, что делала я, вместо того чтобы исполнить свои обещания.

– Как думаешь, я могу посмотреть, как продвигается твоя книга? – спросила она.

– Мм, да, конечно, до конца еще не готово, но если это поможет, то я отправлю.

Я не могла устоять перед ее чарами. Я также думала, что как только она увидит пятьдесят страниц, она откажется от своих идей и займется дальше нашими общими делами.

Две недели спустя мы встретились с ней и ее парнем, чтобы еще раз выпить.

– Я закончила презентацию своей книги, – взвизгнула она, пока наши парни обсуждали документальный фильм о Второй мировой войне, стоя с другой стороны стойки.

– Ого, так быстро! Круто! – я изобразила радость на лице.

– Хочу тебе отправить. Джулиан сказал, чтобы я этого не делала, но какого черта!

Последние слова прозвучали немного невнятно.

– Конечно, присылай! – сказала я. Но мне хотелось немедленно прекратить этот разговор. Как она могла подготовить презентацию книги за две недели? У меня ушло на это полгода.

На следующий день я сидела на работе и скучала, когда решила проверить, прислала ли Джина презентацию. Файл был прикреплен к электронному письму, которое она переслала мне. Кому она посылала его до меня? Я прокрутила вниз страницы, чтобы найти исходное письмо. Оно было адресовано одному из агентов в САА, крупнейшему агентству по подбору мировых талантов, куда я собиралась обратиться, когда искала агента. Она сказала им, что написала книгу и что была совладелицей Words of Women. У меня потемнело в глазах. Должно быть, это была какая-то ошибка. Я открыла вложение, и там была почти точная копия моей презентации, на титульном листе которой красовалось ее имя.

Я на автомате отправила ей электронное письмо. «Привет, Джина! Только что просмотрела твою презентацию. Должна сказать, что я несколько озадачена тем, что ты пишешь о том, что являешься совладелицей Words of Women. Мы договаривались о том, что ты будешь получать процент в обмен на привлеченное финансирование. И даже в этом случае ни о каком совладении речи не шло. Я работаю над этим блогом уже четыре года. А с тобой мы знакомы только три месяца».

Два часа спустя она ответила: «Читай контракт. Я владею 25 процентами Words of Women. Ты подписала его… Помнишь?» Затем ей хватило наглости подписать электронное письмо, поставив вздыхающий смайлик, будто она поверить не могла, что ей приходится объяснять мне элементарные вещи.

Глотая слезы и сопли, я написала письмо своему адвокату. «Не могли бы вы, пожалуйста, посмотреть, что я подписала?» Моя адвокат перезвонила мне через полчаса, чтобы сообщить, что документ, который я подписала, был вовсе не контрактом, а изменением в учредительные документы моего ООО, и я сделала ее совладелицей компании.

Воспоминания о предыдущих встречах то всплывали, то исчезали перед глазами. Джулиан сказал, чтобы я тебе его не посылала… Меня устраивает только доля. Моя адвокат сообщила мне, что не сможет мне помочь, потому что документы были подписаны в Нью-Йорке, где действовали другие правила и положения, нежели в Калифорнии, где практиковала моя адвокат. Еще она сказала, что даже если я заявлю, что не знала, что подписывала, дело будет все равно рассматриваться в суде. В суде?! Она прислала мне контакты своей подруги-адвоката из Нью-Йорка, и та сообщила, что ее гонорар составит шесть тысяч долларов. Я поблагодарила ее, сказав, что подумаю, а затем повесила трубку и снова заплакала. Сопли пузырями. Слезы взахлеб. И именно тогда я пережила один из тех моментов, когда я будто покинула свое тело. Пока я смотрела на себя со стороны, слова Вирджинии Вульф крутились в моем сознании снова и снова, как мантра: «Я собираюсь посмотреть в глаза определенным вещам. Это будет время приключений и решительного боя».

Это был мой момент истины. Одно из тех событий, которые, я знала, рано или поздно, произойдут, только это была не смерть или болезнь, или банкротство, а меньшее из бед.

Поэтому я достала свои сбережения, позвонила своему адвокату, и забрала то, что было моим. Это было больно и дорого, и мне хотелось бы, чтобы это никогда не случилось. Но это произошло, и я рада, что все вышло именно так, потому что иначе я никогда бы не усвоила один очень важный урок: никогда ничего не подписывай, не прочитав сначала.

Несколько недель спустя, после того как боль прошла и решение суда было вынесено, я обнаружила, что рассказываю эту историю подруге за ужином. Только на этот раз я не рыдала и не плакала. Я приукрашивала, смеялась, делала паузы для создания драматического эффекта, а два дня спустя после этого подруга моей подруги, с которой я поделилась случившимся, написала мне по электронной почте с просьбой дать контакты адвоката. Она переживала похожую историю и хотела моего совета. Перо в повязке было у меня.

Это выражение берет свои корни в традиции североамериканских индейцев, которые добавляли перья к своим головным уборам за каждого убитого врага. Чем больше было перьев в повязке у индейца, тем большим почетом и уважением он пользовался в племени. Этот обычай был также распространен среди охотников: тот, кто первым убивал птицу или зверя, втыкал перо в свою шляпу, чтобы другие видели и знали. Это был символ победы и чести.

Именно так мы приобретаем наш жизненный опыт. Он появляется на горизонте в виде событий, которые, как мы думали, мы никогда не преодолеем. Как нечто, с чем мы никогда не справимся, но что в результате делает нас только сильнее. Прошло уже около года с того случая, и Джина теперь для меня – всего лишь перо в моей шляпе. Битва, из которой, пусть окровавленная и в синяках, я вышла победительницей. Я могу честно сказать, что по сей день это было худшее, что случилось в моей профессиональной жизни. Это был первый раз, когда мне пришлось иметь дело с адвокатами и залами суда, и с неприятным осознанием того, что всегда найдутся те люди, которые будут пытаться причинить вам боль, преследуя собственные эгоистические цели. Реальность дала мне пощечину, звонкую. Но это помогло мне стать опорой для своих друзей. Тех, кто в итоге столкнулся лицом к лицу со своими собственными испытаниями, собственными скандалами и реальными ошибками, которые могли превратиться для них в реальные потери. И когда с ними происходило такое, именно я была тем человеком, кто знал хорошего адвоката, кто давал советы, кто был рядом. Да, это случилось со мной, и теперь я могла рассказать им об этом.

Стать сильной женщиной – все равно что стать миллионером, который сделал себя сам: такие вещи не происходят в одночасье. Для этого требуются годы упорного труда и тяжелой работы. И когда цель достигнута, вас никто не ждет на финише с фанфарами и фейерверками. Это просто приходит к вам, как мудрость или артрит, после стольких лет, стольких вещей, стольких моментов, что вы даже не уверены до конца в реальности случившегося. Просто теперь вы сильнее. Просто теперь вы знаете, как ждать. Вы просите именно то, что вам нужно. Вы стоите у руля уверенно и непринужденно. Вы не вздрагиваете от неловкости, дискомфорта или неожиданности.

Вы сильны, потому что преодолели все это раньше. Вы простояли в достаточном количестве очередей, чтобы понять, что раздражение не помогает. Вы спустили достаточно колес, чтобы знать, что автомеханик все равно приедет (а если вы по-настоящему талантливы, то справитесь с заменой колеса сами). Вы пережили достаточное количество позорных моментов, чтобы не переживать о том, что подумают другие. Точно так же, как требуется десять тысяч часов, чтобы овладеть новым навыком, требуется десять тысяч неловких ситуаций, чтобы обрести силу. И если вы будете расценивать каждый отложенный рейс как шанс проявить терпение, а каждый разрыв отношений – как возможность окрепнуть в одиночестве, вы начнете воспринимать ужасные, неудобные, непредвиденные события жизни как моменты, которые нужно собрать и добавить в свой арсенал мудрости, знаний и личностного развития. Как говорила Дженни Хольцер[67]: «Когда тебе начинает нравиться боль, все становится только интереснее».

Конечно, не каждое событие в жизни будет ощущаться как перо в вашей шляпе. Некоторые из них будут казаться вам незначительными, раздражающими вещами, лишь портящими момент. Как в тот раз, когда мы с Джеем решили сходить в кино, пока я присматривала за собаками в доме моих родителей в Филадельфии. Была пятница, мы оба устали после рабочей недели. Это был идеальный вечер, чтобы сходить в кино, которое нам так нравится обоим.

Но это был не наш любимый кинотеатр. Это был даже не наш город. Поэтому, когда навигатор сказал, что мы были все еще в десяти минутах езды, а в билете было указано, что через десять минут начнется фильм, я почувствовала, как теплый прилив хаотической энергии поднимается от пальцев моих ног. Той энергии, которую я ощущаю, когда не могу контролировать ситуацию. Различные сценарии проносились у меня в голове, становясь все более живыми и яркими, по мере того как бежали минуты. Войти в кинозал и обнаружить, что все места, кроме двух в первом ряду, заняты, было худшим из них. Я впадала в отчаяние от одной мысли об этом. Я не могу просидеть так два часа. Почему я должна напрягать шею, я что, страус?

– Неужели так сложно найти место для парковки?! – закричала я.

– Я первый раз в этом районе. Почему всегда надо вести себя вот так?

– Я никак себя не веду.

Когда мы припарковались, Джей молчал. Он не кричал. Не вопил. Просто качал головой.

– Мне казалось, что тебе стало лучше. Но явно ничего не изменилось.

– У меня нет сейчас времени на твои лекции, – кричала я. – Ты опять хочешь сидеть в первом ряду?

– Тут тебе не Нью-Йорк! Тут не будет столько народу к кинотеатре, как там.

– Ты-то откуда знаешь?! – протестовала я, бежав на полтора метра впереди него.

Когда мы вошли в кинозал, я была готова провалиться со стыда. Я не могла поднять глаза на Джея. Вместо этого я тихо наблюдала, как он стоически шел мимо сотни пустых кресел впереди нас. Когда мы сели, я попыталась извиниться, ходя вокруг да около, как делаю всегда.

– А знаешь, ты ведь прав. Тут действительно не Нью-Йорк.

Он просто хмыкнул.

– Я знаю, ты меня ненавидишь.

– Я не ненавижу тебя, – ответил он. – Мне просто не нравится, как ты себя ведешь. Но я уже должен был давно привыкнуть к тому, какая ты.

– Какая я?

– Неспособная ни с чем справиться.

– Я работаю над этим.

– Нет, ты относишься ко всему так, будто наступил конец света.

И он был прав. Сидя в пустом кинотеатре, который, как я опасалась, будет переполнен, я чувствовала, что между нами что-то изменилось. Я видела, что Джей уже не любил меня так, как раньше. Даже если бы кинотеатр был переполнен, почему меня это так волновало? А помнишь, было время, когда ты была счастлива тем, что просто сидишь с ним рядом в машине? Помнишь, как ты была взволнована, когда он приглашал тебя на свидания, и тебе было абсолютно все равно, где сидеть? Разве недостаточно того, что вы просто вместе?

Конечно, этого достаточно. Я просто забыла. Я так привыкла к Джею, так комфортно чувствовала себя с ним, что воспринимала его как должное.

Этот фильм был абсолютно не важен. И эти места в зале не имели никакого значения в общей схеме наших отношений. Так почему же я разрушала каждое мгновение, проводимое вместе с ним, этим беспокойством о незначительных и неважных вещах?

Это напомнило мне о том, что всегда говорила моя мама, когда происходили какие-то события, кажущиеся нам катастрофой. По крайней мере, все здоровы. Это было первое и единственное, что имело значение. Только потеряв здоровье, мы понимаем, насколько все остальное второстепенно.

Иногда я задаюсь вопросом, не происходят ли эти мелкие неприятности с людьми именно для того, чтобы заставить нас посмотреть в перспективе на жизнь, которую мы превратили сами для себя в полный хаос. Такое чувство, что мы наталкиваемся на какой-то невидимый блок, когда начинаем двигаться слишком быстро. И этот блок предназначен для того, чтобы не дать нам переступить черту, чтобы вернуть нас на землю.

Каждая потеря в жизни сопряжена с умением ценить. Оплакивая мертвых, мы вспоминаем о том, насколько важно ценить жизнь. Смотря с грустью на события в мире, мы находим время для того, чтобы с благодарностью принять то, что у нас есть. Когда случается худшее, мы непроизвольно цепляемся за то хорошее, что еще осталось. Хорошее приобретает для нас совершенно иную важность и ценность. Нам нужен данный кризис, чтобы замедлиться и научиться ценить все то, что осталось рядом с нами в этот тяжелый момент потери.

Я начала лучше справляться с жизненными трудностями, это точно. Я даже начала испытывать некое чувство удовольствия от того, как теперь принимала, оценивала, и решала возникающие проблемы. Но были вещи, которые продолжали меня беспокоить. Это были моменты, когда я понимала, что упускаю что-то из-за собственной тревожности и беспокойства. Я могла терпеливо ждать в очереди, но все равно испытывала прилив ярости, когда кто-то успевал ухватить последний билет, прибежав всего за пять секунд до меня. Я могла стоять в пробке, но только в том случае, если незачем было спешить домой. Мне было трудно противостоять своему настроению, если я понимала, что упускаю что-то важное, когда на моем пути возникали какие-то помехи и неудобства.

И вот как-то вечером, когда не было желания работать над книгой, я поймала себя за просмотром ролика о британской актрисе Джули Эндрюс. Расплывчатое черно-белое видео, снятое на церемонии вручения премии «Золотой глобус» в 1964 году, давно гуляло по Сети, и я смотрела его уже три раза. Отчасти я смотрела его из-за той неподдельной радости, которую она излучала, когда поднималась на сцену, отчасти из-за попытки понять, кому и почему вообще пришло в голову поделиться таким видео. Это была просто благодарственная речь. В ней не было ничего политического, ничего возмутительного. Всего несколько слов. После быстрого поиска в Интернете я нашла причину этого вирусного распространения.

Вкратце поясню, о чем идет речь. В 1963 году, за год до церемонии награждения, Джули Эндрюс проходила прослушивание на роль Элизы Дулитл в экранизации «Моей прекрасной леди». Хотя Эндрюс еще не успела закрепиться в кинематографе, она исполняла роль Элизы дольше всех на Бродвее, получив шесть премий «Тони», так что казалось, будто эта роль предназначена только для нее.

Но когда Джек Уорнер, глава кинокомпании Warner Bros., купил права на экранизацию, он сделал выбор в пользу другой актрисы. Как и многих других актрис, Эндрюс обошла другая. И этой другой была Одри Хепберн. И несмотря даже на то, что Хепберн не могла справиться с музыкальной частью картины, и для этого требовался дубляж, Уорнер чувствовал, что в фильме должна играть более известная актриса, нежели Эндрюс.

Мы не знаем, как Эндрюс отреагировала на эту новость. Не осталось никаких записей или видео, где говорилось бы, что, повесив трубку, она позвонила своей матери и расплакалась. Или пошла в бар и напилась. Или сказала своему агенту, что уходит из шоу-бизнеса. Что бы она ни сделала, мы знаем, что горевать ей долго не пришлось. Поскольку в том же году Уолт Дисней выбрал ее на роль Мэри Поппинс – на главную роль в фильме, который впоследствии будет признан шедевром Диснея, и получит тринадцать премий «Оскар», включая премию за лучшую женскую роль.

На видео, выложенном в Сеть, была благодарственная речь, которую Джули Эндрюс произнесла в 1964 году во время церемонии вручения премии «Золотой глобус». И это видео было трогательным не только из-за того, что на нем была показана молодая и трудолюбивая актриса, наконец-то получившая заслуженное признание, но и из-за всех тех обстоятельств, которые привели ее к этой победе. История отказа, драма из-за того, что ее обошла другая актриса в экранизации «Моей прекрасной леди», о чем мгновенно узнал весь Голливуд. Поэтому, когда она вышла на сцену, чтобы выразить слова благодарности всем тем, кто способствовал ее успеху, сначала раздался вздох, а затем взрыв смеха и аплодисментов, когда она закончила свое выступление словами: «И, наконец, моя благодарность человеку, который снял замечательный фильм, и благодаря которому все это в принципе стало возможным – мистеру Джеку Уорнеру».

И лучше всего об этом знают актеры, поскольку, если и есть что-то несправедливое в жизни, так это отношение к женщинам в Голливуде. Снова и снова они выходят на сцену, чтобы рассказать историю о том, как один отказ привел к другой уникальной возможности. Или о том, как жуткое поражение стало крупнейшей победой в жизни. Именно здесь происходит подлинное волшебство – в разрыве между тем, чего мы хотим и ожидаем, и между тем, что получаем в действительности. Когда жизнь вынуждает нас пойти по той дороге, по которой мы никогда бы не пошли, если бы обстоятельства сложились так, как мы на них рассчитывали.

Подобно тому, как художники создают свои лучшие шедевры в моменты боли, жизнь создает для нас лучшие возможности во времена сложностей и неудач. И если в этот момент мы сможем открыться, мы сможем стать частью этой магии.

Я нашла для себя наилучший способ, как сделать это. Нужно было всего лишь записывать то, что случилось со мной, когда обстоятельства, которых я очень хотела в жизни, так никогда и не сложились. К каким самым ярким последствиям в жизни привели наиболее болезненные неудачи и разочарования? Что привело меня в ту точку, где я нахожусь сейчас, до того, как я поняла, куда вообще иду? Я создала сайт Words of Women, потому что не могла найти агента, издателя или работу. Я встретила своего мужа, хорошего и доброго мужчину, потому что мужчина до Джея, Кевин, за моей спиной крутил роман с другой девушкой. Я получила должность в маркетинговой компании, которая однажды позволит мне расти и продвигать собственный бренд, потому что мне отказали в пяти других вакансиях, на которые я проходила собеседование.

Когда я начала смотреть на свою жизнь под этим углом, я стала воспринимать задержки, очереди и неотвеченные звонки как открывающиеся возможности. Я не понимала этого ранее, не видела, что должно было произойти что-то еще. Да, я жду посадки на рейс до Майами, которая должна была начаться еще два часа назад. Но, может, это ожидание здесь избавит меня от необходимости там стоять в пробке и сэкономит мне пятьдесят долларов на поездке на такси. Может, это потому, что я должна с кем-нибудь случайно столкнуться. Меня перенаправляют по этой дороге не просто так.

Затем мои записи в дневнике стали меньше смотреть в прошлое и больше обращать внимание на настоящее. Я начала записывать все, что происходило в те моменты, которые я совершенно не планировала. Какие мысли или наблюдения были у меня, пока я стояла в длинной очереди? Что можно было сделать теперь, когда мне уже было нечего терять, поскольку в компанию, где я хотела работать, меня не взяли? С какими людьми я знакомилась, когда была где-то впервые или одна, или оказывалась там, где даже не планировала?

Залы ожидания стали местами судьбы. Пробки превратились в возможность для размышлений. Все это стало случайным экспериментом. Я с радостью воспринимала любую неожиданность, произошедшую из-за чего-то неприятного. Я начала везде брать с собой блокнот: на прогулки, в поездки на поезде, на встречи с друзьями, которые всегда опаздывали. Я не хотела ничего забывать. Я хотела оказаться дома, когда судьба постучится в дверь. Я хотела сознательно присутствовать в промежутках между событиями.

К концу написания этой книги я стала сильнее, чем когда-либо. По прошествии пяти лет я почувствовала, что прошла через все возможные настроения и, наконец, обнаружила самое неуловимое и автоматическое из них. Это была последняя петелька в моем новом свитере, и мне не терпелось поскорее примерить его на себя.

Я была спокойнее, счастливее, и планировала переехать в Филадельфию, чтобы быть ближе к моей семье. Наши с Джеем отношения еще никогда не были лучше, чем за последние несколько лет, и мы только что купили квартиру. Квартиру, которая сопровождалась расходами по завершению сделки, неожиданными тратами и множеством стрессовых моментов, но я даже не вздрогнула. Я была другой. Я была сильнее. А потом я посмотрела вниз и обнаружила дыру. Прореху в полотне. Разорванную нитку.

Это был звонок от моей подруги Сильвии. В последний раз мы разговаривали около восьми месяцев назад, после того как она переехала во Францию. Она пыталась устроить свою жизнь в Нью-Йорке, но у нее никак не получалось. Я сказала ей, что считаю ее решение правильным. Я могла представить себе ее в берете, сидящую в кафе и поющую в облаке дыма и голубых огней. Я не сказала ей, что боюсь и переживаю за нее. Поскольку то, на что она решилась, было трудным, и шансы сделать это в одиночку казались ничтожными.

Сильвия была моей подругой, с которой никогда ничего не происходило. В течение многих лет она пыталась попасть на Бродвей, и, проведя последние восемь лет в Нью-Йорке, она решила переехать в Париж, потому что там жила ее тетя, и ей казалось, что в Европе ей повезет больше. Поводом послужило также то, что парень, с которым она познакомилась на летних театральных курсах и прожила вместе десять лет, расстался с ней. Бедняга Сильвия. Она была той единственной подругой, судьбе которой мы все молча сопереживали. Когда она забудет об этом? Когда откажется от этой затеи? Как долго это будет продолжаться?

Несколько месяцев спустя после ее переезда мы разговаривали по телефону. Она сказала мне, что работала официанткой в одном месте на Елисейских Полях, где всегда было много туристов. «Мне тридцать три, – сказала она, – а я по-прежнему официантка. Только теперь я официантка во Франции». Прошло еще несколько месяцев, и, хотя общаться мы стали реже, я все еще следила за ее жизнью в социальных сетях. Она жила одна в темной студии на окраине города. Я заметила у нее бутылки вина на пустых кухонных столешницах. «Ей, должно быть, одиноко, – подумала я. – Она скоро вернется».

Несколько месяцев спустя я уже не думала о Сильвии. В моей жизни начался застой, и я начала понемногу нервничать. Я забыла, что у этого настроения была и другая, невидимая сторона. На смену всем дискомфортным и трудным моментам пришли моменты пустоты. Подавленность. Несбывшиеся мечты. Удача, которую я так и не поймала за хвост. Я умела теперь стоять спокойно в очереди и чинить без истерик потекший кондиционер, но я не понимала, как перебороть эту сторону настроения. Мучительное беспокойство о том, что на самом деле у меня никогда ничего не получится. Я справилась со всеми своими настроениями, и у меня наконец-то было все то, чего я хотела, и все же каждое утро я просыпалась с чувством, которое никогда не испытывала ранее, – сомнение. Что дальше? Почему все казалось таким далеким? К чему еще можно было стремиться?

За исключением редких сообщений мы давно не общались. В последний раз это было, когда она написала мне, что у нее для меня потрясающие новости. Из ее ленты в Instagram я уже знала, что она встретила парня. От одной из наших общих знакомых я слышала, что его называли французским Майклом Бубле. Она рассказала мне, что Сильвия дружила с его другом, и он случайно пригласил его в ресторан в тот вечер, когда она пела. После ее выступления они вместе отправились на вечеринку, и теперь встречались. Я была рада за нее. В течение многих лет она была одинока, и теперь появился парень, достойный ее. На протяжении последующих месяцев я наблюдала, как ее жизнь вертится вокруг корпоративных вечеринок, поездок на выходные в Рим, Барселону и Венецию, вечеров в парижских ресторанах, о которых мы раньше могли только мечтать.

Потом она позвонила мне. Я сидела за кухонным островком, где сидела всегда, в своей новой квартире, которая теперь уже не казалась новой, ела бутерброд и работала над последними главами этой книги, когда ее имя высветилось на экране жужжащего телефона. «Бонжур, Сильвия!» Я ворковала со всем фальшивым энтузиазмом, на который только была способна. Она сказала мне, что у нее прекрасные новости. Помню ли я французского Майкла Бубле, с которым она встречалась? Он представил ее своему агенту, и теперь они подписали контракт. Она будет записывать демо для какого-то французского звукозаписывающего лейбла, небольшого, но все же лейбла. Она не хвасталась. Это не было хвастовством. Она рассказывала все это, одновременно спрашивая моего совета, который заключался в том, что нет, было не слишком рано переезжать жить к нему, и да, я обязательно приеду на вечеринку по случаю запуска ее альбома.

Только через несколько минут после того, как я повесила трубку, я начала плакать. Я была рада за Сильвию, но я чувствовала себя несчастной. Я чувствовала себя несчастной из-за того, что сравнивала себя с ней. Моя жизнь против ее жизни. Этот звонок стал еще одним напоминанием того, что жизнь вокруг меня менялась, но без меня. Менялась жизнь других, но не моя. Я работала уже много лет, и мне казалось, что со мной ничего не происходит. Еще год назад у нее ничего не было. Ни парня, ни карьеры, ни квартиры в Шестом округе. Теперь у нее было все. В одно мгновение ее жизнь изменилась.

Эта последняя мысль дала мне нить надежды. Опору, на которую можно было расчитывать. Потребовалось всего мгновение, чтобы все изменилось. И я позволила этой мысли остаться со мной подольше, чтобы она успела пустить корни. В моей жизни было много моментов. Когда я встретила любовь всей моей жизни. Когда я добилась своего первого успеха в Нью-Йорке. Words of Women. Все это случилось со мной, пока Сильвия боролась. Все это случилось, хотя я по-прежнему чувствовала, что мне чего-то не хватает.

Я просто поняла, что такова суть жизни. Волны. Вершины и впадины. Взлеты и падения. Ритм жизни никогда не был устойчиво восходящей линией импульса – если бы это было так, мы просто не выдержали бы этого. Вместо этого у нас есть наши мгновения. Вспышки магии. Удачи, перемены и возможности. А затем мы снова отступаем. Мы возвращаемся к работе, борьбе и мечтам. И именно в тот момент, когда кажется, что ничего уже не изменится, что новая мечта или новая цель недостижима, что магия, которая присутствовала в вашей жизни два года назад, исчезла навсегда, ушла к кому-то другому, все это возвращается вновь.

Вот как это происходит. Вы одиноки много лет, пока однажды не встречаете кого-то. Вы думаете, что никогда больше не найдете работу, пока одна компания, которая, как вы считали, даже не посмотрит на ваше резюме, вдруг не звонит вам с предложением. Проходит одна долгая неделя за другой, тяжелый перерыв сменяется еще более тяжелым перерывом, а затем появляется свет. Комплимент, повышение по службе, долгожданный успех.

Радоваться за тех, в чьей жизни сейчас происходит эта магия. И помнить о том, что ваше время придет снова.

Если вы читаете эту книгу, то знаете, что мое время все-таки пришло. День, когда я опубликовала эту книгу, стал для меня одним из ярчайших моментов после всех тех лет, когда я работала, не зная, что ждет впереди. Когда я ждала, до конца не осознавая, и надеялась, не веря по-настоящему. Эта книга в ваших руках – доказательство того, что все в мире меняется, как и наше настроение. Что каждый день, когда вы встали не с той ноги, вы можете превратить в одни из самых лучших дней вашей прекрасной жизни.

Мой момент настал, как настал момент для Сильвии. И через два, четыре, пять лет он вернется снова. Если вам кажется, что все закончилось, что ваша жизнь не движется никуда, что осколки мечты уже не склеить, помните, что так и должно быть. Когда-нибудь, очень скоро, настанет и ваш момент. Просто не теряйте настрой, чтобы успеть разглядеть его вовремя.