Редакционная коллегия: А. Агабаев, X. Дерьяев, Б. Кербабаев, А. Кекилов, Б. Сейтаков.

Составитель А. Агабаев.

© Перевод на русский язык, издательство «Советский писатель», 1974 г. Рассказы, отмеченные в содержании звездочкой, на русском языке печатаются впервые.

Майская ночь близилась к концу. Еще ярко мерцали звезды и отчетливо был виден Млечный Путь, безмятежно спали в траве солисты разноголосого птичьего хора, а воздух по-утреннему свежел, и над степью плыли нежные звуки туйдука[1].

Мурад сидел на бугорке и, полузакрыв глаза, водил из стороны в сторону длинной дудкой. Звуки то высоко взлетали, то вдруг опускались на землю, медленно таяли, и тогда в тишине слышалось дробное топотанье овечьей отары, растянувшейся по склону холма.

Весна в нынешнем году расщедрилась: после снега полили дожди, теплые, обильные, и трава пошла в рост. Раздобревшие овцы с трудом носили тяжелые, как валуны, курдюки, выбирали самую сочную траву и, казалось, больше дремали, сбившись в кучу, чем паслись.

Зато курчавые ягнята не знали устали: они резвились, точно озорные ребятишки, наскакивали друг на друга, бодались, взбрыкивали точеными копытцами.

Когда взошло солнце, Мурад сунул туйдук за пояс, взял кривую чабанскую палку и, наказав подпаску не спускать с отары глаз, зашагал по степи к горизонту, где недавно встала буровая вышка. На ней до самого рассвета горели огни, — казалось, звезды опускались с неба на перекладины вышки. Это и привлекло внимание старого чабана.

«Раз поднялась к облакам вышка со звездами, значит, поднялись большие мастера, — шагая, размышлял Мурад. — Это они живут в белом шатре на такыре. Кто будет со мною спорить?»

Высокая трава опутывала ноги, мешала идти. Пригретая солнцем, она горьковато пахла, а когда к ее запаху ветер примешивал медовый настой полевых цветов, то Мураду и вовсе чудилось, что он хмелеет.

За сорок лет жизни в степи старому чабану редко доводилось видеть такую пестроту красок; распустились и те цветы, о которых он давно забыл. Они выглядывали из травы, и на них было жаль наступать.

«И впрямь, воткни в эту землю палку, хорошенько полей — зазеленеет! Кто сможет со мною поспорить? — рассуждал про себя Мурад, молодо поблескивая иссиня-черными глазами. — Земле вдоволь воды — и она будет родить что твоей душе угодно. Дойдет Каракумский канал до нашей пустыни, и все убедятся в этом».

Несмотря на преклонный возраст, Мурад вышагивал споро, далеко вперед выбрасывал длинные ноги, туго обернутые толстыми портянками, обутые в чокои. Не доходя до вышки, он остановился, задрав голову в косматой папахе и подставив солнцу скуластое лицо с выщипанной бородкой. Солнце золотило рыжие пучки волос, торчавшие из его хрящеватых больших ушей.

Мураду никогда еще не доводилось видеть такую вышку. Он несколько раз обошел ее кругом, разглядывая балки, уходящие конусом в небо. Внутри вертелась труба, из нее текла разжиженная красновато-бурая глина. Труба медленно уходила в землю. Бурильщики, увлеченные работой, не замечали гостя.

«Видно, это очень дорогая труба, если от нее не отрывают глаз», — решил чабан.

К удивлению Мурада, труба вдруг перестала вертеться, плавно поползла вверх и стала ломаться на части. Бурильщики подхватывали отрезки трубы и складывали на землю. А железо ползло и ползло вверх и по-прежнему ломалось.

— Глубоко вы запрятали трубу в землю, — поздоровавшись, сказал Мурад. — Что, надеетесь найти пуп Земли?

Стоявший ближе всех к чабану мастер улыбнулся и постучал кулаком по деревянной перекладине вышки.

— Найдем, машина нам поможет. Кстати, глубина скважины, старик, не так уж и велика: всего двести метров.

Мурад многозначительно поджал губы и покачал головой, словно ему все было ясно.

— Хочешь увидеть, что вытряхнут рабочие из трубы? — предложил мастер.

— Да, — признался Мурад. — А как тебя зовут? Ты туркмен?

— Зовут меня Айдаром, фамилия — Аширлиев. А тебя?

— Я чабан… Мурад. Отара пасется вон за теми барханами.

Рабочие стали выколачивать из последнего колена трубы песок, и старый чабан склонился над ним. Песок был мокрый и разных оттенков. Бурильщики называли его породой. Они складывали образцы этой самой породы в длинные, как корыто у степного колодца, ящики. Один рабочий все время что-то записывал в тетрадь.

Айдар Аширлиев присел на край пустого ящика и, достав из кармана куртки пачку папирос, закурил. Мурад опустился рядом с ним, положив на колени посох, спросил:

— Для чего песок с такой глубины? Разве его мало в барханах?

Мастер выпустил струю дыма, сбил ногтем с папиросы пепел и окинул старика недоверчивым взглядом.

— Неужели ты не слышал, что здесь пройдет канал?

Старый чабан нахмурился.

— Я думал, канал пойдет от большой воды… А вы дырочку просверлили, — сказал он.

Аширлиев бросил на землю окурок, придавив его башмаком, и подвинулся ближе к чабану.

— Не сердись, послушай меня, — сказал он. — Ну разве ты сам не сходишь на новое место, прежде чем перегнать отару?

— Только ленивый не сделает этого, — ответил Мурад. Он потеребил бородку, усмехнулся.

К беседующим подошел старший мастер Жигайлов; на нем были измазанный в глине комбинезон, соломенная шляпа. Он поздоровался с Мурадом и обратился к Айдару:

— Чаем бы сперва попотчевал гостя, а ты — учить! Прошу в палатку!..

Старик оперся на палку и поднялся с ящика.

— В народе говорят: «Не ленись, когда зовут, — можешь потерять и не найти». Спасибо за приглашение. Ко мне в гости приходите — зарежу барашка. Ты, начальник, не бойся: зарежу своего, а не колхозного барашка.

Около палатки мастер придержал Мурада за локоть.

— Осторожно, яшули, там злая собака… У нее щенки.

Мурад высвободил локоть и смело пошел вперед, не замедляя шагов.

— Собака не укусит чабана, — сказал он.

И в самом деле, бросившаяся было ему навстречу крупная рыжая сука вдруг остановилась, вильнула хвостом, взвизгнула.

Мурад опустился на колени и заглянул в собачью конуру. На соломе, прижавшись друг к другу, лежали шесть лобастых щенков. Лицо старого чабана просветлело от улыбки. Собаки были его страстью, всю жизнь они дружили с ним, сопровождали его в пустыне.

Просунув в конуру руку, старик вытащил самого рослого щенка, высоко поднял его над головой.

— У-у, какой ты! — бормотал он, трепля щенка за вислые уши. — Подрастешь и станешь зорким сторожем. В твои владения не сунется волк, ты с него шкуру спустишь! Скажи, старший среди мастеров, волки подходят и к вашей вышке? — спросил он, гладя щенка.

— Волков не видели, тут бродят шакалы, лисицы… Хороший сторож нужен и в нашем хозяйстве.

Старик согласно кивнул.

— Спасибо, что растишь, начальник, мне помощников…

— Каких помощников, яшули? — спросил Жигайлов.

— Разве тебе мало одной собаки? — прищурившись, спросил Мурад. — Сука — ваша, а щенки — мои. Пойдет?

Жигайлов весело расхохотался, погрозил пальцем:

— Ну и хитер, яшули! Можно подумать, что мы обязались готовить для тебя кадры сторожей.

Мурад оперся на палку руками, положил на них подбородок и лукаво посмотрел на хозяина щенков.

— Могут ли добрые соседи что-нибудь жалеть друг для друга? — сказал он. — Когда будет нужда, посылай ко мне машину, и она не вернется без жирного барана.

Жигайлов подошел к чабану и обнял его.

— Я пошутил, яшули, — сказал он. — Считай, что щенки твои. Можешь забирать их, когда захочешь. Бери в придачу и суку.

— Нет, — возразил Мурад. — Вам тоже нужен сторож.

— Ладно, — сказал старший мастер, — договорились. Прошу к нашему шалашу!

Мурад вошел в палатку. Вдоль брезентовых стен стояли аккуратно застланные одеялами раскладушки, около каждой — тумбочка. Посреди палатки возвышался стол, на нем была баночка с букетом цветов. Углы палатки закрывали ситцевые занавески.

Навстречу Мураду вышла молодая смуглая женщина с ребенком на руках. Пастух недоуменно взглянул на Жигайлова.

— В пустыне женщина — чудо. Откуда она?

— Не надумал ли ты жениться, яшули?

— Я сам люблю шутить, — наморщив лоб, сказал Мурад, — но серьезный вопрос требует такого же ответа.

Жигайлов улыбнулся.

— Да это наша повариха.

— О-о, у вас свой повар!

Женщина опустила ребенка на пол и, гремя посудой, принялась собирать на стол. Пастух следил за ее проворными руками. «И почему я до сих пор не догадался взять в пески жену? — размышлял он. И безнадежно махнул рукой. — К чему мечтать о пустом? Жена не может оставить детей. Они учатся. А я привык жить один в пустыне. Не беда, что мы с женой редко видимся, так оно даже лучше: каждый раз, как возвращаюсь домой, будто заново женимся…»

Пока Мурад раздумывал, в палатке появилась еще одна женщина. Окинув прищуренным взглядом ее просторное платье, округло вздутое спереди, Мурад перевел глаза на старшего мастера.

— А это тоже повариха? Не бойся, я не собираюсь жениться. Мне, кроме моей старухи, никто не нужен.

— Моя жена. Знакомьтесь, — сказал мастер.

Мурад осторожно пожал протянутую ему женщиной руку.

— Наша земля щедрая. Если есть вода — ни единое зернышко не пропадет, даст урожай, — сказал он.

— Мы строители, а не крестьяне, Мурад-ага, — принимая шутку, отозвался старший мастер.

— Понимаю… И все-таки виды на урожай неплохие… Как думаете назвать мальчика?

— Ты уверен, что будет сын? — спросил в свою очередь Жигайлов.

— Наши степи любят, когда рождаются ребята.

— Э, Мурад-ага, да ты рассуждаешь, как бай! — сказал старший мастер. — Значит, когда рождаются девочки, ты не рад?

— У меня три сына и три дочери, — ответил чабан. — И все мне дороги одинаково. Старший сын — агроном, второй — зоотехник, дочь в Москве учится.

— В каком же она институте?

— Энгеу, что ли? В самом большом… А ты говоришь, я против девочек! Кто может сказать, что я дал образование сыновьям и отказал в нем дочерям?

— Ты что-то больно расхвастался, Мурад-ага, — заметил Жигайлов.

— Кто хвалит себя, у того корень гнилой, — возразил Мурад. — Я не хвалюсь, я только правду говорю. Смотри сюда… Видишь? Орден Ленина. Я — чабан и получил этот орден за сараджинскую породу овец, которую начал разводить наш колхоз. С закрытыми глазами схвати в моей отаре любую овцу — каждая весит не меньше ста килограммов. Хоть верь, хоть нет, а бывали случаи, что у самых жирных овец от сильного испуга курдюки отрывались. — Старик смолк, но ненадолго. — Мне очень дорог подарок — лопоухие щенки. Вырастут — будут сторожить мою отару.

Мурад взял со стола пиалу с давно остывшим чаем и, отхлебнув глоток, снова поставил ее на место. Он любил чай, но поговорить любил еще больше: в пустыне приходится подолгу молчать.

— Ты, Айдар, из какого села? — спросил он по-туркменски бурового мастера.

— Из Гями, под Ашхабадом. Я много лет работал каменщиком в Небит-Даге. Когда началось строительство канала, решил переменить специальность. Я туркмен и знаю цену воде.

— Твой земляк, Мурад-ага, — сказал Жигайлов, — скоро станет старшим мастером и заменит меня. Способный парень.

Смущенный неожиданной похвалой, Айдар воскликнул:

— Может, ты, Мурад-ага, нам сыграешь на туйдуке?

Чабан охотно согласился. Он встал, закатал рукава чекменя, поднес к губам туйдук и заиграл, поводя инструментом из стороны в сторону.

— Джан! Джа-а-ан! — подбадривал музыканта Айдар.

Кончив играть, Мурад опустил туйдук, вздохнул.

— О чем песня? — спросил Жигайлов.

— Это старинная пастушья песня «Акбилек», — ответил Мурад. — Кто не знает, что волки нападают на овец ночью? Днем чабану спокойнее. Однажды один чабан заметил, как к его отаре кинулись три волка. Собак близко не было. Их увел подпасок кормить. Что делать безоружному чабану? Волки могут напасть на отару с разных сторон. Бросься он с палкой к одному — другие в это время вопьются зубами в овечьи курдюки. А надо знать, что волки первым делом хватают овцу за курдюк. Говорят, когда волку пригрозили, чтобы он перестал разбойничать, он ответил: «Когда курдюк перестанет быть вкусным, я тоже перестану быть злодеем!» Так вот, чабан не растерялся. Он взял туйдук и заиграл. Звуки долетели до собак. Вожак Акбилек поднял голову, навострил уши и тут же кинулся к отаре. За ним помчалась вся свора. Волкам не удалось унести ноги.

Не успел Мурад кончить свой рассказ, как на дворе раздался заливистый лай суки и чье-то грозное, свирепое рычанье. Все выскочили из палатки. Огромный пес с обрубленными ушами и хвостом, ощетинившись, наступал на рабочего, который отбивался палкой.

— Акбилек! — крикнул чабан.

Пес поднял голову, завилял куцым хвостом, подбежал к хозяину.

— Хоть и умный ты пес, а дурак, — насупив брови, сказал чабан. — Услыхал звуки туйдука и прибежал — молодец, но зачем же поднимать шум? Ложись.

Акбилек лёг у ног хозяина, положил тяжелую голову на его чокои и, полузакрыв глаза, замер.

— Мурад-ага, зачем же так обкорнали собаку? — спросил мастер.

Старик потрепал пса за обрубки ушей.

— Так надо, — сказал он. — Волкам не за что ухватиться в драке. Завтра я приду и вашим щенкам сделаю то же самое. Акбилек — умный пес. Он по звукам туйдука узнает мои мысли.

Мурад взглянул на недоверчивые лица слушателей и поспешил заверить:

— Да, да, не сомневайтесь, на свете все возможно! Или вы не слышали, как полтыщи лет назад правитель Хоросана Солтансоюн решил захватить Хивинское ханство? Он долго не знал, к чему придраться, и наконец послал хану записку: «Не выгоняй в луга свою паршивую кобылицу, от ее дурного запаха мой конь задыхается и не может стоять на месте». Про то услыхал проживавший в Мары поэт Навои. Он сел на осла и поехал в Герат. По дороге он избивал всех попадавшихся ему собак. Об этом донесли Солтаисоюну. Правитель приказал привести проезжего человека к себе. «Почему ты избиваешь наших собак?» — спросил он. «А как же я должен поступать с ними? — ответил Навои. — В Пендинской степи на моих овец напали волки, и сколько я ни кричал, сколько ни звал всех собак Герата, ни одна не прибежала на помощь!» Солтансоюн разгневался. «Ты глупый человек! — заорал он. — Разве из Пендинской степи может донестись твой голос до собак Герата?» — «А что ж? — спокойно возразил Навои. — Конь в Герате чует запах кобылицы даже из Хивы, так почему бы собакам Герата не услышать моего голоса?» Тут Солтансоюн догадался, что перед ним поэт Навои, и отпустил его. Я тоже, наверное, попал в незавидное положение, когда похвастался, что Акбилек понимает звуки моей дудки? Но все равно он очень умный пес!..

Солнце поднялось уже высоко, но еще не пекло, а лишь пригревало. В ярком свете особенно зелеными казались просторы майской степи.

Мурад попрощался со своими новыми друзьями, перекинул через плечо посох и зашагал к отаре. Акбилек бежал рядом с хозяином, вскидывая голову и заглядывая ему в глаза.

…Когда оставалось до заката солнца часа два, не больше, Араз-ишан и его бойцы добрались до места, где прошлой ночью устроили привал басмачи. На этом просторном такыре решили отдохнуть и джигиты Араз-ишана. Словно по бумаге, прочли они, что здесь был привал, что басмачи движутся на запад.

— Следом за Шалтаем идет или тот, неизвестный, караван, или другая банда басмачей. Думаю, кто бы это ни был, нам придется встретиться еще до утра. Будьте наготове, джигиты. Они могут попытаться застать нас врасплох, — сказал Араз-ишан.

Бойцы расставили дозоры. Двух джигитов Араз-ишан послал в глубь песков. Луна уже ярким светом залила барханы, когда вернулись разведчики и сообщили, что караван приближается.

Он подошел на рассвете.

Спускаясь с южного склона большого бархана, караван-баши увидел на условленном месте костры, лошадей и верблюдов. Решив, что это отряд Шалтая-бага дожидается его, он не поднял тревоги, а, подъехав, первым опустил на колени своего верблюда. Понял он все слишком поздно. Не израсходовав и десятка патронов, отряд Араз-ишана захватил караван…

Какую только лютую казнь не придумывал Аразу Шалтай, когда узнал о случившемся. Ну, попадись только в руки этот гяур, этот неверный, он проклянет тот день, когда родился на свет. Шалтай отрежет ему уши и заставит съесть их; каждый день он будет отхватывать гяуру по пальцу на руках и ногах, выколет оба глаза. Только бы аллах дал возможность встретиться!

Но что же делали дальше Шалтай-бага и Гуллы-бала, эти два голодных волка?

Выпустив из своих рук огромное богатство, Шалтай-бага был вне себя от ярости. Он глотал каждый день по кусочку терьяка, величиной с абрикосовую косточку, — смертельную дозу для человека, не привыкшего к наркотикам. Ночами не мог спать, колотил себя кулаками в грудь, громко вздыхал, стонал, плакал. О, сколько раз мысленно обрушивал он острую саблю на башку ненавистного Араз-ишана, и она в воспаленном воображении басмача раскалывалась надвое, словно арбуз. С торжествующим криком Шалтай вскакивал с ковра, бессмысленно таращил затуманенные терьяком глаза.

За короткое время он разграбил несколько кооперативных лавок. Захваченное отправил с Гуллы в Кумметховуз и стал ждать его возвращения. Гуллы-бала должен был привезти оружие и патроны, а главное — терьяк. Шалтай предвкушал, сколько золота он получит в обмен на терьяк.

Караван Гуллы-бала возвратился из Ирана через два месяца. Гуллы распорядился сделать привал в десяти километрах от населенных мест и послал за Шалтаем всадника. Шалтай-бага, услышав приятное известие, отставил пиалу с недопитым чаем, вскочил на коня и понесся ветром к стоянке каравана.

При виде тюков, притороченных к спинам верблюдов, молчаливый Шалтай-бага стал весел и красноречив, будто к его языку прицепили колокольчик. И только мысль о дележе терьяка снова придавала горьковатый привкус этой радости.

Гуллы-бала, будто разгадав, что терзало Шалтая, подчеркнул:

— Все, батыр, поделим поровну, как лекарство между умирающими…

— Гхм… — выдохнул Шалтай.

— Нелегко, батыр, нам было добираться, — продолжал Гуллы-бала, — с каждым разом через границу идти все труднее. Если сам пойдешь, убедишься…

Каждое его слово, словно пощечина, хлестало Шалтая по лицу. Ему захотелось вскочить и, повалив на землю, безжалостно топтать ногами этого алчного пса. А Гуллы-бала между тем безмятежно продолжал:

— Два раза мы чуть не попали в лапы к пограничникам. Видно, сам аллах берег нас. Терьяк, батыр, в Кумметховузе подорожал. Такие цены — не подступишься…

И снова Шалтаю захотелось бить пса ногами и кричать: «Ты врешь, собачий сын, бала!» Его тонкая, как кочерга, и длинная рука дотянулась до револьвера на поясе. Однако и на этот раз он нашел в себе силы сдержаться.

Шесть всадников, ездивших в Иран с Гуллы-бала, сидели в отдалении у огня, курили и пили чай. Шалтай-бага покосился в их сторону: эти тоже запросят свою долю. Руки его снова затряслись, перед глазами замельтешили белые искорки. С трудом ворочая языком, он сказал:

— Гуллы, твои слова, что терьяк мы поделим поровну, плохие. Ты его достал в обмен на добро, которое я насобирал у неверных, недоедая и недопивая. И после этого, по-твоему, я должен получить половину? Где же справедливость? Если мы так поступим, подивятся и аллах, и его подданные. В следующий раз, разговаривая со мной, взвешивай каждое свое слово…

— Нет, батыр, мы поделим терьяк точно пополам, как лекарство, — стоял на своем Гуллы-бала. — Когда ты грабил дома активистов и кооперативные лавки, кто рыскал с тобой, как гончая? Я! Ты, батыр, только подбивал зайца, я же тебе его приносил из болота в зубах. А мой переход через границу, батыр, стоит не половины. Больше, батыр! Я только из уважения к тебе предложил поделить поровну…

«Вот как заговорил этот пес! — удивился Шалтай-бага. — Да если бы наш хан сидел на своем прежнем месте, ты был бы счастлив, что тебя допустили поприветствовать меня!»

Шалтай сказал жестко, сощурив ледяные свои глаза:

— Из привезенного я дам тебе одну треть. А потом из своей доли ты бросишь, сколько захочешь, в пасти тем, кто был с тобой в этом тяжелом походе…

Тон, каким были сказаны эти слова, привел Гуллы в ужас. С заискивающей улыбкой он выдавил из себя:

— Возможно ли так шутить, батыр?

— Я не шучу. Это ты шутишь, Гуллы-батыр.

Он потянулся дрожащей рукой к револьверу на поясе, но, видно, передумав, сунул руку за пазуху. Щеки Гуллы-бала посерели.

— Смотрю я, батыр, намерения у тебя нехорошие… Голос Шалтая прозвучал глухо, сдавленно:

— Нет, намерения мои в порядке, Гуллы-батыр. Я просто привык быть готовым к любой неожиданности. Ведь сейчас такое тревожное время.

Гуллы-бала тоже потрогал наганы у пояса и за пазухой.

— Готовность — хорошее дело, батыр, я вот тоже проверил, все ли на месте.

Так… Значит, Гуллы врасплох не застанешь. Нельзя слабо держать камыш — руку порежет.

Не в силах погасить гнев в глазах, Шалтай все же мягко сказал:

— Выходит, Гуллы-батыр, ты не согласен на треть?

— Нет, батыр, я не могу согласиться. Я уже сказал, для чего повторяться?

— Ну тогда давай тащи сюда все на середину, раз пополам — пусть будет пополам… Я вижу, по-иному с тобой не договориться…

— Вот это мужской разговор. Теперь ты — прежний батыр.

Гуллы-бала легко встал и, повернувшись спиной к Шалтаю, нагнулся над тюком. Шалтаю понадобилось всего лишь мгновение, чтобы прицелиться на палец ниже левой лопатки неверного пса. Три раза прозвучал выстрел, и Гуллы-бала ничком упал на тюк. Всадники, приехавшие с Гуллы из Ирана, повскакали со своих мест. Шалтай сказал коротко:

— Унесите вон за тот бархан и закопайте!

Один из джигитов осмелился спросить, хотя весь дрожал:

— Зачем ты это сделал, батыр?

— Видно, так на роду его написано… От судьбы не уйдешь…

И снова Шалтай-бага принялся за грабежи и убийства. Но что бы ни делал, постоянно помнил, что еще не отомстил Араз-ишану и его щенкам за тот, захваченный ими караван. Он провел много бессонных ночей, прикидывая, как ему поймать вероотступника. Конечно, лучше всего застать врасплох, в поединке на саблях его не одолеешь…

Однажды возле одного из бесчисленных колодцев в Каракумах отряд Шалтая-бага сделал привал. Шалтай принялся за утренний чай. Посреди черной войлочной кибитки горел очаг, пламя жадно лизало мелко нарубленные саксауловые щепки. Шалтай чувствовал себя неуютно. В лицо ему пылало жаром, а спина дрогла, озноб неприятно поглаживал ее своими коготками. Вошел в кибитку слуга, остановился на пороге, сложив руки на груди.

— Ну? — спросил Шалтай.

Согнувшись в поклоне почти вдвое, слуга почтительно доложил:

— Батыр, к тебе пожаловал какой-то джигит. Стоит за дверью и ждет твоей милости.

— Кто такой?

— Не говорит…

— Отбери оружие, проверь карманы, за пазухой, и пусть войдет. Сам стой за дверью наготове, возьми еще несколько человек…

— Ладно, батыр.

Слуга, попятившись, вышел. Шалтай-бага проверил подвешенное за шнурок к шее оружие, потрогал наган под мышкой. Прикинув, вытащил наган из-за пазухи и положил под колено. «Кого же это аллах принес?» — терялся он в догадках.

Через несколько минут в кибитку вошел светлолицый красивый парень лет двадцати, учтиво поздоровался, глянул на Шалтая тяжелым взглядом. Шалтая всего так и передернуло: на него смотрели глаза покойного Гуллы-бала! Указав парню на место возле очага и пользуясь правом старшего, он стал расспрашивать пришельца о здоровье. Слуга принес чайник и поставил перед гостем. Красивое белое лицо, тяжелый взгляд черных глаз гостя не давали Шалтаю покоя. Неужели это родственник проклятого Гуллы? Не может быть! Мало ли людей похожи друг на друга…

Молодой парень исподволь наблюдал за хозяином и молчал. Неприятное молчание затянулось. Шалтай не знал, о чем говорить, парень считал неприличным для младшего первым начинать разговор. Наконец Шалтай-бага сказал неуверенно:

— Что-то я не могу тебя признать, джигит…

На губах гостя появилось подобие улыбки, скорее — горькая гримаса.

— Давай рассказывай, джигит, зачем пожаловал ко мне…

Потупившись, парень попросил:

— Возьми меня, Шалтай-батыр, в свой отряд…

— Да кто ты?

— Я — Джумет, брат Гуллы-бала… Не удивляйся, батыр, что после случившегося я пришел к тебе, и не питай ко мне недоверия. Я здесь по велению своего сердца. Ты убил моего любимого брата, но, видно, такова его судьба. Жизнь и смерть — воля аллаха. Только, батыр, ты не трогай родичей наших, не мсти им за Гуллу. За это я буду верно тебе служить, выполню любой твой приказ. Приказывай Джумету и верь ему, как себе!

Шалтай-бага с вниманием слушал эти слова, не отрывая взгляда от бледного красивого лица Джумета. Немного помолчав, будто взвешивая искренность слов гостя, сказал тоном извинения:

— Да, джигит… Не совсем хорошо получилось с твоим братом. А все оттого, что, когда закипит кровь, не думаешь, что делаешь. Ты вот, не сглазить бы, джигит разумный, понимаешь, что к чему… Правильно решил, не нужно нам держать друг на друга зло…

— Эх, Шалтай-батыр! Что было, то было! Человеку не обмануть своей судьбы. Сколько бы ни сожалели, брата не воскресишь. Только вот что: люди нам не дают покоя, мол, Гуллы не отомщен. Чтобы прекратить эти разговоры, я и пришел к тебе, пусть видят, что мы побратались. Берешь меня к себе в нукеры?

Рассудительность молодого парня поразила Шалтая-бага. Он сказал искренне:

— Ладно, джигит, я возьму тебя к себе, а насчет родичей Гуллы не сомневайся — пальцем их не трону. Я тебе поверил, поверь и ты моим словам. Только хочу предупредить тебя: если окажешься таким, как твой старший брат, знай — ждут тебя три пули из моего револьвера. Никогда не забывай об этих моих словах…

Джумет согнулся в поклоне.

Издавна в местечке Кизыл-такир селились гёклены. Во времена, которые мы описываем, самым уважаемым и богатым в этом роду был аксакал Кара. Его звали Кара-гёклен. Он был не только богат, но и честолюбив. Любил, когда его имя с почтением произносили люди. Кара-гёклен владел большими земельными угодьями, у него было множество овец, коз, коров, верблюдов. Батраки ухаживали за скотом и обрабатывали землю.

Был он некрасив, с черным, точно вымазанным углем, лицом, побитым оспой, и хотя перевалило ему за пятьдесят, сил в нем было еще много. От намеченной цели Кара-гёклен никогда не отступал и не успокаивался, пока не добивался своего. Вел он политику, как говорится, и вашим, и нашим. Открыто не враждовал с Советами, но и не порывал связей с басмачами. Однако простые люди все больше и больше сторонились его. Почувствовав, что теряет уважением родичей, Кара-гёклен призадумался, как сохранить свое влияние над людьми.

Однажды вот так размышляя, он сидел на солнцепеке, привалившись спиной к стене кибитки. И вдруг его осенило: надо устроить той! Люди привалят со всех аулов, наугощаются, и снова имя Кара-гёклена прогремит на весь род.

Кара-гёклен приказал зарезать двух баранов, потом послал гонцов за самыми почитаемыми аксакалами.

Гости отведали ароматной вареной баранины и приготовились слушать. Кара-гёклен сказал:

— Я хочу с вами посоветоваться, уважаемые аксакалы. Дело вот какое. Впервые в жизни моему внуку скоро сбреют волосы на голове. Достойный ли это повод для тоя?

Аксакалы закивали головами:

— Может ли быть достойнее, почтеннейший!

— Да приумножится твое богатство, Кара-гёклен!

Кара-гёклен поделился своими соображениями:

— Я хочу устроить очень большой той, чтобы слава о нем обошла все края. Пусть из Хорезма на него слетятся пальваны, как быстроногие, подобные молниям, кони.

И снова аксакалы поддержали его:

— Правильные слова!

— Пусть надолго люди запомнят этот той!

— Надо бахши пригласить!

— Кто, по-вашему, из бахши достоин быть на моем тое? — спросил у аксакалов Кара-гёклен.

За всех ответил его двоюродный брат Хыдыр-хаджи:

— Сейчас самым большим почетом среди бахши пользуется Джумамурад из рода човдур. Имя человека, который пригласит этого бахши на свой той, люди вознесут до небес. Дай срок — и я сам привезу к тебе Джумамурада-бахши…

— Спасибо, брат. На какой день аксакалы назначут той?

Старики, подобно четкам, стали перебирать дни, прикидывая то так, то этак. Решили устроить той через десять дней.

Убеленный сединами, до сих пор молчавший аксакал подал голос:

— На дворе зима, Кара-бай, где будешь рассаживать гостей?

Кара-гёклен, не медля, ответил:

— Из пятнадцати тысяч вязанок яндака я построил просторный крытый загон для моего скота. В нем, правда, много подпорок, но это не беда; там спокойно рассядутся несколько сот человек. Завтра же я велю как следует вычистить его, а земляной пол посыпать свежим песком… Вот где люди будут слушать бахши!

Аксакалы дружно загудели:

— Хорошая мысль, Кара-бай!

— Лучше этого помещения трудно сыскать.

— Завтра же прикажи привести в порядок загон из верблюжьей колючки!

На другой день, чуть рассвело, многочисленные домочадцы и батраки Кара-гёклена принялись готовиться к тою. Хыдыр-хаджи отправился на поиски бахши Джумамурада. Кара-гёклен строго-настрого наказал своему брату:

— Если бахши провалился под землю, вытащи за уши; если взлетел в небо, хватай за ноги, но один не возвращайся!

Не только тщеславие руководило Кара-гёкленом, когда он затевал этот праздник в честь внука. Той, если посчастливится справить его, как положено, может принести устроителю солидный куш. И в самом деле, великие ли расходы несет устроитель? Посмотрим. Саксаул для очагов поставляют гости победнее, а кто побогаче — приводят с собою и овец, и коров, и верблюдов. Хозяин тоя не заботится о ночлеге для приехавших из дальних селений гостей. Они размещаются в кибитках аульчан по одному, по двое, группами. В день тоя снова устроителю делаются подношения, кто — деньгами, кто — скотом. Считается — для бахши, плата за песни. На самом же деле бахши и его аккомпаниатору — гиджакисту, музыканту, играющему на гиджаке, — перепадает лишь малая толика; львиная же доля достается тому же устроителю. Если хозяином тоя является влиятельный человек, как в данном случае Кара-гёклен, состоятельные гости из угодничества пытаются перещеголять друг друга в щедрости. Вот почему баи охотно проводили большие шумные той.

Кара-гёклен разослал во все стороны своих гонцов с приглашением на праздник. Возле его дома было шумно, как на базарной площади. То и дело подъезжали арбы с высокими колесами: бедняки везли саксаул. То там, то здесь молодой джигит набивал множество колышков. Загон, выстроенный из верблюжьей колючки — яндака, привели в порядок. Вычистили, посыпали песком.

Рано утром Кара-гёклен сел на коня. Араз-ишана, руководителя отряда самообороны, он нашел на поле. Поблескивая вспотевшим, усыпанным оспинками лбом, Кара-гёклен сказал джигиту доверительно:

— Брат мой, Араз-джан, я решил устроить той в честь моего внука и немножко повеселить своих родичей-гёкленов. Сейчас такое тяжелое время, что немного развлечься не грех. Это ведь богоугодное дело, Араз-джан, сделать людям добро. Вот и тебя я приглашаю, специально приехал. Решил никого за тобой не посылать, сам сел на копя. Неужели обидишь своего родича и откажешься всем отрядом пожаловать ко мне на той?

С его уст, как говорится, капал мед.

Араз-ишан ответил почтительно:

— Спасибо, Кара-ага, что в знак уважения ты сам приехал ко мне. Ты прав, сейчас такое время, что той не часто устраиваются. Бог даст, приедем к тебе на праздник.

— Обязательно возьми всех своих джигитов! — еще раз напомнил Кара-гёклен.

— У джигитов сейчас много дел, но, может, человек пять-шесть приедут со мной.

— Делай, как тебе виднее, брат.

Кара-гёклен сам не поехал к басмачу Шалтаю. Отправляя двух гонцов, он напутствовал их:

— Назовите день тоя и скажите, что в гости приедет сам Араз-ишан со своими джигитами. Больше же — ни звука!

И вот подошел долгожданный праздник. Бесчисленное количество гостей приехало из аулов Ильялы, Порсы, из Куня-Ургенча, из Губадага. Кизыл-такир стал похож на степь весной, когда распускаются яркие крупные цветы.

Бахши пел до полудня. Гости веселились, устраивали скачки, играли в веселую игру — на длинный шест привязывали платок, и каждый пытался допрыгнуть и сорвать его. Платок доставался как приз. Кто хотел — смотрел состязание борцов-пальванов.

Когда в полдень бахши закончил свое пение, жители Кизыл-такира разобрали гостей, прибывших издалека, и повели в свои кибитки. С полудня до заката солнца, то есть до того часа, когда снова начнет петь бахши, кизылтакирцы должны угощать и развлекать беседами гостей, а если понадобится, то и дать им хорошенько отдохнуть.

Солнце, когда собрались люди на той, ушло за горизонт. Кизыл-такир погрузился в темноту. В огромном загоне развели жаркие очаги. Огонь взметнулся высокими языками. Первый дым впитался в плетеные стены, как вода в песок, и через короткое время в помещении не осталось от него и следа. Бахши снова занял свое место.

Вокруг загона стоял невыразимый шум: галдели ребятишки, ржали кони, натужно скрипели ишаки. Все слилось в один сплошной гул. Выстрели из пушки — никто не услышит.

Араз-ишан с пятью конниками сидел в доме знакомого старика, неподалеку от двора Кара-гёклена. Он попросил хозяина сходить к баю и узнать, пришел ли бахши.

Хозяин встал и покинул свой дом… навсегда.

А в этот момент к басмачу Шалтаю, прячущемуся с двадцатью джигитами в полуразвалившейся кибитке на южной окраине Кизыл-такира, прокрался низенький, незаметный человечек. Тихо-тихо сказал он Шалтаю:

— Батыр, я выполнил твое приказание. Араз-ишан с пятью всадниками сидит в доме рядом с двором Кара-бая. Другие его джигиты уже слушают песни бахши.

Шалтай-бага приказал своим людям:

— Десять человек встаньте возле входа в загон, пятеро — окружите. Как только услышите мой выстрел, облейте стены керосином и подожгите. Тех, кто будет выскакивать из огня, пристреливать. Ни один человек не должен уйти с этого собачьего тоя живьем! Вот так мы покончим с отрядом Араз-ишана, отведем и душу…

Всего лишь несколько минут заняло уточнение кровавых обязанностей. Младший брат Гуллы-бала — Джумет пошел с Шалтаем в числе остальных пяти.

А у загона по-прежнему было суетно и весело. Женщины сновали возле кипящих огромных котлов, перекликались. Джигиты исподтишка разглядывали девушек, чайчи разливали ароматный янтарный чай, разносчики курева с чилимами обходили гостей.

Низенький человечек подвел Шалтая и его пятерку к кибитке, где сидел сейчас Араз-ишан. Килим — коврик, прикрывавший дверь, — вдруг приподнялся, и на пороге появился старичок с острой бородкой. Здоровенный Джумет схватил старика за плечо и грубо оттолкнул в сторону. Басмачи, вооруженные до зубов, ворвались в комнату. Шалтай тут же узнал Араз-ишана, прицелился ему в грудь. И выстрелил. Араз-ишан так и не успел дотянуться до винтовки, которая стояла поодаль, прислоненная к тэриму[5]. Басмачи открыли стрельбу вслед за своим предводителем. Ни одна пуля, выпущенная из наганов и маузеров, не пропала впустую. Гости, сидящие в кибитке, замертво падали на ковер. Десять мужчин и женщина, хозяйка дома, навек закрыли глаза.

Старичок, которого оттолкнул Джумет, вбежал в кибитку, но тут же упал, скошенный пулей.

Между тем и остальные басмачи приводили в исполнение задуманный кровавый план. Они облили стены загона керосином и подожгли. Языки пламени жадно взметнулись к небу. Словно знак печали, знак траура, пламя, окаймленное полосой черного дыма, опоясало загон. На облачном низком небе появились зловещие красные отблески. Люди, находящиеся снаружи, возле загона, с душераздирающими воплями кинулись в спасительную темноту. Залаяли в страхе собаки, замычали коровы. Со стороны казалось, что наступил конец света.

А огонь все набирал силу. Гости, что опоздали на той, теперь, завидев кровавое зарево, пришли в ужас. Они еще издали услышали частый треск, словно на огне жарилась пшеница. Это трещали винтовочные выстрелы. Не теряя времени, гости поворачивали коней и мчались прочь из этого ада.

Шалтай-бага сровнял с землей кибитку, в которой только что гостил Араз-ишан, и кинулся к загону. А там задыхались в дыму и огне около четырехсот человек, те, что пришли послушать пение бахши.

В первые минуты при виде огня все кинулись к узкому проходу. Началась свалка, люди давили друг друга, но даже тот, кто смог прорваться наружу, падал сраженный пулей басмачей. Боль, ужас, страдание, — все слилось в один жуткий вопль. За короткое время перед входом выросла гора трупов в дымящейся одежде.

Лицо Шалтая исказила гримаса злобы и удовлетворения. Он стрелял и стрелял в тех, кто выбирался из пламени, но вдруг сам упал, ткнувшись лицом в землю. Две пули, что выпустил из своего маузера Джумет, раздробили ему затылок. Долго младший брат Гуллы поджидал этот момент, ночами вынашивал план мести. Нужно было убить Шалтая так, чтобы самому выйти сухим из воды. Такой момент настал. Поди теперь в этой суматохе разберись, кто стрелял в предводителя!

— Рассчитался я с тобой, собачий сын Шалтай-бага, — процедил Джумет сквозь зубы и громко крикнул своим: — Батыра убили!

Смерть вожака внесла смятение в шайку. Испугавшись, что очень скоро придется держать ответ перед людьми за свои злодеяния, басмачи подхватили труп Шалтая и скрылись в песках…

Время не стерло из людской памяти число погибших на этом кровавом тое. Сгорело, было расстреляно в упор, задохнулось в дыму триста шестьдесят человек. Чудом спасся гиджакист бахши Джумамурада.

Плачем и стенаниями был встречен рассвет… Люди похоронили погибших в братской могиле, обнесли ее высокой оградой.

Что ещё добавить к этому трагическому рассказу? Кара-гёклен был сослан, а через год всем басмачам пришел конец. Потомки погибших счастливо живут сейчас в колхозе имени Чкалова, нынешнего Ленинского района, и чтут память своих земляков.

Вот о чём мне поведал в своем письме Алланазар Меред оглы, когда-то бесстрашно сражавшийся с басмачами.

— Лучше Сапара Худайшукура об этом никто не расскажет. Он-то знает нрав бешеной реки, а в этой истории старик — всему делу голова! — говорил командир землесосного снаряда Николай Красницкий, глядя на берег канала, куда из жерла огромной трубы хлестала темная жижа. — Жалко, старика здесь нет. С баржей на правый берег уехал, к зубному врачу.

Мы стояли на верхней палубе землесоса, похожего на пароход и обращенного тупым носом к обрыву глинистого берега, который на глазах медленно оседал в бурлящую воду, как будто таял под лучами солнца. Длинная мощная фреза, опущенная глубоко под воду, рушила берег, и разжиженная земля выбрасывалась по трубам. За правым бортом в тугаях с жестяным звоном качался на ветру суставчатый камыш; с левой стороны, куда была нацелена труба, горбились барханы, и между ними разливалась грязевая речка без берегов, шальная, недолговечная. За кормой на горизонте лента канала сливалась с гладью Амударьи, откуда волнами находил глухой шум воды.

Палуба под ногами вдруг сильно задрожала, от бортов по воде пошла мелкая рябь, надрывно застучали машины, грозясь разнести в щепки грузное судно.

— В стенку уперлись, — стараясь казаться спокойным и чего-то безуспешно ища в кармане брезентовой тужурки, проговорил Красницкий. — То в плавни тычешься, как вилкой в кисель, а то вот такие стояки из окаменевшей глины попадаются. Забава!

Чуть пригнувшись, он взглянул на багера, стоявшего у пульта в застекленной рубке. Ища у него подтверждения своим словам, добавил:

— Ну да… глина!

— Глина, — нараспев отозвался багер. — Из-под винта молозиво пошло, первый удой… Экскаваторщики для нас мысок оставили.

— Бери под пласт. Мягче, не рви, запорешь фрезу!

Нос землесоса глубоко осел, на берегу появилась трещина, потом легла вторая, куст камыша прощально поклонился солнцу и вместе с тяжелой глыбой сполз в воду, осыпая с метелки дымчатый пух. Из трубы сначала лилась белесая вода, потом в барханы снова хлынула темная тягучая гуща. Красницкий, не сводя глаз с жерла трубы, вынул из кармана руку и разгладил на лбу ладонью складки морщин. Смуглое, худощавое лицо его повеселело, высокая фигура выпрямилась.

— Забава, — повторял он. — Подводящий канал к головному сооружению только прорыли, и уже чистить надо, илом запрудило. На Волго-Доне много я слышал про Амударью, но рассказы — одно дело, а вот когда пришлось встретиться с ней… Шальная река, прет, берегов не признает, столько ила! Недавно сыграла она с нами шутку. Сапара Худайшукура послушать бы вам лучше, у него с этой бешеной свои счеты…

Но Сапара Худайшукура не было с нами, а воспоминания о недавнем событии были так живы, что Красницкий не утерпел и сам принялся рассказывать.

…Землесос «Сормовец» вышел из ремонта и направлялся к поселку Головному. Вода в Амударье упала, трудно было решить, как же его вывести из затона в фарватер реки. Попробовали буксиром — ничего не получается, катер не тянет, на мель садится.

— Своим ходом пойдем, Никола, — предложил багер Сапар Худайшукур Красницкому, которому было поручено доставить землесос к головному сооружению.

— Как бы нам не увязнуть. Воды по колено.

— Доберемся до глубокого места. Верь мне, Никола, я знаю Дарью, дикая красавица любит меня, я ей свою молодость отдал.

Старик действительно родился и вырос на берегу реки, изучил ее повадки. Коренастый, с широкой волосатой грудью, всегда открытой солнцу и ветру, с редкой желтоватой бородкой, кожа на лице и на руках в жестких морщинах, черная, будто дубленая. С виду старик был суровый, неприветливый, а на деле — разговорчивый и душевный человек. Очень любил рассказывать про Амударью. Для него река была как бы живым существом. Иногда, слушая шум течения и наблюдая за коловертью, страшной игрой коричневых и словно студенистых волн, он заводил с ней разговор: то ругал ее и грозил ей кулаком, то называл красавицей, кормилицей и просил не сердиться…

— Надо отчаливать, — уговаривал Сапар Красницкого. — Затон, как больница, здесь здоровым нечего делать.

От затона до фарватера было метров четыреста. Настроили землесос на рабочий лад и начали пробиваться через отмели, по узким извилистым протокам, туда, где река, разлившаяся на несколько километров, имела более устойчивое русло. Работали все машины, словно в забое; землесос медленно, как бы ощупью подвигался вперед. Вода стояла на одном уровне; островки, появившиеся тут и там, тоже пока держались.

Сапар Худайшукур, хлопотавший в эти горячие дни, пожалуй, больше всех старался быть ближе к Николаю, помогал ему советами, несколько раз вместе с ним в лодке промерял протоку, которая чем ближе к быстрине реки, тем более суживалась и мелела.

…Уже четверо суток длился этот необычный поход. Старик, чувствуя ответственность перед Николаем и остальными товарищами за исход трудного рейса, был молчалив, беспокойно теребил бороду, загибал ее вверх и сердито покусывал острый кончик. Но вот до фарватера осталось меньше двадцати метров, стала отчетливо видна чешуйчатая мережка, вьющаяся между пузырчатыми бурунами на отмелях и темной клокочущей стремниной реки. Сапар повеселел, напряжение отпустило его — цель была близка, все заканчивалось благополучно. Через несколько часов землесос сможет выйти на глубокое место, а потом плыть прямиком к Головному. Там с нетерпением ждали их строители канала.

— Видишь, не обманул я тебя, — сказал старик Николаю. — Амударью знать надо, капризная она, но кто ее любит, может подход найти… Вон как ласково журчит за бортом… кошкой мурлычет.

Вечерело. Вверх по течению у высокого и крутого глинистого берега, бросавшего далеко густую мрачную тень, похожую на грозовую тучу, вода была омутно-черная, а на западе, где багряными сполохами горел в вечернем зареве камыш и над островами колыхался золотистый сухой туман из солнечной пыли, переливалась самоцветами, как будто стайки рыб выплыли из мутной глубины и разыгрались на поверхности. Из Каракумов тянуло покалывающим тело зноем и гарью, к которой примешивался запах ила и речной прели. Под напором близкой ночи нахлынула та предзакатная духота, когда спертый дневной зной давит со всех сторон.

Николай с Сапаром стояли около багера Виктора Петрова, сменившего недавно старика, и следили за тем, как землесос грузной поступью преодолевал последний небольшой меляк. Еще один короткий рывок — и громоздкая машина вырвется на речной простор. Ни у кого из команды теперь уж не было сомнения в том, что землесос без буксира пройдет по мелководью эти последние метры. Круговым движением руки потирая заросшую грудь, которая наковальней выпирала из-под туго натянутой красной рубахи с отпущенными тесемками на вороте, Сапар поглядывал исподлобья на Николая, покрякивал, вызывал на разговор.

— Слышал я, в своем деле ты мастер, Никола, — исподволь настраивал беседу старик. — С большой стройки ты к нам приехал.

— Здесь работы не меньше, чем на Волго-Доне, — ответил Николай.

— Работы у нас много, — сказал старик. — Сколько раз брались Каракумы напоить амударьинской водой, а с разумом только сейчас канал строится… — Молча он дождался, пока краешек солнца бездымно догорел в дальних камышах, посмотрел на высокий берег у излучины реки, тень от которого теперь расползлась по всей окрестности, шумно втянул в себя пахучую сырость и тихонько добавил: — Волге и Дону ты, Никола, помог обняться, как Лейли и Меджнуну… Теперь ключик к сердцу нашей красавицы найди, тогда ты навечно Амударью полюбишь, как я вот… Слышишь, за бортом плещется? Вечернюю песню заводит.

— Спасибо, Сапар, без тебя я никогда бы не решился на такое дело! А речка славная! — Николай взглянул багеру Петрову в уставшее и облупившееся на солнце лицо, добавил: — Страшное осталось позади. Ночь передохнем, а утром запросто дойдем до фарватера.

…Утро выдалось чудесное. По небу плыли курчавые облака, и закрытое ими солнце не сразу выпило струящуюся от реки прохладу. Низко над водой летали вороватые чайки, а в тугайных зарослях железным скрежетом перекликались фазаны, временами доносились тяжелые, с протяжным гулом всплески воды — где-то рушился берег. Эти посторонние звуки лишь подчеркивали непривычную тишину на землесосе и вокруг него: молчали машины, не слышно было людских голосов. Тишина и разбудила Николая. Открыв глаза, он увидел за окном каюты высокие облака и метнувшуюся совсем рядом чайку. Вскочил с койки и бросился к двери. В первую минуту ничего не понял, да и как было понять! За бортами землесоса, где вчера плескалась вода, лежала серыми увалами суша, мела поземка — местами обветренный песок подсох, побелел, словно и не был под водой. На вершине бугра лежала ребристым брюхом на песке лодка, а неподалеку от нее, нелепо растопырив ржавые лапы, стоял якорь.

Люди, как лунатики, молча, сосредоточенно и плавно ходили по песку, отыскивая потерянную реку. Еще вчера она была вот здесь, рядом. Что произошло? Никто толком не знал. Сапар Худайшукур старался не попадаться на глаза Красницкому: выходит, подвел он товарищей. Но как ни увиливал старик от встречи, Николай разыскал его.

— Загорать теперь, — проговорил Николай, которому хотелось не столько упрекать Сапара, сколько посоветоваться с ним. — За твоей красавицей не угонишься.

Хмурый и смущенный вид был у старика, с досады он теребил свою и без того жидкую бороденку.

— Такой шутки не ожидал я от Аму, — Сапар с силой давил каблуком кирзового сапога на песок — не покажется ли вода. Воды не было. — Наверно, надолго ушла отсюда дикая. — И он печальным взглядом из-под ладони посмотрел на матово мерцавший у самого горизонта широкий разлив.

За ночь Амударья ушла в сторону от прежнего русла почти на полтора километра, металась, необузданная, туда и сюда по своей необъятной пойме. От кормы снаряда в сторону залива извивалась неширокая полоска воды. Протока мелкая, но это был единственный путь, по которому можно было кое-как двигаться.

— Однажды с нашим катером у Керкичей так же было, — старался старик подбодрить себя и товарищей. — Ничего, выбрались. И сейчас выберемся. — Сапар силился улыбнуться, но улыбка не выходила, губы с дрожью кривились, а глаза под нависшими бровями были строгие и даже злые. — Не унывай, Никола, учись понимать нашу реку. Пригодится.

— Да, это мне наука, — отвечал Николай. — На якорь теперь придется нажимать.

Долго молчал старик, обдумывая слова Николая, наконец ответил:

— На лебедку, значит, нажимать? Я тоже так думаю.

Около них собралась вся команда. Пошумели. Поспорили. Багермейстер Кумин, человек пожилой, бывалый, предложил сейчас же погрузить якорь на лодку и забросить его впереди землесоса. Так и сделали. Когда сброшенный с лодки якорь цепко ухватился лапами за землю, включили лебедку. Землесос, впаянный в грунт, сначала не хотел двигаться, но вот жалобно заскрипел, дрогнул и медленно пополз кормой вперед по узкому заливчику. Люди обрадовались, суетились возле землесоса. Только бы не стоять на месте, пусть помалу, но двигаться. В пылу первой радости никто не думал о том, каких трудов стоит каждый метр пути: ведь огромную машину приходилось тащить с помощью лебедки. Труднее всего было вручную поднимать на лодку якорь, весивший около тонны, потом сбрасывать его на грунт. Целый день пестовали железную разлапистую махину с тонкой журавлиной шеей, а к вечеру невыносимо жаркого дня едва продвинулись на двадцать метров.

— Ну и мчимся… в час по метру — только столбики мелькают!

— Черепаха рядом с нами показалась бы резвее ахалтекинского скакуна.

— Эх, доконает нас, дед, твоя милая…

— Ничего, до зимы далеко! — Невесело шутили в минуты короткого отдыха.

Допоздна никто не ложился. Собравшись на палубе возле командира, надсадно курили, через силу бросали слова, а больше молчали, прислушиваясь к отдаленному ворчанию реки. Что еще затевала она? Тихо подошел к собравшимся Сапар Худайшукур, постоял в раздумье и сел рядом с Николаем на горячую витую тумбу из стального троса. Очень был собою недоволен старик: зачем полез к Николаю со своими советами, заверениями, пусть бы тот делал как знает. Ведь ремонтники в затоне настаивали дождаться большой воды. Месяца через полтора и паводок начнется, морем тогда разольется Амударья, плавай вдоль и поперек. Конечно, всем хотелось как можно быстрее запрячь землесос в работу, но ведь вон что из этого вышло.

Кто-то захрапел, сидя на палубе, другой едко выругался и вздохнул; за борт, протянув огненную ленточку, полетел окурок.

— Это что, бывало и похуже, — нарушил тягостное молчание старик. Голос его, вначале вялый, скоро окреп и увлек слушателей. — Поймал я однажды в реке большую деревянную чашку. В разлив это было. Плыл на катере и поймал около островка. Смотрю, уж очень знакомая чашка. Разглядел получше — моя, в доме была под замком. Кто же ее украл, думаю? Взял вещь, везу домой. Тогда в Мукрах я жил, как раз против того места, где Головное строится. Подплываю к берегу и ничего не понимаю. Пристань была — нет больше пристани. Рельсы были проложены на берегу — нет их. Склады, бочки и багры пожарные — все пропало. От моей кибитки и следа не осталось. Ночью в гости ко мне красавица приходила, не застала дома и все украла: и кошму, и казан. Сказать легко, за ночь Дарья почти на триста метров в берег вгрызлась. Так я расстроился и разозлился, взял свою чашку и бросил в речку: жри остатки… Ничего, построил потом себе кибитку, кошму новую купил.

— А с чашкой как же? — спросил кто-то не то в шутку, не то всерьез.

— Из одной чашки с Дарьей мы едим: моя соль, ее вода. Соль я ей иногда подбрасываю, — с веселой готовностью ответил старик. — Примирились мы, только, видите, ненадолго. Опять она взбесилась.

На палубе послышался еще более смачный, раскатистый храп.

— Вот рвет подметки! — засмеялся багер Петров, вставая и с хрустом заламывая за спину руки.

— Толкните его, как бы не заподпружился, — деловито проговорил Кумин. — А лунища-то, как днем светло! Растревожил нас Сапар своим рассказом, и спать не хочется.

— Такое время, до утра не зайдет луна. Я слежу за ней, — поняв, к чему клонит Кумин, ответил Сапар Худайшукур.

Николай тихонько толкнул его плечом и указал головой на лебедку. Сапар подтвердил его догадку ответным толчком плеча и сказал:

— До залива нам путь прямой. Обязательно доберемся, верьте мне!

— Если народ согласен, можно поработать часок-другой, — громко проговорил Николай, поднимаясь и оглядывая застывших в сонных позах, как будто окаменевших от усталости людей.

Стало тихо, храп постепенно пошел на убыль, лихо рванул в последний раз и смолк.

— Вполне можно поработать, — ответил за всех Кумин. — Надеяться нам не на кого!

Ворчали, кряхтели и тяжело вставали один за другим, а когда втянулись в работу, не заметили, как наступил рассвет.

…Безостановочно крутилась лебедка, остров, появившийся около землесоса, вылез, как огромный гриб, — по мере продвижения снаряда вперед все более отставал. Установился свой ритм в работе. Разделились на две смены. Не довольствуясь днем, прихватывали для работы часть ночи. Луна стала помощницей. На седьмые сутки утром, после короткого отдыха, поднимая якорь в лодку, Николай и Сапар неожиданно увидели страшную картину. Остров, от которого они с таким трудом уходили и который вчера был метрах в ста, оказался рядом, словно землесос и не двигался все эти дни и ночи.

— Неужели нас отнесло назад? — испуганным шепотом проговорил Николай.

Приложив к груди сжатые в кулак руки, Сапар прицеливающимся взглядом смотрел в сторону реки.

— Остров гонится за нами, теперь — кто кого! Если нажмем, вода в протоке не успеет уйти. Верь мне, Никола.

— Верю, — не глядя на старика, с досадой в голосе отозвался Николай. — От самого затона тебе верю…

Происходило невероятное, о чем и слышать не доводилось новичкам из команды, недавно приехавшим на строительство. Песчаный остров двигался, неотвратимо наползал, словно хищное чудовище, выгибая панцирную спину. И одно было спасение от этого чудовища, — ни минуты не останавливаясь, крутить лебедку, забрасывать вперед тяжелый якорь и повторять это без отдыха сотни, тысячи раз…

На десятые сутки удалось уйти от песчаной погони; между островом и землесосом, понемногу увеличиваясь, протянулась полынья, воды стояло немного, дно видно, но это была всё же преграда на пути подвижного острова. Прошли еще сутки в хлопотах, землесос совсем близко подошел к заливу, но и остров наверстал упущенное, угрожающе показался в трех метрах от машины. Двигались шаг в шаг, остров не отставал. Кто кого?..

Близость воды не уменьшала зноя. Удушливые пары жгли даже сквозь одежду, пот не просыхал, густой невидимой паутиной обтягивало лицо, колко горели подошвы ног. После стольких дней неимоверного труда и постоянных тревог люди с ног валились, якорь всей командой еле втаскивали в лодку. Смолкли шутки. Наступило молчание без мысли и неподвижность без желаний — признаки, по которым путник в пустыне узнает о своем близком конце. Поодиночке никто не мог есть — засыпал или цепенел в свинцовой неподвижности с ложкой у рта. Николай решил устроить общий обед.

Собрались на воздухе, в тени высоко подвешенного брезента, который то и дело поливали. Делали вид, что ели, но никого не соблазнял вкусный запах дымящейся в огромном блюде рисовой каши с бараньим салом. Последним пришел к столу Сапар Худайшукур; он был босиком, в засученных до колен брезентовых брюках, в красной рубахе и с грязной марлевой повязкой на голове. Он не очень выделялся: многие землесосники за эти тревожные дни отпустили бороды и усы. Старик принес от костра большой медный чайник, нанизанные на веревочку кружки и треснутую пиалу с жестяным ободком.

— Кто же в таком пекле чай пьет? — мученически улыбнувшись, проговорил багер Петров и тайком положил ложку.

— Ложки класть только по моей команде, всем вместе, — строго сказал Николай. — А то, я вижу, блюдо с кашей оказалось тяжелее якоря, не можем ватагой поднять.

— Сапар подсобит — дожмем!

— А вы мне чай помогите выпить, — старик подмигнул Николаю и поставил перед ним единственную пиалу. — Чай-то зеленый, в жару лучшего ничего не надо. Говорят же: чайку попьем — легко пойдем!

С приходом Сапара за столом стало оживленнее, быстрее замелькали ложки, по рукам пошли кружки с кок-чаем. Незнакомые с этим забористым напитком, пили кок-чай и морщились, но не хотели отставать от старика. Николай пил с удовольствием, поставив пиалу, как блюдце, на растопыренные пальцы, и с удовольствием замечал, как люди сбрасывали с себя путы кошмарной спячки, оживленными становились лица.

— Это что, — угадывая мысли Николая, начинал очередной рассказ старик, — Дарья и не такие шутки может выкидывать. Плыл я на лодке бакены проверять. Туман был поутру на реке, потом моя милая сбросила с себя пушистый халат, красуется ничем не прикрытая, свежая, косы распустила и греется на солнышке, нежится… Глаз не отведешь. Плыву по течению, бросил весло, размечтался. Рукой поглаживаю свою любимую.

— Вот тебе и старик!

— Того и гляди, у молодого невесту отобьет!

— Силен, дед! Должно быть, с зеленого чаю. Налей-ка мне погуще этого любовного зелья!

Дружно загоготали, ближе пододвинулись к старику. А Сапар Худайшукур, будто и не слышал смеха, продолжал:

— Запел я, сладко на душе. А плыл около высокого берега. Вдруг что-то загудело, ничего я не понял, только чувствую — на дно пошел. Вынырнул и опять ничего не пойму. Где же лодка? Весло плывет, лодки — нет. Обвалом ее засыпало и потопило. Не видел я больше своей лодки, сам еле выбрался.

Старик замолчал и разлил по кружкам остатки чая.

— Не засматривайся на пригоженьких, — заметил кто-то. — Они такие!

— Видно, по в свой час загляделся на нее, вот она и того… — с чувством добавил старик. — Всему свой час есть…

Ему хотелось еще что-то рассказать, а ребятам хотелось послушать. Общее молчание было просьбой.

— Бывают и чудеса на Дарье, — снова заговорил старик. — Встретил я святого Мухаммеда, который по воле ходил, как по сухому… А было так: баржа застряла на перекате, я караулить ее остался. Проспал ночь, сам себе хозяин, близко живой души нет. Катер к пристани укатил. Утром встал, гляжу по сторонам. Все как и с вечера было, только что же, думаю, белеет и движется на середине реки, там, где вечером катера и баржи прошли. Протер глаза и вижу: идет по воде голый человек с костылем, через волны перешагивает, только коленки сверкают на солнышке. У меня волосы зашевелились на голове, дрожь до костей пробрала. Не во сне ли? Нет, голый человек увидел меня и костылем машет. Когда он подошел к барже, тут я его получше разглядел. Это оказался работник водного хозяйства из райцентра, хромой человек. Вздумал он искупаться с костылем. Залез в воду, а из-под него воронкой песок выкрутило и поперло хромого на середину реки. К счастью, меляк к другому берегу за ночь протянуло. Почти от берега до берега прошел он с костылем. Ничего не поделаешь, пришлось на время дать штаны… святому Мухаммеду из райцентра.

Шумно встали с парусины, заменявшей стол и скатерть, пошутили еще напоследок и с яростью взялись за работу. Старик задержал Николая. Он выжал из чайника по капле остатки загустевшего янтарного чая, поднес ему свою заветную пиалу.

— Последний чай — лучшему другу. Так у нас заведено в народе, — сказал он Николаю и помолчал. — Всё будет хорошо, с такими ребятами выберемся из любой беды. Верь мне, Никола!

Николай допил из старой пиалы горьковатый, вяжущий настой зеленого чая.

…Дойдя до этого места в своем рассказе, Красницкий помолчал. В русло канала, отваливая по сторонам коричневые волны, с низко опущенной в воду кормой, входил небольшой катер. Николай внимательно посмотрел в сторону катера, недовольно надвинул на глаза фуражку.

— От страшного острова мы убежали, вовремя пригнали к месту работы землесос, — торопливо закончил он рассказ. — Сапар Худайшукур крепко мне помог… — Он еще раз посмотрел на быстро приближавшийся катер и добавил: — А вот и он прикатил!.. — Перегнувшись через борт, крикнул: — Вернулись? Почему вернулись?

С катера никто не отозвался. Немного погодя на борт землесоса поднялся коренастый старик с пожелтевшей бородкой и открытой грудью, в кирзовых сапогах и с перевязанной красным платком щекой. Старик поздоровался со всеми и только теперь ответил на вопрос:

— Почему вернулись? Баржу на мелях занесло, вцепилась красавица, не пускает. Приросла баржа ко дну реки. Второй катер надо. — Старик потрогал под повязкой раздувшуюся щеку и поморщился.

— И зуб больной не выдернул? — спросил его заботливо Николай.

— Затащило вместе с лодкой под баржу, смяло, как качкал-дака, еле выбрался. Все зубы стали больными, не поймешь, какой надо дергать, — тихо, для одного Николая, ответил старик. — Вот помогу баржу спасти, и списывай меня на берег. Навсегда распрощаюсь с Амударьей, погубит она меня. Верь мне, Никола!

Николай пристально посмотрел старику в глаза, взял его под руку, с расстановкой ответил:

— Ты знаешь, Сапар-ага, верил я тебе… все время верил, а вот теперь не верю. Не уйдешь ты никуда от Амударьи!

Старик покачал головой, улыбнулся, приложив ладонь к распухшей щеке, и посмотрел туда, где рычала и бесновалась шоколадная река.

— Некогда стоять без дела, — проговорил Сапар Худайшукур, — давай второй катер, Никола!..

Стояла теплая, солнечная осень. Выполняя задание редакции, я мотался по области — чуть ли не каждый день в новом районе.

Из Сакарчаги продиктовал машинистке по телефону информацию о сборе хлопка и вернулся в Мары. Я рассчитывал успеть на вечерний автобус и побывать еще в одном совхозе. Но — опоздал. Может, и к лучшему: небо заволокло тучами, запахло дождем. Пожалуй, не стоит выезжать на ночь в непогоду. Поужинаю, решил я, и отдохну до утра.

У входа в ресторан стояла очередь в ожидании свободных мест. Я раздумывал, присоединиться ли к ней или пойти в гостиницу. И тут из очереди шагнул ко мне рослый парень в кожаной куртке.

— Неужели это ты? — Он схватил меня за руку. — Здорово, братец!

Я смотрел с недоумением.

— Не узнаешь?

— Нет…

— Ну, братец, не ожидал. — Парень огорченно покачал кудрявой головой. — И ту жуткую ночь забыл?

Я молчал, пытаясь вспомнить, кто же передо мной.

— Мы вместе ехали из Иолотани. Еще увязли по дороге… Боялись, что придется ночевать в снегу…

Только теперь я вспомнил его.

— Пендикули!

Пока мы здоровались, в зале освободился столик, и носатый официант махнул рукой в нашу сторону.

— Пойдем, братец, нас зовут! — потянул меня за собой Пендикули.

Важно рассевшись за столом, откинув голову, словно молодой беркут, Пендикули производил впечатление человека, сделавшего большое дело и заслужившего благодарность. Так оно и есть, подумал я. Два года назад на топком солончаковом поле между Иолотанью и Мары холодной зимней ночью он самоотверженно вызволил машину из непролазной грязи.

Но, видно, правду говорят: животное пестро шкурой, а человек — нутром. После нескольких рюмок, которые выпил Пендикули, он вдруг предстал в ином свете.

Надо сказать, пил он с азартом, жадно. Когда успел этот молодой, лет двадцати пяти, человек пристраститься к водке? Мы в нашем возрасте… Впрочем, вернусь к моему знакомому. Как я уже сказал, он пил с таким видом, будто весь смысл жизни сосредоточен на дне бутылки, которая стояла перед нами.

Он пил молча, словно забыл обо мне, лишь изредка взглядывая на меня затуманившимися глазами. Чтобы не молчать, я спросил:

— Как дела, джигит?

И услышал:

— Не спрашивай лучше.

— Может, я смогу чем-то помочь?

Пендикули опустил голову.

— Чем тут поможешь.

У меня мелькнула мысль, что парень попал в аварию, сшиб кого-нибудь. Я спросил об этом. Он усмехнулся.

— Если б наехал, понес бы наказание. Я в худшее положение попал… Э, да что говорить. Давай-ка еще по одной. — Он щелкнул по пустой рюмке.

— Нет, — возразил я, — водка от нас никуда не убежит. Скажи, ты все еще водишь колхозную машину?

— Колхозную? — Пендикули вздохнул. — Я, братец, с тех пор уже в семи местах работал…

— Отчего же из колхоза ушел?

— С башлыком не поладил. Скандалист он…

— Постой, постой. Ты же хвалил своего председателя.

— Я?! — Пендикули ткнул себя пальцем в грудь.

— Конечно, ты! Я отлично помню твою хвалебную речь о председателе, тогда, в ту ночь.

Пендикули молчал, сдвинув брови. Подозвал проходившего мимо официанта, показал ему два пальца, и вскоре на столе появился двухсотграммовый графинчик. Пендикули с вожделением взглянул на него, но пока что выпить не предложил.

— Верно, Салтык Годжали поднял колхоз. Я этого не отрицаю. Но у него крупный недостаток. Мужик вроде умный, повидал на свете много, а порой не понимает самых простых вещей.

— Например?

— Например, я — шофер. Ты вот хоть и не шофер, но знаешь, что у водителей нет нормированного рабочего дня. Сутками мы бываем в разъездах…

— Но ведь вам платят за лишние часы.

— Откуда? Шоферу, братец, платят только за то время, когда он за баранкой. Никому нет дела, что ты увяз в грязи, остался ночью среди глухой степи, выбился из сил, вытаскивая машину. «Ну как, вернулся из песков?» — спросят тебя и пройдут мимо. Но стоит только подвезти кого-нибудь, сразу все замечают. Такой шум поднимается, будто светопреставление наступило. Верно, вначале у нас с башлыком отношения были хорошие. А потом кто-то нашептал ему на меня или еще что, не знаю, но между нами холодок прошел. Раньше он говорил со мной уважительно, а тут, как встретит, грозит пальцем: мол, смотри у меня, левак!

А вскоре и объяснились. Помню, было уже тепло, началась стрижка, я возил из Серахса в Мары шерсть и кожи. Тогда еще не было нынешней шоссейки. За день так выматывался — хоть ложись да помирай. Ну, думаю, сдам груз на склад и помчусь к матери, отдохну как следует. Вдруг появился из своего кабинета башлык и поманил меня. Он и раньше приглашал: усадит в кресло, чаю предложит, о здоровье справится, потом начнет говорить о деле. В этот же раз не предложил даже сесть. Сказал, протянув руку: «Давай сюда ключи от машины». «Что это с ним сегодня?» — удивился я про себя, а он снова требует ключи. Ну подал я ему ключи. «Ты свободен», — говорит. «Как это — свободен?» — спросил я. «Не понимаешь?» — «Не понимаю». — «Сейчас объясню! — Он обошел вокруг стола и сел на свое место. — Скажи, кто тебе разрешил подрабатывать на колхозной машине?» Я от неожиданности рот разинул. «Кто?» — повысил он голос. «Я не подрабатываю…» — «А кто этим занимается? Я? Я сажаю в машину первых встречных и загребаю деньги?»

Тут я понял, конечно, что он мелочный человек. Ведь он же знает, какой тяжелый труд у шоферов. Если кто и подработает тройку-пятерку, кому от этого плохо? Вот это его крохоборство и возмутило меня, все внутри так и взорвалось, но все-таки не посмел нагрубить уважаемому человеку, ответил спокойно: «Кто разливает мед, может облизать пальцы, ведь правда, башлык? Неужели нельзя подработать пять-шесть рублей на курево?» — «Вы только послушайте этого проходимца! — завопил он. Мне показалось — скажи я хоть слово, он схватит меня за шиворот. — Как только у тебя язык поворачивается! Сильный, здоровый парень — и приноровился добывать деньги нечестным путем! Эх… если б не твоя старая мать, я бы знал, что с тобой делать!» — «Ну, так я свободен?» — «Убирайся вон с глаз моих!»

Если бы я ушел молча, возможно, все уладилось бы. Гнев его прошел, и я остался бы на работе. Но подвела меня горячность. Я тоже крикнул ему в лицо: «Ладно, уберусь! Только смотри не пожалей! Возиться в мазуте да таскать на себе машину ты не скоро найдешь дурака. А я-то себе работу всегда найду!» — хлопнул дверью и выскочил вон.

После этого начались мои мытарства, братец. «Не колхоз, так совхоз», — решил я и тут же, выйдя из кабинета башлыка, забыв о том, что хочу есть и пить, что дома ждет мать, зашагал по шоссе к Каракумскому каналу. Решил пойти к Андрею Платоновичу. Ты его знаешь? Не мотай головой, наверняка знаешь. Его знают все, кто мургабскую воду пьет. Вот, значит, вышел на шоссе. Машины с грузом и без груза снуют в обе стороны. Голосую — рука устала, но ни одна, будь они неладны, не остановилась. А солнце уже низко. Зло меня разобрало. Попер прямиком через заросли яндака и к вечеру притащился в совхоз.

Андрей Платонович еще не ушел из конторы. Со мной поздоровался приветливо. Мы с ним давно знакомы. Когда я еще был мальчишкой, Андрей Платонович работал в Мары агрономом. Часто приезжал в наш аул, останавливался у башлыка. Потом его назначили директором нового совхоза на канале. И после этого он дважды гостил в нашем колхозе. Мне он нравился — добрый, отзывчивый, веселый, по-туркменски хорошо говорит, через каждые два слова голубчиком называет.

Андрею Платоновичу мой запыленный, грязный вид не понравился. Взял меня за руку, отвел в сторону: «Почему поздно, голубчик? В гости или по делу?» — «Хочу устроиться на работу в совхоз». — «На работу?» — «Ла, работать, — ответил я и добавил: — Вы сами говорили мне, чтоб я ни минуты не задерживался и шел к вам, если Салтык Годжали начнет меня обижать». — «Но я же шутил, — задумчиво проговорил он. — Колхоз дал тебе разрешение?» — «Я его не брал». — «Почему же? Разве ты не член колхоза?» — «Ну и что с того? Не захотел больше там работать и пришел!» — «Э-э, голубчик! — Андрей Платонович покачал головой и поднял палец. — Не хитри! Если хочешь остаться в совхозе, говори правду!»

Я боялся, что он отошлет меня назад, если узнает правду, и решил увильнуть от прямого ответа. Сказал: «Вы разве против, чтобы колхозная молодежь шла работать в совхоз?»

Только зря я хитрил, ведь Андрей Платонович — человек бывалый, его не проведешь.

«Ты не старайся сбить меня с толку. Я не люблю людей с тайным умыслом, голубчик! Если тебя прогнали — так и скажи, если нет, говори „нет“. Кажется, он начинал сердиться. Но я и на этот раз не сказал ему правды. „Салтык Годжали не ценит меня, Андрей Платонович! Обижает! А там, где меня обижают, я ни за что не останусь, хоть золотом осыпь… — Заметив, что он призадумался, я перешел в наступление. — Если бы я был ленив на работу или что… Вы же хорошо знаете меня…“

Видимо, мои слова подействовали.

„Я, голубчик, знаю, что ты хороший шофер, — сказал он с улыбкой и указал рукой на самосвалы. Они, как нарочно, выстроились по ту сторону улицы. — Видишь вон ту машину, что с краю?“

Я увидел новенькую машину, с еще не сорванной с дверцы пломбой. „Вижу“. — „Так вот, она будет твоей. Завтра в восемь ноль-ноль сядешь за руль, ребята возят кирпич, ты тоже будешь возить. А сейчас иди в общежитие, отдохни. Вон дом с верандой! Иди туда“.

Так он мигом уладил все мои невеселые дела.

От радости я чуть не подпрыгнул. Позабыв даже поблагодарить, побежал в общежитие.

„Подожди-ка!“ — остановил он меня.

Я вздрогнул, чуть не упал, споткнувшись. Может, Андрей Платонович передумал? Но он только спросил, есть ли у меня деньги. Я вывернул карман и обнаружил рубль. Андрей Платонович покачал головой, сунул мне в карман пиджака десятку: „Завтра в бухгалтерии получишь аванс“.

В совхозе проработал около года. Вначале, как и говорил Андрей Платонович, я возил кирпич. Наверное, из того кирпича выстроили домов десять, не меньше. И каких домов! Стой да любуйся. Потом я возил на хлопковые поля навоз и азот. Тучная целина, до которой раньше не доходили человеческие руки, дала невиданный урожай. Кажется, раза два я получал премию. Зимой снова перешел на стройку. Одновременно строились семь двухквартирных домов. Андрей Платонович сказал, что одна из комнат будет моей, когда возведут эти дома. Я думал: получу комнату и привезу сюда мать. Но, видно, счастье не по пути со мной…

— Отчего же?

— Вот слушай. Мы возили цемент. В день делали по пять-шесть рейсов. Кажется, был мой третий рейс. Только выехал на дорогу, смотрю — трое с вещами. Мешки, сумки… Подняли руки. Проехать бы мимо, но опять подвела дурная привычка. „Трое. С каждого по два рубля. Итого шесть“, — подсчитал я и остановил машину. Один сел ко мне в кабину, двое забрались в кузов. Пожилой мужчина, тот, что сел со мной рядом, оказался шутником и балагуром. За разговорами я и забыл об осторожности. У самого совхоза ссадил их, взял за проезд и еще деньги держал в руке, глядь — останавливается газик. Вот тебе и на! Андрей Платонович. „А, он ко мне хорошо относится, за такую мелочь не будет ругать, покачает головой и поедет дальше!“ — подбадриваю я сам себя. А он словно застыл, смотрит из машины. Когда я поймал этот взгляд, мне сразу вспомнился башлык, каким он был в последнюю нашу встречу. Тошно мне стало.

Андрей Платонович тихо спросил: „Ты, голубчик, возишь цемент или людей?“ У меня язык не повернулся ответить. „Если не сводишь концы с концами, почему не сказал мне?“ — укоризненно добавил он и уехал.

— Что же было после?

— После? Не дожидаясь расчета, я собрал свои пожитки и удрал из совхоза. Стыдно было в глаза глянуть Андрею Платоновичу.

Пендикули посмотрел в окно. Дождь уже шел вовсю, но парень, пожалуй, не замечал дождя.

— Вот так. Поработал я, братец, не в одном и не в двух местах, всего не перескажешь? Расскажу о последней своей работе, и на этом кончим. — Пендикули закурил, сделал несколько глубоких затяжек. — Да, братец, очутился я в третьем автопарке. Позвали знакомые ребята. Пошел. Приняли. Особенно не расспрашивали. А мне того и нужно. Дали новенькую трехтонку. Хоть птицу обгоняй на ней. Куда посылают, туда и еду; что приказывают, то и делаю. Не получал премий, как в совхозе, но работой на первых порах был доволен. Сам знаешь, настроение шофера зависит от начальства. Директора нашего звали Сопы Союнов. Директор был что надо. Понимал человека. Щедрый, широкий. И расположения его нетрудно добиться. Пригласил с получки в ресторан, поставил пару котлет да пять бутылок пива, после этого можешь делать что твоей душе угодно. Я радовался, думал — наконец-то пофартило. Но… Ох, всегда найдется какое-нибудь „но“! Недолго длилась эта благодать.

Однажды я вернулся из очередного рейса, решил позвать начальника поужинать. В этот день мне кое-что перепало. Просунул голову в дверь директорского кабинета и увидел, что на месте Сопы Союнова сидит тощий человек с большущими круглыми глазами. „Тебе кого?“ — „Сопы“. — „Его нет“. — „А где он?“ — „Об этом спроси у прокурора“.

Я и попятился. А он говорит: „Как твоя фамилия?“ — „Я… я — Пендикули“. — „Не Мурадов ли? Шофер Девяносто второй машины?“ — „Он самый“. — „Ну, если он самый, садись!“

Сажусь. Он взглянул на часы и спрашивает: „Сколько сейчас времени?“ — „Сами же видите: пять!“ — „А когда ты должен был вернуться?“ — „Кажется, в три“. — „Отвечай точно“. — „В три!“ — „Где же ты был целых два часа?“

И взял он меня в оборот! Тут только я догадался, что передо мной новый директор. Если скажу, что спустил баллон, спросит, где запаска. Соврал, что испортился бензонасос, еле-еле, мол, починил. С трудом отвязался от него… С того дня и началось…

— А как фамилия этого директора? Может, я его знаю?

— Петросян, Ашот.

— А, Ашот-ага! Опытный руководитель.

Пендикули хмыкнул, покачал головой.

— Да уж куда опытней! За неделю прибрал к рукам весь автопарк. Попробуй только „слевачить“! Тут же попадешься. А шоферы, что было на ходу дремали, широко глазки раскрыли. Завсегдатаи шашлычных, что носили фуражки набекрень, выпрямили козырьки, за руль стали садиться прозрачные как стеклышки. Собраний стало меньше, каждую минуту учитывали. А напротив Доски почета появилась черная доска…

— Ты о себе расскажи!

— Если рассказывать о себе, то одним из первых на эту черную доску попал я, братец. Так опозорился, что готов был сквозь землю провалиться. Давай-ка опрокинем по рюмочке, пока мухи не нападали.

Пендикули протянул руку к рюмке, но выпить не успел. Внимание его привлек газик. Разбрызгивая лужи, он остановился прямо перед нашим окном. Из газика вылез высокий мужчина. Пендикули, вытянув шею, вглядывался в него, в его китель. И пока этот, в кителе, шел по залу в поисках места, Пендикули продолжал молча вглядываться, словно хотел узнать и не узнавал. Человеку в кителе подали чайник. Пендикули осушил рюмку.

— Знакомый, что ли? — спросил я.

— Похож на Салтыка Годжали, моего бывшего башлыка. Но что-то сильно изменился. Может, его брат. Ну да кто бы ни был, какая разница. Слушай дальше. Кажется, была суббота, и погода стояла неплохая. Настроение у меня было отличное. Хотел пойти погулять немного, но… опять соблазнился! В субботу „налево“ заработать — раз плюнуть. К концу дня вернулся в гараж, гляжу — люди толпятся возле черной доски, будь она неладна. Разглядывают, смеются: „Вот так поддели!“, „Получил по заслугам!“

„Кого это там пропесочили?“ — думаю. Подошел к толпе. Люди расступаются, дорогу мне освобождают. Как глянул на карикатуру — волосы дыбом! Себя узнал. Нарисовали меня так: мчится машина, в кузове полно людей, а я высунулся из кабины и протягиваю к ним руку. На ладонь летят рубли… Под рисунком подпись: „Пендикули, Пендикули, влюбился в длинные рубли“. Один из наших шоферов, весельчак Байджан, увидел меня и говорит ехидно: „Стишки-то ничего!“

Я весь холодным потом покрылся. В глазах потемнело, голова закружилась. Байджан заметил мое состояние, взял под руку, усадил на скамейку. Я уронил голову на грудь. Не знаю уж, сколько времени так сидел, но вдруг перед моими глазами — Абадан. Я так и подскочил. Смотрю — никого нет. И шоферы все разошлись, чтобы не мешать мне думать…

— А кто такая Абадан?

— Абадан? — Пендикули удивленно взглянул на меня. — Разве я тебе не говорил? Она счетовод в автопарке. И такая красавица, такая красавица — глаз не оторвать. Не знаю, как другим, но мне она кажется такой. С первого дня… И она ко мне относилась неплохо, а я, если день ее не увижу, места себе не нахожу. С нетерпением ждал субботы. В субботние вечера мы ходили в парк, потом на берег Мургаба. Садились рядышком, смотрели на звезды, на луну, мечтали… Даже о дне свадьбы договорились… Вот кто такая Абадан! Мне приходилось бывать у нее в доме. Старушка мать приветливо встречала меня. „Заходи, сынок, заходи!“ Не знала, где усадить меня, чем накормить. „Наверное, проголодался, дорогой?“ Теперь же я сидел на скамейке, смотрел на черную доску и думал, как отнесется к моему позору Абадан. Сказать по правде, больше всего я из-за нее и переживал.

Шел я к дому Абадан и думал, как там меня встретят. Встретили — хуже не бывает. Стою в дверях, а старушка сидит на веранде, чай пьет. Хоть бы пройти пригласила. Мне бы повернуться да уйти — не могу. Ноги словно прилипли к полу. Наконец набрался духу и спросил, дома ли Абадан. Старушка не торопилась с ответом. Лицо суровое. Еле пробурчала: „Может, и дома. Тебе-то что?“ — „Хотел бы повидаться…“ — „Нет, хан мой, теперь и не мечтай об этом! Ишак чешется о свою ровню! Иди поищи такую, как ты!“

Я стоял и думал: „Вот, Пендикули, ты и докатился… Что делать?“ Вдруг слышу — в комнате плач. Больше я не раздумывал. Крикнул: „Абадан!“ — и ворвался к ней. Она лежала на кушетке, при моем появлении даже головы не подняла. „Абадан! Абадан-джан!“ Ее имя я повторил сто раз, да что толку?

— И что же все-таки тебе сказала Абадан?

— Прогнала. „Уходи!“ — говорит. И рукой махнула…

Я взглянул в лицо шоферу. Оно прояснилось, словно хмель совсем улетучился.

— Вот, братец, какие дела. Подумываю, не уехать ли куда-нибудь подальше, в Чарджоу или Керки. Стыдно на глаза знакомым показаться. Давай-ка опрокинем в последний раз да встанем. Мне еще ночлег нужно искать… — Пендикули обернулся к официанту и поднял два пальца. Официант не заставил себя ждать. Пендикули сжал рюмку, как-то жалко улыбнувшись, спросил: — Ну, за что выпьем?

Я обернулся на шум шагов. Человек в кителе подошел к нашему столу.

— Сколько ты еще намерен пить, Пендикули? Не пора ли кончать?

Пендикули вскочил.

— Салтык-ага! Это ты? Салам алейкум! Садись! — Он суетился, хватался то за стул, то за рюмку. — Вот, на, выпей ради встречи!

— Я не пью. — Салтык Годжали надавил на плечо Пендикули, усадил его на место. — Тебе известно, что с твоей матерью?

— С моей матерью?.. — как эхо, повторил шофер.

— Да, с твоей!

Больше башлык не сказал ни слова. Он круто повернулся и пошел к двери. Мне показалось, что он прошептал с презрением: „Бродяга!“

Пендикули сидел мрачный, губы его шевелились. Вдруг поднялся, поискал взглядом официанта, не увидев его, мотнул головой, сунул руку в карман и бросил на стол несколько мятых рублей. Не попрощавшись со мной, ринулся к двери.

Я видел в окно, как он бросился к машине, на которой уезжал Салтык Годжали. Пендикули бежал по лужам, разбрызгивая воду, и кричал во все горло:

— Салтык-ага, постой! Возьми меня!

Машина притормозила. А потом скрылась в полосе дождя.

— Караев! Положи билет на стол.

Гельды, не смея взглянуть в лица товарищам, сидевшим тут, в клубе, весь красный, поднялся с места и, тяжело ступая, словно к его ногам были привязаны пудовые камни, подошел к столу президиума. Вялым, безвольным движением вынул из внутреннего кармана пиджака комсомольский билет. Когда клал его на край стола, дрожали не только руки, но и лицо.

Секретарь колхозной комсомольской организации Гюльджемал Тораева взяла билет Гельды, полистала, сказала негромко:

— Ты свободен.

Гельды мешкал, не уходил.

— Хочешь что-то сказать?

— Я хочу сказать, что ты все же добилась своего! Добилась своей цели! — ответил Гельды, багровея еще больше. — Что ж… посмотрим…

— При чем здесь я? У меня нет к тебе личной вражды. Я выполняю волю собрания.

Гельды резко повернулся и вышел из клуба, но тут же, у входа, остановился, не зная, куда идти.

Солнце давно село, спала дневная жара, и дышать стало легче. Мягкий ветерок, время от времени набегая, играл листьями молодых тополей, посаженных всего два года назад, когда на берегу канала рождался новый поселок.

В окнах загорались огни, слышалась приглушенная музыка. Какой-то бахши, кажется Сахи Джепбаров, с чувством воспевал косы Лейли.

В другое время Гельды остановился бы, прислушался к песне, слова бы мимо ушей не пропустил, а то и сам бы стал подпевать. Но сейчас ему было не до песен.

— Гельды! — услышал он возглас позади.

Оглянулся — в дверях клуба стоял закадычный друг Чары-тракторист. Чары догнал его, взял под руку, потянул в переулок:

— Пойдем скорее!

Гельды удивился:

— Куда ты меня тянешь? Почему ушел, разве собрание уже кончилось?

— Где там! Когда ты видел, чтобы Гюльджемал закруглилась раньше полуночи? Просто я решил взять тебя с собой…

— Куда взять? Куда ты меня тянешь?

— Как куда? К себе. Посидим, побеседуем, пропустим по рюмочке. Для человека в беде нет лучшего утешителя… Вот увидишь, сразу на душе полегчает.

— Нет, если я сейчас выпью, мне станет хуже… — Гельды приостановился, попытался высвободить руку. — Я лучше пойду домой. Хочется побыть одному, подумать… Надо же! В двадцать три года я стал феодалом! Из комсомола исключили!

— Пойдем ко мне, — не отставал Чары. — Хочешь, на дутаре сыграю. А что хорошего ждет тебя дома? Шекер ушла. Одна мать. Да и та небось слезы проливает. Очень весело! Ей-богу, послушай меня, идем!

— Нет. Оставь меня одного… — Гельды с трудом высвободился.

Чары с досадой махнул рукой и вернулся в клуб. Две улицы, узкий переулок… Гельды миновал их. А вот и его дом. Аккуратный домик с верандой… Кажется, матери нет: в окнах темно, веранда тоже не освещена. Поднялся по ступенькам, нащупал в темноте выключатель. Резкий свет ударил в глаза. Огляделся — на столе ужин, в фарфоровом чайнике — чай. Уходя, мать позаботилась о нем.

До еды он не дотронулся, чай пить не стал, закурил и со вздохом опустился на старый диван.

Эх, тяжко! А ведь еще неделю назад жизнь была прекрасна. Беда — как злой ястреб на голову… А все из-за Шекер. Нет, она ни в чем не виновата! Виноват он сам, тряпка…

— Убить меня мало! — с досадой прошептал Гельды и скрипнул зубами.

В том, что случилось, Шекер и впрямь была ни капельки не виновата. Добрая, веселая, она никому в жизни не причинила вреда. Она полюбила Гельды всей душой, доверила ему свою судьбу, свою жизнь, а он не смог оградить ее от неприятностей и обид…

Гельды вернулся из Байрам-Али с дипломом механика-водителя, Шекер же в тот же год окончила среднюю школу. Она не поехала в город учиться дальше, как многие из ее подруг, а надела белый халат и стала дояркой. Когда она, стройная, черноглазая, с косами толщиной в запястье, явилась на ферму, доярки встретили ее с недоверием. Разве такая красавица захочет возиться с коровами? Просто блажь у девчонки.

— Поработает дней пяток, а на шестой сбежит! — предсказывали одни.

— Нет, — возражали другие. — Будет стараться изо всех сил, чтобы обогнать нас и получить Героя. Золотую Звезду на груди носить…

Предсказатели ошибались. Просто Шекер была настоящей дочерью своего села. Еще девчонкой она свободное от уроков время проводила на ферме, ухаживала за животными. Разве же не понятно ее решение пойти на ферму дояркой? Возможно, она хотела работать так, чтобы быть примером другим. Она читала книгу по машинной дойке. Возможно даже, она мечтала носить на груди Золотую Звезду. И в этом нет ничего плохого.

Словом, когда Шекер пришла на ферму, за ней закрепили пять коров, а через месяц она уже доила десять. Как же был удивлен заведующий фермой, когда еще через месяц Шекер попросила дать ей двадцать коров.

— Сколько, сколько? — не поверил своим ушам заведующий.

А вскоре Шекер сказала:

— Дайте еще пять.

Заведующий нашел нужным предостеречь ее:

— Хорошо подумала? Справишься? Ведь так и посмешищем стать недолго. Пять лет назад двадцать пять коров доили двадцать пять женщин.

— Вот-вот, пять лет назад!

Председатель колхоза тоже не был в восторге от этой просьбы Шекер. Он охотно поддерживал смелые начинания и молодежь уважал, однако заметил:

— Нереально это.

А завистницы, которым не под силу было тягаться с молодой дояркой, снова принялись предсказывать:

— Надолго ее не хватит, выдохнется…

Нет, Шекер не выдохлась. Она справлялась с дойкой двадцати пяти коров и надеялась, что скоро получит тридцать. И ведь вот что было удивительно женщинам на ферме: такой напряженный труд совсем не выматывал девушку. Приходя домой, она не валилась на постель обессиленная, а читала, рукодельничала, бежала в кружок самодеятельности и не пропускала ни одного кинофильма.

Естественно, ее энергия, жизнерадостность многим нравились. Пожилые любили Шекер за трудолюбие и уважительность, молодые — за веселый нрав, верность в дружбе. Тропинка, протоптанная свахами к дому Шекер, не зарастала. Многие женихи считались завидными, но ни один пока не удостоился согласия Шекер.

Да, нельзя не заметить такую девушку, и чуть ли не первым в нее влюбился Гельды. Открыться ей он не решался, только ходил вокруг да любовался издали своей красавицей. Если же встречался с нею лицом к лицу на дороге или в клубе, краснел, терялся, не в силах вымолвить ни слова. Но в глубине души надеялся, что девушка к нему тоже неравнодушна.

Конечно, они объяснились бы, но когда? Счастливый случай ускорил события.

Возле колхозной конторы висела Доска почета. Каждый месяц на ней менялись портреты передовиков, тех, кто побеждал в соревновании, и только фотография улыбающейся Шекер не сходила с доски. И вот как-то ранней весной Гельды подошел полюбоваться своим портретом (его только-только вывесили на Доске почета) и увидел, что их с Шекер портреты рядом. Приятно защемило сердце от такого совпадения. Гельды оглянулся по сторонам — не заметил ли кто его радости? Возле него стояла Шекер!

Лучшей возможности для объяснения не придумаешь. И Гельды на этот раз не растерялся. Правда, сильно покраснел как всегда, но храбро выпалил:

— Нравится тебе, что мы здесь вместе, рядышком? — Видя, как вспыхнули у нее щеки, понял, что попал в цель.

— Неплохо, — ответила Шекер, улыбнулась и ушла.

Улыбка Шекер лишила его ночью сна, а днем покоя, но она же и удвоила силы, вдохнула энергию в Гельды. Когда он вспоминал эту улыбку, ему казалось — колеса трактора начинают вращаться быстрее. А весенняя земля, что парила под плугами трактора, голубое небо, по которому неслись легкие облачка, казались еще прекраснее, еще роднее, как чистое прекрасное лицо Шекер.

Гельды был единственным ребенком и рос без отца. Отец погиб на фронте, и матери пришлось одной воспитывать сына. От горькой вдовьей доли или же просто от природы Сонагюль-эдже была чрезмерно обидчива. Чуть что — ударится в слезы или начинает осыпать сына попреками. Была она еще к тому же и набожной, почитала шариат и молилась в день по пять раз. Конечно, Гельды не мог поведать матери о своем чувстве. Кто знает, как она отнесется к этому. Понравится ли ей веселая, жизнерадостная девушка? Ведь порой даже громкий смех Гельды заставляет мать хмуриться. Допустим, даст она согласие на свадьбу, а в первый же день скажет своей невестке: „Надень-ка яшмак[9], милая! Я терпеть не могу болтливых женщин, что ходят с неприкрытым ртом“. Смешно и подумать, что Шекер наденет яшмак. Она, конечно, ответит свекрови: „Я пришла в ваш дом не затем, чтобы носить яшмак. Кому он нравится, тот пусть и носит!“ Вот как, разумеется, ответит Шекер, и тогда конец в доме миру и спокойствию.

Такие думы не выходили из головы Гельды. Представлял себе споры, становился мысленно то на сторону матери, то на сторону Шекер. И конечно же любовь побеждала.

Мать первая заговорила о его женитьбе:

— Не пора ли, Гельды-хан, привести в дом невестку? Я стара, мне трудно справляться с хозяйством…

Гельды подхватил разговор:

— Если ты одобришь мой выбор, то после посевной можно справить свадьбу.

— Что-то у тебя легко получается, сынок! — Сонагюль-эдже с сомнением покачала головой. — Ты уже выбрал себе невесту?

— Сказать? — Гельды снова колебался.

— Скажи. С кем же и поделиться, как не с матерью. — Внешне Сонагюль-эдже казалась спокойной, но в душе у нее всколыхнулась тревога. „Что за девушка? Чья? Откуда? Помоги, господи“, — про себя молилась она, шевеля блеклыми губами.

— Шекер тебе нравится, мама? — спросил Гельды.

— Кто? Кто? — Сонагюль-эдже привстала.

— Шекер-доярка. — Сонагюль-эдже поджала губы, не проронив ни слова. Ее молчание было плохим знаком, и все-таки Гельды настаивал: — Что ты скажешь о Шекер?

Сонагюль со слезами в голосе заговорила:

— А что мне о ней говорить? Ты ее выбрал, ты и говори.

— Значит, не нравится. Но почему? Или некрасива, или делать ничего не умеет?

— Ветреная она…

И тут Гельды проявил характер. Может быть, впервые в жизни. Он твердо сказал:

— А мне, кроме нее, никого не нужно!

Две недели после этого Сонагюль не разговаривала с сыном. Однако Гельды остался непреклонен, и она, поразмыслив, решила дать согласие на свадьбу. Ведь будет хуже, если сын женится вопреки ее воле. Перед людьми станет стыдно: вот, мол, какого вырастила, ни в грош не ставит ее. Надо смириться, видно, от судьбы не уйдешь.

Сонагюль-эдже сказала сыну как-то вечером:

— Я даю согласие на свадьбу, но помни: хозяйкой в этом доме буду я до самой своей смерти!

Первый месяц молодожены жили душа в душу, и мать им не мешала. Она все присматривалась к невестке. Гельды даже показалось, что Шекер понравилась матери и она довольна. Действительно, чего еще матери желать, если не счастья единственному сыну? Только живи, гляди на молодых да радуйся.

Но прошло немногим больше месяца, и Сонагюль сказала про невестку:

— Все бы ей из дома бежать… Бездомная…

А дело заключалось в том, что Шекер, хоть и надела на голову платок замужней женщины, не могла совсем распроститься с девичьими привычками. Ее подруги после работы веселой стайкой летели в кино, танцевали и пели в клубе, а Шекер теперь была лишена всего этого.

Каждый раз, когда диктор колхозного радиоузла оповещал о новом фильме, Гельды выжидательно смотрел на мать. Взгляд его был красноречив, понятен и Сона-гюль и Шекер. Он как бы говорил: „Скажи нам, мама, чтобы мы пошли в кино, отдохнули после работы, повеселились. Ведь мы еще молоды, у нас нет особых забот и детей пока нет“. Казалось, мать непременно скажет: „Идите, дети, идите!“ Да где там! Наверное, легче добраться до неба, чем дождаться таких слов от свекрови. Едва диктор произносил слово „кинофильм“, старуха вскакивала и с ожесточением выдергивала вилку из розетки. Воцарялось тягостное молчание.

"Сейчас отары, наверно, перевалили через темные барханы и находятся невдалеке от Горького колодца. Значит, если я пойду наперерез им, встретимся где-то возле Голой впадины…" — сосредоточенно размышлял старик.

Только после того как тронулся в обратный путь, он вспомнил, что должен был поспеть на колхозные торжества, которые устраивались в честь уходящих на пенсию.

Всю прошлую зиму небо скупилось на тучи. Пустыня ни разу не обрядилась в белоснежное одеяние. А теперь вот небо, опустившееся под тяжестью туч до самой земли, расщедрилось, как никогда…

Засыпала убаюкиваемая зимней стужей пустыня, мерно покачивалось большое деревянное седло под бегущей иноходью верблюдицей, но не наливались дремотной тяжестью плотные веки старого чабана. Гулназар-ага размышлял. Уже неделю преследовала его одна мысль, вот он и додумывал ее — не любил, чтобы в голове копошились нераспутанные, неясные мысли.

Неделю назад к чабанам приезжал безусый лектор. Рассказывал он вещи слышанные-переслышанные, но чабаны народ гостеприимный, какой бы ни был захудалый лектор, а все же в собеседники за чашкой чаю годился…

— Возьмем пример, так сказать, из местного материала, — говорил, между прочим, молодой лектор. — Всем известно, что Гулназар-ага всю свою жизнь был чабаном в глухой пустыне. А вот сын его — инженер. Теперь всем у нас открыты пути в интересную, полноценную жизнь.

— Погоди-ка, дорогой, — прервал его Гулназар-ага. — Не понял я: чем же это не интересна чабанская жизнь?

Лектор густо покраснел.

"Напрасно я из-за каких-то двух слов разошелся и обидел гостя. Может быть, он просто оговорился", — пожалел он потом парня.

"Нет, не оговорился, — думал теперь, покачиваясь в седле, старик. — Этот лектор с пренебрежением смотрит на барханы, те самые, на которые лет двадцать назад капнула кровь из его пупка. А как он за чаем расписывал городские рестораны! Чуть не подавился собственной слюной…"

Уж наверно Гулназар-ага больше его перевидал на своем веку разных ресторанов. На курортах бывал. Медали на Всесоюзной выставке получал. Но и после всего этого чабанская палка не казалась тяжелой. Плохая это жизнь, ничего она не стоит, когда ради сомнительных удовольствий приходится каждый день мучить себя нелюбимой работой…

С обычным для туркменской степени шиком и звоном прошел поезд. Задержался на минутку на разъезде и загремел дальше в глубь пустынного перегона. Остались рельсы, разделявшие горы песка, знак "Берегись поезда", приземистое здание с вывеской "Разъезд № 67", да позади него жилой дом для местных служащих. И больше ничего не осталось перед глазами девушки, еле успевшей выгрузить чемоданы, корзину и сумку с провизией. Тяжелую сумку с домашними копчениями и банками она не догадывалась положить на песок и держала в руках. Оглянувшись вокруг, принялась плакать. И так стояла эта русская девушка, чисто одетая, с модной прической и вся в слезах.

Она не сразу заметила свидетеля ее одиночества, железнодорожника, проводившего поезд. Застегнутый на все пуговицы, образцовый, как на картинке, он был законным свидетелем, но девушка со своим горем пока не обращала на него внимания.

— Встретил, называется! Спасибо тебе, Василий! — захлебываясь в слезах, причитала она и порывалась грозить, только не знала, в какую сторону посылать угрозы. — А еще обманывает, совести ни капли нет: "От станции в машине, как в санях". Если бы знала…

Она плачет, а свидетель, исполненный участия, продолжает следить за нею. Он смуглолиц, статен, в форменном кителе и картузе, в руках зачехленные флажки. Он высоко несет голову, ходит не сгибая колен, а сейчас глядит на нее с явным состраданием.

— Простите, не знаю имени-отчества… товарищ дежурный! — заметив его, обращается пассажирка.

— Товарищ начальник… Овез Адамович, к вашим услугам! Чем могу?.. — мгновенно откликается он.

— Видите, вот! — махнула девушка рукой на чемоданы.

— Бывает! Бы-в-вает! — сочувственно пропел начальник, разводя руками, затем плавно развернулся, намереваясь скрыться в служебном помещении. У ступенек деревянного крыльца замедлил шаг, прислушиваясь к словам пассажирки.

Разумеется, она дура, последняя дура и растяпа. Собиралась проследовать мимо злосчастного "№ 67" в Байрам-Али, к тетке, и подруги ей так советовали. Пусть бы Василий Петрович Круглов, подлец, разыскивал ее, мотаясь по пескам. Явился бы как миленький, а она б еще подумала: оставаться ей в проклятой пустыне или вернуться домой. Вот и верь им: ведь говорил, мол, доедешь в машине, как в санях… Да здесь и впрямь пропадешь, одна-единственная будка торчит, а кто живет в ней, неизвестно. Ночь застигнет в песках, чужие люди и обогреться не пустят. Не обязаны: мало ли разных, обманутых. Песок да песок, змеи, скорпионы… Начальнику ясно, в общем: несдобровать теперь некоему Василию Петровичу Круглову, который пока неведомо где и за которого расплачиваются молчаливые барханы. Не пора ли, однако, чуточку ободрить и утешить девушку? Ведь и по службе не возбраняется вмешиваться в судьбы пассажиров, в исключительных случаях даже положено так поступать. И служебных хлопот, правда, у начальника предостаточно, но если дело касается человека…

— Где он, собственно, ваш любезный-разлюбезный, если не секрет? — не спускаясь с крыльца, осведомился он. — На канале, да? На каком объекте, извините?

— Черт его знает! — ответила девушка. Она достала платок и высморкалась. — В отпуск приезжал, к матери… Смоленские мы, из-под Ельни. Я на медсестру весной закончила, тогда он и приезжал, а недавно, в октябре вот письмом вызвал. Тетка у меня тут, в самых Байрам-Али.

— Совсем рядом…

— Муж у тетки механиком на хлопковом заводе, а Васька-то Круглов — бульдозерист. Не слыхали?

Нет, Овез Адамович понятия не имел о Круглове, так он и сказал и, между прочим, добавил, что этот народ, он имел в виду механизаторов, да и всех строителей Каракумского канала, протянувшегося вдоль железной дороги, отсюда смотреть — к югу, — народ здешний крайне невыдержанный, горячий, но не следует, однако, думать, будто в пустыне все поголовно такие и нет отзывчивых, достойных товарищей. Девушка не возражала ему, с готовностью соглашалась с его доводами, но положение от этого не менялось. Она поставила наконец на землю тяжелую сумку с провизией и, обернувшись к полотну, уводящему взгляд на закат солнца, спросила: сколько километров до города Байрам-Али? Оказалось, около сорока, а до Мары целых семьдесят, но дорога ровная, не собьешься. Вот какие дела.

Дела ее осложнялись. На вопрос девушки, есть ли у них на разъезде камера хранения, Овез Адамович всплеснул руками: мол, для кого же? И тут издалека донесся женский голос. Женщина, направлявшаяся к ним от будки, кричала, что обед у нее остывает, а он, Овез, не идет и не идет.

— Сколько еще можно, как не совестно! — долетал до них ее звонкий голос.

— Сестренка. Совсем несмышленая, ветер в голове гуляет, — представил начальник разъезда подходившую к ним сестру, оказавшуюся молоденькой девушкой.

На каникулах она гостит у брата, ее зовут Огулбостан, а у него сейчас время обеда, и поэтому он просит извинения. Он на посту. Сестра подежурит за него, пока начальник обедает, а камеры хранения, значит, не имеется. Он церемонно кланяется, в чем-то еще наставляет сестру, которая подошла к ним и сперва робко разглядывает пассажирку, затем обращается к ней, разумеется догадываясь, в чем ее затруднения.

— Здравствуйте! — говорит она и трогает девушку за рукав. — А вы бы сразу ко мне, чего с ним разговаривать. Я целый день одна, со скуки помираю. Печку натопила саксаулом. Красота! И сижу скучаю. Ну, честное слово, чего вам тут зябнуть. Меня зовут Огулбостан. Можно звать просто Олей. А вас?

Пассажирка улыбается, чуть посветлев лицом, разглядывает длинное, вышитое узорами платье на сестре начальника.

— И меня Олей зовут, — отвечает она. — Спасибо, я к вам не пойду. Вещи оставлю, если можно, и вот так — в Байрам-Али. Пусть этот несчастный Круглов знает, как обманывать. Прикидывался… и бросил вот на произвол судьбы. Ничего! Я адрес тетки помню… У нас тоже до города сорок километров, а мы ж ходили не раз. Пусть знает?..

Смахнув набежавшую слезу, она наклоняется к чемоданам, однако встречает протест со стороны туркменки, своей новой знакомой. Та хватает ее за руки, и они некоторое время топчутся на песке, словно борцы, и в конце концов машинально обе садятся на чемоданы.

Огулбостан, понятно, ни в коем случае не отпустит русскую девушку. Мало того, стыдит, выговаривает ей. А кстати, кто он такой, Круглов? Его надо проучить. Вот она, Огулбостан, с одним джигитом так поступила — будь здоров! — не скоро тот джигит опомнится.

— Не знаю, правильно ли я поступила с ним, — вдруг кротко призналась она.

При воспоминании о "своем" русская девушка вновь полна негодования и не может сдержать слез. И теперь Огулбостан рукавом вытирает ей лицо. Она высказывает предположение, что Круглов мог опоздать и не явиться к поезду случайно. Перепутал расписание, машины не достал, либо начальник не отпускает. Вот попадется такой, как Овезка, и все пропало. Потому Огулбостан не советует так уж сильно убиваться. Нет и нет, она не права, горячо возражает Оля. Расписание, с точностью до минуты, он сам сообщил в последнем письме, ничего не перепутал, и виноватых искать не следует. Обманщик и прощелыга, и больше никто. Машины не дали — мог пешком прийти, не переломился бы. Пишет, два часа ходьбы отсюда до их канала.

— У-у-у! Так он на ближнем узле? — удивилась Огулбостан и, вскочив с места, принялась хлопать Олю по плечу. — Оля-джан, я ведь туда ездила воду смотреть. Я специально ездила с попутной машиной. Такую там плотину, ну, дамбу, что ли, насыпают, ой-ой-ой! Как бы заранее мне известно было, ну… про вас, я уж того Круглова, — вообще так бы у вас не получилось. Ой, кажется, звонят? Аппарат!

Огулбостан секунду прислушивается к потрескиванию аппарата в помещении разъезда и, повернувшись в сторону будки, зовет брата. Он несется сломя голову, на ходу застегивает китель и в последний момент, у ступенек, чуть медлит, приосанивается. Теперь сюда доносится дробный его разговор с соседней станцией, с каким-то там начальством: цифры, длинные номера поездов, часы отправления, проследования и прибытия. Тем временем Огулбостан успевает всунуть в руку Оле часть ее вещей, остальные берет сама, и они отправляются к будке.

Телефонный разговор завершен. Начальник усаживается у окна, глядит на степь и чутко внимает окружающему. Вскоре он настораживается, и, оказывается, не зря: к югу от железнодорожного полотна где-то невдалеке постукивает мотор. Звук его постепенно нарастает. Грузовик. Конечно, грузовик прибывает с ближнего гидроузла. Пожалуйста: не иначе, как тот самый Бугров или Круглов, по которому вы тут изволите убиваться. Ведь тем и кончаются всегда глупые ваши вздохи и охи. Люди в подобных сочетаниях, в такой вот влюбленной паре, обычно стоят один другого. Вдуматься — так приходишь к выводу, что море слез проливается человечеством совершенно впустую. Собрать бы их, бессмысленные слезы, в один поток, так, право же, целые Каракумы оросить можно. Люди не умеют владеть собой, поистине не умеют. Вздохи, проклятия, а к чему, зачем, спрашивается? Надо, однако, выяснить сразу с этой машиной. Стоп, стоп!.. Да она, кажется, хочет проскочить мимо?

— Э-гей, товарищ, одну секунду!.. Стой же, дружище! Остановись! — вопит начальник, высовываясь из окна так, что едва не роняет фуражку.

Мотор круто завернувшей машины глохнет у самого окна, начальник выскакивает из помещения, и черномазый парень-шофер, в запыленной одежде, хлопнув дверцей, подходит к нему. Он знает начальника в лицо, наверное, все тут его знают.

— Недосуг мне, Адамыч! Спешу — вот так! — забывая в спешке поздороваться, заявляет он. — В Байрамку гоню, за бригадиром.

— Извиняюсь! — говорит начальник, считая своим долгом объясниться до конца. — Еще раз извиняюсь. Вы, стало быть, не Круглов будете?

— Какой там Круглов, я ж армянин, Ашот, — отвечает парень. — Васька остался, у них авария, не слыхали? Бульдозер завалили в канал, с обрыва прямо. Потому и гоню в Байрамку, сообщить, спасать надо… Эх, мать честная: бригадира дома захватить бы. И трос запасной велели… Засветло чтобы вернуться, а то ночью подойти там страшно. Ну, бывай, Адамыч!..

Выпалив все это единым духом, Ашот включил зажигание и развернулся — на Байрам-Али. Пока он выруливал на дорогу, начальник бежал вдоль машины, любопытствуя: уцелели ли люди при аварии, не вызвала ли она жертв? Но ответа на свой вопрос он не получил и долго возмущался самым искренним образом, вертел головою и все повторял: "Ну и публика, я вам доложу!"

Кляня невоспитанную публику, зашагал к крыльцу, и тут на него налетели девушки. Наперебой стали спрашивать: кто приезжал, зачем, нет ли вестей от Василия и еще, и еще — вопросам конца не было. Овез Адамович заважничал, стал отмахиваться от девушек, как от назойливых мух. Тоже публика: визг, галдеж, а, в сущности, ничего особенного не случилось. Человек спешит в Байрам-Али, и дело с концом. Ну, разумеется, он с гидроузла, откуда же еще!

Батюшки-светы! Человек с гидроузла, главное — едет в Байрам-Али, и Овез Адамович не кликнул девушек, как ему не совестно, принялась Оля стыдить его. Она б по пути с ним доехала до тетки, — ну как ему не совестно, честное слово!

Нет, Овез Адамович, неумолимый и верный себе, укоряет девушек в неуместной горячности, требует не забывать, что он находится при исполнении служебных обязанностей, а посему им подобало бы вести себя повежливей.

— Спокойненько, спокойненько… Там аварий, чем и вызвана спешка человека, проехавшего в Байрам-Али, — сообщает после всяческих препирательств Овез Адамович. — Бульдозер свалился в яму, в воду. Потому и едут за начальством. Потому и спешат.

— В яму, в воду? Не Василий на нем был? — ошеломленная известием и вмиг переменясь в лице, спрашивает Оля. — Неужто он? Вот почему не встретил!.. Так и знала. Чуяло мое сердце!

Несчастье случилось с бульдозером Круглова, беда у него, заметил Овез Адамович, однако судить о ней отсюда, на расстоянии, по меньшей мере опрометчиво. Олю словно током ударило, даже слезы на щеках разом высохли. Вся окаменев и, кажется, потеряв дар речи, она, склонясь к Огулбостан и опершись на ее плечо, стояла так некоторое время, не двигаясь. Опомнилась, начала выспрашивать: куда ей идти, не собьется ли она с дороги, если пойдет вот так, на юг, где, по ее понятиям, находился гидроузел. Огулбостан, перед тем испуганно молчавшая, встрепенулась разом и стала о чем-то шептаться с Олей. Но вот они быстро сорвались с места и, под изумленным взором Овеза Адамовича, зашагали в ту сторону, откуда незадолго до того пришел грузовик.

Какое безрассудство, какое легкомыслие! Женщины поистине способны уподобиться овцам, — надо же до такой степени потерять рассудок. То эта несчастная готова очертя голову тащиться пешком к тетке за сорок верст, а теперь вдруг понеслась в пустыню. И сестра не умней ее. Сестре-то какая забота? Обещала китель выгладить, саксаула до вечера наломать, ужин, само собою, и вот нате вам, любуйтесь, добрые люди! Ну погоди, милая: брат заставит тебя взяться за ум. Кажется, пора, уже приспело время. Вот дежурство сдаст через полтора часа, к тому времени подвернется, дай бог, случайная машина, брат догонит тебя, и ты получишь сполна.

Дежурный по городскому управлению милиции взглянул на часы. Время приближалось к двум пополуночи, и табачный дым, сизыми слоистыми облаками застывший под потолком, красноречиво свидетельствовал о том, что службу здесь несли ревностно и давно. Это же подтверждали топорщившаяся желтыми сигаретными фильтрами переполненная пепельница и рядом с ней аккуратная стопочка зеленых папок, таящих в себе сухие, деловитые строчки протоколов о больших и малых нарушениях законности, случившихся в городе от восемнадцати ноль-ноль. Собственно, все нарушения можно было квалифицировать как мелкие, и это радовало дежурного.

Он встал со стула, похрустел суставами, приседая и разводя руками, открыл окно. Свежей ночной прохладой потянуло по комнате. Дежурный подышал с удовольствием этой свежестью, подумал, что неплохо бы сейчас организовать чайку. С лимончиком бы… Но тут зазвонил один из трех телефонов, и он сразу же позабыл о чае.

— Дежурный по управлению милиции слушает! — сказал он в телефонную трубку.

Он выслушал короткое сообщение, хмурясь.

— Так. Понятно. Адрес? Ждите.

Через полминуты оперативная машина, завывая сиреной, умчалась в безлюдье ночных улиц. Он закурил горькую, невкусную сигарету и стал ждать, меряя шагами комнату.

Ждал он недолго. Машина вскоре вернулась, и два рослых милиционера ввели в дежурку встрепанного и сопротивляющегося человека. Впрочем, успокоился он неожиданно быстро и так же быстро уснул, свесив голову на плечо и судорожно, как запаленная лошадь, всхрапывая.

Морщась от ядреного водочного перегара, который вытеснил из комнаты все остальные запахи, дежурный со слов оперативников заполнил бланк протокола. Снова зазвонил телефон — на этот раз сообщали, что пострадавшим оказана медицинская помощь и они доставлены в больницу. Дежурный выслушал, поблагодарил, сокрушенно потряс головой: "Эх, что она, подлая, с людьми делает!"

Пробежал глазами протокол, еще раз покачал головой, вложил бланк в зеленую картонную обложку и против слова "Дело №…" размашисто написал цифру "377".

Так началось уголовное дело Атаджана Аманова.

Наутро следующего дня, мрачный и тоскующий с похмелья, он несуразным чувалом громоздился на стуле перед следователем, смотрел заплывшими глазами в пол, односложно отвечал на анкетные вопросы. Их смысл почти не доходил до сознания. Настойчивой болью в висках билась мысль: "Что же я такое натворил, что попал под следствие?" И еще: мучительно хотелось похмелиться хотя бы кружкой пива. Он даже крякнул, предвкушая холодную, освежающую горечь пива, трудно сглотнул липкую слюну и сипло попросил:

— Водички бы…

Следователь налил из графина в стакан.

— Пей. И рассказывай, как ты до такой жизни дошел. Как умудрился на жену нож поднять. Как сына собственного чуть не убил…

Он намеревался сказать еще несколько крепких слов этому опустившемуся пропойце. Но в глазах сидящего перед ним человека вдруг появилась такая тоска, что следователь невольно прервал свою гневную тираду, перевел взгляд на бланк протокола допроса. Выждал немного, чтобы дать подследственному возможность успокоиться, и негромко сказал:

— Рассказывайте все по порядку.

— Что рассказывать?! — с надрывом спросил Атаджан.

— Все, что помните, — сказал следователь.

А жизнь у него поначалу складывалась хоть и беспокойно, но удачно. Жену свою он любил. Он приметил ее еще девочкой, дождался, пока она достигнет совершеннолетия.

Они оба устроились работать на фабрику, где им вскоре как молодоженам дали квартиру. Подошел срок идти на действительную службу в армию, и Атаджан честно отслужил положенное, демобилизовался с репутацией отличника боевой и политической подготовки. Провожала его в армию одна Узук, а встречали жена и сын — веселый и жизнерадостный бутуз.

В армии Атаджан научился водить машину. Вернувшись, он стал работать шофером на фабричном грузовике.

На работе Атаджана тоже уважали и ценили, как честного, добросовестного человека, для которого на первом плане не рубль, а общие заботы коллектива; как шофера, который отлично знает технику и любовно обращается с ней. Несколько раз он получал премии. Глядя, как загораются глаза Узук, как восторженно лепечет над новой игрушкой сын, Атаджан испытывал такой подъем чувств, такую энергию, что готов был горы своротить, лишь бы не гасли любимые глаза, не затихал детский щебет.

К сожалению, сила его оказалась не такой уж несокрушимой, как он ее себе представил. Первый раз она пошатнулась в тот день, когда Атаджана повысили в должности — назначили заведующим гаражом. Домой он пришел необычно поздно, коротко буркнул жене о своем новом назначении и, не раздевшись, лёг на диван. Не ожидавшая такой напасти, Узук поначалу решила, что он просто переутомился. Она от души порадовалась новой должности мужа, сказала, что руководство фабрики по заслугам оценило его, но все же и завгару надо снимать ботинки, прежде чем лечь на диван. Атаджан промолчал, и она подошла, чтобы помочь разуться. Но тут в лицо ей ударил дух спиртного, и она испуганно отшатнулась, не веря себе.

— Ты выпил?!

— Да, выпил! — лежа спиной к ней, строптиво отозвался Атаджан. — А что, нельзя? Новую должность обмыли с товарищами. Нельзя мне с товарищами стопку водки выпить, да?

Он ждал возражений, чтобы обрушиться на жену с упреками и выложить ей все, в чем со смешками, шуточками и прибауточками пеняли ему собутыльники: дескать, такой боевой парень, а под каблук жене попал, на поводке у нее ходит, как ручная собачка. Правда, эти шуточки возмутили его, и он чуть не поссорился с шоферами всерьез, но сейчас в его мозгу, размягченном и отуманенном хмелем, все это выглядело иначе. Он хотел противодействия со стороны Узук, чтобы поставить ее на место, раз и навсегда утвердить в доме верховную власть мужчины.

Однако Узук не стала возражать. Она тихонько отошла, подвигала на столе никому не нужные тарелки с остывшей едой.

— С товарищами, конечно, можно выпить, — сказала она, но в голосе не было уверенности.

И тронулась под маленький уклон жизнь Атаджана, как машина, у которой вдруг ослабли тормозные колодки — сперва как бы ощупью, нерешительно, готовая каждую минуту остановиться от любого, даже незначительного противодействия, а потом все увереннее и быстрее, набирая инерцию движения. Почуяв слабинку завгара, шоферы не отставали от него. То один, то другой, ссылаясь на различные поводы и кровной обидой встречая малейшую попытку отказа, тащили "обмывать". Атаджану не хотелось обижать товарищей, портить с ними дружеские отношения, и он шел, с каждым разом все легче и легче. Он и прежде не был ханжой, не считал зазорным поставить на субботний обеденный стол бутылку вина и даже выпить за компанию с гостями рюмочку водки. Но все это раньше было случайным, не обязательным, не оставляющим наутро головной боли, ни дурного настроения, требующих похмелья. Сиди он за рулем, он вряд ли позволил бы себе выпить в перерыв кружку пива или стакан вина, но завгару ездить приходилось мало, да и то на правой половине шоферского сиденья. Хмельное возбуждение становилось системой, и чем дальше, тем более желаемым, необходимым состоянием.

Он мог бы заметить, да, собственно, и замечал, что постоянными собутыльниками его являются далеко не все шоферы, а всего три-четыре человека, склонных к легкой наживе, не слишком щепетильных в средствах к ее достижению. Они откровенно "левачили", не брезговали торговать бензином и запчастями. Раньше Атаджан одернул бы их, не задумываясь. Но как одернешь того, кто щедро бросает на стойку смятые рубли, крепко, по-мужски обнимает тебя за плечи, называет своим братом и клянется в вечной дружбе? Приходилось молчать, делать вид, что ничего не замечает, и если что-то выплывало на поверхность, он изворачивался перед начальством, покрывая провинившегося, и даже, случалось, брал вину на себя, а после принимал щедрые воздаяния "спасенного" в забегаловке или ресторане. Это создавало ему репутацию "своего парня", щекотало самолюбие и постепенно тоже становилось системой. Иной раз в минуты просветления он давал себе зарок, что с завтрашнего дня — все, ни капли! Но наступал завтрашний день, подкатывался с даровыми деньгами кто-либо из "леваков" — и все шло по заведенному порядку.

Узук переживала разлад в семье молча, надеялась, что муж сам рано или поздно возьмется за ум. Когда с шумом, нарочно задевая вещи в утверждении своего хозяйского положения, пьяный Атаджан вваливался домой, она демонстративно громко говорила сыну: "Идем поужинаем вместе, сыночек, папа сытый пришел". Иногда эти реплики Атаджан оставлял без внимания, только бурчал что-то нечленораздельное. Иногда — обижался и начинал волынку, что вот у других мужей жены как жены, а у него вообще никуда не годная — ни компанию мужу составить, ни приветить его не умеет как следует, одни только тряпки да миски на уме. И он начинал путаться в карманах, расшвыривать по комнате бумажки и мелочь. Сын принимал это за увлекательную игру, азартно гонялся за катящимися монетами, а он с пьяной обидой язвил: "Вот-вот, и сынок весь в мать — от отца ничего, кроме денег, не надо!"

А денег-то в действительности становилось все меньше и меньше. Минули те благодатные времена, когда их не хватало на подарки. Теперь их стало не доставать на кутежи. Не все ведь товарищам расплачиваться, завгар должен быть самостоятельным человеком, сам должен угощать своих друзей, которые, не в пример жене, никогда ничем не попрекают, всегда готовы выручить в трудную минуту! Подумаешь, красавица нашлась какая! Да за ним десятки самых лучших побегут, если он поманит, — только выбирай! Но он еще подумает, он еще потерпит немного, хотя, по правде говоря, одна роскошная и уважительная женщина зовет его в свой дом…

Узук принимала такие разговоры за пустое пьяное хвастовство. Принимала не по простоте душевной, а скорее от мучительного, нервного желания не верить в возможность самого плохого. Как можно дольше не верить! Атаджан ведь не такой, как другие шатуны, что цепляются за любую юбку, он добрый и хороший. Он любит ее и любит сына, он обязательно образумится, и все опять будет светло и радостно, как в первые годы. Опять они станут вместе ходить по магазинам и радоваться покупкам, гулять вечерами по улицам, в парке, смотреть телевизор, читать книги, опять он станет шумно возиться с сыном, и сыночек будет заливаться радостным смехом.

Так успокаивала себя Узук, не решаясь признаться, что серьезное что-то, важное что-то надломилось в их отношениях с мужем, и кто знает, можно ли все поправить, появятся ли вновь прежние непринужденность, доверие, радость общения. Она не решалась признаться себе, что стала побаиваться отчужденного, исподлобья мужниного взгляда, стала робеть неизвестно почему, вздрагивать от самых, казалось бы, обычных слов Атаджана. Да такими ли уж обычными были они, эти слова? Их появилось много новых — обидных, грубых, иногда даже неприличных в своем обнаженном цинизме. Узук понимала, что произносит их не Атаджан, что это говорит водка. Она могла бы как-то простить их ему, но до боли было обидно, когда он цыркал на нее в присутствии своих собутыльников, которые стали появляться в их доме, и те одобрительно посмеивались, поощряли. Узук ненавидела их, как только могла ненавидеть, и до крови кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос перед этими пьяными, лоснящимися физиономиями.

В этот день на фабрике состоялось производственное собрание. Атаджана взгрели по первое число за развал дисциплины в гараже и весьма недвусмысленно дали понять, что если он не наведет порядок среди своих подчиненных, то к нему самому будут приняты соответствующие меры. Досталось заодно и всем его дружкам. Они покаянно били себя в грудь, винились в "ошибках молодости", клялись, что немедленно станут на путь добродетели. А Атаджан молчал, не поднимая головы. Он был страшно зол и на тех, кто ругал, и на тех, кого ругали.

После собрания у проходной его встретили хихикающие и подмигивающие дружки. "Не робей, парень, все пройдет, все перемелется. Их дело — мораль читать, наше — слушать да каяться. Пойдем зальем эту муть парой "Жигулевского", — подытожили они. Он с неожиданной яростью глянул на них и ушел один.

Он впервые напился в одиночестве. Когда усталая официантка объявила, что больше заказы не принимает, потому что скоро закрывается ресторан, он сам пошел в буфет, купил бутылку водки, несколько бутербродов. Подумав, велел свешать двести граммов шоколадных конфет.

Ночная прохлада на улице была приятной, но ясность мысли не вернула. Он долго шел неведомо куда. Так же долго соображал, что к чему, стоя перед незнакомой дверью, пока наконец не сообразил, что это и есть та самая дверь, где уже как-то случалось скоротать ночку до утра. Он обрадовался, что сам, того не ведая, пришел к доброму товарищу, который и поймет, и посочувствует, и приголубит, обрадовался — и вдавил палец в кнопку звонка, глупо ухмыляясь длинному, глухому из-за двери перезвону.

Женщина вышла в коротенькой ночной сорочке, заспанная и сердитая. Раздраженно отшвырнула его руку от звонковой кнопки и велела проспаться дома, а потом уж приходить к порядочным людям. Он попытался что-то сказать, полез в карман за конфетами, но, пока доставал их, дверь цокнул а язычком замка, прошлепали за ней босые ноги, и наступила тишина.

Тогда Атаджан, ругаясь, сел на верхней ступеньке лестницы, прямо на исхоженном цементе лестничной площадки разложил мятые бутерброды Грозя неизвестно кому и за что, обещая устроить "им" веселую жизнь, он выпил водку, как воду, из горлышка, отдышался и хряпнул пустую бутылку о цемент. Жуя бутерброд, подождал, что на шум выйдет кто-нибудь из соседей, чтобы получить под глаз. Но никто не вышел, и Атаджан поплелся домой.

По дороге им овладело безудержное веселье. Он приплясывал, пытался петь, разговаривал сам с собой. Остановился возле ярко освещенной витрины магазина, поискал камень, чтобы запустить в нее, но не нашел, погрозил пальцем своему отражению в витринном стекле и пошел дальше, полный желания совершить что-то значительное, героическое.

Узук открыла ему быстро, словно ждала за дверью. Увернулась от его объятий и ушла в спальню. Он захохотал и пошел щелкать выключателями, не пропуская ни одного, зажигая лампочки всюду — в комнате, кухне, ванной, туалете. Обеспечив полную иллюминацию, направился в спальню и, хихикая, стал стаскивать с жены одеяло. Привыкшая к его пьяным выходкам, она не сопротивлялась. Села на кровати, закрывая собой спящего ребенка, с надеждой спросила, отводя беду: "Ты, может быть, есть хочешь? Сейчас подам…" — "Фуражку возьми", — приказал он. Она взяла из его рук фуражку, положила ее на кровать, встала: "Давай помогу пальто снять". Он вдруг обиделся: "Зачем фуражку швырнула? Не уважаешь мужа?" И, как ему показалось, совсем не сильно, только для формы, ударил Узук, но она почему-то упала. Это его рассмешило, и он снова захохотал, в восторге хлопая себя руками по бедрам.

Узук поднялась с пола, ее трясла мелкая холодная дрожь. Все случалось, но руку на жену он поднял впервые, и это было дико. Она чувствовала, что сама сейчас расхохочется, но так же ясно понимала, что если расхохочется, то будет и будет смеяться непрерывно, до последнего дыхания, пока не умрет. И поэтому, собрав в жалкий дрожащий комочек всю свою волю, все свое существо, она сдержалась, взяла фуражку и пальто мужа и пошла к вешалке.

Атаджан заметил ребенка. "Вот мой наследник! — заорал он. — Вот единственный, кто мне нужен!" Схватив ребенка на руки, он принялся покрывать его поцелуями. Грубо разбуженный мальчик испугался, забарахтался в отцовских руках, закричал: "Мама!.. Мама!.." — "Пусти его, не издевайся хоть над маленьким!" — горько упрекнула Узук. Атаджан рассвирепел: "Я издеваюсь?.. Я, значит, уже не имею права собственного сына приласкать?!" — "Дай его мне", — попросила Узук. "На!" — гаркнул Атаджан и с маху швырнул ребенка к двери.

Тело метнувшейся навстречу матери приняло на себя удар, смягчило его, но вконец перепуганный и ушибленный мальчик зашелся в истошном плаче. Стоя на коленях, Узук утешала его. А Атаджан свирепел еще больше. "Сволочи! — кричал он, мотаясь по комнате, натыкаясь на стулья и пиная их. — Все кругом сволочи! Кругом подхалимы". Он с силой ударил Узук ногой в бок. Охнув, она повалилась, но не выпустила сына из рук. "Мамочка! Мамочка! — надрывался, цепляясь за нее, мальчик. — Уйдем отсюда!.. Бежим, мамочка!" — "Бежать хотите? — сатанел от собственной злобы Атаджан. — От отца родного бежать?! Зарежу гадов! Где тут нож?"

Он загремел на кухню. Узук, как поднятая ветром пушинка, вылетела на улицу, прижимая к груди ребенка. Разбуженные гвалтом соседи попытались урезонить Атаджана. Он кинулся с ножом на них: "Все на одного?!"

Его с трудом скрутили трое, отняли тупой кухонный нож. Кто-то догадливый позвонил в милицию.

Следователь с сочувствием и интересом смотрел на молодую женщину. Она сидела на краешке больничной койки бледная, неестественно прямая, и по ее лицу, по четко обрезавшимся скулам медленно — одна за другой — скользили слезинки. Она их, по-видимому, не замечала.

— Значит, больше ничего не имеете сообщить? — протокольным языком спросил следователь и поморщился от казенного бюрократизма фразы, так неуместного в данной обстановке.

— Нет, — покачала головой Узук, — я сказала все. Он ни в чем не виноват, я его прощаю.

— А сосед, которому ваш муж нанес телесные повреждения, придерживается иного мнения, — сказал следователь.

— Я их помирю! — быстро возразила Узук. — Они друзьями были, в шахматы по вечерам играли. Я их обязательно помирю!

В палату заглянула старушка.

— Мама? — удивилась Узук. — Как ты попала сюда?

— Вах, Узук-джан, какое горе нам аллах послал! — запричитала та, входя и глазами шаря по сторонам. — В гости к вам пришла, гостинцы принесла внуку, а дверь заперта. Уж я стучала, стучала… Куда, думаю, они так рано в воскресенье ушли? Соседка, дай ей бог здоровья, вышла, объяснила, где вы. Я как стояла, так и села. А потом бегом побежала сюда… Где мой внучек?

— Здесь он, в садике больничном играет, — сказала Узук.

— А я уже не играю, — заявил, появляясь в дверях, мальчик, — я уже кушать хочу. Пойдем домой.

— Ягненочек мой! — присела к нему старушка. — Сладкий мой! Ай, беда какая, синяк какой у тебя на личике! Это тебя папа так ударил? Чтоб у него, ишака, руки-ноги онемели!..

— Это я сам, — сказал мальчик. — А что ты мне привезла, бабушка?

— Как "сам"? — изумилась старушка. — Тебя ведь папа бросил?

— Бросил, — подтвердил мальчик, потупился, подумал и поправился: — Нет, он уронил меня. А потом я сам стукнулся? — он вопросительно поднял глаза на мать.

Следователь сказал:

— Нехорошо, гражданка, нехорошо…

— Да вы не подумайте, что это я научила! — начала оправдываться Узук. — Это он сам… Так оно и было на самом деле… — Но лгать она не умела, запуталась и покраснела от смущения.

— Во-вот! — с упреком сказал следователь. — Мальчик — сам. У вас травма — тоже сама. Виноватых нет.

— Никакая там не травма! — горячо запротестовала Узук. — Ушиб небольшой. Он уже и не болит.

"Болит, — подумал следователь, — и долго еще будет болеть. И очень трудно тебе так прямо сидеть, но ты сидишь так специально для меня, чтобы я поверил, что ушиб действительно пустяковый. А тебе хочется согнуться и постонать от боли, — знаю, что такое трещина ребра, дышать нечем… Эх вы, женщины, добрые души! Сами же больше других страдаете и сами же первые прощаете, создаете условия для новых мучений…"

Он собрал свои бумаги, распрощался и ушел.

После его ухода Узук в самом деле застонала и откровенно заплакала — и от пережитого нервного напряжения, и от боли в боку, которая была далеко не такой незначительной, как она пыталась внушить дотошному следователю. И чего он привязался со своими расспросами? Аппетит у него улучшится, что ли, если Атаджана засудят? С виду вроде бы добрый человек, сочувствующий, а того не разумеет, что его сочувствие для нее горем оборачивается. Еще, слава богу, не знает, что у нее скоро маленький должен быть, а то вообще съел бы Атаджана…

Мать сидела на корточках возле внука, кормила его коржиками из расстеленного на полу узелка и вполголоса ругательски ругала непутевого зятя, призывая на его голову все беды и напасти.

— Не надо, мама, перестань, — попросила ее Узук. — Никуда ты мальчика не увезешь, не отдам я его. И отца, пожалуйста, не волнуй всякими подробностями. Ты лучше помоги мне — надо узнать, где Атаджан, что ему грозит. У него сейчас спроси, что натворил, он наверняка не помнит. Не бранить его надо, мама, а спасать — он нам с сыночком здесь нужен, не в тюрьме. Если его с работы выгонят или посадят, разве нам от этого радость?

Три дня Узук, мучаясь неизвестностью о судьбе Атаджана, умоляла врачей выписать ее из больницы, со слезами доказывала, что вполне здорова. И наконец добилась своего. Домой она шла в сопровождении матери. Та сама несла внука, сердито отвергнув попытки дочери:

— Иди уж налегке! Ты самое себя еле несешь!..

Пусто и тоскливо показалось ей в доме. Вдвоем с матерью они уложили уснувшего мальчика в кроватку, поставили чайник на плиту. Узук не выдержала:

— Ты, мама, пожалуйста, сама попей тут чаю, отдохни. А я сбегаю узнаю…

— Куда побежишь-то, глупая курица?

— Про Атаджана что-нибудь узнаю. Говорят, он в какой-то капэзе сидит.

Она накинула платок, вышла на улицу, но, не пройдя и двух десятков шагов, вернулась и постучалась к соседу, который числился среди потерпевших.

— Вы мне очень помогли, — сказала она, — я вам благодарна, но, умоляю, помогите еще раз, — не свидетельствуйте против Атаджана, вспомните, что у него есть ребенок.

Сосед потрогал лейкопластырную наклейку на скуле и заверил Узук, что ничего не имеет против Атаджана.

— Мы люди, а не звери, — сказал он, — а грех может случиться со всяким. Тем более, что Атаджан парень неплохой, только пить ему не следует.

Узук заверила, что он теперь капли в рот не возьмет, и, окрыленная, побежала в милицию.

Там ее вдруг оставила решимость, и она добрый час просидела на скамейке в коридоре, провожая глазами снующих туда и обратно людей и все набираясь духу обратиться к кому-нибудь с вопросом об Атаджане. "Бедняга, — думала она, — дурак беспутный, целых три дня сидит здесь в подвале со всякими жуликами и хулиганами. Мучается, переживает, непутевый, кулаком себя в лоб стучит. Вот постучи теперь, непутевый, постучи, задумайся над своим поведением. Чем тебя хоть кормят-то здесь? Голодный наверняка сидишь, а я, глупая, ничего с собой не прихватила. А так тебе и надо — посиди голодным и холодным, почувствуй, что такое семья, что такое жена! И рубашка, наверное, на тебе грязная, и сам ты весь чумазый и неумытый, горе мое…"

Потом мысли ее снова приняли иное направление, и она стала подбирать слова, с которыми обратится к начальнику. Слова получились на удивление блеклые, невыразительные, жалкие — и сразу же улетучивались из головы, хотя Узук старалась их повторять про себя много раз. Такими словами, конечно, трудно убедить кого бы то ни было в невиновности Атаджана, и она искала новые, более весомые аргументы, не находила их, терялась и сердилась на свою беспомощность.

Из кабинета напротив вышел человек с кожаной папкой в руке. Дверь осталась приоткрытой, и Узук скорее сердцем, нежели слухом, уловила негромкий и глуховатый знакомый голос. Она тихонько охнула и подалась к двери, позабыв все свои страхи и сомнения.

Атаджан разговаривал с уже знакомым ей следователем. Увидев ее, он побледнел и поднялся со стула. Его губы дрогнули в искательной улыбке, он облизнул их сухим языком.

— Жива-здорова, Узук-джан?

— Спасибо, здорова, — как чужая, ответила она.

— Сынок… сынок здоровый?

Она кивнула, глотая подступивший к горлу ком.

— Я конфет… конфет ему нёс… Вот они…

На ладони Атаджана подрагивал бесформенный, слипшийся комок в цветных конфетных обертках.

Следователь деликатно смотрел в забранное узорной решеткой окно.

Товарищеский суд над Атаджаном Амановым проходил в том же фабричном клубе, где всего две недели назад на собрании разбирали поведение Аманова. Зал был переполнен, но не слышалось обычных соленых шуточек, девичьего смеха. Люди были сосредоточены и серьезны, они понимали, что от их решения зависит судьба человека. Человек этот поступил низко, жестоко, он заслуживает наказания, но почему вдруг в хорошем, казалось бы, тихом и скромном человеке пробуждается зверь? Почему человек за считанные минуты теряет все свое гордое достоинство, теряет разум свой, душу и превращается в некое свиноподобие, вызывающее омерзение и страх? Он умеет мыслить, может предугадывать, предвидеть последствия своих поступков, но он добровольно идет на помутнение собственного рассудка. Почему? Кто в этом виноват? И женщины, словно по-новому видя давно примелькавшееся, сурово и осуждающе смотрят на мужчин. А мужчины виновато вздыхают, признавая свою долю вины, прячут, отводят глаза, перебрасываются негромкими односложными репликами.

Председатель объявил заседание суда открытым. С большим трудом, сказал он, мы добились, чтобы ходатайство коллектива фабрики было удовлетворено и нам самим доверили разобраться в случившемся и определить меру наказания подсудимому. Далее председатель ознакомил присутствующих с материалами следствия и предложил высказаться.

— Пусть сперва сам Аманов выскажется! — потребовали из зала.

Атаджан не щадил себя. Все, что он продумал и прочувствовал, пока находился в камере предварительного заключения, он без стеснения выкладывал перед товарищами. Ему было стыдно смотреть им в глаза, но он заставлял себя смотреть, чтобы они поверили в его искренность. Он всей кожей ощущал на себе их взгляды и больше всего боялся, чтобы его не отнесли к разряду тех двуличных трепачей, которые лицемерно клялись на недавнем собрании. Он не искал сочувствия, не просил о снисхождении. И изо всех сил старался говорить так, чтобы это было не как бравада, не как наплевательское отношение к заботливости и доверию коллектива, а как действительно прочувственное, продуманное, осознанное всем нутром. Он примет любое решение товарищей безоговорочно, заключил свое выступление Атаджан. Но каким бы это решение ни было, он уже дал себе слово мужчины и сдержит его, пока жив.

Последняя фраза прозвучала несколько мелодраматично, но не испортила общего впечатления от искренней и взволнованной речи Атаджана. У него по лицу градом катился пот и белая нейлоновая рубашка, которую перед началом суда принесла ему Узук, была вся в темных мокрых пятнах.

Женской интуицией поняла настроение зала Узук и, чтобы закрепить благоприятное впечатление, попросила слова, но чуть было все не испортила. Она начала перечислять все достоинства Атаджана и все недостатки его собутыльников. Здесь говорило не только желание помочь мужу, но и та неприязнь, которую Узук питала к его дружкам. Это они, только они виноваты, что Атаджан стал пьяницей и грубияном, утверждала Узук, он всегда был скромным, добрым, внимательным. И последний его поступок связан с тем, что его на собрании опозорили, задели его самолюбие, а он очень гордый.

Сама того не желая, Узук как бы меняла местами причину и следствие, ставила вне зависимости повод, по которому собрался товарищеский суд, и Атаджана. И люди насторожились. Она поняла это по их осуждающим взглядам, по ироническим улыбкам, по напряженной тишине зала. Поняла и смешалась и села, но тут же вскочила снова, прижимая руки к груди.

— Я прошу вас… Я вас очень прошу, товарищи!.. Он все осознал и больше никогда не будет пить! Я ему все прощаю и прошу вас: простите его, не передавайте дело в народный суд, не выгоняйте его с работы! Ведь у него и я, и сын, и еще…

Она чуть не проговорилась, но ее вовремя перебил один из заседателей.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал он, — вас не оставят одну. Фабком поддержит материально, весь рабочий коллектив поддержит.

— Я знаю это! — воскликнула Узук. — Знаю, что вы не оставите меня с сыном без куска хлеба. Я и сама сильная, сама работаю, получаю достаточно. Не об этом я говорю, поймите меня, товарищи! Не мне поддержка ваша нужна, а ему! Ему, Атаджану, помогите! Разве он такой уж неисправимый преступник?

— Всякое противозаконное деяние должно быть наказуемо, — произнес общественный обвинитель.

— Он уже наказан! — задохнулась Узук. — Наказан!.. — Она взяла протянутый заседателем стакан, сделала несколько глотков, стуча зубами о стекло и проливая воду на платье. — Вы думаете, это так легко — стоять перед судом своих товарищей? Только чурбан может быть спокойным в таком положении, а Атаджан — человек. Он себя уже всеми казнями исказнил. Помогите же ему сейчас, если не сумели вовремя помочь!

— Нечего с больной головы валить на здоровую! — крикнул кто-то, но реплика потонула в протестующем гуле голосов.

Председатель постучал карандашом по графину.

— Тихо, товарищи, не нарушайте порядок, — сказал парторг, — Узук права. Мы тоже, чего греха таить, промашку дали, полиберальничали, а надо бы раньше власть употреблять. Вот ты, например, комсомольский секретарь… Узук-то комсомолка, на учете состоит. А тебе небось только и важно, что она производственное задание выполняет да членские взносы аккуратно платит. Нет того, чтобы поинтересоваться, как, мол, живет человек, чем он дышит, какие у него тяготы да заботы! Или я не прав?

— Учтем на будущее! — баском прогудел румяный комсорг. — Мы это дело под постоянный контроль возьмем.

— То-то и оно, что учтем. И вы и мы. А Атаджан, в сущности, конечно, не конченый человек…

Послышались реплики:

— Будки пивные подальше убрать надо!

— Забегаловки ликвидировать, заразу эту!

— Свинья, она грязь найдет!

Председатель снова позвенел о графин.

— Давайте, товарищи, не отвлекаться. Высказывайтесь по существу вопроса. Кто имеет слово?

Желающих выступить нашлось достаточно. Суд длился долго. Много горького и справедливого пришлось выслушать Атаджану. Да и, пожалуй, не только ему. Суд был строгим и объективным.

Незадолго до Нового года Узук подарила Атаджану второго сына. На двойной праздник собрались друзья. Были здесь и двое из прежних собутыльников Атаджана, но они после суда над товарищем тоже взялись за ум, и Узук теперь ничего не имела против их присутствия.

Поднимались бокалы с шампанским. Гости произносили тосты за счастье в новом году, за новорожденного, за его мать и отца. Атаджан сидел сияющий, чокался с гостями бокалом, в котором пузырился янтарный лимонад. Узук пододвинула к мужу рюмку вина.

— Выпей! — шепнула она ласково. — По такому поводу разрешается выпить…

— Нет, — так же шепотом, чтобы не привлекать внимания гостей, отказался Атаджан.

— Из моих рук — можно! — настаивала она, улыбаясь.

Атаджан сказал серьезно, без улыбки:

— Все приму из твоих рук. Только не это. Я дал слово мужчины!

— Я… тоже… мужчина… — пропыхтел сынишка, взбираясь отцу на колени. — Давай, папка, я тоже лимонад пить буду!..

Преследуя банду Эргаша, эскадрон выехал к аулу Чешме. Бойцы, изнуренные многодневным походом, думали об отдыхе. Командир эскадрона Рева решил устроить ночной привал в ауле. "Пусть люди выспятся наконец". До ближайших кибиток оставалось с полкилометра, когда со стороны аула показался всадник, скачущий во весь опор. Одинокий всадник, конечно, не вызвал у красноармейцев тревоги, но Рева на всякий случай расстегнул кобуру. Всадник приблизился, и все увидели парня лет двадцати трех, в черной папахе и бордовом полосатом халате. Глаза джигита горели диким нетерпением, голос сипел:

— Эй, давай, давай! Эргаш в песка ушла! Догоняйт давай!

— Ишь ты, какой прыткий, — усмехнулся Рева. — И без тебя знаем, что надо догонять, да попробуй догони, когда весь день в седле и не емши. И лошади с ног валятся… Ты-то кто будешь? Не провокатор ли, зовешь, на ночь глядя, в барханы?

— Мен — член кеператив! — заявил джигит. Но в глазах у него стояла такая боль, что Рева невольно подумал: "А все-таки парень с пристрастием".

Эскадрон проехал мимо войлочных кибиток и оплывших дувалов, молчаливо прислушиваясь к старушечьему плачу и усталому лаю собак. Рева вывел конников за аул и велел располагаться прямо на песке. Тотчас бойцы привязали лошадей к саксауловым веткам, выставили охрану. Некоторые подались к колодцу, но заподозрили: вдруг отравлен? Прежде чем напоить коней и напиться самим, дали воду лошади "кеператива". Ничего, не подохла. Подождали немного и повели лошадей на водопой.

Джигит все это время не спускал с командира глаз, ждал — вот сейчас отдаст приказ, и красноармейцы сядут в седла. И едва Рева распорядился: "Разжечь огонь и варить ужин", парня залихорадило.

— Эй, догоняйт давай! Эргаш кизимка таскал!

— Чего, чего? — Рева перешел на туркменский и тотчас выведал все.

Банда Эргаша в аул ворвалась рано утром. Тех, кто оказал сопротивление, басмачи порубили саблями. Кое-кто униженно пал Эргашу в ноги. А некоторые спаслись бегством. Черкез, так звали парня, успел ускакать в барханы. Час назад басмачи ушли. Джигит возвратился и не нашел дома жены — ее и еще семерых молодок бандиты посадили на верблюдов и увезли.

Лишь два часа дал на отдых своим бойцам Рева. Парня жаль, да и обстановка так складывалась. До Копетдагских гор оставалось семьдесят километров. Горы были видны уже вполне отчетливо. Сейчас, в вечерних сумерках, они струили желтовато-фиолетовый свет только что закатившегося солнца. Близость гор беспокоила Рева. Горы — это граница; если Эргаш уйдет за хребты, его не достанешь. После ужина и короткого сна эскадрон возобновил преследование.

Полная луна освещала волнистые Каракумы унылым, призрачным светом. На песке четко просматривались торопливые следы уходящей банды. Конники держались сосредоточенно, почти не разговаривали. По отпечаткам верблюжьих лап Рева высчитал приблизительно скорость, с какой двигались басмачи, и старался во что бы то ни стало сократить разрыв. Как только начались такыры, всадники перешли на рысь. Так продвигались больше часа. Потом потянулись барханы. Усталые лошади взбирались на гребни песчаных холмов с пугающим храпом. Бойцы тянули их за поводья, проваливаясь по колено в песок. Но еще тяжелее были спуски. Кони съезжали с барханов, словно на лыжах, карачась и приседая на задние ноги. Черкез маялся от сознания, что такую задал задачу усталым людям. Неожиданно лошадь ординарца подвернула ногу, завалилась на бок и едва не задавила седока. Он чудом успел вытащить носки ботинок из стремени и вылетел из седла. Конь встать на ноги не смог. Его подняли, но он тотчас повалился и захрипел. Рева сам осмотрел ногу коня, он жалостно произнес: "Отходил свое Буланый", расстегнул кобуру и вынул револьвер:

— Товарищ командир, не надо! — вскрикнул молоденький белобрысый ординарец и заслонил собой лошадь.

Рева отстранил бойца и, не целясь, выстрелил лошади в лоб.

— Другого выхода нет. Пошли дальше! — строго приказал Рева, и красноармейцы потянули коней за поводья.

Черкез вел своего скакуна в поводу рядом с тяжело шагавшим ординарцем. У паренька тряслись плечи. Слёз Черкез не видел, но понимал, что "русский джигит" плачет, и опять думал о том, как много горьких минут переживают по его милости люди. Вспомнилось, с каким трудом он сам обзавелся конем. Вместе с отцом Черкез, летом на дворе, а зимой в кибитке, делал конские и верблюжьи седла. Занятие нелегкое и хлопотное. Туда отправлялись на два-три месяца и возвращались с каким-нибудь купеческим караваном. Кожу для седел выделывали сами — тоже из закупленных шкур. Барыш был не больно велик. Деньги, которые копили пять или шесть лет, все ушли на покупку лошади. В Чешме заехали хивинцы с краденой жеребой кобылой, отец и отдал за нее весь свой клад. К счастью, лошадь привели издалека, хозяин не объявился. Как только она принесла жеребенка и сосунок окреп, ее продали и заплатили калым за невесту Черкеза. А жеребенок остался и вырос.

Его назвали Елбарсом. На нем сейчас ехал Черкез и размышлял о нелегкой доле бедняка. Давно усвоил джигит, что в этом мире ничего не дастся даром — все оплачивается троекратно.

Время тянулось мучительно. Казалось, не будет конца этой ночи. Наконец восток засветлел, и над горизонтом засияла яркая звезда. На рассвете головной дозор сообщил, что следы свернули с караванной тропы. Это озадачило Рева. Он слез с коня, осмотрел взъерошенный песок и начал вглядываться в мерцающую даль. Ему было невдомек, почему Эргаш подался в сторону.

— К чабанам пошел! — с жаром заговорил джигит. — Овец возьмет, за горы погонит!

— А ведь, пожалуй, ты прав, — согласился Рева, и все сразу насторожились: близка развязка.

Местность у чабанских стойбищ была лесистая. Сплошь по небольшим барханам и ложбинам рос тамариск. Эскадрон двинулся развернутым строем, объезжая кусты, но все равно лошади мордами, а бойцы сапогами и коленками то и дело задевали сиреневые метелки тамариска, и вся лесистая поросль качалась, как во время песчаной бури. Неожиданно открылась ровная степь, и завиднелись чабанские шалаши. От них, тревожно блея, приближалась отара овец. За нею, заслоненные тучей пыли, метались всадники в косматых папахах.

Рева, в одно мгновение сориентировавшись в обстановке, разделил эскадрон на два отряда и напал на бандитов с флангов. Затарахтели выстрели, зазвенели клинки. Басмачи ринулись вперед, топча овец. Бой завязался посреди отары.

— Караван держите! Верблюдов! — донесся из суматохи боя голос командира.

Несколько конников, в их числе и Черкез, подскакали к столпившимся в беспорядке верблюдам. Караванщик, белобородый старик, упал на колени, положил руки на голову. Двое, помоложе, бросились бежать. Одного Черкез свалил шашкой, другой, видя, что его настигают, присел на корточки и закрыл лицо руками. Конь едва не растоптал его. Черкез подлетел к оторопевшим женщинам. Они, как большие куклы, сидели на горбах и не шевелились.

— Джерен! Где Джерен? — задыхаясь, крикнул джигит.

Он сорвал с лица жены яшмак, ревниво заглянул в глаза. Слава аллаху, цела и невредима! Джерен, бледная и растерянная, никак не могла понять, что происходит. В глазах у нее медленно угасал страх и оживало радостное недоумение: "Откуда ты, Черкез-джан?"

Он снял ее с верблюжьего горба, сказал: "Сиди здесь" — и пустил коня к месту боя, который уже заканчивался. Несколько басмачей отстреливались, засев за бугорком под пышным тамариском. Кони без всадников ошалело бегали по равнине. Их ловили красноармейцы, приманивая свистом и ласковыми словами.

Эргаш живым не дался — пустил последнюю пулю в себя. Рева вывернул карманы его английских галифе, извлек какие-то бумаги и сунул в полевую сумку.

Потом наступила тишина. Усталая тишина. С десяток связанных басмачей лежали возле чабанского шалаша. Некоторые были в крови. Зеленые мухи жадно жужжали над их головами.

Красноармейцы, разбившись на группы, зажигали костры и подвешивали над огнем котелки. Многие разделись: поснимали гимнастерки и ботинки. Рева тоже снял сапоги, бросил портянки на траву и, лежа на животе, составлял опись трофеев, захваченных у басмаческой банды.

— А куды кизимок-то денем? — спросил с любопытством ординарец.

— Властям передадим, — ответил Рева. — Известят ихних родных, приедут — возьмут, чего уж проще.

Черкез тем временем беседовал в сторонке с женой. Теперь, когда все страшное осталось позади, ему хотелось поскорее уехать домой, в родной аул. Никто его не удерживал, лишь собственная совесть. Он хотел отблагодарить командира и бойцов за то, что вырвал его жену из басмаческих рук, но не знал, как и чем. Словами, ему казалось, не измерить чувства благодарности к этим людям.

— Ох, Джерен, знала бы ты, какое мучение испытали они из-за меня и тебя! — говорил он удрученно. — А некоторые даже пролили кровь. Посмотри на того аскера. — Он указал подбородком на красноармейца с перевязанной головой.

— Что же нам теперь делать? — растерянно спрашивала молодая женщина. — Может, ты пригласишь их к нам в дом? Только чем угощать?

— Ай, найдем что-нибудь. — Черкез встал и решительно подошел к командиру.

Тот поднял усталые глаза.

— Давай ко мне поедем, — сказал Черкез, опускаясь на корточки. — Чаю немного попьем.

Рева засмеялся, хлопнул парня по плечу.

— В другой раз. А сейчас — нет. Разве не видишь, как измучены люди?

— Не могу так уйти, — упорствовал Черкез. — Если бы не ты — пропало бы мое счастье. Спасибо тебе, товарищ командир.

— Ну и чудак же ты, друг! — усмехнулся Рева. — Это мы тебя должны благодарить за то, что помог найти банду. Да и сам ты лихо помахал саблей. Постой-ка, помолчи с минуту…

Рева вынул из сумки лист бумаги, послюнил химический карандаш и написал справку о том, что член кооператива Реджепов Черкез участвовал в разгроме басмаческой банды. К справке прихлопнул треугольную печать.

— Возьми — пригодится.

Джигит прижал справку ко лбу и положил в тельпек. Рева встал.

— А теперь поезжай в Чешме.

Черкез с неохотой удалился. Жене сказал:

— Он не принял моего приглашения. Да и разве так благодарят?.. Я подарю ему своего коня.

Женщина испуганно схватилась за ворот платья. Черкез подошел к скакуну, прижался щекой к его теплой морде.

— Эй, джигит, иди-ка сюда! — позвал вдруг Рева. — Дай твою справку.

Недоумевая, Черкез подал бумажку. Командир приписал к ней еще несколько строк и подвел парня к белому скакуну.

— Прости, — сказал Рева, — я совсем упустил из виду, что ты не один. Тут я написал, что эскадрон дарит тебе коня. Возьми. На нем ездил Эргаш. Но разве достоин басмач такого красавца? — Рева хлопнул скакуна по крутой холке. — Отныне будешь ездить на нем ты. Давай. Садись и поезжай. Агитируй в кооператив бедняков. Рассказывай им о новой жизни.

Шла зима первого военного года. Зима сухая, с пронизывающими колючими ветрами. Иногда выпадал снег, но тут же таял, и мостовые, вылизанные ветром, поблескивали неприютно и холодно. А на городской окраине, там, где к каменным домам подступали круглые кибитки туркменского селения, после снега долго не просыхала грязь. С утра до ночи месили ее приезжие на ослах и верблюдах. Они вереницей тянулись в город, где с наступлением рассвета оживали базарные прилавки.

Наш дом возвышался над базарной площадью, и я просыпался чуть свет от шума и говора многолюдной толпы. Включал радио, слушал сводку Совинформбюро, потом вставал и шел в очередь за хлебом.

Магазин был рядом. Открывали его в восемь, но очередь у его дверей выстраивалась с полуночи. Я ругал себя за то, что так поздно просыпался. Мой дружок Эзиз к тому времени успевал проводить в стадо корову, попить чай и выспаться за углом магазина, присев на корточки и спрятав голову в овчинный воротник пальто.

Он всегда встречал меня с обидной улыбкой. Я терялся перед ним и начинал оправдываться.

К открытию магазина приходила Огулнязик, жена бывшего директора нашей школы. На руках у нее был годовалый малыш, двое других, постарше, держались за подол платья, а сзади, в нескольких шагах от женщины, плелся громадный черный пес Джучи.

Джучи был умным, спокойным псом. Со стороны казалось, на него можно сесть верхом и он никогда не тронет. Но стоило протянуть к нему руку, как этот спокойный пес становился сущим дьяволом. В глазах Джучи загорались зеленые волчьи огоньки, шерсть поднималась дыбом, а из пасти вырывалось предостерегающее урчание.

Из посторонних он подпускал к себе только одного Эзиза. Не потому, что Эзиз был смелее нас. Нет. Эзиз, с тех пор как муж Огулнязик уехал на фронт, частенько помогал ей ломать саксаул, носил из колодца воду. Да мало ли было дел у Огулнязик! Эзиз помогал ей по хозяйству и постепенно приручил к себе Джучи.

Как только Огулнязик подходила к магазину, Эзиз бросал игру, подзывал к себе пса и начинал его ласкать, а Джучи умно заглядывал Эзизу в глаза и помахивал обрубком хвоста. Потом вместе с ним Эзиз подходил к женщине, справлялся о ее здоровье и спрашивал, нет ли письма от Велли Каррыевича. Огулнязик вздыхала, Эзиз, потупившись, смотрел в сторону. Он знал, что с того дня, как директор школы уехал на фронт, Огулнязик получила от него только три письма. Последнее — несколько месяцев назад. Больше не было ни строчки.

Наступил февраль. Из пустыни все чаще залетали влажные ветры, напоминая о приближении весны. Она чувствовалась во всем: деревья налились соком и на них появились почки; на отрогах гор стаял снег, белели только вершины. Чаще стали выпадать дожди. Земля набухла; стоило выглянуть солнцу, как над полями и дорогами поднимался пар. Он сгущался в сплошной туман, и вот уже нависали тяжелые тучи.

В одно ненастное утро я пришел в магазин и увидел Эзиза сидящим на камне. Вид у него был болезненный, будто всю ночь его трепала лихорадка. Я спросил, что случилось. Эзиз хмуро посмотрел на меня, затем поднялся, с горечью и болью сказал:

— Велли Каррыевича убили. Огулнязик получила от кого-то письмо. Пойдем к ней…

Шли молча. Настроение было подавленным, все время я думал о нашем директоре, и в моей памяти вставал высокий мужчина с зачесанными назад волосами, с лопатой в руках. Вспомнилось — он как-то окапывал у себя на дворе деревья и дружелюбно спросил меня: "Так в каком году произошла битва на Чудском озере? Не помнишь? Вот тебе и на! Значит, не знаешь, когда мы били псов-рыцарей… И об Александре Невском ничего не слышал?.."

Дом Велли Каррыевича, обнесенный дувалом, стоял в середине улицы. Мы подошли к нему. Возле двора стоял впряженный в арбу верблюд, в доме суета, шум. Грузный белобородый старик вышел со двора со скатанным ковром и стал укладывать его в повозку. Потом мы увидели Огулнязик, она грустно посмотрела на нас, позвала Эзиза. Он побежал во двор и вывел оттуда на цепи Джучи. Привязав собаку к арбе, тихо проговорил:

— Уезжает к отцу, в соседний аул.

Спустя полчаса нагруженная арба двинулась по узкой дороге в сторону железнодорожной насыпи. Джучи шел сзади повозки.

Прошло полмесяца. Многое за это время в жизни переменилось, и мы реже стали вспоминать про учителя. Было такое время, когда одно несчастье заслонялось другим. Только и слышали: один тяжело ранен, другой убит, а тот пропал без вести.

И вот однажды прибегает ко мне Эзиз, глаза у него сияют радостью. Подумал я, что окончилась война. Дружок встряхнул меня за плечи и говорит:

— Джучи вернулся! Цепь порвал и прибежал. Во дворе лежит. Голодный. Может, у тебя остался кусок хлеба?

Распахнули дверцы буфета и обшарили все уголки. Не нашли ни крошки. Эзиз сморщился:

— Вот жизнь! Неужели ему подыхать с голоду?!

Я снял с плиты кастрюлю с недоеденным гороховым супом. Побежали к Джучи. Он жадно съел похлебку, положил морду на лапы и стал дремать. А мы сидели и думали, чем же будем кормить его завтра…

На другой день Джучи появился у хлебного магазина. Лежал поодаль от длинной очереди и внимательно разглядывал людей. Голод выгнал его со двора.

Привезли хлеб, открылся магазин. Толпа зашевелилась, разноголосо загудела. Люди подходили к прилавку, выкупали свой паек и спешили домой. Джучи ждал, может, кто-нибудь бросит довесок, но все проходили мимо. Эзиз отломил от буханки корку и дал Джучи. То же самое сделал и я. Но что для огромного пса жалкие крохи. Он ушел вялой походкой, опустив к земле тяжелую голову.

Несколько дней подряд заглядывал он в глаза людям, надеялся на подачку. Одни боязливо обходили его, другие ругались и кидали камнями. Джучи обозлился и сменил собачью тактику. Теперь он ложился у забора и ждал, когда пойдут с хлебом дети. Завидев малыша, он выходил на дорогу и грозно преграждал ему путь. Перепуганный ребенок отщипывал от буханки кусочки и бросал их Джучи. Тот мгновенно проглатывал хлеб, угрожающе ворчал — требовал еще. Кончалось тем, что малыш начинал плакать, на помощь приходил кто-нибудь из старших и отгонял собаку. Сметливые мальчишки отделывались от Джучи хитрее: как только пес, с видом матерого разбойника, выходил на дорогу и преграждал путь, находчивый мальчуган, отломив кусочек от корки, забрасывал его как можно дальше. Пока кобель отыскивал хлеб, его "пленник" пускался наутек.

Среди сельчан все чаще стали раздаваться голоса: "Не пора ли бродячую собаку свести на живодерню? Проходу детям не дает". Мы с тревогой понимали, что над Джучи собирается гроза, но помочь ему ничем не могли.

Помню, было около девяти утра, шли мы в школу и еще издали у опустевшего двора учителя увидели толпу. Женщины возмущенно шумели и бросали через изгородь камни, но войти во двор никто не решался. Мы прибавили шагу, потом побежали. Эзиз, не обращая внимания на столпившихся, распахнул калитку и влетел во двор. Джучи лежал возле конуры. В лапах у него была буханка хлеба. За оградой кто-то возмущенно выкрикивал:

— Налетел шальной на девчонку, рявкнул, а та с испугу и уронила хлеб… Трех человек без хлеба оставил!

Эзиз решительно подошел к Джучи, нагнулся, хотел вырвать у него хлеб, но не тут-то было. Пес оскалил пасть, шерсть у него встала дыбом. Эзиз испуганно попятился, и в это время во двор вбежал щуплый, сгорбленный старичок с двустволкой. От гнева он раскраснелся как рак, борода и руки его дрожали. Он вскинул ружье.

— Чары-ага! Яшули, не стреляйте! Он не виноват… С голода. Не убивайте, яшули!.. — Эзиз встал на колени, растопырил руки.

Старик оттолкнул Эзиза. Грянул выстрел. Джучи взвизгнул и, рыча, заметался по двору. В калитку он выскочить не мог, возле нее толпились люди. Чары-ага вновь вскинул ружье, но в это время на ствол ружья легла рука чабана Эргеша…

— Не надо, Чары, — тихо сказал он. — Не надо.

Джучи вскочил на конуру и перемахнул через забор.

Пулей он пролетел по улице и скрылся в саксауловом леске.

Чабан Эргеш сел на коня и поспешно уехал…

Была середина лета. Дом и двор бывшего школьного директора заметало пылью. Еще в пору дождей кто-то выломал в доме полы, двери и окна с рамами. В одичалых комнатах хозяйничал ветер. Когда негде было спрятаться от жары, мы забирались в этот дом, играли там в ножички и альчики. Огулнязик ни разу не наведалась к своему старому очагу. В соседнем селении она работала воспитательницей детского сада — разъезжать некогда.

Как-то днем, по обыкновению, мы забрались в опустевший дом и стали играть. Мой альчик вылетел во двор. Я пошел за ним и вдруг… Джучи! Пес, изможденный и худой — кожа да кости, — лежал у конуры. Увидел меня, слабо заскулил. Я позвал мальчишек. Гурьбой мы подскочили к Джучи, стали его рассматривать. Он был изранен. На шее и под лопатками сквозь шерсть виднелись рубцы.

Мы напоили Джучи водой, принесли сколько могли еды. Никто из нас не заметил, как во двор вошел чабан Эргеш. Послышался его голос.

— Значит, жив остался… На старое пепелище вернулся, — сказал он обрадованно, подходя к Джучи. Чабан нагнулся и потрепал пса за холку. — С двумя волками расправился и сам пострадал. Овец спас. Молодец, дружище!

— Так он у вас в отаре? — удивленно воскликнул Эзиз.

Чабан кивнул, распрямился и посмотрел в глаза Эзизу.

— Это ты его от свинца заслонял? Так вот, если тебе не в тягость, присматривай за Джучи, пока окончательно не выздоровеет. Чем кормить? Колхозным хлебом. Ему паек полагается. В конце месяца я приду за ним.

Эзиз заулыбался. Чабан попрощался и ушел. Спустя час или два приковылял Чары-ага с хурджуном и старой, закопченной чашкой. Он принес ячменной муки пополам с отрубями. Тотчас же разожгли костерчик и сварили похлебку. Пока она остывала, Чары-ага рассудительно говорил:

— Да разве я поднял бы ружье на собаку!.. Война. А то никогда бы я такого не сделал.

Скоро пес выправился. Шерсть его стала гладкой, в глазах появился задорный блеск, только следы волчьих зубов напоминали о жестокой схватке. Он везде бегал с нами, а когда мы были на уроках, терпеливо лежал под окнами нашего класса. Теперь друзьями Джучи были все мальчишки. О своей прежней привычке — силой отбирать хлеб — он давно забыл, да и не было теперь нужды в этом. Мы с печалью вспоминали, что скоро приедет с пастбища чабан и заберет Джучи с собой в пустыню…

Надолго запомнился мне этот день. После уроков мы выбежали во двор, стали искать своего четвероногого друга, а он как сквозь землю провалился: ни во дворе школы, ни за сараями не могли отыскать. Внезапное исчезновение Джучи насторожило нас. Если и дома его нет, значит, опять какая-нибудь беда приключилась. Побежали в заброшенный двор. Эзиз перелез через дувал и остолбенел от неожиданности. И я удивился: откуда он взялся — высокий худой мужчина с глубоким шрамом на левой щеке и с пустым рукавом, подоткнутым под солдатский ремень. Это был наш бывший директор и учитель. Он сидел на кирпиче, склонив голову, и задумчиво гладил Джучи. А тот, положив свою морду ему на колени, жалобно взвизгивал, словно жаловался. Рядом с Велли Каррыевичем сидел чабан, глядевший на собаку.

Мы бестолково топтались ла месте, не решаясь подойти к ним. Учитель выпрямился и увидел нас.

— Ну, ну, подходите, чего испугались! — сказал он.

Мы приблизились, все еще не веря, что этот человек с изуродованным лицом, считавшийся убитым, жив. Эзиз сбивчиво и невпопад начал рассказывать обо всем, что знал о семье фронтовика. Он говорил то о жене учителя и его детях, то о Джучи, то опять возвращался к Огулнязик. Велли Каррыевич слушал молча. Внешне он был спокоен, только в глазах его отражались тревога и притаенная боль. Он медленно поднялся, глухо сказал:

— И я себя считал на том свете. Ожил… Вы меня узнали? — тревожно повторил он…

— Узнали, Велли Каррыевич! — в один голос откликнулись мы.

— Значит, и Огулнязик узнает, и детишки, и люди все узнают. Пойдем, Джучи!..

Двор они покинули втроем. На развилке дороги Велли Каррыевич подал чабану руку и, не оглядываясь, зашагал к железнодорожному переезду. Чабан подошел к старому, дуплистому карагачу и отвязал лошадь; он не сел на нее, а повел в поводу. Джучи остановился на распутье. Он беспокойно и нетерпеливо поводил мордой то в одну, то в другую сторону, порывался бежать, однако не двигался с места в какой-то нерешительности. Люди уходили все дальше, из-за поворота дороги стали видны лишь голова и плечи Велли Каррыевича, а пес стоял и тихонько, беспокойно скулил, должно быть, не в силах преодолеть происходившей в нем отчаянной борьбы.

И вдруг он дернулся всем своим сильным телом, высоко поднял львиную голову и бросился за чабаном. Нас это поразило: "Может, пес изменил старому хозяину?"

Нет. Он по-прежнему его любил, но простор пустыни и дымок чабанского коша властно звали к себе. Там — отара, там — волки… А Джучи был волкодавом.

Томительно тянулись дни ожидания на родине разведчика. От секретного агента "Стрела" сведений не было. Неужели погиб, не выдержал проверки? И вдруг радисты перехватили немецкую шифровку: "5.7.42. Из Рославля в Смоленск. Перебежчик Бердыев Ашхабада владеет русским и всеми среднеазиатскими языками. Перебежал 1 июля. Изъявил желание: создать организацию тюркских народов, установить связь через Турцию и Иран с родиной. КРЕСТ".

Касьянов не скрывал радости: "Дошел. Молодец, Стрела!"

Только одному Бердыеву было ведомо, сколько потребовалось мужества, самообладания, чтобы обмануть врага. Он потерял счет допросам. Гитлеровцы сменяли один другого. У каждого свои методы: один мягок и вкрадчив, предлагал сигареты, вино, "откровенничал", другой — тупо и беспощадно бил, выкрикивая только одно слово: "Врешь!"

Врывались по ночам, обливали водой, задавали по десять раз один и тот же вопрос, стараясь запутать, сбить с толку. Проверяли знание немецкого языка, отдавали в присутствии Бердыева приказание на немецком языке расстрелять пленного. Выводили на расстрел. Подсаживали провокатора. Сверяли сведения, полученные от перебежчика, с данными своей разведки.

Особенно был дотошлив майор в форме эсэсовца — Фюрст. Он расспрашивал о расположении войсковых соединений, крупных промышленных предприятий, на каком участке безопаснее всего перебросить в наш тыл шпионов и диверсантов, какие имеются возможности для развертывания в стране подрывной антисоветской работы.

Как и предусматривалось, Бердыев указал на карте местонахождение штаба своей дивизии и полка, расположение командных пунктов и огневых точек, зная, что они передислоцировались в ночь, когда он пересек линию фронта. Он не уставал твердить, что является идейным врагом большевизма, борцом за освобождение своей нации от него.

Бердыева направили в один из лагерей военнопленных. Поместили в отдельную комнату. Кормили из солдатского котла. Давали литературу — эмигрантские газеты и журналы. С обложек на него смотрели холодные свинцовые глаза фюрера. Попадались фотографии Вели Каюмова и его приспешников. Ага внимательно вглядывался в лица врагов.

И вот Бердыева в сопровождении немецкого солдата, едущего в отпуск, направили в Смоленск. Дорога была неспокойной, поезд часто останавливался. Попадались у дороги разбитые, не успевшие еще догореть вагоны — работа партизан.

В старинном русском городе на улице Крепостной размещался загадочный штаб. По коридорам его слонялись какие-то посконные русские мужички, пробегали "советские командиры" в новенькой, с иголочки, форме. На пропыленных машинах во двор въезжали немецкие офицеры и вместе с фальшивыми мужичками и "красными командирами" запирались в многочисленных комнатах штаба. Часовые у ворот с привычным равнодушием смотрели на этот маскарад. Бердыева словно не замечали.

Однажды во дворе у высокого забора он увидел небольшую компанию. Пятеро мужчин, сняв сапоги и развесив на солнце портянки, лениво переговаривались. Ага остановился неподалеку. Прислушавшись, догадался, что эта группа вернулась из-за линии фронта.

С фотографической точностью он запоминал их лица, приметы. Пройдет несколько лет, и, шагая под дулами чекистских винтовок, трое из них так и не вспомнят, где они видели смуглого, похожего на монгола человека, который опознал их.

Под утро Бердыев получил приказ собираться. Под охраной его отвели на станцию, посадили в вагон. Поезд отправился в Западную Европу, в нетронутый войной городок Люккенвальд. Здесь, на окраине, расположился лагерь особого назначения.

Бердыев в первый же день встретился с земляками из Средней Азии. Но были тут и русские, и белорусы, и украинцы.

Старшим группы оказался некто Яковлев, угрюмый, неразговорчивый человек, чуть припадавший при ходьбе на левую ногу, по слухам — бывший командир Красной Армии. Его люди сторонились Бердыева, им было известно, что он перебежчик. Контакт с другими группами тоже установить не удалось.

Неожиданно Бердыева вызвали к начальнику зондер-лагеря. Здесь он увидел оберштурмбаннфюрера Фюрста и майора Мадера. Фюрст приветливо поздоровался, сообщил: "Рад сообщить вам хорошие новости, господин Бердыев".

У Бердыева отлегло от сердца. Майор Мадер сидел в стороне и не принимал участия в разговоре. Лицо Мадера было знакомо Бердыеву по фотографиям.

Он будто слышит голос своего наставника Касьянова: "Майор Мадер, старый разведчик, авантюрист по натуре, был в Китае советником чанкайшистских войск, не одобряет национальную политику Гитлера, считает, что тех же целей можно добиться иными путями, не террором и убийствами, а кропотливой работой по моральному разложению: нацию, враждебную Германии, надо сначала растлить, а после уничтожить. Считается специалистом по психологии азиатских народов. Опасный и коварный враг. Фашисты будут уничтожены, а такие, как Мадер, выживут и будут готовить новые авантюры. У них с Гитлером одна цель, только методы разные…"

Фюрст обошелся с Бердыевым ласково. Сообщил ему сводку о положении на фронте: войска вышли к Волге, Сталинград накануне падения. Скоро господин Бердыев сможет без пересадки доехать от Берлина до родного Ашхабада. Поинтересовался он и желаниями Бердыева. Тот намекнул, что его неправильно используют в школе. Он не диверсант, он больше пригодился бы Германии и своей родине как политический деятель.

Все члены группы приняли присягу на верность фюреру. Старшина лагеря Барт объявил курсантам, что теперь они смогут самостоятельно ходить в город по увольнительным запискам небольшими группами, в сопровождении инструкторов-немцев. Общение с местными жителями категорически воспрещалось.

Однажды в кинотеатре Бердыев смотрел немецкую хронику и вдруг почувствовал сзади чье-то дыхание.

— Вам привет от Мамеда…

Пароль! Долгожданный пароль!

— Говорят, он умер, — не оборачиваясь, ответил Бердыев.

— Нет, его укусил скорпион, но он остался жив. После фильма идите в парк на четвертую аллею, к старой тумбе… — Голос за спиной смолк.

В парке к нему подошел респектабельный немец, знакомый Бердыеву по словам Касьянова. Это был связной Фридрих Лайник, сын старого немецкого коммуниста-интернационалиста, сражавшегося в гражданскую войну за советскую власть в Ташкенте. Из немногословного рассказа Фридриха Бердыев понял, почему Фюрст неожиданно "потеплел" к нему.

В Каракумы самолетом был заброшен фашистский шпион по кличке "Каракурт", один из немногих уцелевших сподвижников главаря басмачей шайки Джунаид-хана, с заданием — взорвать строящийся в Красноводске нефтеперерабатывающий завод, организовать диверсию на железнодорожном мосту через Амударью, проверить легенду Бердыева.

Туркменские чекисты обезвредили всю группу Каракурта, а самого заставили работать на себя. Дважды в неделю Каракурт передавал в Берлин шифровки, составленные советской контрразведкой.

В парке Бердыев сообщил Фридриху Лайнику о разведывательной школе, ее руководителях, инструкторах, о группах, уже заброшенных и готовящихся к переброске в наш тыл, военных объектах.

Связной подтвердил, что инструкция остается прежней: проникнуть в центр формирования "Туркестанского легиона", приблизиться к Вели Каюмову и постараться избежать отправки в наш тыл с группой Яковлева.

И вот Ага в Берлине на Ноенбургштрассе, в белом трехэтажном доме, где разместился так называемый "Туркестанский национальный комитет", гнездо предателей и отщепенцев. Разведчик зашел сюда, воспользовавшись тем, что его командировали за каким-то оборудованием для школы.

Здесь он встретился с неким Юсуповым, работавшим в Туркменском отделении комитета. Юсупов откровенно рассказывал Бердыеву о положении дел в "Туркестанском национальном комитете": о грызне руководителей, процветании национализма, доносах. Юсупов сказал, что земляки должны помогать друг другу, обещал похлопотать, чтобы перевести Бердыева в Берлин, и устроил встречу с Вели Каюм-ханом, как величал себя главарь этого комитета.

Каюмов, худощавый сорокалетний человек, с мутными глазами наркомана, принял Бердыева в своем роскошном кабинете, разглагольствовал о дружбе, о "свободном Туркестане". Даже прослезился. Обещал предоставить своему верному джигиту Бердыеву пост министра в будущем правительстве. Бердыеву с трудом удавалось скрыть брезгливое отвращение к "отцу Туркестана", этому изменнику с довоенным стажем, отравившему своего предшественника Мустафу Чокаева, чтобы самому стать президентом.

После ухода Бердыева Вели Каюм-хан в истерике бросился в кабинет Фюрста. Он кричал, чтобы его освободили от проходимцев. Он не доверяет Бердыеву, не верит туркменам вообще, и казахам, и таджикам, и киргизам и своим землякам-узбекам тоже не доверяет.

Чтобы успокоить его, Фюрст распорядился ускорить отправку группы "Джесмин", как была закодирована группа Яковлева. В назначенный день и час связной напрасно ждал Бердыева в условленном месте. На связь он не вышел.

Осень тысяча девятьсот девятнадцатого года.

Штормит седой Каспий. Словно в каком-то чудовищном хороводе двигаются по нему огромные водяные горы, с гулом и грохотом разбиваются о красные уступы прибрежных скал. И, разбитые, уползают прочь, змеино шипя и плюясь клочьями белой пены.

Вдалеке от берега, как на гигантских качелях — вверх и вниз, вверх и вниз, — качается баржа, стоящая на штормовых якорях. Странно, что якорные цепи выдерживают эти сумасшедшие рывки. Но они — выдерживают. И баржа, скрипя и треща всеми своими стыками и сочленениями, всей своей многотонной массой, принимает на себя тяжелые удары волн, взлетает на вершину водяной горы и тут же ухает в черный провал, чтобы через минуту снова взлететь вверх и снова низринуться в бездну.

Плохо старухе барже. Плохо матросам, которые изредка появляются на танцующей палубе и быстро скрываются в кубрике. Но хуже всех тем тридцати пяти, которые заперты в трюме.

Тридцать пять человек лежат в душной стонущей тьме, обливаясь липким потом, и прислушиваются к шабашным голосам шторма. Сквозь рев и вой разбушевавшегося моря их обостренный слух улавливает тонкий свист ветра в снастях, надсадный скрип мачты, глухой гул перекатывающихся по палубе незакрепленных предметов. Им даже кажется, что они слышат хриплое кваканье чаек, хотя, конечно, никаких чаек в такую шальную погоду не может быть над морем. Но смертникам простительно ощущать то, что недоступно чувствам других.

Позавчера, когда море было еще спокойно, на баржу заявилась группа офицеров в сопровождении дам. Разгоряченные пирушкой в офицерском собрании, ищущие острых впечатлений, они приказали выстроить на палубе арестованных большевиков и начали оскорблять их, не стесняясь присутствия женщин.

Большеголовый ротмистр Савинов, тараща круглые, в белых свиных ресницах глаза, тыкал острым концом сабли в грудь арестованных, издевательски спрашивал, какие будут претензии у "господ большевиков", и обещал им скорое избавление от всех жизненных неудобств.

Тридцать пять человек, выстроенных на палубе, молчали. Они знали, что Савинов не просто бахвалился. Уже несколько партий арестованных увозили с баржи на катерах в открытое море. Оттуда доносилось редкое татаканье пулемета, и катера возвращались пустыми. Та же участь ждала и оставшихся в живых.

Когда под острием савиновской сабли на теле узника выступала кровь, дамы взвизгивали. Это можно было принять если не за сочувствие к пытаемым, то за инстинктивное отвращение к боли и страданиям.

Когда натешившаяся компания собиралась восвояси, Савинов подозвал к себе матроса и спросил, может ли баржа идти в открытое море только под одними парусами. Получив утвердительный ответ, распорядился немедленно снять паруса и сдать их на пристань.

Этот последний савиновский укол был для узников намного ощутимее всех остальных: он лишал их давно вынашиваемой надежды — попытаться спастись бегством на барже. План побега разрабатывался долго и тщательно, были взвешены все "за" и "против", разработаны детали, распределены роли. И вот — все рухнуло.

Для изнуренных пытками, голодом и постоянным ожиданием смерти людей это было равносильно катастрофе. Наиболее слабые не выдержали. Черный как смоль кызыларватец дядя Никодим поседел за одну ночь. Бухгалтер Красноводской пристани Мазинов сошел с ума. Вырываясь из рук товарищей, он кричал и буянил до тех пор, пока его не увели конвойные. Некоторое время с палубы доносились приглушенные вопли Мазинова и ругань матросов. Потом послышался тяжелый всплеск, и все затихло. Узники поняли, какая участь постигла товарища.

К вечеру налетел шторм. Он бил и трепал баржу, выл тысячеголосым воем. В душном воздухе трюма трудно было дышать, люди обливались потом, кто-то стонал, видимо, в беспамятстве.

Девятнадцатилетний парень Гундогды примостился на какой-то ветоши в углу трюма. Когда тебе всего девятнадцать лет, трудно думать о собственной смерти, даже если она топает по палубе баржи шипами кованых английских ботинок. И поэтому, хотя Гундогды и не забывал зловещие слова ротмистра Савинова, он не мог себе реально представить, как это все произойдет и что за этим наступит. Человек по натуре деятельный и порывистый, он больше всего мучился от вынужденного безделья и гнетущего молчания в трюме. И несказанно обрадовался, когда негромкий, глуховатый голос руководителя казанджикских большевиков Николая Даниловича попросил всех собраться поближе.

Люди зашевелились, завздыхали, закашляли, сползаясь к Николаю Даниловичу, сгрудились вокруг него. Он, немного выждав, заговорил:

— Товарищи, все мы приговорены к смерти. Нас могут расстрелять в любой момент — через неделю, на рассвете, через полчаса. Мы были очевидцами гибели многих друзей и знаем, что контрреволюционная свора пощады не ведает, но мы — большевики и не имеем права покорно ждать, пока они приведут в исполнение свой приговор.

— А что мы можем сделать?! — жарким полушепотом отозвался кто-то. — Кто нам поможет?

— Бакинским комиссарам не помогли, ашхабадским — не помогли, Полторацкого в самом Мерве расстреляли… Куда уж нам помощи ждать… Разве чудо случится какое…

"Кто же это ноет, как старая женщина?" — Гундогды пытался по голосу определить говорящего. А Николай Данилович сказал:

— Ты не прав, Федор, и сам это понимаешь лучше, чем кто-либо другой. Чуда не будет, и помощи сложа руки мы ждать не станем. Мы обсудили план побега. Кое в чем он порушился из-за Савинова. Но бежать из лап контрразведки — это тебе, Федя, не в трубу гудеть. ("Ага, — догадался Гундогды, — значит, это трубач из полкового оркестра ныл!") Тут на каждом шагу осложнения могут быть, и если мы при каждой неудаче станем падать духом, то потеряем право называться большевиками.

— Кончай, Данилыч, тюрю крошить, — прогудел густой бас, — рассусоливать некогда, дело делать надо.

"Варламов! — узнал Гундогды и непроизвольно улыбнулся: ему был очень симпатичен этот немногословный, огромный, налитый бычьей силой железнодорожник, напоминающий какого-то легендарного, сказочного богатыря. — Все были бы такими, как Варламов или Николай Данилович, не сидели бы мы в этой вонючей барже!"

— Верно сказано! — поддержали Варламова. — В такую штормягу все беляки по домам сидят, а мам это на руку. Упустим случай — другого не дождемся.

"Это Тихонов говорит!" — снова догадался Гундогды. Он вдруг ясно представил себе казанджикское депо и всех, кто пригрел его сиротскую судьбу, кто учил железнодорожному делу.

Договорились быстро. Самое сложное было — открыть дверь трюма. Это поручили Варламову и трубачу Федору, который при всем своем малодушии не уступал силой казанджикскому машинисту. Они первыми поднялись по ступенькам трапа, за ними увязался Гундогды. Остальные замерли внизу и ждали затаив дыхание, готовые по первому сигналу ринуться наверх.

Острые отроги гор похожи на зубы в ощеренной пасти какого-то неведомого зверя. Они темнеют, когда случайное облако приглушает солнечный свет; они влажно и хищно взблескивают, когда вновь обрушивается на них поток света. Кажется, чудище затаилось и терпеливо ждет свою добычу — ждет час, день, вечность.

Но это чисто человеческая фантазия. У барса горные отроги не вызывают никаких ассоциаций. Он лениво лежит в тени на скальной площадке, почти неотличимый по цвету от каменной россыпи. Он сыт, полон истомы и мог бы даже замурлыкать от избытка благодушия. Однако понимает, что не к лицу властелину гор мурлыкать словно несмышленому котенку, и поэтому сдерживает свое желание.

Желтые, похожие на янтарь глаза барса полузакрыты. Но и сквозь узкие щелочки он прекрасно видит все, что творится в ущелье. Вон крадется знакомая куцая лиса. Особой симпатии к ней барс не испытывает — сказывается врожденная неприязнь кошачьей породы к лисам, шакалам, волкам и прочей собачьей братии. Но куцую не трогает: привык к ней. Живет она тихо и скромно. Правда, порой таскает остатки его, барсовой, добычи. Он это терпит: джейранье стадо, которое он "пасет", велико, недостатка в свежей еде не ощущается.

За кем же охотится куцая? Ага, понятно: куропатка ведет на водопой своих великовозрастных отпрысков, и лиса решила воспользоваться удобным моментом. В данном случае сочувствие барса на стороне лисы. Кекликов он недолюбливает. Мясо у них вкусное, однако слишком мало его и слишком много перьев. А главное — очень уж суматошны и бестолковы. Крадется барс к джейранам, а куропатки в траве. Нет, чтобы потихоньку убраться с дороги — сидят, затаившись, до тех пор, пока носом в них не ткнешься. Только тогда улетают и шуму поднимают столько, что уж ни о какой охоте думать не приходится. Хоть бы всех их куцая передавила!

Барс непроизвольно подбирается, и мускулы его начинают подрагивать, словно это он охотится, а не лиса. Внимательно следит за куцей, уже откровенно заинтересованный исходом охоты. Вот лиса затаилась. Прыгнула. Поспешила! Улетели, только несколько перышек осталось. Ну и дура, ходи голодная. Барс презрительно отвернулся от неудачницы.

Солнце поднималось все выше, тени перемещались. Желтое пятно света легло на край площадки, поползло к лапе барса. Покосился на пятно, подтянул лапу. Пожалуй, пора домой — пещера хранит ласковую прохладу ночи, там он сладко уснет до захода солнца.

Последний раз окинув взглядом ущелье, барс приподнялся. И замер. Звук, заставивший его насторожиться, не оставлял сомнений — это перепуганные джейраны. Плотным табунком выскочили они из-за поворота и, не сбавляя скорости, промчались мимо. Барсу ничего не стоило поймать одного из них, но он был сыт, а для забавы не убивал.

Его в этот момент занимало другое: кто напугал джейранов? Его джейранов, его собственное стадо, на которое никто, кроме него, не имел прав. Как-то попыталось оспорить его право семейство пришлых волков. Все вместе они были сильнее барса, но он выследил их поодиночке и убил — волка, волчицу И двух волчат-переростков. Потом заявился бродяга-барс. Это был бой на равных, и чужак убрался подобру-поздорову. Может, снова он? На этот раз так легко не отделается.

Барс усиленно принюхивался и раздражался оттого, что ветер дует не к нему, а в сторону неведомого врага. Вспомнилось, что еще на заре, далеко в низине, скрытой от взора зарослями арчи, кто-то долго выл и рычал дурным голосом. Может, это он гонится теперь за джейранами?

Наконец чуткое ухо уловило шорох катящихся камней, и барс сжался в тугой ком мускулов, готовых каждый миг бросить его на пришельца. Шорох становился все явственней. Потом из-за поворота появился Двуногий. Барс вздрогнул и чуть расслабился.

Вышел второй Двуногий. Они присели на корточки возле большого валуна и стали смотреть по сторонам. Наклонились к земле. Может, они не джейранов вынюхивают, а его, барса? Но почему же они не чуют запаха, ветер-то дует прямо на них? И зайца не чуют, хотя тот совсем рядом с ними притаился.

Вот выпрямились, пошли по тропинке. Заяц сиганул в сторону и юркнул под арчовый куст. Двуногий дрогнул, замер. Испугался? Но зайца не боятся даже джейраны! А что, если рявкнуть на двуногих погромче, предупредить, чтобы убирались с чужого участка?

Но барс не рявкнул — что-то его удержало. Он весь дрожал от желания прыгнуть, когда двуногие проходили мимо, и опять же смутное опасение принуждало его не шевелиться, лишь плотнее прижиматься к скале.

Когда двуногие скрылись из виду, барс мягко, не шевельнув ни единого камешка, спрыгнул на тропу, понюхал следы. Они пахли так же, как прошлой весной, когда двуногие появились в его владениях.

Собственно, была еще самая ранняя весна, и ее хмельное дыхание туманило голову владыки гор, как и всему живому. Барс по натуре отшельник, он предпочитает и жить, и сражаться, и умирать в одиночку. Однако в конце зимы, когда оглушительным становится птичий гомон и свист, когда теплой волнующей влажностью начинает дышать сама земля, даже барс начинает тяготиться одиночеством. Неприкаянно бродит он по своим владениям, часто не обращая внимания на легкую добычу, и не рычит, а громко мурлычет, как большая тоскующая кошка. Он беззастенчиво и бездумно нарушает границы чужих владений и не успокаивается, пока не услышит ответного мяуканья.

Любовный хмель проходит быстро. Расставаясь с подругой, барс уже посматривает на нее холодновато.

Так было и в прошлый раз. Покинув мать своих будущих детенышей, которых он, по всей вероятности, никогда и не увидит, барс возвращался в свое ущелье — усталый, голодный, полный стремления хватать и терзать живую плоть. Путь пролегал через предгорную низину, и там он вдруг увидел притаившееся незнакомое существо. Очертаниями и грязновато-блеклой окраской — желтое с зеленым — оно напоминало черепаху. Но, во-первых, таких огромных и нелепых черепах ему еще никогда не встречалось, во-вторых, пахло оно незнакомо: едко и отвратительно. Барс даже чихнул, потер нос лапой и на всякий случай негромко зарычал, хотя существо, кажется, не собиралось на него нападать.

Осмелев, он походил вокруг, и ноздрей его коснулся новый запах. Запах вел в горы, в ущелье! Барс вознегодовал и немедленно кинулся по следам пришельцев, пылая жаждой убийства. Следы становились все отчетливее, к ним примешался запах джейрана. Для барса было ясно, что эта матка с детенышем и что пришельцы идут именно за ними. Это был грабеж, наглое нарушение всех законов. Но тут ухнул и прокатился по горам удар грома, за ним — второй и третий. Горы, как и барс, любящие покой, отозвались негодующим ворчанием, глухим гулом неудовольства.

Барс остановился и недоуменно поднял морду. Он знал, что за грохотом обычно сверху льется вода, это неприятно, и надо прятаться в укрытие. Однако небо было безоблачным, дождем и не пахло. Но гром остудил ярость зверя, вернув ему обычную осторожность, — он свернул с тропы и полез по скалам. И вовремя: на тропе появились двуногие. Один из них тащил на спине джейраниху, другой нёс две кривые палки.

До этого барсу не приходилось встречаться с людьми, и раздражение уступило место любопытству. Вслед за двуногими он спустился в лощину. Здесь он стал свидетелем новых чудес. Двуногие разодрали панцирь черепахи, и там образовалось нечто похожее на небольшую пещеру. В нее швырнули джейраниху, залезли сами. Черепаха хрюкнула, затряслась и вдруг дико взревела. Барс от неожиданности подскочил на месте, как мячик, и тоже рявкнул. Из черепахи сверкнул огонь, грохнуло, что-то со свистом стегнуло по веткам арчи, под которой укрылся барс. Он не знал, что это картечь, но почуял опасность и поспешил убраться подальше. Уже издали он видел, как черепаха тронулась с места, поползла все быстрее и быстрее, пока не скрылась из глаз.

За год барс успел позабыть об этом происшествии. Но вот двуногие появились снова, и в памяти зверя зашевелилось что-то недоброе и тревожное. Он пошел по следу охотников.

Долго выискивали убежавших джейранов двуногие. Барс смотрел на них и удивлялся их глупости: чего они карабкаются по скалам, когда даже кеклики знают, что джейраны по выступам, опоясывающим гору с севера, давно уже вернулись на то место, откуда их спугнули. Он сам, когда не было особой охоты размять мускулы в погоне, пользовался этой глупой привычкой джейранов, чтобы, спугнув, залечь на их обратной тропе и взять прямо налетавшую на него добычу.

Уже совсем стемнело, когда охотники не солоно хлебавши, конвоируемые барсом, спустились из ущелья в низину. Они развели костер, подвесили над огнем чайник, достали из машины снедь и бутылку водки.

А для барса наступило время охоты, но он колебался, издали наблюдая, как двуногие возятся вокруг своей черепахи. Охотиться не хотелось: слишком обильным был завтрак, к тому же не удалось отдохнуть.

Пока он гадал, в низине вспыхнул огонь. Барс удивился, так как свет был необычным — неравным, движущимся, словно живое существо. Зверь долго смотрел на него, пока любопытство не возобладало над всеми прочими чувствами. И тогда барс подобрался поближе, прилег в зарослях ежевики. Двуногие ели, махали передними лапами, издавали громкие неприятные звуки. Особенно раздражали резкие, однообразно чередующиеся возгласы. Барс не понимал, что люди хохочут, и в горле у него рокотало сдерживаемое рычание.

Охотники кончили ужин. Один из них швырнул пустую бутылку в кусты ежевики. Барс воспринял это как нарушение нейтралитета и перестал сдерживать рвущийся из горла рык. Он не собирался нападать, он просто заявлял двуногим о своем присутствии и о своем праве на эту землю.

Двуногие заметались. Один из них схватил палку. Из палки вырвалось ослепительное пламя, грянул гром, и острая боль обожгла бедро барса. Он знал, каким горячим бывает накаленный солнцем камень, но эта боль была горячее, и барс большими прыжками помчался в темноту. За спиной еще раз грохнуло, неведомый жук свирепо провыл над головой.

Барс не пошел в свою пещеру, а отыскал себе укромный уголок в ближних скалах и всю ночь зализывал рану. Его слегка лихорадило. Перед рассветом он спустился к ручью, но много лакать не стал — вода расслабляет, а он должен чувствовать себя сильным для борьбы. Война объявлена не им, но она — объявлена. И теперь оставалось либо признать силу двуногих и покинуть обжитые места, либо сражаться. Барс предпочел последнее.

Когда верхушки гор стали розовыми, двуногие зашевелились. Их голоса доносились до него как дальний комариный писк, но барс зло прижал уши, оскалился и глухо заворчал.

Потом двуногие пошли в горы. Барс пропустил их и пошел следом. Древний инстинкт, который еще в незапамятные времена заставлял его предков уступать дорогу человеку, подсказывал, что враги сильнее его. И потому выбрал тактику, которую применил когда-то в борьбе с волчьей стаей, — он решил нападать на двуногих поодиночке.

Случая пришлось ждать долго. И постепенно боевой пыл остывал, уступая место усталости. Тем более что и раненая нога ныла, ступать на нее было больно, и голод начал заявлять о себе. Барс проглотил на ходу несколько ящериц, но это была не пища, а так, недоразумение одно.

Все же терпение его было вознаграждено: двуногие решили наконец разойтись. Один направился дальше по джейраньей тропе, а другой стал спускаться, пробираясь сквозь заросли арчи. Барс поколебался несколько мгновений и двинулся за ним.

Он полз между камнями и сам походил на продолговатый камень. Он ступал мягкими подушечками лап по мягкой траве, и шаг его был неслышным, как полет серой совы. Если бы еще чуточку улеглось раздражение, не так бы сосало в желудке и не болела нога!..

Охотник присел отдохнуть. Барс тоже прилег. Их разделяло не больше десяти шагов — два прыжка, а может, и один. Щелчок зажигалки заставил зверя вздрогнуть и подобраться. Но страшного ничего не последовало, лишь дым пощекотал ноздри барса и заставил его сморщиться, чтобы не чихнуть. Он смотрел на красноватый уголек сигареты в руке двуногого, а охотник, озираясь, обводил биноклем вокруг.

Неизвестно, что заставило старого козла теке — ворчуна и отшельника — спуститься с кручи. То ли искал уединения после драки с молодым и сильным соперником, то ли потянуло на свежую травку. Барс услышал его шаги и сварливое бормотание, когда козел был еще далеко. Но он шел прямо на барса, и надо было что-то предпринимать. Случись это в иной обстановке, зверь не задумался бы свернуть козлу шею, но сейчас перед ним противник, и барс пополз в сторону.

В этот момент заметил теке и охотник. Он знал, что этот козел находится под защитой закона, но он и на джейранов охотился незаконно весной, когда у них маленькие детеныши, да и слишком сильным было искушение заполучить великолепные рога.

Охотник затаился, ожидая, когда козел подойдет. И тот действительно появился из зарослей.

Произошло что-то нелепое и страшное. Грянул гром, козел рухнул подкошенный, но тут же стремительное, как молния, тело рванулось из кустов и упало человеку на грудь, сшибло с ног, и тот покатился по земле.

После первой атаки барс отскочил — свирепый и взъерошенный. Он ждал ответного нападения, чтобы с новой яростью сомкнуть клыки на горле врага, рвать его брюхо когтями задних лап. Но двуногий лежал не двигаясь. Барс слизнул с усов незнакомую на вкус кровь и вызывающе зарычал.

Двуногий продолжал хранить молчание. Барс осторожно подошел, понюхал, потрогал лежащего лапой, каждую секунду готовый ударить. Двуногий был жив, но почему-то притворялся мертвым. Он не пытался укусить хотя бы раз — так не поступает даже суслик: один из них, пойманный барсом, довольно крепко цапнул его за нос, прежде чем испустил дух.

С врагом, который не сопротивляется и не бежит, барс драться не мог. Его сородичи пользовались у людей дурной славой, но разве ведомо людям, что у барсов существует свое понятие чести?

Он повернулся, чтобы уйти. И увидел второго двуногого.

Он увидел бледное жало пламени, но не услышал выстрела. Просто рухнула на голову гора — и свет померк.

Потом он вскочил и прыгнул. Не на двуногого, а в промоину, оставленную горным потоком. Сзади трескуче рвался воздух, а он мчался все выше и выше, к спасителям-скалам. Из-под его лап с шумом сыпались камни — он не обращал на них внимания. Дальше, дальше, дальше от этих коварных двуногих!

Добравшись до пещеры, барс забился в самый дальний угол. Он лежал там, пока зашло солнце. Но и с наступлением темноты не оставил убежище, а только подвинулся к выходу из пещеры. Ныла нога, жгло голову, на которой пуля, ударившая вскользь, вспорола кожу. Недоумение и растерянность томили барса. Ночь, когда он чувствовал себя неподвластным владыкой, сегодня таила в себе что-то новое, угрожающее, неодолимое. Ночь стала не союзницей, а врагом, подкрадывающимся со всех сторон.

Барс лежал, обхватив лапами валун и положив на него голову. Прохлада камня немного приглушила боль. Но на сердце было тоскливо. И зеленые огоньки звериных глаз то разгорались, то гасли в кромешной тьме пещеры.

Она не знала поверья, что белолобый осел приносит хозяину несчастье. А если б и знала, все равно случившееся могло вызвать только недоумение.

Сколько помнила себя, она все время жила в загоне рядом с коровой, которую презирала за лень и никчемность, и овцами — к ним она испытывала снисходительную благожелательность.

Конечно, в жизни бывает всякое: порой хозяин и покрикивал на нее и даже стегал хворостиной. Она не слишком обижалась, хотя и не всегда чувствовала себя виноватой. Это было временным, случайным, все быстро приходило в норму, и хозяин, задавая сена корове, подбрасывал охапку и ей. Да не в охапке дело, а в ласковом прикосновении хозяйской руки. Становилось понятно: хозяин погорячился и теперь жалеет, и Белолобая, поворачивая голову, тепло дышала в его ладонь.

Скотный базар тоже не новость. Бывала она здесь всего два раза, но память у нее хорошая, и никаких неприятностей от скотного базара Белолобая не ждала.

Непонятное началось к вечеру, когда хозяин направил ее не обычной дорогой к дому, а в степь. Шли довольно долго, к горам, пока дорогу им не пересек ручей. Здесь хозяин остановился, посмотрел по сторонам, вздохнул и снял с Белолобой седло. Она поняла это как разрешение отдохнуть — и удивилась: целый день ведь отдыхала на базаре. Однако, щипнув травы раз-другой и ощутив во рту восхитительный вкус, позабыла обо всем на свете. Эту траву обдували прохладные степные ветры, она таила в себе свежесть воды и солоноватый привкус земли.

Краем глаза Белолобая видела, как хозяин потрогал ногой седло и пошел прочь.

Наевшись до отвала, она захотела пить. Ручей разливался здесь небольшим озерцом, источавшим сильный запах. Белолобая понюхала, постояла и стала медленно цедить сквозь зубы невкусную воду — что поделаешь, если другой нет, случалось пить и похуже.

Потом она выбрала местечко повыше, куда еще попадали лучи закатного солнца, улеглась и задремала. Чуток был ее сон: она проснулась от шума крыльев и сразу же вскочила. Большой орел сердито заклекотал, запрыгал и, развернув крылья, тяжело полетел в сторону барханов. Она была полна, как добросовестно набитый чувал, и все же снова потянулась к траве, теперь уже разборчиво выщипывая то сочные стебли чаира, то душистый евшан, то нежные лепестки горного клевера.

Жевала лениво и ждала хозяина. А хозяин все не возвращался. Это было непривычно и тревожно, потому что уже стемнело и на небе появились звезды, пора бы возвратиться в загон, где можно поспать, уткнувшись мордой в теплый овечий бок.

Подождав еще немного, Белолобая побрела к дороге. Сначала шла, бесшумно переступая по дорожной пыли маленькими копытцами, потом побежала. И когда ветер донес до ее ноздрей знакомые запахи поселка, она почувствовала такое волнение, какого не испытывала прежде.

Вот и загон. Но дверь оказалась запертой. Ослица остановилась в недоумении, прислушиваясь: утробно сопит, пережевывает свою бесконечную жвачку эта толстобокая дура корова, мелко похрустывают травой овцы. Овцы учуяли Белолобую и тихонечко приветливо заблеяли.

Вытянув шею, Белолобая посмотрела через ограду загона. Она увидела корову и овец, увидела свой пустой угол и жалобно закричала, зовя хозяина.

Хозяин вышел сонный и сердитый. Поднял с земли палку, больно ударил Белолобую по спине. Ничего не понимая, она шарахнулась от него; хозяин снова ударил. Она заметалась по двору под жгучими ударами палки, а дверь загона все оставалась закрытой. Белолобая выбежала на улицу. Хозяин вроде бы успокоился. Но когда ослица направилась в ту сторону, где росла капуста, он снова догнал ее и опять стал бить.

Она не понимала, в чем провинилась, за что на нее такая напасть, и со всех ног бежала по улице поселка, сопровождаемая бранью хозяина и лаем проснувшихся собак.

Наконец сердитый хозяин отстал. Возле чьего-то забора, под низким тутовником, Белолобая остановилась, перевела дыхание.

Впервые пришлось ей спать под открытым небом, поэтому спала она вполглаза и проснулась — чуть начало светать. Первым побуждением ее было — идти домой. Но вспомнилась хозяйская палка, от которой все еще ныли бока…

День начинался как будто самый обычный. Идя в стадо, протяжно мычали коровы, блеяли овцы. Появились куры и принялись рыться в соломе и свежем навозе. Закричали ослы, требуя корма, воды и работы.

У Белолобой дрогнуло горло, но она сдержалась и не стала кричать. Впервые не закричала поутру. Ей не нужны были ни трава, ни вода, ни работа. Она хотела только одного: очутиться в своем углу загона и почувствовать на шее ласкающую руку хозяина.

Так и стояла в нерешительности до тех пор, пока не увидела мальчика. Он тоже был ее хозяином, младшим хозяином, и Белолобая, сразу позабыв все свои страхи и сомнения, доверчиво потянулась к нему. Мальчик накинул на нее недоуздок, сел верхом, сказал: — "Хых!" — и Белолобая послушно засеменила своими тонкими точеными ногами.

У нее легкая поступь и хорошее настроение. Она изо всех сил старается понимать, что приказывает ей мальчик, охотно выполняет все его приказания и радуется, что ее нашли рано утром, что на ней едут и разговаривают с ней. Ей легко нести на себе мальчика, ей хочется не идти, а бежать. Бежать далеко-далеко, к барханам, хоть там и летает злой желтоглазый орел. Но мальчик приказывает остановиться, и она понимающе останавливается возле седла, которое вчера бросил хозяин. Мальчик седлает ее, снова садится, и Белолобая трусит дальше в степь.

Солнце поднялось уже на полтора дерева, когда мальчик остановил ослицу возле Соленого ручья. Там сидели и прихорашивались утки. При виде непрошеных гостей утки закрякали и шумно улетели.

Мальчик снял седло и недоуздок, попоной вытер Белолобой спину, погладил ее по лбу и между ушей.

— Вот мы и приехали, — сказал он, — здесь тебе и жить. Трава есть, вода есть, а там для тебя дела не осталось: на машинах всё возим, на машинах работаем. Ты теперь как живое ископаемое — никому не нужна, ни к чему не годна. Жалко тебя, но что делать. Как-нибудь проживешь. Все лучше, чем в Заготживсырье тебя сдавать. Живи, не сердись на нас…

Белолобая слушала его, опустив голову. Она знала, что, когда говорят "хых", надо идти; когда говорят "ишш", надо остановиться, понимала и еще кое-какие человеческие слова. Но такую длинную речь понять было трудно, и только по тону мальчика ослица понимала, что он не сердится на нее, не собирается бить, и ей было радостно.

Мальчик присел к ручью и стал смотреть, как бурлит и пузырится вода, словно под ней огонь. Потом вымыл руки и умылся. Для питья вода была неподходящей — не зря ручей назывался Соленым, — поэтому мальчик пить не стал. Он расположился на склоне бархана, напился из фляжки, развернул платок и разложил на нем чурек и брынзу.

Посматривая на него, Белолобая щипала траву, стараясь не уходить далеко.

Мальчик брынзу съел, а с куском чурека подошел к ослице. Касаясь его ладони нежными шелковистыми губами, она с удовольствием взяла лакомство и, вполне успокоенная, снова вернулась к своей траве.

— Прощай, — вслед ей сказал мальчик. — Где-то здесь, говорят, другие ослы живут — найдешь себе компанию, веселее будет. Прощай…

Он медленно пошел по тропинке туда, где темнела ниточка асфальтовой дороги, по которой во все стороны с ревом проносились машины. Одна из них остановилась, и мальчик уехал.

Его отсутствие не вызвало беспокойства у Белолобой. Она вдосталь наелась, как накануне, напилась и уснула на солнышке. После тревожной бессонной ночи спала крепко и долго, ни орел, никто другой ее не тревожил.

Зато ночь была еще хуже предыдущей: Белолобую нещадно кусали комары. Несколько раз она ложилась на песок и каталась. Отряхиваясь от песчинок и комаров, снова и снова кричала, зовя хозяина. Хозяин не отвечал, но неожиданно где-то неподалеку отозвался осел. А вскоре и появился — серый, как мышь, широкогрудый. Остановился возле Белолобой, соблюдая ритуал знакомства, пошевелил ноздрями, принюхиваясь, и дал обнюхать себя. Потом неторопливо спустился к ручью, напился и пошел прочь, исполненный собственного достоинства.

Через несколько шагов оглянулся, удивленный, что Белолобая не идет следом. Немного помедлил, словно размышляя, покачал тяжелой ушастой головой. Белолобой очень не хотелось оставаться одной, она уже сделала шаг по направлению к Серому, но тут взгляд ее упал на брошенное седло — нет, нельзя уходить, надо дождаться младшего хозяина. И она снова призывно закричала.

За всю ночь она почти не сомкнула глаз, напряженно прислушиваясь к трескам, шорохам, писку и другим непривычным звукам. Заслышав плеск и тихое пофыркивание у ручья, Белолобая подошла поближе в надежде, что вернулся Серый. Но это был не он, а какие-то поджарые пугливые козы. Она все равно обрадовалась, ее одиночество кончилось. Однако пахло от нее хлевом и человеком, и осторожные джейраны на всякий случай отошли подальше, посовещались, сбившись тесной стайкой, и вдруг исчезли, словно растворились в темноте. Белолобая обиделась на неучтивых коз, трубно высказала им вслед свое мнение по этому поводу и стала ждать более общительных гостей.

Вдалеке завыли шакалы. С этими тварями ей встречаться не приходилось, но инстинкт подсказывал, что здесь на знакомство напрашиваться не стоит. И она примолкла, чутко поводя ушами. Звуки были неприятные, тоскливые и в то же время угрожающие, они вызывали непроизвольную дрожь, желание очутиться в укрытии. Но вокруг были только кустарники и барханы.

Ближе к рассвету шакалий вой прекратился. Уставшая от напряженного ожидания, Белолобая прилегла. Однако тут невесть откуда появился верблюд. Склонив голову набок, он стоял над Белолобой и разглядывал ее с высоты своего роста.

Белолобая торопливо, будто в знак уважения, встала, легонько потерлась о толстую мосластую ногу гостя. Верблюд приветливо посопел, свидетельствуя, что и он рад приятному знакомству.

К сожалению, и его обществом Белолобая утешалась недолго: как и Серый, верблюд ушел восвояси, едва лишь утолил жажду. Вконец расстроенная, Белолобая стала щипать траву, благо уже всходило солнце.

При желании она могла бы найти дорогу домой, хотя на этот раз путь был намного длиннее. Но что-то удерживало ее. То ли она твердо решила дождаться младшего хозяина и поэтому время от времени подходила к седлу и обдавала его своим теплым и шумным дыханием, словно спрашивала, долго ли им еще ждать; то ли при мысли о доме вспоминались и незаслуженные и очень чувствительные побои.

Так или иначе Белолобая провела весь день у Соленого ручья. Наевшись, она стояла, опустив голову к воде, и какие-то неясные образы, будто призрачные струйки, проплывали в ее памяти, обтекая самое главное и неприятное — чувство одиночества и беспомощности.

С наступлением темноты появился Серый. И когда он, утолив жажду, пошел прочь, Белолобая шумно вздохнула, последний раз посмотрела на сиротливо лежащее седло и побрела за Серым. Он принял это как должное, с уверенным равнодушием сильного, и даже не покосился в ее сторону. Она не обиделась. Поняла, что так и надо, что это — в порядке вещей. Решение было принято, и отныне ее хозяином становился этот широкогрудый косматый здоровяк. Во всяком случае, так думала она.

Чем дальше, тем меньше становилось занудливых комаров. И воздух делался теплее. Это было так же приятно ощущать, как приятен был для слуха неторопливый, размеренный перестук копыт Серого.

Подошли к ветхому домику. Он чернел дверным проемом и пустыми окнами, был тих и не источал знакомого человечьего запаха, но это было жилье человека, и Белолобая остановилась, удивляясь нахальству Серого, который потопал прямо в дом, повозился там малость и улегся. Белолобая принюхивалась еще с полчаса, пока наконец не рискнула прилечь подле него.

Где-то совсем рядом в чернильной тьме ночи взвыл шакал. С равнины ему ответил второй, третий. Белолобая испуганно вскочила, готовая бежать, спасаться, как только побежит Серый. Но он лишь ухом повел, и тогда она поняла, что опасности нет, и успокоилась, прижавшись к теплому боку нового покровителя.

С рассветом они отправились на пастбище и паслись рядышком весь день, а к вечеру снова вернулись к покинутому чабанскому дому.

Потянулись дни, похожие одни на другой, как кустики колючки. Постепенно Белолобая привыкала к вольной жизни, и смутные видения прошлого все реже и реже посещали ее. Она отъелась и окрепла, и хотя наступающая зима давала о себе знать, особенно по ночам, Белолобая не слишком беспокоилась — на ней отросла плотная косматая шерсть, которая довольно сносно защищала от холода.

Вой шакалов давно перестал привлекать ее внимание. Будь они, эти крикливые звери, больше и сильнее ослов, обязательно напали бы. А не нападают, значит, и тревожиться не о чем. Тем более, что ни разу даже на глаза ей не попались — сами боятся.

Зато она увидела маленькую рыжую собаку с густым, как веник, хвостом. Рыжих было много, и, видать, жили они совсем не дружно, так как всегда шныряли украдкой и прятались не только от Белолобой, но и друг от друга. По ночам они возились в кустах и злобно тявкали по-щенячьи, а утром исчезали в норах. Пахло от них скверно, и к обычной их вопи частенько примешивался запах свежей крови, от которого Белолобую просто мутило. На больших и смелых сельских собак рыжие совершенно не походили, и Белолобая прониклась к ним глубоким презрением — никакого сравнения с тем, былым, ее пренебрежением к корове. Удивлял немного Серый. При виде лисиц он, всегда спокойный и добродушный, вдруг зло прижимал уши, скалился и, если рыжая пробегала поблизости, норовил лягнуть ее. А несколько раз даже сам гонялся за лисицей.

Дикая жизнь была Белолобой все еще в новинку. Она не знала, что за плечами Серого уже два года вольного бродяжничества, что на его долю выпало немало тягот и испытаний. Одно из них связано с лисицами. Это случилось суровой и снежной зимой. Много дней шел тогда тяжелый мокрый снег. Из-под него почти невозможно было достать траву. Серый оголодал и ослабел, уныло бродя по снежному насту. И тогда на него напала стая голодных лисиц. Он отбился сравнительно легко — осел не лисья добыча, — однако навсегда сохранил к ним ненависть.

Дни шли, становилось всё холоднее. Зарядили дожди. Подмытая непрерывным током воды, рухнула стена дома, где нашли себе пристанище Белолобая и Серый. Разбуженные грохотом, они еле успели отбежать — весь дом осел грудой глины.

Второй раз Белолобая лишилась крова. С тоскливым недоумением смотрела она, как потоки дождя сглаживают глиняный холм; из темных глубин ее памяти всплыло забытое уже чувство одиночества и беспомощности, которое она впервые испытала несколько месяцев назад, брошенная на произвол судьбы.

Но тогда рядом с ней не было Серого! И Белолобая с надеждой взглянула на него. А он постоял, опустив к земле тяжелую голову, и пошел своей неторопливой, размеренной поступью в дождевую тьму. Белолобая засеменила следом.

Сперва идти казалось легко. Потом ноги стали скользить и разъезжаться на глинистой почве предгорья. Белолобой стоило немалых усилий не упасть и не отстать от Серого, а он шагал себе как ни в чем не бывало, словно по ровной сухой дороге.

Занялся мутный рассвет. Дождь стал мельче, зато поднялся ветер. Он задирал шерсть на боках Белолобой и вгонял в тело дождевые капли, как мелкие колючки. Белолобая устала и уже не раз спотыкалась на камнях, которые все чаще попадались под ноги. Она сердилась на Серого и очень боялась, что он уйдет и бросит ее одну. Он остановился у подножия скалы. Осыпь камней сбоку и острый выступ сверху образовывали неглубокую нишу. Ветер дул с противоположной стороны, и дождь не попадал в этот укромный уголок — здесь было тихо и сухо. Белолобая с протяжным вздохом облегчения улеглась, Серый задремал стоя.

Дождь перестал к полудню. И хотя тучи продолжали висеть над головой, все же стало немного веселее. И ев-шан, промытый и смягченный дождем, казался особенно вкусным. Травы в горах было куда больше, чем на равнине. Белолобая подумала: нет худа без добра.

Вскоре выяснилось, что эти благодатные места ведомы не только Серому. Здесь нашли пристанище несколько верблюдов и табунок одичавших ослов. Ослы проявили к Белолобой несколько повышенный интерес, и она, общительная по характеру, ничего не имела против того, чтобы присоединиться к ним. Однако Серый воспротивился этому и даже весьма чувствительно куснул Белолобую, когда та попробовала проявить самостоятельность.

Через несколько дней пришли люди и увели верблюдов. Белолобая долго провожала их взглядом. С какой-то обостренной отчетливостью, вероятно, от вида и запаха людей, вспомнилось прошлое, и ей мучительно захотелось, чтобы появился хозяин, чтобы он навьючил на нее груз, чтобы сердито кричал и даже бил ее палкой, лишь бы привел в родной загон, где приветливыми, тихими голосками блеют добрячки овцы и посапывает, жуя, эта привилегированная толстушка-корова…

Белолобая сделала несколько непроизвольных шагов и оглянулась. Серый пристально и угрюмо смотрел на нее. Он стоял неподвижно, как изваяние, до тех пор, пока она не подошла к нему вплотную. И только тогда зашагал в сторону, прочь от людей, от табунка ослов, от каменной ниши. Белолобая покорно следовала за ним.

Они нашли себе новый укромный уголок, и долго ничто не нарушало их согласного, мирного существования. А потом повалил снег. Он шел день и ночь и еще день. От непрерывного мелькания снежинок терялось чувство направления, под пушистым белым покрывалом скрылись очертания скал, исчезла трава. Серый и Белолобая пытались разгребать снег. Это было трудно, да и толку чуть: снега попадало в рот больше, чем травы. Так Белолобая узнала голод. От недостатка пищи она стала сильно мерзнуть. И нередко, вместо того чтобы искать корм, подолгу стояла на одном месте и мелко-мелко дрожала. Серый не мог ничем ей помочь, он и сам голодал, даже уши у него повисли, как у охотничьей собаки. Только вот охота была скуднее скудного.

Настал день, когда Белолобая ощутила непреодолимое желание лечь и больше не вставать. Инстинктивно она противилась этому желанию, но сил для борьбы оставалось все меньше.

Сквозь полузабытье она услыхала басовитое гудение жука. Потом показался и сам жук — угольно-черный на ослепительно белом снегу. Он полз и гудел и становился все больше. И Белолобая узнала его — он пришел оттуда, из ее прошлой жизни, он стал большим, как загон, и от него пахнуло волшебным ароматом сена.

Она поспешила из последних сил. Погрузив Морду в сено, жевала, жевала, жевала без остановки. И Серый рядом жевал. А машина шла дальше, оставляя глубокий след на снежной целине. Временами она останавливалась, и люди сбрасывали на землю большие охапки сена.

Помощь пришла вовремя. Когда изгнанники подобрали последний клочок сена, они уже оправились от слабости, а снежный покров улежался и стал тонким. Теплый влажный ветер быстро слизал снег совсем. И хотя вскоре опять подморозило, это было уже не страшно — трава вся на виду.

Только-только миновала угроза голодной смерти, а уж новые страхи подстерегали изгнанницу. Морозным вечером Серый насторожился и стал нюхать воздух. Белолобая тоже пошевелила ноздрями, но ничего особенного не унюхала. Посмотрела, куда уставился Серый, — там тоже никого.

Весь напрягшийся, Серый пошел, часто оглядываясь через плечо. Он пошел туда, где облюбовал себе лежбище старый могучий верблюд, тот самый, с которым Белолобая познакомилась у ручья на второй день своего изгнания. Был ли он таким же изгнанником или сам подался на вольные хлеба, неизвестно, но как добрый сосед вполне устраивал и Белолобую и Серого.

Верблюд тоже почуял опасность — перестал катать жвачку, прислушался, тяжело поднял с земли свое многопудовое тело и грозно фыркнул. Словно дождавшись сигнала, в ущелье ворвались два волка.

Серый и Белолобая отскочили за верблюда. Но волки знали, какая добыча легче. Один из них оказался возле Серого. Тот молниеносно развернулся. Точеные стаканчики его копыт были невелики, но крепки как камень. От сокрушительного удара волк клацнул зубами и, оглушенный, покатился по земле.

Белолобая была далеко не таким опытным бойцом, как Серый. Да и по силе ей не равняться с ним. Она тоже пыталась лягнуть кинувшегося на нее волка, но сделала это недостаточно проворно. Ее удар только на мгновение задержал прыжок зверя. В следующий миг волчьи клыки сомкнулись на шее Белолобой, она упала на колени. Слепой ужас захлестнул все ее существо, лишив способности к сопротивлению. В ее обезумевшем, налитом кровью глазу мелькнул светлый клочок неба, сразу же заслоненный темной массой. Хрустнуло — и режущая хватка на шее ослабла. Дрожа не телом, а каждой свой жилкой, каждым вздыбившимся волоском, Белолобая вскочила. Рядом под широкой мозолистой ступней верблюда дергался и скреб землю издыхающий волк.

Второй, оправившийся от удара, кружился возле осла. Но Серый, не потерявший присутствия духа, был начеку, готовый и лягаться и кусаться. И всё же волк прыгнул бы снова, не приди на помощь Серому верблюд. Он оставил поверженного врага и, полный воинственного негодования, двинулся на второго волка. Тот поджал хвост и с позором оставил поле боя. Верблюд постоял, подождал, прокатил снизу вверх по своей длинной шее желвак жвачки и спокойно вернулся к месту лежбища.

Раны от волчьих клыков сильно болели, хотя кровь уже не шла. Белолобая чувствовала себя совершенно разбитой и больше всего хотела покоя и неподвижности — больно было не только поворачивать голову, но и просто держать ее на весу.

Серый не пустил ее туда, где они обычно отдыхали, а заставил улечься неподалеку от верблюда. Здесь они и ночевали целую неделю, пока не поджили раны. Верблюд не возражал — он был покладист и добродушен. Правда, они все равно ушли от него, потому что наступала пора весны и любви, а любовь не терпит свидетелей, даже если это старый и добрый верблюд.

…Машина возвращалась с отгонного пастбища. Возле Соленого ручья шофер притормозил. Сидевшие в кузове люди сошли размять затекшие ноги.

Внезапно из-за бархана, подпрыгивая, как джейран, выскочил белолобый ослик. Выскочил, увидел людей — и замер.

— Папа, смотри! — закричал мальчик. — Смотри! Это же Белолобая! — И он пошел, призывно протянув руку.

Но ослик подпрыгнул и умчался прочь.

— Забыла нас, — грустно сказал мальчик. — Совсем одичала наша Белолобая.

— Ты ошибся, — возразил отец. — Это не она. Может быть, ее сын. А она никогда не забудет хозяина. Осел очень привязчив, и память у него хорошая.

— Напрасно мы ее прогнали, — сказал мальчик. — Она бы нас не объела.

— Да, — согласился отец. — Думаю, Белолобая где-нибудь здесь. Если бы найти ее, она пошла бы с нами.

Он был прав и неправ одновременно. Белолобая действительно стояла за барханом. Она слышала знакомые голоса людей, и сердце ее тянулось к ним. Но с другой стороны на нее смотрел Серый, а возле резвился белолобый длинноногий осленок. И она осталась на месте, даже не выглянула из-за бархана.

Они возвращались с полевого стана, из самой глубинки, — до села было километров пятьсот.

— Может, за фисташками махнем? — предложил вдруг Азиз, сидевший в кабине рядом с Союном.

— За какими это фисташками?

Азиз недоверчиво усмехнулся.

— Уж будто и не знаешь?

— Понятия не имею.

— Вот и надо съездить — понятие будешь иметь. И детишкам гостинец. Махнем, а? Сейчас самый сбор. Видел хоть, как растут-то?

— Нет.

— И я ни разу не сподобился. А другие едут, привозят…

— Можно бы, конечно, да ведь крюк-то какой!

— Подумаешь, крюк! На машине небось не на верблюде. И чего раздумывать? Такой случай выдался!.. — Азиз отвернулся от Союна, всем видом показывая, как глубоко он в нем разочарован.

А может, и правда махнуть? Машина в порядке, трех месяцев нет, как получил. Союна потому и послали, что машина новая. Пятнадцать дней пробыл у чабанов на коше. Теперь вот гнал обратно в село — кой-чего чабанам подбросить.

— Шады бы такую машину, — не унимался Азиз. — Он и на старой то и дело туда гонял!

— Вот и достукался!

— Достукался!.. А ты видал его развалюху? Потому и попался. На такой его никто бы не догнал!

Помолчали.

— А ты дорогу-то знаешь? — спросил Союн.

— Ну, как сказать… На юг… Да в случае чего спросим, язык до Каабы[12] доведет! А вообще пустыня — это пустыня, тут всегда риск. Смелость нужна…

Это, пожалуй, правильно… Если каждый шаг размеривать да продумывать, и за десять лет пустыни не узнаешь. И всякий, кому не лень, укорять тебя будет. Шады Плешивого в пример ставить. Плешивый, конечно, пройдоха, жулик, и не больно-то ему надо подражать. Тот за фисташками, как к себе в сад катал. Конечно, если один разок съездить… Тем более — ребятишкам гостинец…

— Скажешь, когда свернуть.

Свернули на юг. Поехали по одной дороге — не то, на запад ушла; сунулись на другую — опять не туда. Рванули напрямик, без дороги.

Ехали дотемна, заночевали. На рассвете закрутил буран, небо с землей смешалось. До полудня отсиживались в овражке.

— Черт бы тебя подрал с твоими фисташками! — ворчал Союн, протирая ветровое стекло. — Давно бы уже в селе были.

— Зря психуешь, Союн… Не годится так…

— Тебе можно и не психовать. А мне через три дня обратно кати в пустыню!

Азиз промолчал. Он был отпущен на целых пятнадцать дней. Пробыл на коше три месяца, натосковался. Он уже решил: эти пятнадцать дней пальцем о палец не ударит, если только прогуляться куда. Все вечера с молодой женой сидеть будет — чаек попивать. Неплохо бы фисташек ей привезти, да вот буран, как назло…

— Садись! — Союн сердито хлопнул дверью. — Едем!

— За фисташками?

— Пошел ты со своими фисташками!

Он резко развернул машину и погнал ее на север. Союн так злился, с таким остервенением жал на стартер, будто под ним был не грузовик, а упрямый, норовистый ишак. Переключая скорости, он каждый раз больно толкал Азиза локтем.

Дорогу они проискали весь день — не нашли. Голодные, злые, остановились на ночевку.

Утром поднялись рано. Под ясным высоким небом лежала притихшая, истомленная вчерашней бурей пустыня. Сейчас Союн был даже рад, что попали в буран, — по крайней мере, совесть чиста, неизвестно еще, чем бы это кончилось.

— Чай пить не будем? — спросил Азиз, видя, что Союн включил зажигание.

— Не будем, — коротко ответил Союн.

Ехали до полудня. Молчали. Дороги не было.

Азиз не пытался приставать с разговорами, понимал, что творится на душе у Союна. Зря парень переживает. Положение, конечно, незавидное, только злиться-то пользы нет. Знать надо пустыню — не заблудишься!

Решили остановиться, напиться чаю; еда у них кончилась еще вчера, но вода пока оставалась.

Заварили чай. Союн налил одну пиалу, попробовал — вылил, вторую налил — опять выплеснул.

— Тьфу! Никакого вкуса!

Азиз усмехнулся.

— Это тебе с голодухи.

— Ну и нечего зубы скалить! Сбил с толку! Ищи вот теперь дорогу!

— Будет тебе дорога. Держи по тропке.

— По тропке!.. Неделю проищем!

Они проблуждали весь день, но к вечеру все-таки выбрались на дорогу.

— Ну вот, теперь не теряй, — примирительно сказал Азиз, заметив, что Союн отвернулся к окну, пытаясь скрыть радость. "Мальчишка ты еще, подумал он.

Сосунок!" — И вдруг схватился за руль. — Стой! — закричал он. — Стой! Овцы!

Союн затормозил, пригляделся. На дороге, шагах в двадцати от них, темнела какая-то куча.

— От отары отбились — точно! — Азиз выпрыгнул из кабины. — Это все вчерашний буран.

— Что будем делать?

— Везти надо!

— Куда?

— У первого же колодца отдадим. Хозяин потом найдется. Придется с ними попотеть. Тут их голов тридцать; если в овражек не загнать, не справимся…

Намаялись они крепко. Последнего барашка Азиз не стал загонять в кузов, схватил за ноги и поволок к росшему неподалеку кандыму.

— Резать хочешь? — испуганно спросил Союн.

— А что ж на него глядеть!.. — Азиз принялся связывать барашку ноги. — Есть-то надо!

— Не спеши. Может, еще явится кто…

— Э, да ты, я гляжу, трусоват! Неужто нам с тобой за такие труды ягненка не положено? А если б не мы, если б им волки встретились? Рожки да ножки остались бы… Ягненок этот наш, любой чабан сам бы тебе его предложил. Честно говорю, у чабанов такой закон! Отказываться начнешь, на спину привяжут — свои порядки… Так что давай поменьше рассуждай, лучше дровишек спроворь. Я с ним сейчас управлюсь…

Азиз придавил ягненку коленом голову и потянулся к ножкам. Союн отправился за дровами. "А может, Азиз и прав… — думал он. — Ведь если бы овцам повстречались волки, ничего бы от них не осталось. А так — всего один ягненок. Да еще и не съесть целого, тем более без хлеба…"

И вдруг Союн вспомнил, что у них не только хлеба — и соли нет. Он бросил топор и побежал обратно.

— Азиз! Не режь!.. Подожди!..

Азиз выпрямился. Барашек лежал, вытянув ноги, из горла у него сочилась кровь. Союн покачал головой:

— У нас же соли ни крошечки. Как есть будем?

— Соли нет?.. — Азиз огорченно покачал головой. — Плохо дело. Ладно, разводи костер — сойдет и без соли!

Костер развели большой, углей получилось много, они лежали яркие, красные, красиво было глядеть.

— Подумаешь, соль! — разглагольствовал Азиз, срезая с бараньей ляжки куски мяса. — Когда человек подыхает с голоду, он знаешь что делает? Снимает сапоги и варит! А у нас — вот! — Он бросил баранину на раскаленные угли; мясо зашипело, в воздухе вкусно запахло шашлыком. — Мясо без соли — это не соль без мяса! Я тебе ее сейчас целый пуд навалю, будешь есть? То-то. Давай чай заваривай, сейчас готово будет!

Пахло мясо очень вкусно, но Союн ел его без всякого аппетита, так, будто тряпку жевал…

— С солью бы, конечно, другое дело. — Азиз болтал, но уже без прежнего воодушевления. — Между прочим, есть такие люди на Севере — не помню, как называются, — так они мясо прямо сырым едят. К нам на кош русские приезжали, которые газ и шут, один на Севере работал, так он говорит: берут мороженое мясо, крошат ножом и едят…

— Тоже, наверное, не без соли…

— А может быть… Это я не спрашивал, врать не хочу… Да ты давай ешь! Мясо все-таки! Не мне ж одному отдуваться!

Наесться они наелись, но удовольствия никакого не получили. А под деревом лежала целая гора мяса.

— Что с остальным-то делать будем? — спросил Союн.

— Увезем! У первого же колодца отдадим: "Давайте прямо в котел!" И нам хорошо, и хозяевам. Ты, Союн, одно пойми: здесь пустыня, здесь свой закон. В селе там каждый сам по себе, а тут вроде как очередь: сегодня он тебя кормит, завтра — ты его…

Не очень-то все это убеждало Союна, Азиз не стал бы так рассуждать, если б это был его баран. И резать не стал бы торопиться.

— Не поймешь, как теперь и быть… — со вздохом сказал Союн. — Не сказать — воровство получится. Сказать — спросят: зачем резали…

— А что, с голоду подыхать?!

— Ну, до голода еще далеко…

— Слушай, кончай ты умничать! Надоело!

Перед самым заходом солнца подъехали к какому-то колодцу; ни Союну, ни Азизу бывать здесь не доводилось. Встретил их невысокий худощавый чабан.

— Ваши? — спросил его Союн, указывая на сгрудившихся в кузове овец.

Чабан удивленно глянул на него, бросился к машине и в одно мгновение оказался в кузове.

— Наши! Наши!

Он лазил между овцами, осматривал, щупал их, чуть не обнимал каждую.

— Надо ж, такая удача! — радостно твердил он. — И номера, и клейма — все наше! А мы уж боялись, пропали овцы!.. А все небось ты, черт рогатый! — дернул за ухо матерого барана. — Признавайся: ты отару перебаламутил! Стольких увести, а!.. Раз, два, три, четыре…

Чабан пересчитал овец и спрыгнул на землю.

— Двадцать два, один баран пропал. Ну и бог с ним! Ораз! — закричал он. — Ораз!

Из стоявшей неподалеку времянки вышел невысокий парнишка.

— Овцы наши нашлись! Нашлись, понимаешь?! Садись сейчас на ишака и гони к Мереду: скажи, овцы нашлись, Клыч велел возвращаться! А вы, ребята, заходите! В дом прошу, в дом! Чайку пока попьете, а я пирог испеку! Так мы вам благодарны — слов нет!

— Спешим мы… — неуверенно начал Азиз.

— Ничего, ничего, успеется! Не обижайте, ребята! Не могу я таких гостей голодными отпустить!

Союн и Азиз, понурив головы, направились к домику.

— Может, скажем? — вполголоса спросил Союн.

— Пошел ты!..

Старик умер через два дня поздней ночью, когда все спали.

Рабыня-персиянка перед рассветом неслышно вошла к нему узнать, не нужно ли чего, увидела застывшее, подернутое синевой лицо с открытыми мертвыми глазами — и закричала истошно.

Сразу же поднялся весь дом. Запылали, заметались по двору между юртами смоляные факелы, — оранжевые языки пламени с черными хвостами копоти выхватывали из темноты испуганные лица мужчин, суетливые фигуры женщин, закутанных по самые глаза, конские и верблюжьи морды.

— Что у них? — хриплым спросонья голосом спросил Ивашка.

Татарин прислушался — и попятился от него как от чумного, даже руками замахал.

— Это ты несчастье принес, ты, — прошипел он. — Хозяин помер.

Ивашка забился в угол, умолк, тараща глаза на мельканье теней во дворе, ожидая самого худшего.

Налетел ветер, затрещал тряпками на юртах. Был он холоден, нёс запах близкого снега.

Ходжа Нефес стоял на коленях над мертвым телом отца и читал молитву. Слова были знакомые, много раз сказанные над чужими могилами, и не мешали думать. Виделся ему отец живой, крепкий еще, уверенно сидящий в седле. Ехали они рядом по весенней степи, по ярким огненным макам, по шелковистой зеленой траве, медленно распрямляющейся позади, в их следе.

— Аллаху угодно было сделать землю такой, какая она есть, — говорил отец, оглядывая цветущую равнину. — Ласкающая взор весной, летом она вселяет уныние и рождает печаль, зимой напоминает о неизбежной смерти, ожидающей каждого. Но нет предела доброте всевышнего: он создал чудо из чудес — воду. Она одна способна в лютый летний зной возвращать земле весеннюю молодость.

За узкими окнами, в которых не было ни стекол, ни бычьих пузырей, и только тонкая вязь паутины трепетала на сквозняке, начинался рассвет. Ходжа Нефес зримо представил себе пыльную дорогу, которая ведет в гору, к кладбищу вокруг усыпальницы Ибрайыма-Асхаба, сподвижника пророка. По этой дороге скоро понесут запеленатого в саван отца. Так он хотел, для этого и везли его сюда, в пустой поселок, давно оставленный людьми. А ведь Садыр лежит по эту сторону одной из четырех стрел, выпущенных с холма Ибрайымом-Асхабом. Земля, ограниченная упавшими стрелами, и впрямь была божественной: журчала вода в арыках, густая тень падала от плодоносных деревьев, брошенное в борозду зерно прорастало споро, колос наливался густой. А что стало теперь?

Ходжа Нефес опускает глаза, смотрит на морщинистый, уже просветленный мертвенной белизной лоб отца. Где-то здесь, в этих морщинах, прячется таинственная надпись — слова судьбы. Теперь-то он знает, как сложилась жизнь отца. А если бы мог прочесть эту надпись раньше… Впрочем, судьбы не изменить.

Отец говорил ему:

— Ты, Нефес, единственный из нашего рода побывал в Мекке, прикоснулся к священному камню. Тебе дали второе имя — Ходжа, ты носишь белую чалму, к твоему слову прислушиваются правоверные. Но и ты не можешь жить на земле предков. Она умерла для нас. Но почему? За что нам такое наказание? За какие грехи Ибрайым-Асхаб наказал живших в его вакуфе? Почему позволил людям хана Хивы отвести воду и обречь священную землю на погибель?

Вот тогда Ходжа Нефес и решился сказать о том, что давно уже не давало ему покоя.

Отец выслушал его молча, не прерывая, с немым лицом. Потом сказал:

— Мы пойдем к царю урусов с поклоном, а потом иноверцы хлынут на нашу землю и всех нас обратят в свою веру. А разве не сказано, что надо ждать, когда придет Махди? Спаситель наполнит правдой нашу землю, пораженную жестокостью и несправедливостью, и тогда настанет для правоверных счастливое время. Зачем же нам звать иноверцев?

Конечно, отец, как всегда, был прав. Но кто поможет туркменам сегодня? Никто не знает, когда придет Махди. А Узбой сух. И все вокруг мертво. Если же урусы помогут срыть ханскую плотину и повернуть воды Аму снова в Узбой… Но кто их знает, этих урусов… Они с отцом так и не обсудили все как следует…

За спиной Нефес уловил шорох и понял: пора. В последний раз взглянул в мертвое лицо отца. Что-то сжалось в груди, мешая дыханию, ком подступил к горлу, защемило в переносье. Он прикрыл глаза, сдерживая слезы, вздохнул глубоко и, поднимаясь, увидел на саманной стене водянистого членистого скорпиона.

В юртах заголосили женщины. Ивашка вытянул шею. Сверху по узким ступеням сносили завернутое в саван тело старика. Его осторожно положили на приготовленные носилки, подняли и быстрым шагом, почти бегом понесли со двора. Ивашка увидел в толпе Ходжу Нефеса, на мгновение встретился с ним глазами, — во взгляде хозяина полыхнуло недоброе пламя. И Ивашка решил: надо бежать. Стал приглядываться, что прихватить с собой. Перво-наперво — нож, без ножа пропадешь в степи.

Мальчишки сняли освежеванного барана, понесли к котлам. На земле остались окровавленные ножи. Ивашка осмотрелся. Никто на обращал на него внимания, у каждого было свое дело, своя забота. Он пошел, для верности наступил на нож, почувствовал голой ступней мокроту и холод металла, еще раз оглянулся и быстро поднял нож. Обшитая кожей рукоятка еще хранила тепло чужой ладони.

Откинувшись в мягком самолетном кресле, Непесов думал о не вовремя свалившейся болезни. "Одно дело, когда здоровый уезжаешь из колхоза, — тут в любую минуту, случись нужда, вернуться можно. А больной, он и есть больной — лежи, глотай пилюли да переживай. Черт ее принес, эту хворобу, как будто не могла после хлопкоуборочной объявиться! Сдали бы честь честью хлопок, заготовили корма, ну, тогда и приходи, пожалуйста, тогда и поболеть можно. А то ведь надо же, в самую что ни на есть горячую пору свалило! И этот еще говорун Аннак: "Без вас посеяли… Без вас обработали…"! Много вы без меня насеяли! Когда председателем выбрали, не колхоз был — слезы горючие. А нынче, ишь ты, "без вас"! Послушать его, так Куванч Непесов вообще лишний человек в колхозе: есть он, нет его — дело идет само по себе…"

Непесов повернул голову в сторону и встретил внимательный взгляд врача. Велиев одобряюще улыбнулся.

— Скоро Ашхабад.

— Ашхабад… — задумчиво повторил Непесов и вдруг спросил: — Скажи, доктор, хоть это и не по твоей части, что ты о моем заме, об Аниаке, думаешь.

Велиев пожал плечами.

— Об Аниаке? Я его с детских лет знаю, учились вместе. Он хороший парень, Куванч Непесович, деловой, честный. Мне, правда, не довелось быть на фронте, как вам, но с Аннаком, говоря словами фронтовиков, я бы пошел в разведку. На него можно положиться, не подведет.

— В разведку, говоришь? — с сомнением переспросил председатель и снова задумался. Что ж, может быть, Велиев и прав. Аннак знающий и самостоятельный человек. А другие колхозники? Не он ли, председатель, сам упорно и настойчиво учил их самостоятельности? Не он ли назначал звеньевых временными бригадирами, перебрасывал людей с участка на участок, приучал их осваивать все колхозные работы? Не он ли, умышленно выискивая предлоги для отлучки, оставлял Аннака самостоятельно распоряжаться колхозным хозяйством в ответственные моменты, чтобы привить парню руководящие навыки?

Да, Аннак вполне может руководить колхозом. И не только он, любой из бригадиров может! "Хорошие у меня люди, — с гордостью подумал Непесов, — все доверить им можно, не подведут. А что, в самом деле, не пора ли вам на пенсию, товарищ председатель? Может быть, ваш авторитет на данном этапе уже не помогает развитию колхоза, а только сдерживает смелость и размах молодой смены? Возможно, освободившись от необходимости прислушиваться к вашему мнению, они поведут дело так, как вам и не спилось? Кто знает, может, так оно и есть. Молодежь нынче решительная, ученая, а у меня что? Только и есть что практический опыт".

Ощущение падения, отозвавшееся судорожной спазмой желудка, застало Непесова врасплох. Он схватился за ручки кресла и глянул в иллюминатор.

Самолет снижался, кренясь на одно крыло. Глазам Непесова предстала игрушечная карта Земли. Но он не воспринимал ее как карту. Для него это была тяжелая трудовая ладонь — желтая, сухая, растрескавшаяся от долгой, трудной работы. И пятнышки возделанной земли, пятнышки жилых строений были как набухшие вены на руке.

На душе у председателя было смутно и неуютно. Казалось, что вот сейчас ему надо будет встать и прыгнуть с самолета. И лететь, лететь, лететь, покуда земля, которой он отдал всю свою жизнь и которую знал до самой малой песчинки, не примет его в свои добрые вечные объятия…

Все это промелькнуло в её памяти как при цейтра-ферной съемке, когда время на экране по сравнению с реальным убыстряется в десятки и сотни раз. Не успела еще погаснуть сигарета — и вот он, сбежавший мальчишка, сидит рядом. Повзрослевший и изменившийся, отечные мешки под глазами свидетельствуют о патологической усталости сердца, залысины на высоком лбу, — но это он, какой бы до абсурда невероятной ни казалась встреча.

— Странно, — сказал он и повторил: — Странно…

— Что? — спросила она. — То, что мы с вами встретились?

— Встретиться мы должны были обязательно! — убежденно сказал он. — Но я всю жизнь помнил ваше лицо и никак не мог восстановить в памяти ваше имя. А сейчас оно пришло само: Са-ша… Са-шень-ка…

— Да, — сказала она, — так меня звали тогда мои девчонки. Я сердилась и требовала, чтобы по званию: "Товарищ лейтенант медицинской службы", — а они все забывали.

— Лучше уж по имени, — сказал он.

— Как знать… — она смяла в пальцах погасшую сигарету, просыпая табачные крошки на колени, и повторила свой первоначальный вопрос, незаметно перейдя на "вы": — Откуда вы в нашем городе?

— Сейчас, к сожалению, оттуда, — он неопределенно показал головой направление.

Она понимающе покивала.

— Туристом?

— Вроде! — с горечью ответил он. — Настолько туристом, что час назад один симпатичнейший местный камрад посоветовал мне по-дружески: не смотреть на советскую действительность сквозь темные очки. Неужели эта проклятая среда, в которой приходится барахтаться, так явно накладывает на человека каинову печать, что первому встречному видно? Ну, какой я, скажите, пожалуйста, турист, если всего жалких шесть-семь лет ишачу на шефа, будь он не к ночи помянут! Какой я турист, если я без малого два десятилетия советский паспорт носил!

— Вот как? — удивилась она. — История действительно не из тривиальных. Сюжет для авантюрного романа?

Он улыбнулся.

— Проще. Физиология. Сработала ваша кровь, которая течет в моих жилах.

Она тоже улыбнулась.

— В ваших жилах давным-давно течет ваша собственная кровь. Моя, как шиллеровский мавр: сделала свое дело — и ушла.

— Не верю.

— Придется поверить. Как-никак я доктор медицинских наук, могу аргументировать свое утверждение.

— И все равно что-то от нее у меня осталось! — не сдавался он. — Возможно, в судьбе моей сыграло свою добрую роль желание разыскать вас, подкрепленное отвращением и страхом перед тем кошмаром, который довелось пережить, когда вы меня вытащили из могилы. А скорее всего — просто цепочка случайностей, которая уже позже модифицировалась в осознанное поведение. Жаль, что эта же осознанность заставила меня и вернуться назад… к могилам предков.

— Зачем же так мрачно? — упрекнула она. — Разве на вашей земле одни могилы? Разве у нее нет будущего?

— Думай я так, я не набрался бы духу вернуться. Хотя иной раз и одолевают сомнения. Говорят, поступок влечет за собой привычку, из привычек складывается характер, характер определяет судьбу. Я не пессимист, но не слишком ли резкий и опасный в своем консерватизме крен на обочину будущего дает эта логическая последовательность в стремлениях моих соотечественников?

— Убеждена, что есть и инакомыслящие.

— Есть! — воскликнул он. — Есть, гори оно все ясным огнем! Саарские парни не побоялись на собственные средства воздвигнуть памятник павшим советским воинам! И даже бургомистр на открытии прочувственную речь сказал!

— Ну вот, видите, — сказала она, — как теплеет политический климат и меняются поступки — первопричина судьбы. Для того чтобы понять, что небо везде синее, не нужно совершать кругосветного путешествия. Будущее вашей родины обеспечите вы, и саарские горняки, и те немецкие рабочие, что еще в годы войны спасли от переплавки бронзовый бюст Ленина. Будущее за всеми вами, кто живет в ладу со здравым смыслом и не обольщается химерами.

— Да уж стараемся! — сыронизировал он. — Хотя химер еще в избытке. II своих, и пришлых. Знаете, порой они мне представляются вполне безвредными и даже, пожалуй, в чем-то трагическими, как те каменные уродцы, что сидят на карнизах Нотр-Дам. А ведь сущность их на самом деле далеко не безобидная. Злая сущность.

— Что ж, — сказала она, — бёзе хундэ мусс май курц анбинден, как гласит немецкая пословица.

— Да, злых собак — на короткую цепь, — перевел он. — Что-то вроде этого, помнится, я уже говорил своему меднолобому шефу. Но не оборвут ли они цепь, если она будет слишком коротка, — вот в чем дилемма. Ведь не зря сказано умным человеком, что даже лошадью легче управлять, если не слишком натягивать вожжи. Не заменят ли поспешные действия одну несправедливость другой?

— Смутно догадываюсь, что вы имеете в виду, — сказала она, — и отвечу вам словами другого умного человека. Несправедливость не всегда связана с каким-либо действием, часто она состоит именно в бездействии.

— Узнаю по когтям льва, по изяществу афоризма — незабвенного римского гражданина Марка Аврелия, — кивнул он. — К сожалению, он отстал от нашей атомной действительности на целых пятнадцать веков.

— Истина всегда только истина. Она не имеет возраста, не подвластна времени.

— Пусть так. Однако слишком уж лицемерна наша могучая политика в трактовке истин.

— Опирайтесь на Ленина, который подчеркивал, что честность в политике есть результат силы, а лицемерие — результат слабости. Опирайтесь — и идите честным путем.

— Умолкаю побежденный! — сказал он, смеясь. — И долго мы еще намерены фехтовать великими истинами?

— Нет, — успокоила она, — не долго. Истины не предназначены для столь легкомысленного занятия. Они существуют для того, чтобы на земле не было равнодушных.

— Я не равнодушный! — запротестовал он. — Отец полоснул меня роммелевским десантным кинжалом по руке и завещал мне ненависть к русским. Первым, кого я люто возненавидел, был он сам, на моих глазах убивший мою мать, сестру и себя — от страха перед возмездием за содеянное его идеологией. Позже я возненавидел и эту идеологию — ведь в сущности это она лишила меня и семьи, и родины, и… Дайте, пожалуйста, еще сигарету!

— Ну-ну, не надо так экспансивно, у вас же больное сердце, — сказала она. — В серьезной борьбе нужна ясность мысли, а избыточность эмоций может сыграть предательскую роль той щепотки песка, от которой в критический момент заедает затвор. И довольно пока об этом. Сейчас, дорогой Николай Иванович, мы пойдем…

— Клаус, — поправил он. — Лучше — Клаус. Всё же я немец.

— Так лучше, — согласилась она, — ни природа, ни общество не терпят насилия. Пусть — Клаус, но это ничего не меняет. Мы сейчас пойдем ко мне. Я угощу вас чаем, чалом или кофе — как вам будет угодно. И вы мне поведаете весь свой авантюрный роман с глазу на глаз. А то вон гражданин с портфелем весьма неодобрительно и, — я рискнула бы сказать, — даже агрессивно посматривает на нас. Ипохондрик какой-то, вероятно, с печенью у него не в порядке. А может, он заветный рубль потерял? Вы закуривайте, закуривайте, пока сидим, а то ведь по европейским этикетам неприлично идти с дамой и курить.

— Это вообще элементарно, не только по-европейски, — сказал он.

— А убегать, не спросившись, и чужие пистолеты воровать — это как, элементарно?

— Мальчишество, конечно. Но поверьте, я не имел в виду ничего дурного! Я руководствовался, во всяком случае, самыми благими намерениями. Иначе я… иначе все сложилось бы по-иному.

— Ладно, не кайтесь слишком усердно, чтобы у меня не возникло подозрение в вашей искренности. Дело, но не слово приличествует мужу медноблещущему.

— Это мой шеф блещет медным лбом, не я. А вы — опять за великие цитаты?

— Скушайте уж и эту вместо аперитива перед шашлыком.

— Аперитив пьют, а не кушают, к вашему сведению.

— Спасибо, учту, хотя вы и не слишком обременяете себя вежливостью в разговоре с женщиной.

— Прошу принять мои покорные извинения.

Эта легкая пикировка окончательно сняла напряжение встречи, и они уже по-новому посмотрели друг на друга. Казалось, восстанавливается нарушенная нервная связь.

— Рука ваша нормально работает? Не болит?

Он покрутил кистью, где на сгибе белела тоненькая, совсем пустяковая с виду ниточка шрама.

— Рука-то зажила, а вот…

— Да, конечно. Такое не вдруг забудешь, да и забудешь ли вообще.

Мелодично, по-колокольному полнозвучно пропел электронный бой часов. И — как привязанная к нему — поплыла стеклянным перезвоном электроники мелодия песни с включенного в соседнем доме магнитофона:

— Специально для меня подобрали, — невесело пошутил он. — Напоминают, что нет, не угас бой, что рано нам отдыхать под усталую мечту.

— Разве нам было легко? — спросила она.

Он взглянул на ее набухшие синими жилками руки, на тронутое увяданием лицо, на седую прядь волос, — которую она носила с двадцатилетнего возраста.

— За мир надо бороться, Клаус, — ответила она на его немой вопрос, — надо!

Он встал и, склонившись в поклоне, поцеловал ей руку.

Слева от железной дороги, чуть южнее карьера, откуда берут глину для кирпичного завода, стоит небольшой домик с верандой, обнесенный глинобитным дувалом. Первая комната в этом домике такая чистая, такая опрятная, что войдешь — душа возрадуется. В переднем углу — кровать, на ней — горка пуховых подушек, в буфете, за стеклом, сияют чайники и пиалы, на стенах — разные картинки и фотокарточки, а в центре — большой портрет молодого человека, лет двадцати трех в военной форме.

Когда бы вы ни пришли в этот домик, в дальней комнате вы увидите крохотную, с альчик, старушку. Лицо ее все в морщинах. Она то лежит, свернувшись калачиком на овчинке у печи, то молится, поднося обе руки к лицу: "Славный боже, дай людям покой и мир, храни под своей защитой вместе со всеми здоровым и невредимым и моего милого Еламана".

Во дворе домика, в загончике, стоят четыре барана. Старушка время от времени выходит и задает им корм.

С детских лет я помню эту картину. Моя мать мне говорила не раз: "Когда ты родился, эта старушка обрезала тебе пуповину, относись к ней, как к родной матушке".

Не только я, все мальчишки и даже взрослые называли эту старушку за ее доброту матушкой. Другого имени ее и не знали. Я удивлялся, почему в таком большом дворе она живет одна. Как-то я даже спросил ее об этом.

— Одна? — удивилась эдже. — Откуда ты взял, что я одна? Ко мне гурьбой приходят и мальчишки и девчонки. Приходи в воскресенье — сам увидишь.

Я смутился, перевел взгляд на жующих свою жвачку баранов и опять спросил, тоже, видно, невпопад:

— Матушка, зачем тебе одной столько баранов?

Она всплеснула руками:

— Неужели не догадываешься? Вот вернется мой Еламан, будем справлять свадьбу, бараны и понадобятся!

— А кто этот Еламан?

— О боже! Да ты не слышал про моего Еламана! Это же мой сын! — Матушка показала рукой на дверь, ведущую в дальнюю комнату. — Там висит его портрет. Пойдем, я и невесту Еламана тебе покажу…

Кряхтя, она поднялась с овчинки и повела меня в дальнюю комнату. Среди фотографий, висящих на стене, она отыскала взглядом карточку белолицей девушки с четырьмя тугими косичками, хотела что-то сказать, но промолчала, только проглотила душивший ком в горле. Затем тоскливый взгляд ее остановился на портрете сына. Сжав задрожавшие губы, матушка концом головного платка протерла портрет, сказала задумчиво:

— В тот год тебе исполнилось всего четыре годика… Герман на нас напал, и сын мой ушел его гнать…

Она направилась к двери. Я спросил:

— Матушка, ведь война давно окончилась. Отчего же Еламана нет?

— Нет, верблюжонок мой, война еще не кончилась. Вот, бог даст, кончится, тогда он и вернется.

Вспоминаю, как я тогда вытаращил глаза от изумления:

— Разве не кончилась? И он даже непораненный придет?

— Моего сына не возьмет ни одна пуля, верблюжонок, вот увидишь…

Я рос, взрослел, а Еламан не возвращался. Но матушка все ждала своего воина-сына. Во дворе, как и прежде, четыре барана пережевывали жвачку. Когда они вырастали и жирели, матушка просила соседей продать их, а взамен купить ягнят. При этом она приговаривала:

— Пока откормлю их — и Еламан приедет, а там и свадебный той устроим.

Нас с нею не связывало никакое родство, но относились мы к соседке по-родственному. Когда я женился, то пригласил старушку на свадьбу.

Моя молодая жена тоже отнеслась к одинокой старушке по-сердечному, иногда помогала стирать белье, убирала в доме и во дворе.

Как-то матушка окликнула меня из-за дувала:

— Войди, сынок, на минутку!

Она протянула мне лист бумаги:

— Вот из-за него тебя и позвала. Прочти-ка, что там написано.

Я стал читать. Вслед за приветствиями следовало:

"Эдже, в это воскресенье по случаю моего шестидесятилетия я устраиваю той, обязательно приезжай. Если будет возможность, приезжай на день раньше. Письмо писал Туркмен, сын Кумли".

Вот так имя! Я рассмеялся, спросил у матушки:

— Разве человек может носить такое имя?

— О боже! — изумилась матушка. — А что удивительного в этом имени? Напротив — оно очень хорошее. Да и на свете нет такого человека, кто бы не знал Туркмена, сына Кумли.

— Матушка, а кем он тебе доводится? — полюбопытствовал я.

— Деверем. Ты, сынок, отпросись на день у своего начальника, свези меня на той к Туркмену. Машина твоя в исправности?

— Да, — ответил я, а сам искоса взглянул на конверт, где был обратный адрес. Ничего себе! Этот колхоз в самом конце района, у песков. В лучшем случае километров двести пятьдесят надо одолеть.

Матушке о своих сомнениях я, разумеется, не сказал.

Начальник отпустил меня в пятницу, После обеда. Собираясь, матушка сказала:

— Ключи я отдам соседям и попрошу присмотреть за баранами, а ты свяжи одного и брось в машину. С пустыми руками на той Туркмена ехать нельзя. На свадьбу Еламана он тоже не приедет без барана…

Уже много лет прошло после того, как кончилась война, поэтому, снова услышав ее слова о свадьбе Еламана, я, сам того не желая, издал удивленный возглас. Матушка вроде бы и не заметила, и я обрадовался этому. Однако она, вернувшись от соседей, неожиданно сказала:

— Сынок, без надежды живет только дьявол. Отчаяние — ему на руку. И потом, мой Еламан ведь ушел на фронт вместе с сыном Туркмена…

И тут я снова, видно, проявил бестактность, сказав:

— Ну и что из того, что он вместе с сыном Туркмена ушел на фронт?

— А то, что Туркмен — человек не простой. Он самого пророка Хыдыра видел!

Я чуть было не прыснул. Однако зная, что старики фанатично верят в святого Хыдыра, в его доброту и чудодейственную силу, вовремя сдержался.

Я уже порядочное время просидел за рулем, когда отважился наконец спросить:

— Неужели Туркмен и вправду видел Хыдыра-пророка?

Матушка нахмурилась:

— Что, не веришь?

— Верю, и все же хочу знать, как и где он его видел.

Голос матушки стал ворчливым:

— Вот вы, молодые, ничего не знаете… А ведь если человек видел пророка и рассказал об этом людям, то пользы от святого ему никакой не будет. Ты смотри не приставай с расспросами к Туркмену, а то он рассердится. Он мне по секрету сказал, а если ты разболтаешь, он подумает, что я не умею держать язык за зубами…

Чтобы выкинуть из головы мысль о пророке, я стал рассматривать аул, по которому мы проезжали. Душу радовали дома под шифером, нити телефонных и электрических проводов. Вдали виднелся фруктовый сад, усыпанный красно-белыми цветами. Матушка только тихонько охала от удивления и радости. Потом чуть слышно прошептала:

— Раньше эти места принадлежали Сухан-баю. А мой покойный муж и Туркмен пасли байские отары…

Хыдыр-пророк не давал утихнуть моему любопытству, но снова подымать о нем разговор я не решился. Я спросил матушку:

— Сколько лет тебе, матушка?

— Э, сынок, кто года считает! Но уже давно за семьдесят перевалило.

Я нажал на газ. Показалась вышка на железных опорах, примерно метров тридцать в вышину. Вверху стоял огромный железный бак. Глаза матушки расширились от удивления. Она спросила:

— Это то, что запускают в небо?

Она имела в виду спутник. Пришлось объяснить, что это водонапорная башня, что с высоты вода поступает в дома колхозников, которые стоят у самых Каракумов.

— Вот как! — снова удивилась матушка. — А я-то думала, что это ракета…

Я расхохотался. Спросил матушку:

— Где же дом Туркмена-ага?

Она ответила:

— Глаза уже не видят, как прежде. Ну-ка ты сам взгляни: тут недалеко должны расти два тальника.

Я понапрасну вертел головой, отыскивая тальник. Матушка обеспокоилась:

— Видно, мы поехали не той дорогой…

— А когда ты в последний раз, матушка, была в этом ауле?

— В том году, когда Иссалип умер.

Мне стало ясно, что в поисках дома Туркмена матушка мне не помощник. Я снова сел за руль, намереваясь подкатить к колхозной конторе.

Я ехал по блестящей, словно зеркало, асфальтированной улице. В арыках журчала прозрачная, чистая, как журавлиный глаз, вода. На небольшой площади перед клубом стоял памятник Ленину. Протянув руку вперед, Ленин будто указывал нам путь. Вокруг было много зелени. В сквере гуляли ярко одетые ребятишки, возле трехэтажного школьного здания девочки и ребята играли в волейбол.

Вы бы посмотрели на лицо матушки, когда она взирала на все это! Удивление, радость, затаенная грусть попеременно отражались на нем. В год, когда умер Иссалин, видимо, ничего этого в ауле не было.

Мимо проходили две девчушки. Матушка окликнула их:

— Эй, счастливицы, подойдите-ка сюда!

Девочки подошли.

— Чего вам, бабушка?

— Этот как аул называется?

— Имени Ленина. А вам кто нужен?

Я опередил матушку с ответом:

— Мы ищем дом Туркмена-ага.

— Какого Туркмена-ага?

На сей раз матушка ответила сама:

— Который видел пророка Хыдыра.

— Ах, этот! — И девочки довольно бойко объяснили мне, как проехать.

Когда мы тронулись, я сказал не без улыбки:

— Матушка, видно, Туркмен-ага и вправду видел пророка. Все село об этом знает…

— Знают-то знают, да ты смотри помалкивай, а то Туркмен рассердится на меня…

На той Туркмена-ага собрались гости со всей округи. Туркмен встречал всех, широко раскрыв объятия. Он порхал, как двадцатипятилетний джигит, шутил. Молодые парни и девушки хозяйничали во дворе у очагов. Кололи сухие саксауловые дрова, рыли ямки под очаги. Женщины пекли чуреки, заваривали и подавали гостям зеленый чай. В прохладной просторной комнате сидели белобородые старики, вели степенную беседу и крошили только что испеченные лепешки.

Старики не устанут всю ночь крошить испеченный хлеб. Утром во дворе найдутся те, что разведут огонь под казанами, и когда вода нагреется, положат в большие казаны бараньи тушки. Через два часа мясо сварится. Его вынут и отнесут в помещение, где старики на тонких и зачерствелых лепешках начнут крошить баранину, исходящую паром. Рядом, в соседней комнате, джигиты нарежут лук. А когда все будет готово, мясо, лук, накрошенный хлеб смешают вместе. И вот посреди комнаты на свежей скатерти появится блюдо с горкой, словно верблюжий горб, маслянистого мясного крошева, аромат от которого разожжет такой аппетит, что будешь есть и никак не наешься…

Да, вот так же готовился той и у Туркмена-ага. Когда мы подъехали, он отдавал какие-то распоряжения девушкам. Увидев нас, радостно, как ребенок, бросился навстречу. К нам подошли и женщины. Обнимали матушку, расспрашивали о здоровье. Одна старушка спросила:

— До нас дошел слух, что найдена могила твоего сына Еламана, так ли это, матушка?

Матушка покачала головой:

— Нет, мой Еламан жив. Я ездила в тот город, где поставили памятник Неизвестному солдату. Я осмотрела его. Это не Еламан. У Еламана под правой скулой след от пендинки, а над левой бровью небольшой шрамчик. Когда он был младенцем, споткнулся и ударился лицом о лежащую лопату. А у того бедняжки нет ни рубца, ни оспинки. Кто он, чей сын, я не знаю, только это не Еламан…

Туркмен-ага сказал тихо:

— Зачем мучаешь себя такими дальними поездками? Даст бог, Еламан сам к тебе приедет. — Он обратился к женщинам: — Не томите же дорогих гостей! Напоите свежим чаем.

Он провел меня в ту комнату, где старики крошили лепешки, дал мне чаю и сам сел напротив. Меня так и подмывало спросить о Хыдыре-пророке, но я, помня запрет матушки, сдержался.

Напившись чаю, я вышел во двор и подсел к матушке на коврик под деревом. Мне было скучновато, и я попросил:

— Расскажи мне что-нибудь о своей молодости, матушка.

Личико матушки сморщилось, стало еще меньше. Казалось, она напряженно перебирает в памяти давно минувшие события.

— В то далекое время наши кибитки стояли в песках в том месте, которое люди назвали Медовый колодец. Было нас сорок — пятьдесят семей. В большинстве — все родичи Сухан-бая. Я уже тебе говорила, что мой покойный муж и Туркмен-ага были закадычными друзьями и вместе пасли байский скот. Я же прислуживала днем и ночью байским женам. Деваться нам было некуда. Сухан-бай выдал меня замуж за последнего бедняка и все время попрекал моего мужа тем, будто бы тот обязан по гроб работать на него за калым. У меня родился сын. Дали ему имя Чорли. Когда Чорли исполнилось шесть лет, прошел слух, что свергли белого царя. В этом же году женился Туркмен. Ему досталась хорошая жена, добрая, чуткая. Звали ее Кырмызы.

Однажды из песков пришел мой муж и сказал: "Сухан-бай приказал весь свой скот гнать в Иран. Он хочет, чтобы вместе с баранами на чужбину ушли все родичи". — "Что же нам делать? — спросила я. — Разве можно покидать родину? Лучше голодать, чем жить на чужбине…"

И тогда муж вот что прошептал: "Туркмен встретился с одним человеком, и тот ему сказал: "Скот этот не байский, а народный. Солнце тиранов-баев закатилось, не слушайте их. Сейчас настало время для таких бедняков, как вы. Вас ожидает счастье". Вот что предсказал этот человек всем беднякам. Я спросила мужа: "А что это за человек?" — "Я не знаю, — ответил муж, — приедет Туркмен, сама все у него расспросишь".

Муж снова ушел в пески. Мы с женой Туркмена Кырмызы все глаза проглядели, ожидая мужчин. Я ждала второго ребенка. И вот как-то ночью мы услышали детский голос: "Тетя!"

Кырмызы подошла к дверям. Тихо спросила: "Кто там?" — "Это я — Емшик…"

Мальчик был круглым сиротой, прислуживал Сухан-баю. Совсем крошкой он лишился родителей. Мы открыли ему.

"Чего это ты ночью бродишь?" — спросила Кырмызы. Он судорожно глотнул воздух и стал рассказывать: "Сейчас из песков примчался бай и стал кричать на своих сыновей: "На наш скот разинули рты голодранцы, а вы бездельничаете, только и знаете обнимать своих жен за зады. Туркмен и молокосос, что пасет скот с ним, отказываются гнать отары к границе. Сейчас же их баб вместе со всем скарбом тащите сюда, с завтрашним караваном отправим их в Иран, тогда и мужья их как миленькие пойдут за ними и отары погонят…" Мир стал тесен для меня, в глазах потемнело от этого рассказа мальчика. Кырмызы запричитала. Емшик от нетерпения, как птичка, подпрыгивал на одной ножке и приговаривал: "Бегите, а то они сейчас нагрянут сюда и насильно увезут вас".

Помню, наконец Кырмызы перестала причитать и сказала мне: "Буди своего Чорли, Огулдурсун. Попробуем добраться до наших мужей". И вот мы, захватив с собой лишь узелки с пищей, отправились на север, в пески. В дороге я обессилела, голова кружилась, ведь я ждала ребенка. Но об отдыхе боялась и заикнуться, ведь нас могли догнать. И тут мы увидели вдали всадников. В боку у меня закололо, затошнило. Кырмызы сказала: "Огулдурсун, ты спрячься в этой ложбинке, может, тебя не заметят, а мы побежим…" Как сейчас помню, я ничего не ответила, только махнула рукой и упала как подкошенная. Потеряла сознание. Пришла в себя перед рассветом. На востоке чуть серело. И тут я почувствовала, что начались роды. Это был второй ребенок, и я знала, что мне делать. Так благополучно появился на свет Еламан.

Матушка сделала паузу.

— Ну, а что было потом? — нетерпеливо спросил я.

— Потом… Потом Кырмызы и Чорли пришли к стоянке Туркмена, но его там не было. Оказывается, он ушел в аул, чтобы спрятать нас в безопасном месте. Сюда же прискакали и сыновья бая. "Где Туркмен?" — спросили они у моего мужа. "Он пошел сменить белье", — ответил муж. "А что делает здесь эта женщина?" — спросили они и показали на Кырмызы. "Пришла к мужу, но они разминулись!" — "Гони отары на юг!" — приказали сыновья бая. "Нет, я один не смогу", — отказался муж.

Матушка замолчала. Глаза ее наполнились слезами.

Мне стало все ясно, но я спросил, заикаясь:

— Они… они застрелили его?

Матушка низко опустила голову, прошептала еле слышно:

— И моего сыночка Чорли-джана тоже… — Когда голос ее немного окреп, она продолжила рассказ. — Вскоре подошел Туркмен. Байские сыновья стали угрожать ему оружием, но Туркмен отказался выполнить их приказ. Тогда проклятые связали его и на глазах у бедняги опозорили Кырмызы. Страдалица не вынесла такого издевательства и через несколько дней умерла…

Матушка глубоко вздохнула и замолчала. А у меня перед глазами возникли безжизненные Каракумы, байские сыновья, убившие мужа и старшего сына матушки. Я сказал задумчиво:

— И откуда только силы взял Туркмен-ага сопротивляться байским сыновьям! Ведь они были вооружены, а он совсем беспомощен…

— Он помнил слова, сынок, человека, который предсказал ему: "Солнце тиранов-баев закатилось. Сейчас настало время таких бедняков, как вы, вас ожидает счастье…"

Лицо матушки просветлело. Она будто помолодела. Сияющим взором обвела утопающий в зелени колхозный поселок, с шумом проносящиеся мимо машины и добавила:

— Вот видишь, сбылось все, что предсказал этот человек Туркмену.

— Да что же это был за человек? — спросил я.

Матушка прошептала таинственно, наклонившись к моему плечу:

— Это и был сам Хыдыр-пророк!

Той удался на славу. Но у меня на кончике языка все вертелся один-единственный вопрос к хозяину его. Улучив момент, я спросил Туркмена-ага:

— Говорят, вы разговаривали с самим пророком Хыдыром?

Туркмен-ага звучно рассмеялся.

— Это правда, дорогой, что я разговаривал с Хыдыром. Только это был не пророк, придуманный матушкой. Это был человек. По имени Хыдыр. Люди его звали — Хыдыр-большевик.

Жизнь медленно покидала тело Сердара.

Смежив тяжелые веки, он лежал неподвижно на своей постели из барсовых шкур и сам казался старым седым барсом, который просто и равнодушно встречает свой последний час на холодной горной вершине.

Но человек не барс, и ему не свойственно покорное равнодушие зверя. Немощное тело отказывалось повиноваться, каждое движение отдавалось острой болью в поврежденном позвоночнике, и потому Сердар лежал неподвижно. Однако живая человеческая мысль еще бродила в его голове, не хотела мириться с неизбежным. И порой прерывистый судорожный вдох вздымал волосатую грудь старика, слабый стон прорывался сквозь сжатые зубы.

Старый дом Сердара, одиноко высящийся на вершине скалы, походил на сторожевую пограничную крепость, предназначенную для первого отпора врагу. Построенный из огромных каменных глыб, он являл собой как бы естественную часть гор. Тех самых гор, которые Так любил Сердар. И рога архара, все в бесчисленных извивах и трещинках, укрепленные на скале против входа в дом, были так же естественны. Словно выросли они из скалы, пробив гранитную толщу.

Так, по крайней мере, казалось людям, приходящим проведать Сердара.

Двоюродный брат старика, сидящий у изголовья больного и обмахивающий его лицо платком, на безмолвный вопрос посетителей сокрушенно покачивал головой. Люди присаживались на короткое время, говорили сочувственные и обнадеживающие слова.

Слышал ли их Сердар?

Вероятно, слышал, потому что иногда приподнимались веки и взблескивал острый, пронзительный взгляд, полный жизни и мысли, шевелились в шепоте сухие серые губы. Шепот был невнятен. Но люди понимали, что Сердар благодарит их за участие и просит идти заниматься своими делами. Они грустно вздыхали и вставали с ковра: да-да, таким Сердар и был всю жизнь — гордым, независимым, сильным, не приемлющим помощи и сочувствия.

Они уходили, а Сердар закрывал глаза и снова погружался в тот мир образов и воспоминаний, откуда на минуту вырвало его людское внимание и скоро навсегда вырвет смерть.

Он не боялся смерти. За свою долгую и бурную жизнь он не раз сталкивался с ней лицом к лицу и всегда выходил победителем. Что ж, в конце концов когда-нибудь должен был прийти черед и его поражения, такова уж человеческая судьба. Горько не это. Горько то, что недуг подтачивает его, как гниль — дерево, и слова участия говорят не бойцу, павшему от смертельной раны на поле чести, а жалкому хворому человеку. Принять последний удар на коне, на полном скаку, или свернуть себе шею, упав с ишака, — разница очень большая. Горькая разница.

Сердар был горд и самолюбив. Он знал, что такое дышать вольным воздухом, когда еще безусым юнцом карабкался по головокружительным горным тропам. Он знал, что такое свобода, и ценил ее превыше всех благ на свете. Свое достоинство человека он не ронял ни при каких обстоятельствах — будь то встреча с разъяренным барсом в ночном горном ущелье или с грозным ханом, при одном имени которого дрожали колени у многих сильных мира сего.

Он не принадлежал к числу этих сильных. Дом, выстроенный собственными руками на отшибе селения, конь, сабля и старинное арабское ружье — вот и все его достояние. Да еще воля, независимость, которую он не уступил бы за все сокровища мира. Видимо, поэтому еще в молодости ему дали прозвище Сердар. Видимо, поэтому с ним считались арчин и бай, и даже сам Сейдулла-ишан, изредка наезжая в селение, чтобы укрепить веру в аульчанах, избегал задевать в своих проповедях Сердара, хотя тот был далеко не образцом ревностного мусульманина.

Семьдесят пять лет прожил на свете Сердар, не подчиняясь ничьей воле, не требуя ни у кого помощи, не прося пощады и не давая ее врагу. Он был независим, но не равнодушен, и без раздумья вставал на сторону слабого, защищал обиженного, не взвешивая, чем обернется эта защита для него самого. Воля и справедливость — вот два бога, которым он молился всю свою жизнь, молился словом и саблей. И потому любили его люди, прощая неуживчивый, строптивый характер, слушали его совет, охотно шли к нему за помощью.

Семьдесят пять лет прожил он. И хорошее и дурное случалось за эти годы, и радостное и горестное бывало. Семьдесят пять лет… Можно ли просеять их сквозь сито памяти за те десять дней, пока он лежит, прикованный к постели недугом? Можно ли на весах ладоней взвесить добро и зло своей жизни, не дожидаясь, пока это сделает ангел в потустороннем судилище человеческих душ?

Сморенный усталостью бессменного бдения у постели больного, задремал брат, и тонкая струйка сонной слюны медленно ползет к его бороде. Сон исподволь валит его набок, и он, почти падая, испуганно вздрагивает, выпрямляется, поводит вокруг незрячими глазами, чтобы через минуту снова забыться неодолимой дремой.

Спи, брат, спи спокойно. Твое бодрствование бессильно перед неизбежным. Спи. Скоро ты останешься единственным наследником славы Хаджимурад-Сердара. Будешь ли ты продолжателем ее?

Сердар лежит на спине. Широкие, тяжелые кисти его рук покоятся на мягкой шкуре барса, пальцы ощупывают шерсть, ласкают ее. Это был злой и сильный зверь, в полном расцвете своего царственного могущества. И шерсть его совсем не казалась мягкой и нежной, когда горло барса хрипло пружинило под мертвой хваткой Сердара, а кривые ножи звериных когтей рвали человеческое тело. Это был злой и сильный зверь. Добрый зверь… Мягкий зверь…

Ночь. Темная и глухая ночь одиночества. В приотворенную дверь из соседней комнаты струится слабый свет от прикрученной керосиновой лампы. Сердар специально попросил не включать электрический свет, а зажечь ее, верой и правдой служившую ему еще в молодости.

Негромко стучит маятник ходиков. Это тоже старые часы, купленные у городского купца-армянина за шесть барсовых шкур. Тик-так… тик-так… тик-так… А может, это не маятник стучит, а падают капли воды из прохудившегося бурдюка? Воду надо беречь — в большом пути капля воды дороже золота.

А может, это не вода, а секунды жизни капают в каменную чашу гор? Кап… кап… кап… Неужели все семьдесят пять лет были сложены из этих торопливых капель?

А кто это там воет за стеной дома? Ветер? У-у, какой большой ветер мечется и прыгает сегодня по горам! В такой ветер все архары не спят, дрожат мелкой дрожью. Не от холода дрожат — от страха, потому что трудно учуять в такую погоду стелющуюся по камням пятнистую смерть на кошачьих лапах.

Ветер лютует и бесится, швыряет в окно пригоршни мелких камешков, трясет оконную раму. Ветер ли? А чье это лицо смутно маячит там, за стеклом? Ты пришел, что ли, Айли Мерген? Зачем пришел? Разве не оправдался я перед тобой? Разве не той цели, к которой звал ты меня, я посвятил всю свою жизнь? Или вообще нет цены, нет такого огня, который очищает совесть человека, даже если ошибка была невольной?

Сын Вепалы-ага погиб двадцать лет тому назад, но похоронил он его лишь сегодня. Среди людей, стоявших возле свежей могилы, немало было таких, кто не только никогда не видел сына Вепалы-ага, но даже имени его не слышал. И не удивительно: те, кто двадцать лет назад, в год гибели Рахмета Вепалы, только еще качались в колыбели, сейчас сами стали отцами и сами баюкали детей.

Молла Япбыл, закончив читать аят, как положено, обратил взор направо, потом налево; присутствующие, как положено, на разные голоса провозгласили: "Да будет земля ему пухом!" — и Вепалы-ага слегка покивал головой, благодаря за выражения сочувствия. Вот таким образом ко многим могилам этого деревенского кладбища прибавилась еще одна свежая могила. И хотя не было в ней останков сына, Вепалы-ага видел, что сделано все, как должно.

Люди тайком поглядывали на старика, но Вепалы-ага держался спокойно, как подобает мужчине. Он только все вздыхал глубоко, то и дело сглатывая слюну.

Только когда, закончив обряд, молла Япбыл наконец поднялся, и Вепалы-ага, обращаясь к присутствующим, произнес: "Прошу, уважаемые соседи, прямо отсюда пожаловать…", голос его дрогнул, и он не договорил. Но и так все было понятно. Во дворе у Вепалы-ага с утра в огромных котлах варилась еда для поминок, и всем надлежало отведать поминального угощения.

Сотни две односельчан Вепалы-ага, присутствовавших на кладбище, словно оставшееся без командира войско, вразброд, группами, тронулись к селу. Возглавлял шествие Вепалы-ага, один лишь молла Япбыл обогнал его на своем белом ослике. Заложив за спину сухие жилистые руки, чуть сгорбившись, шагал Вепалы-ага впереди односельчан и думал о сыне. Старость ли тому виной или уж больно лет прошло много, но не мог он точно представить себе лица Рахмета, таяли, расплывались черты родного лица…

Чувствовал я себя отдохнувшим, хотя лёг накануне поздно, а проснулся рано. Свежий ветерок был необыкновенно приятным и ласковым, как шелковый платок Джамал. Бесконечно тянувшаяся вдали гряда песчаных холмов напомнила мне украшения, что нашиваются на девичьи тюбетейки. Я посматривал на красноватую полоску рассвета, и мне все казалось, что моя Джамал вот-вот появится вместе с утренним солнцем.

Вчера вечером я получил письмо от нее. Может ли быть для чабана что-нибудь радостнее, чем привет от любимой девушки? Исписанный лист бумаги почерком Джамал словно превратился в крылья за моей спиной. Мне вдруг захотелось поохотиться в песчаных барханах, душа жаждала стремительности, простора. Старик чабан, с которым мы вместе пасли отару, одобрил мое решение.

Наполнив флягу водой, с двустволкой и патронташем я отправился в пески. Я не ушел далеко от отары, делал круг за кругом, но, увы, мое ружье так и не выстрелило ни разу.

К полудню в пустыне стало жарко, как в печи. Постепенно мое приподнятое настроение улетучилось. Больше мне не мерещились украшения на тюбетейке Джамал, я устал и сел под куст сазака, чтобы хоть немного отдохнуть в тени.

Стерев с лица пот и вдоволь напившись из фляги, я вновь обрел хорошее расположение духа, вытащил из-за отворота шапки свирель и стал насвистывать веселые мелодии. Потом, водя пальцами по отверстиям свирели, я издал несколько протяжных звуков.

Какое-то время я сидел притихший, под впечатлением своей музыки. И вдруг до меня донесся шорох. Я напряг слух. Шорох повторился. Под соседним кустом сазака кто-то прятался. Я пригляделся и увидел зайца: он смирно сидел, уставившись на меня. Я подошел к нему, но зверек не убежал. Тогда я поднял ветку и увидел, что это зайчиха, только что разродившаяся. Она держала зайчонка меж лапками и с ужасом глядела на меня…

Я тихонько опустил ветку и побрел своей дорогой, радуясь, что в этот день мое ружье не выстрелило, а наоборот, чудесной музыкой я приветствовал появление еще одной жизни.

Завтра я об этом обязательно напишу Джамал.

Когда-то люди любовались тутовым деревом, но прошли дни, месяцы, годы — дерево состарилось и засохло. Его выкорчевали, и оно долго пролежало, жалкое и безжизненное.

Однажды к дереву подошел человек, распилил ствол на части, выдолбил углубление, отполировал поверхность. Получилось что-то, напоминающее ковш. Человек прикрепил крышку, гриф, приделал пару колок, натянул струны, и дутар был готов. Человек стал перебирать струны, и старое тутовое дерево заговорило языком живым и звонким. Прекрасные звуки слились в торжественную мелодию победы вечной жизни над небытием.

Бу-ух! Пуля быстрее луча света нагнала газель. Раненое животное, оставляя за собой кровавый след, на трех ногах уходило от охотника. Газель умирала от боли и жажды. Но вот рядом с жильем человека она увидела колодец. Однако широкое кожаное ведро было пустым.

Газель заглянула в глубь колодца и проглотила сухой ком в горле. Из ее красивых глаз выкатились слезы. Касаясь раненой ногой земли, она в бессилии легла тут же.

Охотник, идя по горячему следу, добрался до колодца. Но и он изнывал от жажды. Опустив ведро в колодец, он набрал воды и жадно потянулся к ней губами. Сделав один-два глотка, поморщился. Вода была горькой.

Кто знает, может, эта горечь была от слез умирающей газели?..

Непроницаемо-черной ночью в саду случилось прекрасное. Набежала большая грозовая туча, дождь промыл весь сад, и листья, уже пожухшие от долгой жары, вдруг распрямились и заблестели, как лакированные. Когда туча унеслась и взошла предрассветная звезда, в сад прилетел влюбленный соловей. Он сел на куст розы и запел. Розовые бутоны улыбнулись его песне. Огромные, как пиалы, они своей красотой сейчас соперничали с предрассветной зарей. Легкий ветерок разнес по всему миру их благоухание и прекрасную песнь соловья.

Так начался новый день на земле…

И в палящий зной, и в осеннюю слякоть, и ночью, и днем горная речка мчится так стремительно, будто ей выпал жребий — вечный бег. Она бурлит и пенится, выходит из берегов. Делая поворот за поворотом, она выходит на равнину и украшает свои берега садами и полями; она дает не влагу, а жизнь, потому что в воде есть животворная сила материнского молока. Шум воды похож на колыбельную песню матери, посевы же, вспоенные водой, при порывах ветерка напоминают только что очнувшегося от сна ребенка. Их шепот будто слова благодарного дитяти: "Я оправдаю молоко матери". Он звучит обещанием обильного урожая.

Это был обыкновенный, не очень большой гладкий валун, напоминающий слегка голову коня. Он лежал на перепутье семи дорог. Кто обходил его, кто переступал, а кто, случайно задев, спотыкался.

Вот еще один торопливый пешеход, споткнувшись, распростерся на земле. Папка, которую он держал в руке, отлетела в сторону, изящная шляпа полетела в канаву. Спутники его пришли ему на помощь и подали руки. Он поблагодарил их с глубокой признательностью и, кляня себя за ротозейство, пошел своей дорогой.

Человек с чабанским посохом в руках, наблюдавший эту картину, подошел к камню, наклонился, поднял его и отнес в сторону, на край дороги.

Ничтожный этот камень, что лежал поперек дороги, никто не замечал, и точно так же никто не обратил внимания на человека, убравшего валун. А он тоже не считал, что совершил что-то особенное, отряхнул от пыли руки, поднял свой посох и пошел дальше.

В сад он пришел утром рано. Вскопал землю у корней деревьев, взрыхлил ее, срезал сухие сучья, подвязал ветки. Когда взошло солнце, он разогнул спину и с наслаждением вытер со лба крупные капли пота. Ушел он поздно, и даже усталость показалась ему сладкой.

Назавтра он снова пришел сюда. И снова внимательно оглядывал сад, будто видел его впервые. На лепестках распустившихся к утру бутонов он увидел мелкие бисеринки росы. Эта выпавшая за ночь роса отсвечивала каплями пота садовника…

Снег, что мелкой мукой начал сыпать в полночь, к рассвету вдруг рассвирепел, закрутился, завертелся волчком, и нельзя было понять, падает ли он с неба или летит с земли ввысь. Вьюжная метелица, оседлав морозного коня, понеслась по улицам небольшого городка, и в одном из гостиничных номеров вдруг хлопнула форточка и распахнулась настежь.

В комнату ворвался сильный порыв ветра, он разбудил двух спящих людей. Один из них, повыше ростом, поднялся, подошел к окну. Он содрогнулся, увидев, что делается снаружи. "Вот такие зимние дни, — подумал он, — не подарок для чабанов. Как там они? Правда, загон для овец крытый, и все же…"

Он на мгновение отвлекся от своих мыслей. Сосед по койке, низенький, щуплый человек, поднялся и, поморщившись, проворчал:

— Форточку бы закрыть…

Высокий уже его не слышал. Он снова ушел в свои думы. "Помощник мой — парень надежный, подпасок тоже не подведет, да и завфермой с зоотехником не оставят их наедине с такой непогодой, и все же мало ли что может случиться… Главный чабан в такую метель должен быть с отарами… Как совсем рассветет, надо ехать на аэродром и, не задерживаясь ни в Мары, ни в ауле, спешить к чабанам в пески…"

Немного успокоившись, Высокий сел в кресло у стола. Низенький же, закрыв форточку, снова юркнул в теплую постель. Попытался уснуть, но не удалось. В душе он чертыхался. "Черт бы побрал эту метель! Кто в такую погоду пойдет на базар? Значит, вечером придется возвращаться в аул с полной сумкой непроданного каракуля. Даже затраты на поездку не оправдал…"

"Нет, зря я тревожусь, ничего с ними за день не случится, — твердил про себя Высокий, — но все равно тут сидеть не буду…"

"Ах, я дурак, последний дурак! — на чем свет стоит ругал себя Низенький. — И надо было притащиться в такую погоду! Теперь, может, неделю придется торчать безвыходно в этом номере да платить за койку…"

И вдруг Низенького осенила блестящая мысль, он даже вскочил с постели. "Ах, я глупец! Да ведь покупатель у меня под боком! Наверняка приехал болтаться по магазинам да базару! Нужно только умело всучить ему каракуль за кругленькую сумму…"

Долго не раздумывая, он приступил к делу:

— Дружок, ты ведь приехал сюда, должно быть, за товаром. Хочешь, я продам тебе по дешевке прекрасный каракуль? У меня и черный, и серый есть. Зачем тебе бегать по магазинам?

Высокий с удивлением взглянул на соседа:

— Нет, дорогой, не по магазинам я бегать приехал, а твой каракуль мне не нужен…

Низенький засопел от досады и смущения и включил репродуктор. Высокий хотел еще добавить, что плохо, когда человек спекулирует, но не успел. Диктор, знакомивший с утренним выпуском последних известий, сообщил, что скотоводы энского района хорошо подготовились к зиме. И хотя Высокий сам об этом прекрасно знал, чужой мягкий голос, как по волшебству, снял всю тревогу с души. Он взглянул в окно через голову Низенького. Тот сейчас напоминал быка, которого возили на продажу, а всю обратную дорогу подгоняли палкой за то, что к бедняге никто даже и не приценился.

Высокий стал смотреть в окно, и ему показалось, что вьюга воет не зло и яростно, а весело и игриво смеется…

Чуткий сон чабана нарушило шуршание шарахнувшихся в сторону овец. Ораз схватил двустволку и, на ходу нахлобучив тельпек, выскочил из палатки. От догоравшего костра к нему метнулся крупный белый пес. Он злобно рычал, шерсть на спине стояла дыбом, но хвост был прижат. И по тому, как пес теснился к ноге хозяина, чабан понял, что отару опять навестили волки. Первый их налет в эту зиму был две недели назад, в ту ночь, когда на землю падал мокрый снег с дождем. Вот тогда-то они и испортили полуторагодовалого пса. Акбай, смело бросившийся в драку, узнал волчью хватку. Перекушенная передняя лапа и вырванный клок шкуры на боку сделали свое дело. Молодой пес впервые испытал дикую боль, и у него появилась трусость.

Волки после этого подходили к отаре дважды, но уже не было такой силы, которая могла бы заставить Акбая схватиться с ними. Чабан после каждого налета хищников недосчитывал по два-три ягненка. И вот волки пришли в четвертый раз.

Ораз закрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, а когда открыл, увидел у ближайшего бархана зеленые огоньки наскоро удалявшейся с добычей четверки серых. Он выстрелил дуплетом, заранее зная, что картечь не достанет цели, зло плюнул, широко шагнул к привязанному ишаку, но, взглянув на его понурую морду, безнадежно махнул рукой и побежал в темноту. Примерно через полчаса, кляня на чем стоит свет волков и аллаха, вернулся к костру. Все это время Акбай, прихрамывая на перекушенную ногу, не отставал от хозяина, но и не забегал вперед.

— Ну, а с тобой что прикажешь делать? — произнес Ораз, подбрасывая в костер кривые палки саксаула.

Белая, с опаленными боками сука подняла с земли голову, моргнула и опять положила ее на песок, не сводя глаз с хозяина. Акбай лёг рядом с сукой, пристроив морду на ее шею.

— Жалко? — теперь Ораз обращался к молодому псу. — И мне ее жалко. А что поделаешь? Старая она, вот и пристает к ней болезнь разная.

Ораз вынес казенный тулуп и, бросив его возле костра шерстью вверх, прилег. Собаки внимательно следили за его движениями.

— А если подойти к этому вопросу по-человечески, то тебя, Акганжик, надо прикончить. Сама мучаешься и сына заразить можешь. Смотрел тебя ветеринар? Смотрел. Сама знаешь, не помог и болезнь не определил. Это он посоветовал тебя того… чтоб от греха подальше.

Чабан пошвырял в костре палкой, подняв золотой сноп искр, крякнул и полез в карман за табакеркой. Положив под язык зеленую щепотку наса, он, шепелявя, продолжал беседу с бессловесным, но, по его мнению, все понимающим существом.

— Вот она, — чабан кивнул в сторону отары, — глупая, конечно, скотина, но породистая, каракульская. Ее охранять надо, за каждую голову ответ держать… А волки опять-таки твою собачью беспомощность чувствуют. Акбай по молодости-то было на них полез, да ожегся. А если бы вы вдвоем, то и дело по-другому обернулось…

Молодой пес поднял голову и завилял хвостом.

— Чего это ты? — Ораз прислушался. Издалека доносился конский топот. — Это к нам, — объявил чабан и потянулся к чайнику.

Всадник с галопа красиво вздыбил каурого жеребца, спрыгнул в трех метрах от костра.

— Салам, Ораз!

— Валейкум асаалам, Василий Петрович! — Чабан ладонями легко коснулся протянутой руки начальника заставы.

— Вижу, здесь все в порядке, — бодро заговорил Василий Петрович. — А мне доложили, что в этой стороне кто-то стрелял из ружья.

Ораз поведал о своей чабанской беде.

— Что-то с этим отродьем надо делать, — задумчиво произнес начальник заставы. — И нам они покоя не дают. Подкопы под инженерные сооружения делают, по два-три раза в сутки контрольно-следовую полосу пересекают…

— Собака мне, Василий Петрович, хорошая нужна, — разливая чай в пиалы, высказал просьбу Ораз. — Сука не сегодня-завтра околеет. Смотреть не могу, как мучается. Да и болезнь у нее неизвестно какая. Хочу прикончить. Эх, Акганжик, Акганжик, что же с тобой случилось?..

Сука, услышав свою кличку, тихо скульнула. Акбай лизнул ее выше глаза.

— Сын это ее, — доверительно сообщил Ораз. — Любят друг друга — водой не разольешь. Акганжик со мной без малого десять лет пасла, да и этот второй уже год бегает. А раньше кобель двенадцать лет со мной чабанил, ее отец, дед Акбая, стало быть.

— О-о! — весело подхватил Василий Петрович. — Да у тебя здесь перебывала целая собачья династия!

Ораз не подал виду, что не понял незнакомого слова, продолжал:

— И все как капли воды похожи друг на друга — белые, с черными галстуками на груди. А ты хвостом не виляй, — Ораз махнул в сторону пса, — не о тебе речь веду. Акганжик в отца удалась — умница!

Ораз пристроил на камни закопченный казан, из кожаного мешка вывалил в него остатки коурмы.

— Недосмотрел я как-то: овцематка отстала. Хватился — нет. А отару от ущелья далеко угнал. Помощника, помню, со мной не было, как сегодня, — в аул за продуктами уходил. Овец без присмотра не оставишь. Ну и говорю Акганжик, чтобы шла и поискала. Нашла она ее с тремя маленькими ягнятами. Человек в такой момент растеряется. И что думаешь, Василий Петрович? Овцу пригнала и ягнят притащила. Поочередно их переносила. Положит около матери одного — за другим бежит, потом — за третьим. И овцу опять гонит… Как человек понимает, только говорить не может. Сижу, шурпу ем и нарочно кости ей не бросаю, складываю рядом, чтобы потом все сразу отдать. Она смотрит на меня, слюну глотает. А я как погляжу на нее — голову отворачивает, стесняется, значит… Ну, а этот еще глупый, хотя по возрасту и у него сообразительность имеется.

В казане забулькала растопленная коурма. Ораз поднял крышку, и аппетитный запах мяса ударил собеседникам в нос.

— Двигайся, Василий Петрович, ближе, попробуем чабанскую еду.

— Не привык по ночам есть, — пожаловался начальник заставы, но, чтобы не обидеть хозяина, потянулся в казан, достал аппетитную косточку.

С минуту молчали. Ораз ловко обгладывал мосол, а гость старательно дул на косточку, перебрасывая ее из ладони в ладонь, в который раз удивляясь приспособленности туркменов так умело, без ложки расправляться с горячей пищей.

— Транзистор тебе, Ораз, нужен, — сказал начальник заставы и, уловив недоуменный взгляд чабана, понял, что сюда, на отдаленное от культурного центра пастбище, это слово еще не пришло. — Радио, говорю, хорошо бы здесь иметь. Приемники сейчас маленькие есть. Весь мир можно слушать. Прелесть, а?

— К городским забавам не привычен, — уклонился от ответа Ораз. — Сын давно зовет в Ашхабад, да напрасно — не поеду. Бывал у него в отпуске. Тоска через неделю взяла невероятная. Городским этого не понять… Собака мне, Василий Петрович, нужна, — напомнил он. — Без хорошей собаки чабан как без рук. Прошлую ночь хозяин гор недалеко был. Около ущелья два раза рявкнул.

— Знаю, — осведомленно сообщил начальник заставы. — Наш наряд барсовый выводок видел: самку и троих подростков.

— Вот как! — обеспокоенно сказал Ораз. — И опять же, граница рядом. Сам говоришь, что важнее всего в этих местах двуногих заметить надо. Это по одной линии, пограничной и дружинной, а для совхоза поголовье сохранять нужно.

— Барс, нет слов, зверь страшный. Но хозяева здесь мы с вами…

Начальник заставы не договорил, вздрогнул от оглушительного рева.

— Фу, дьявол! — выругался он. — Так заикой можно сделаться.

Переждав, когда ишак откричится, гость посмотрел на фосфорный циферблат наручных часов.

— Ровно четыре. Как петух. По нему время можно сверять. Мне пора. Завтра с кем-нибудь пришлю овчарку. Сторожевая, шести лет. Тебе понравится… И о транзисторе подумаем.

Ораз удовлетворенно кивнул.

— Ну, будь здоров!

— Хош!

Чабан стоял и смотрел вслед ускакавшему всаднику, пока не стало слышно цокота копыт.

С рассветом Ораз взял кетмень, выбрал местечко между двух холмиков, вырыл яму. Акбай крутился рядом, следя за необычным занятием хозяина. Ораз вернулся в палатку, достал ружье и позвал Акганжик. Сука не поднялась. Тогда он взял ее за ошейник, поставил на передние лапы. Собака снова легла, плотно положив голову на песок.

— Идем, Акганжик. Видно, аллах на нас разгневался. Болезнь-то у тебя непонятная… А что я могу поделать?

Собака не поднималась. Ораз опять взял ее за ошейник и потянул за собой. Сука упиралась задними лапами, скулила. Акбай забегал вперед и отчаянно вилял хвостом, по-собачьи унизительно просил хозяина отказаться от своего намерения.

У ямы обессиленная сука легла на живот, покорно вытянула голову. Тело собаки мелко-мелко дрожало, Ораз посмотрел ей в глаза, и у него защемило сердце. На больших карих глазах собаки навернулись слезы. Он поднял двустволку… В этот момент Акбай тронул его лапой за ногу.

— Пошел вон! — прикрикнул чабан.

И тут пес по-волчьи вздернул морду, завыл протяжно и жалобно.

— Прочь! — не своим голосом закричал Ораз и, резко повернувшись к суке, выстрелил…

Когда яма была зарыта, чабан, тяжело ступая, пошел к палатке.

— Акбай! — окликнул он пса. — Акбай!

Собаки поблизости не было. Не появилась она и к ночи, не пришла и на другой день…

Это были последние километры на пути к победе. На рассвете шестого мая взвод пешей разведки Ягмыра Ниязова, усиленный двумя сорокапятками Володи Рубина, вырвался вперед и, прошагав всю ночь по лесу, вышел на широкую бетонную автостраду. Разведчики намеревались выйти на Эльбу севернее города Ротенау, но оказались почему-то восточнее его, на магистрали Ратенау — Бранденбург.

— Черт возьми, опять нас немецкий стандарт подвел, — с горечью проговорил Ягмыр, сличая карту с местностью. — И просеки в лесу одна на одну похожи, и домики, как родные братья, и дороги… Как они сами здесь ориентируются?

— А так же, как ты в своей пустыне, — ответил разведчику Володя. — У вас ведь там тоже бархан от бархана не отличишь.

— Сразу видно, что человек в пустыне не был, — проговорил Ягмыр. — Правда, на первый взгляд ничего в ней приметного нет, а подойди поближе… О, каждый бархан, каждый кустик — целая история.

— Как дальше будем, старшой, — уже серьезно проговорил Рубин. — Люди устали. Предлагаю здесь же занять оборону. Вон та опушка — вполне подходяща. Подойдут наши, двинемся дальше.

Отдав приказ установить пушки так, чтобы прямой наводкой можно было обстрелять как можно большую часть дороги вплоть до пригорода, а пулеметы — под мостом и вдоль речки, Ягмыр задумался. Надо было выяснить обстановку в ближайшем городе. Последнем городе на пути к победе. В разведку должен пойти человек, знающий немецкий язык. У них в группе немецким владел только Володя Рубин. Его — нельзя. Это Ягмыр знал твердо. Где найдешь еще такого меткого стрелка, как Володя-артиллерист. И Ягмыру ярко вспомнился случай под Варшавой, когда Володя, заключив пари, ловко сбил болванкой изоляционный стаканчик, не задев телеграфного столба.

— Нужны добровольцы в разведку. Кто пойдет? — обратился командир взвода к солдатам, уже начавшим рыть окопы.

— Я, — вскочил огромный детина с черными усами.

— Нет, пока не сбреешь усы, никакой разведки тебе не видать, — ответил Ягмыр и по-туркменски добавил, что разведчику придется переодеться в гражданское и пробраться в город.

— А-а, понятно, — блестя добрыми, умными глазами, протянул усач. — Так ведь снять усы — дело недолгое. Я их отрастил на страх врагу. А теперь война к концу идет. Эльба-река совсем близко. Разобьем врагов, и сразу усы сбрею.

— Э-э, Мамед, слаб ты в политике, дружище, — обратился к усачу юркий синеглазый паренек. — Пока на земле будут капиталисты, и враги у нас будут. — И, повернувшись к командиру, вытянулся: — Я пойду в разведку, товарищ старший лейтенант!

— Подумаешь, политик нашелся, — проворчал Мамед. — Главное сейчас — с фашистами покончить…

— Старшой, старшой, наши идут по шоссе! Наши! — закричали вдруг с крайнего наблюдательного пункта.

"Наши? Так скоро? — подумал Ягмыр, настраивая бинокль по глазу. — Может, это соседи слева?"

С востока по шоссе, сквозь сизую пелену утренней дымки, медленно двигалось что-то темное, длинное. Ягмыр огляделся. Солдаты, бросив рыть окопы, с радостными лицами смотрели в сторону приближающейся колонны. Подбежал Володя, взял из рук Ягмыра бинокль, несколько раз поднес его к глазам. Помолчал, как будто раздумывая, но затем твердо произнес:

— Старшой, это не наши.

— Неужели? — Ягмыр насторожился. Еще раз посмотрел в бинокль. — Да, ты прав. — И, обернувшись к бойцам, негромко скомандовал: — По места-ам!

Радость, всего минуту назад сиявшая на лицах бойцов, сменилась ожесточением. Приближался враг. Командира взвода беспокоила мысль, как долго смогут они удерживать колонну до подхода своих основных сил. До вечера? А вдруг придется биться несколько суток? Володя Рубин в это время оглядывал свое "хозяйство": "Снарядов маловато. Зря мы налегке ушли. Зарядить бы сейчас шрапнелью! Ну да всего не предвидишь… Страшновато? Пожалуй, нет. В плену не умер. На Висле не утонул. В Берлине не погиб. Получается, как в сказке про Колобок: "И от деда ушел, и от бабки ушел, и от волка ушел…" Позавчера не убили, вчера жив остался. Вчера… Казюлин… Как он смотрел на меня! Как будто говорил: "Ты вот остаешься, а я ухожу". Почему именно он должен был умереть? Почему он, а не я? Что такое смерть? Случайность? Кто из этих вот сотен шагающих будет целиться в меня? Но это уже неважно. Все равно мы победили".

А Мамед, удобно устроившись в уже открытом окопе, думал, что это, видно, будет последний бой. И что если он останется жив, то поспеет домой как раз к уборке пшеницы. А случись, запоздает, все равно на хармане работа найдется. Пшеницу надо ведь еще обмолотить, а затем провеять. Значит, главное — остаться в живых. А как? Мамед не трус — не зря вон какие усищи отрастил. "Смелого пуля боится…" — поется в русской песне. Хорошая песня, правильная! Приеду домой, буду сыну русскую песню петь: "Смелого пуля боится, смелого штык не берет!"

Уже можно было различить невооруженным глазом: медленно, один за другим, лязгая гусеницами, по бетонным квадратам шли тягачи, за ними — темно-зеленая колонна фашистов.

Мамед посмотрел в сторону командира. Ягмыр сидел у лафета и что-то сосредоточенно обдумывал, а Рубин, склонившись над прицелом-квадрантом, медленно крутил ручку горизонтальной наводки.

"Надо бойцам сказать, что мы решили подпустить фашистов как можно ближе, — подумал Ягмыр, и в тот же миг у него блеснула новая мысль: — Если подпустим слишком близко, они сразу определят, что нас мало".

— Может, они сдадутся в плен? — сказал он вслух. — Надо оставить им эту возможность. Сколько сдалось от Берлина до Науэна. Нет, не стоит подпускать близко. Как думаешь, Володя?

— Решай сам, старшой. Но, по-моему, ты правильно говоришь, — ответил Володя. — Надо держать их подальше от себя.

— Тогда готовься, — приказал Ягмыр. — Термитными. Прямой наводкой по тягачам. Передайте по цепи: пулеметы обстреливают пехоту! — Немного погодя, убедившись, что его команда дошла до всех, Ягмыр поднял руку и сразу же резко опустил: — О-о-гонь!

Грохот пушек, взрывы снарядов, трескотня нескольких пулеметов, троекратно усиливаемые лесом, заполнили все вокруг. Тягачи, подожженные артиллеристами Рубина, сгрудились посреди шоссе и преградили дорогу. Транспортер, пытавшийся их объехать, перевернулся в кювет. Пехота заметалась в панике.

— О-о-гонь! — повторил команду Ягмыр.

— Старшой, старшой, они выбросили белый флаг, — закричали командиру с левого фланга.

И действительно, подняв над головой что-то белое, по шоссе шел немецкий солдат.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ягмыр. — Рубин!

— Я, — оторвался от пушки Володя.

— Узнай, чего там фрицы хотят?

Рубин подтянул ремень, поправил гимнастерку, приложил ко лбу пальцы (проверил, правильно ли сидит пилотка) и только тогда вышел на шоссе. Сильно постукивая ногами о бетон, он стряхивал пыль с сапог.

— Ишь прихорашивается, словно к девчонке идет, — пошутил кто-то у него за спиной.

— Правильно делает, — серьезно ответили шутнику. — Негоже советскому бойцу быть в неопрятном виде. Да еще перед фрицем. Вон мы их как… Значит, должны мы быть по всем статьям первые.

А Владимир Рубин уже четким строевым шагом гордо вышагивал навстречу немцу. С минуту был слышен только цокот двух пар железных подков. Примерно в двух шагах друг от друга парламентеры остановились.

Приставив к ноге карабин с нательной рубашкой на штыке, немец заговорил:

— Наш генерал просит вашего генерала на переговоры. — Он произносил слова медленно, с расстановкой, наверно желая, чтобы его правильно поняли.

Услышав слова "вашего генерала", Володя усмехнулся, но тут же погасил улыбку, поняв, что чуть не выдал себя. Немцы не должны знать, что советских бойцов здесь всего взвод с небольшим и что никакого генерала с ними нет. Подумав, он решил выиграть время:

— Генерала могу заменить я. Ведите меня к своему генералу, я дам ему исчерпывающий ответ.

— Наш генерал не станет говорить с офицером ниже его по званию, — резко ответил немец.

— А… Тогда ему придется обождать. Наш генерал вместе со своим штабом выехал на встречу с союзниками. Мы сейчас же радируем ему о просьбе вашего генерала, — на ходу сочинял Рубин.

— О согласии вашего генерала дайте нам знать, — сказал немец.

— Хорошо. Если он согласится, мы просигналим белым флагом. В подтверждение своего предложения вы ответите нам тем же сигналом. Договорились? — спросил Володя.

— Яволь!

Парламентеры почти одновременно сделали поворот "кругом" и зашагали каждый к своим.

Рубин подробно доложил командиру взвода о ходе переговоров.

— Ты поступил правильно, Володя, — сказал Ягмыр. — Но таким образом мы можем задержать их час, полтора. А потом они поймут, что их обманули… — Он посмотрел на карту. — Если наши вышли сейчас из леса… Это, наверное, километров двадцать пять с лишним…

— Здесь они будут не раньше чем часа через четыре, — продолжил мысль командира взвода Володя.

— Да, — согласился с ним Ягмыр. — Эх, черт, где же взять генерала?

— Вас, старшой, возведем в генералы, — предложил один из артиллеристов. — Идите и поговорите с ними. Видимо, сдаться решили фрицы. Чувствуют — конец им.

— Нет, — усмехнулся Ягмыр, — моя физиономия не подходит. Для генерала я слишком молод.

Сказав это, Ягмыр стал оглядывать своих бойцов: "Как назло, все молодые", — с огорчением думал он. И вдруг глаза его оживились.

— Рубин! Володя! Есть генерал! Нашел! Давай сигнализируй: генерал дал согласие на переговоры.

— Постой, ты кого имеешь в виду? — спросил Рубин.

— Мамеда-усача! Чем не генерал! Правда, он еще своего согласия не дал, — лукаво прибавил Ягмыр, — но мы надеемся его уговорить.

Весь "гарнизон" единодушно одобрил кандидатуру. Возражал только один Мамед.

— Бросьте шутить, — сердился он. — "Всякая шутка — начало зла", — говорит туркменская пословица. Воевать так воевать, а вы тут вздумали черт знает что!

— Это не шутка, если хочешь знать, — сердито оборвал его Ягмыр, — а боевое задание. Ясно? Задание быть генералом! Немецкий генерал хочет сдаваться только генералу. И мы должны предоставить ему эту возможность. От того, насколько хорошо ты будешь играть свою роль, зависит жизнь многих людей. В том числе и твоих товарищей. Понимаешь? — уже мягче прибавил комвзвода.

Мамед долго стоял в растерянности. Затем умоляюще посмотрел на Ягмыра: "Избавь меня от этого, земляк. Дай любое другое задание".

— Сейчас же выщиплю усы, только не посылай — боюсь, — признался он по-туркменски.

— А я считал тебя, Мамед, серьезным человеком. А ты… Шутки в сторону, — снова посерьезнел Ягмыр. — Приказ есть приказ. За невыполнение приказа в такой обстановке… — не договорив, старший лейтенант кашлянул.

— Сразу бы так ясно и сказали, что приказ, — наконец согласился Мамед.

Теперь нужно было подать немцам сигнал. Еле нашли сравнительно белую нательную рубашку. Ее сняли с наводчика, недавно вернувшегося из госпиталя. Быстро орудуя ножом, Рубин соорудил флаг и, выйдя из леса, прикрепил его к придорожному столбу. В ту же секунду в расположении немцев выбросили ответный сигнал.

Когда Рубин вернулся к своим товарищам, там полным ходом шло одевание "генерала". В боевой обстановке в целях маскировки генералы зачастую не носили полную форму. Не раз даже самого Рокоссовского бойцы видели в легкой кожаной куртке и в галифе без лампасов. Теперь эти сведения пригодились, и со всех сторон в адрес Мамеда сыпались советы. Где-то нашли куртку. Но она была настолько потерта, что никак не походила на генеральскую. Диагоналевое офицерское галифе Ягмыра еле натянули на могучие икры Мамеда.

— Голени-то голые, — заметил кто-то.

— Сапоги закроют! — успокоил другой.

— А генералы кирзовых сапог не носят!

В самом деле! Но где возьмешь сейчас шевровые сорок пятого размера? Ягмыр озадаченно поскреб затылок.

Выход нашелся.

— Я видел генерала в маскировочном халате, — крикнул сверху, с дерева, снайпер, держащий на прицеле штабную машину немцев. — Вот точно в таком, как у меня.

Зеленый с коричневыми разводами маскировочный халат закрыл и кирзовые сапоги, и погоны, и снятую с ездового артиллерийскую фуражку. Оставили открытыми только лицо и грудь Мамеда. На его широкой груди уместились почти все ордена разведгруппы: слева шесть орденов Красного Знамени, справа, в два ряда, — ордена Отечественной войны. Медали вешать не стали.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— А ногти, — сказал Рубин, — не похожи на генеральские. Грязные.

Два солдата спешно начали приводить в порядок ногти Мамеда. Ягмыр тем временем его инструктировал:

— Наше условие — только безоговорочная капитуляция. Пусть все оружие сложат у дороги, в кювете. Понял? Да смотри не заикайся. Генералы говорят четко. Если трудно будет по-русски, говори по-туркменски. Лейтенант Рубин все переведет как следует. Держись гордо. Знаешь, как победивший пальван на тое.

Мамеду вдруг вспомнилось, как он в колхозном драмкружке играл роль бая. Для солидности ему привязали тогда усы, которые очень мешали говорить. А теперь у него усы настоящие. И придется ему играть не бая там какого-нибудь, а советского генерала. И вовсе это не игра, а серьезная штука. Кровь прилила к лицу, щеки стали ощутимо тяжелыми. Может, это сон?

— Ну, марш! — скомандовал Ягмыр Ниязов.

Мамед вышел на шоссе. По обеим сторонам, с отступом на полшага, стали его помощники: слева — солдат с белым флагом, справа — Рубин.

Из-за дымящихся тягачей в сопровождении двух офицеров вышел немецкий генерал. Он шел, далеко выкидывая вперед левую ногу. "Как на параде", — подумал Мамед.

— Пошли, — шепотом скомандовал Рубин.

Мамед хотел, как положено — с левой, сделать красивый шаг, но, замешкавшись, шагнул с правой и споткнулся на ровной бетонной глади. Взглянув на товарищей, он тут же выровнялся и, четко печатая шаг, пошел навстречу фашистскому генералу. А в голове все время вертелись непривычные, труднопроизносимые слова: "Безоговорочная капитуляция… капитуляция… капит… или капут?… Капит…уляция. Наверно, от слова "капут" — конец. Конечно, капут им. Ягмыр же сказал: капит…уляция. А, понятно! От слова "капит…ализм"! Комсорг говорил как-то: "Капитализм все равно должен погибнуть…"

Расстояние уменьшалось. Вскоре можно было даже различить белый шрам на лице фашистского генерала, идущий от левого глаза к подбородку. И, как бы продолжением его, на груди висела клинообразная, грязного цвета лента с "железным крестом". Незаметным движением Мамед распахнул маскировочный халат, открывая свою грудь, усыпанную орденами. Шагах в пяти друг от друга обе группы остановились. Немец, выкинув правую руку вперед, что-то гаркнул. Рубин перевел:

— Генерал Иоахим фон Шлюбке Магдебургский. — И тихо добавил — Магдебургским назвался потому, что он там родился. Придется и тебе ответить, кто ты такой. — А про себя подумал: "Вот сейчас ляпнет!.."

— Генерал Мамед Анауский! — громко и четко произнес Мамед. Переводя на немецкий, Рубин подумал: "Для начала не плохо".

— Так вот, генерал, — заговорил снова немец, — эта злая комедия идет к концу. Я предлагаю разумный финал. Сопротивляться вам мы не будем при одном условии: вы беспрепятственно пропускаете моих солдат и офицеров. Мы решили сдаться в плен вашим союзникам — американцам.

— Генерал хочет, чтобы и овцы были целы, и волки сыты, — перевел Рубин. — Просит, чтобы не задерживали их. Наверно, натворил дел, боится в наши руки попасть.

— У нас одно условие — безоговорочный капут… — Мамед кашлянул, — …капитуляция.

Немец заговорил раздраженно и быстро. Пока он говорил, Мамед думал: "Чего он все трещит? Шрам-то как дергается… Видно, он и в самом деле нас боится! Натворил дел, как лейтенант говорил… Дел натворил… — Мамеду стало жутко, когда он представил, каких дел натворил фашист. — Вот гад, хочет уйти теперь от ответа! Нет, не уйдешь, шайтан".

Рубин переводил слова немца, говорил что-то о родине солдат его дивизии, что, мол, они родом из-за Эльбы. Но Мамед не слушал, он всецело был поглощен своими мыслями. "Да, понятно, почему они не хотят сдаваться нам. У американцев дома не горели, их детей не убивали, жен не насиловали. Они быстрее простят. И потом, капиталисты хотят сдаваться капиталистам… Понятно!"

— Все, — прервал он Рубина. — Пусть слушает мои слова. Даю один час. Пусть оружие сложат в кювете. И пусть прикажут своим солдатам столкнуть с дороги вон те подбитые арбы. Скоро наши танки пойдут!

Когда Рубин перевел слова Мамеда, немецкий генерал бросил в ответ что-то резкое, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Мамед со своими спутниками тоже повернул обратно. — Что немец напоследок прогавкал?

— Сказал, что предпочитает смерть на родине той же участи в Сибири, — ответил Рубин.

Вернувшись, лейтенант доложил Ягмыру о переговорах. Мамед в это время отцеплял и возвращал товарищам ордена.

— Старшой, немцы зашевелились, — сказал кто-то из бойцов.

— Не спускать глаз с противника, — отдал приказание командир взвода.

А немцы действительно стали небольшими группами перебегать дорогу и прятаться в складках местности. Но в лес войти боялись. Ни с той, ни с другой стороны выстрелов слышно не было. Черная тень большого клочковатого облака накрыла вдруг четырехугольную поляну, разделяемую автострадой на два треугольника.

— Смотри не теряй генерала, — сказал Мамед снайперу, удобно устроившемуся на дереве. — А лучше покажи мне примерный ориентир, где он спрятался. Вместе будем охотиться на фазана.

Ягмыр посмотрел на часы: "Почти два часа уже держим их. Еще бы суметь часика два, а там и наши подоспеют". Взвизг пули прервал его размышления. И пошла трескотня. Немцы решили прорываться не по дороге, а немного стороной. Но наши пулеметчики быстро заставили их прижаться к земле. Правда, ненадолго. Мамед увидел, как вражеские солдаты вдруг испуганно подхватились и с поднятыми вверх руками бросились в сторону леса. Оказывается, по автостраде шла наша танковая колонна. Сбылась фантазия Мамеда! Заскочив в лес, немцы сразу поняли, что советских бойцов здесь мало, и стали убегать в глубь леса, к хуторам.

Снайпер с криком "Генерал ушел!" спрыгнул с дерева и тоже помчался к хуторам. Мамед последовал за ним. Вскоре они остановились у домика, покрытого красной черепицей.

— Здесь твой генерал, — сказал снайпер. — Я видел, как они сюда бежали. Один в длинной накидке, как поп. Посмотри сюда, видишь следы?

Но Мамед уже бросился на землю и стал ползком подбираться к дому. Снайпер не отставал от него. Остановились у окна, прислушались. В доме явно кто-то был: слышалась возня, покряхтывание. Заглянули в окошко: один, в нижнем белье, ковыряется в платяном шкафу, а другой натягивает штаны. Мамед дал очередь из автомата поверх их голов, выбил окно и мгновенно очутился в комнате. Генерал стоял в солдатской одежде, только брюки не успел застегнуть. При виде усача он остолбенел. Шрам от уха до подбородка стал фиолетовым, словно кто-то провел чернилами по его щеке. На полу валялся генеральский мундир. Мамед огляделся вокруг, улыбнулся, косо взглянул на генерала и, покачав головой, сказал:

— А… фон Магдебургский! Вот, значит, какие дела! Я, советский солдат, вынужден быть генералом, а ты, генерал, — солдатом.

— Яволь, яволь, зольдат. Их бин зольдат, — почти шепотом произнес фашист.

Его довезли до самого правления колхоза. Он сердечно поблагодарил молчаливого Гришу и разговорчивую Нину и поспешил к телефону. В райцентре его соединили с райкомом комсомола, и там долго не могли уразуметь, какую такую "Гулю на мотороллере" требует сердитый аксакал из колхоза. А когда поняли, в чем дело, ответили, что уже поздно, списки отправлены в область.

— Как так "поздно"? — кричал Аман-ага в трубку. — Нет такого советского закона, чтобы человека было поздно в общество вписать! Гулю мне давай ищи — она сама все сделает!

Усталый голос на другом конце провода терпеливо объяснил, что даже Гуля ничем не поможет, что пусть яшули не беспокоится — при следующей переписи его внучку обязательно внесут в списки. Когда будет следующая перепись? Пока неизвестно. Может быть, лет через пятнадцать — двадцать.

Услыхав такой "обнадеживающий" ответ, Аман-ага рассердился, как не сердился, кажется, никогда в жизни.

— В Ашхабад буду жаловаться! — бушевал он и тряс телефонной трубкой. — Что?.. Я не ругаюсь, я тебе по существу объясняю: человек родился! Че-ло-век, понимаешь? Гра-жда-нин! Ты что, мою внучку за человека признавать не хочешь? Проживу я, что ли, эти двадцать лет до твоей новой переписи? Вот такие бюрократы, как ты, женщину за человека не признают! Что?.. Имя?

Чье имя? Внучки? А-а-а… сейчас, сейчас скажу… Погоди немножко, дай с мыслями собраться… Тавус! Пиши, пожалуйста, милый человек, поразборчивее: Тавус!.. Фамилия? Фамилия у нее моя будет — Аманова! Тавус Аманова родилась — так и запиши, пожалуйста… Вот спасибо тебе, сынок! Спасибо! Уважил старика!.. Дай тебе бог красавицу жену и дюжину ребятишек!

Он прижимал телефонную трубку к уху, пока в ней не раздались короткие гудки отбоя. Тогда он аккуратненько опустил ее на рычаги и несколько раз погладил телефонный аппарат.

Аман-ага был счастлив.

Акы Сазаков лежал в окопчике, вырытом им ночью на склоне оврага, поросшем редким кустарником. Он облюбовал это место еще вчера. Отсюда хорошо просматривались вражеские окопы, полукольцом охватывающие березовую рощу. Справа, на крутом берегу реки, виднелась деревня. В беспорядке разбросанные избы казались игрушечными. Вечером прошел дождь. Остро пахло прелыми прошлогодними листьями, свежевырытой землей. Порывы теплого ветра приносили горьковатый запах лопнувших почек. Было тихо. Лишь изредка со стороны противника доносился треск автоматов да где-то справа глухо и непрерывно рокотали дальнобойные орудия. Акы, уже воевавший почти три года, научился слушать эти фронтовые звуки вполуха… Он достал из кармана шинели большой квадратный сухарь, отстегнул с пояса фляжку. Неторопливо поел, с хрустом разжевывая твердые кисловатые кусочки сухаря, запивая их водой. После еды захотелось курить, но Акы подавил в себе это желание: его окопчик был выдвинут вперед метров на двести от линии, занимаемой ротой старшего лейтенанта Целикова.

Приближался рассвет. На востоке край неба, затянутый темными, тяжелыми облаками, стал медленно светлеть, четко обозначились кусты ивняка, росшие рядом с окопчиком. Акы вспомнил рассвет у себя на родине, в далекой Туркмении… В предрассветных сумерках крупные звезды начинают мигать чаще, словно они сообщают друг другу о восходе солнца. Постепенно небо светлеет, и на востоке оно уже сочится длинными красными полосами, похожими на лисьи хвосты. С каждой минутой они становятся все меньше и меньше, и вот из-за горизонта выкатывается солнце. Оно яркое, обновленное. Освещая долины и пески, солнце, играя, переливается бесконечными алыми всполохами. А до чего красивы горы, когда солнечный свет разольется по Копет-Дагу! Снежные тюрбаны на вершинах сверкают яркой белизной, а ниже косые лучи высвечивают каждую ель, окутывая голубой дымкой… "На этой разоренной белорусской земле и рассветы погасли, — подумал Акы. — Война погасила…" Он пристегнул фляжку к ремню. Высунувшись из окопчика и лежа на животе, разровнял уже подсыхающий холмик вырытой им земли, затем нагреб прошлогодних листьев и придавил их ладонью. Потом, все так же не поднимая головы, снова укрылся в окопчике. Поджав ноги и подоткнув под колени полы шинели, Акы лёг на бок и тут же увидел Оразгуль. Увидел ее черные, с лукавыми бесенятами глаза, красиво склоненную голову с тяжелыми косами. Он вспомнил такую же теплую апрельскую ночь. Взявшись за руки, они медленно идут по спящим улицам аула. Оразгуль в белом платье. Нежно темнеет ее тонкая девичья шея. В ночной прохладе резко пахнет цветущими персиками. Когда Оразгуль оборачивается к нему, кожа на ее юном лице матово светится. А улыбка такая белозубая, в глазах столько счастливого блеска, что Акы готов смотреть на нее бесконечно долго…

Предутренний холод пробирался под шинель. Снайпер зябко повел плечами и, придвинув к себе винтовку с оптическим прицелом, взглянул в сторону вражеских окопов. Они были затянуты белесым туманом. "Твоя задача, товарищ Сазанов, — вспомнил он сиплый, простуженный голос старшего лейтенанта Целикова, — обнаружить и уничтожить фашистских пулеметчиков…"

Акы никогда не думал, что станет снайпером. Правда, в школе он неплохо знал военное дело и как-то раза два стрелял по мишени из мелкокалиберной винтовки, но результаты показал неблестящие. Акы мечтал стать инженером и строить электростанции, каналы… И вот в семнадцать лет он попадает в Ростовскую снайперскую школу. Наверно, он чем-то приглянулся капитану Елагину, когда тот отбирал новичков. Может быть, своей сосредоточенностью, а может, хитроватым взглядом узких глаз. В школе его скоро полюбили. Молчаливый, коренастый парень с открытым, добродушным лицом располагал к себе. С товарищами он делился последним. На стрельбищах старался вникнуть в каждое слово командира, любил спрашивать сам, огонь вел неторопливо, старательно целясь и соблюдая правила предосторожности. И Акы стал получать за меткую стрельбу похвалы от командиров. Он досконально изучил снайперскую винтовку и содержал ее в образцовом порядке. Молодой снайпер навсегда запомнил капитана Елагина, маленького капитана с волевым, словно выкованным из темной жести лицом. Обращаясь к ним, выпускникам, он сказал перед отправкой на фронт: "Помните, ребята, снайперу в большинстве приходится сражаться в одиночку. Поэтому у снайпера исключаются промахи. Пуля, посланная им, должна иметь глаза. Она должна опередить и уничтожить врага. Снайперу необходимо быть хитрее противника, проницательнее. Если он не справится с этой задачей, то последний выстрел может остаться за врагом…"

С тех пор прошло три года. Акы Сазаков крепко держит в руках снайперскую винтовку, и на его боевом счету тридцать четыре убитых фашиста. Он дважды ранен, но легко. За эти три года он ни разу не побывал в родном ауле, не видел Оразгуль. А как бы ему хотелось взглянуть на нее! Какая она стала? В последнем письме написала, что ее избрали комсоргом колхоза… Акы нащупал в кармане шинели гладкий хрустящий конверт. На его небритом, посеревшем от бессонницы лице мелькнула улыбка. Какой секретарь из Оразгуль? Девчонка, немножко озорная, немножко капризная девчонка, и только… Впрочем, она могла измениться. Ведь за эти три года все изменилось. Ему иногда кажется, что прошло не три года, а все пятьдесят. Сколько видел он крови, людских страданий!.. Он ненавидел войну, ненавидел фашистов. Этим выродкам-воякам вбили в голову, что они могут силой оружия добиться господства над другими народами, что они имеют на это право… Он будет охотиться за ними днем и ночью, потому что каждый из них может убить его товарища, женщину или ребенка…

С востока медленно наползали тяжелые облака. Темные, с белесыми, оплывшими краями они провисали над березовой рощей и вражескими позициями. Акы взглянул на часы. Без пятнадцати шесть. Ровно в шесть рота завяжет перестрелку, чтобы снайпер смог обнаружить огневые точки врага. Акы лёг на живот, припал к прицелу винтовки. Ему хорошо видна ломаная линия траншей противника. Они кажутся безжизненными. Тихо. Роща тоже безмолвствует, хотя на вершинах берез, окутанных яркой зеленой дымкой, чернеют заплатами гнезда грачей. Только на кусте рядом с окопчиком прыгают по веткам две серенькие птички, пересвистываясь друг с другом. Акы хочется швырнуть ком земли, спугнуть беззаботных птичек, но боится выдать себя. Он приглушенно кашляет, и серенькие птички, тревожно свистнув, перелетают на соседний куст… И почти в тот момент рота открывает огонь. Захлебываясь, строчат автоматы, хлопают винтовочные выстрелы, размеренно стучит пулемет. Пули щелкают по кустам, срезают ветки, роем несутся в сторону врага. Акы видит, как немцы забегали вдоль траншей. На брустверах, словно ядовитые грибы, выросли солдатские каски. Фашисты ответили плотным огнем. Все слилось в одном непрерывном грохоте. На правом фланге снайпер заметил вырез в земляной насыпи. В нем торчал черным обрубком ствол станкового пулемета. За ним, почти касаясь касками, лежали два гитлеровца. Акы определил расстояние — триста метров. Он поймал на мушку одного из пулеметчиков. Издали голова его походила на незрелую дыню. Плавно нажал на спусковой крючок. Ствол пулемета дернулся, задрался вверх. Обе каски исчезли в траншее. Снайпер ждал, терпеливо ждал, не сводя зорких суженных глаз с пулемета. От волнения у него пересохло во рту, он хотел проглотить слюну и не смог. Его раздражал бурый остов сгнившего листа, трепыхавшийся на ветру; он придавил его локтем. Акы знал, что за пулемет должен лечь второй номер. Минуты две спустя над бруствером появилась каска. Акы мгновенно посадил ее на прорез прицела. Указательный палец, напряженно застывший на спусковом крючке, дрогнул. Снайпер чуть было не сделал непростительного выстрела. "Спокойно, Акы, спокойно! — с досадой остановил он себя. — Это ложная цель, маневр врага". Каска с минуту помаячила и исчезла.

В это время рота старшего лейтенанта Целикова пошла в атаку. Сквозь выстрелы до Акы докатилось приглушенное "ура", земля дрогнула от топота сотни пар солдатских сапог. И второй номер не заставил себя долго ждать. Голова его пружинисто вынырнула из окопа, припала к пулемету. "Ишь живчик, как в кукольном театре…" — усмехнулся Акы, хладнокровно и старательно целясь. Выстрел снайпера слился с тысячами других выстрелов. Второй пулеметчик, успевший дать короткую очередь по цепи атакующих, уронил голову и сполз в окоп.

А рота уже совсем близко. Сквозь разрывы снарядов, свист пуль слышались отрывистые, напряженно-резкие крики солдат, их сапоги глухо и часто бухали по голой земле. Все это слилось в один гул, в один порыв людей, идущих на смерть. Впереди бежал старший лейтенант Целиков. Размахивая пистолетом, он высоко, по-журавлиному поднимал длинные ноги. Продолговатое лицо лоснилось от пота, было искажено от напряженного крика. Захваченный общим порывом, Акы Сазаков выскочил из окопчика и вместе с бойцами побежал по отлогому склону оврага. Сердце глухо колотилось где-то под пересохшим горлом. Горячая волна прошила тело, оно стало легким, почти невесомым. Акы кричал вместе со всеми, но не слышал своего голоса. От стремительного бега приклад винтовки прыгал в его руках, и он стрелял не целясь. Рядом падали товарищи… Упал старший лейтенант Целиков. Акы видел, как он, будто наскочив на какое-то препятствие, споткнулся и тяжело упал на бок, поджав длинные ноги. Но враг был уже недалеко, метров пятьдесят оставалось до окопов, и уже ничто не могло остановить роту. Гитлеровцы заметались и, пригибаясь, отстреливаясь, побежали по ходам сообщений в сторону березовой рощи. Акы выстрелил в высокого немца, который с бедра бил из автомата по наступающим. Боднув каской земляную насыпь траншеи, гитлеровец упал. Акы охватила радость. Он видел спины фашистов. В этих серо-зеленых спинах, на бледных, бескровных лицах, которые то и дело оборачивались, что-то крича, Акы Сазаков видел страх и отчаяние. И он, туркмен, которого гитлеровцы считали человеком второго сорта, которого хотели убить или сделать рабом, гнал их с белорусской земли, гнал с родной советской земли…

Вот уже несколько ночей не гаснет лампа в вагончике, резиновые колеса которого по ступицу всосал песок. Если присмотреться к окошку, то можно заметить тень, то неподвижную, то мелькающую на белой занавеске. Пожалуй, это пока единственный признак жизни в молчаливом вагончике.

Половину этого изрядно потрепанного солнцем, дождем и ветрами кочевого жилья занимает старик Кандым-ага. Нет у него ни жены, ни детей. Жену, которая так и не подарила ему ни сына, ни дочери, он похоронил, когда самому стукнуло шестьдесят.

С тех пор как в здешних краях появилось племя газовиков, Кандым-ага перестал ощущать одиночество, он вроде бы прилепился к ним сердцем. Обветренными лицами и немногословием газовики очень походили на привычных Кандыму-ага людей с чабанских кошей. И работу они ему дали подходящую, как раз для стариковской бессонницы — записали сторожем столовой и магазина. Ночью раз пять он обходит свои владения, прекрасно понимая, что здесь, в глубине Каракумов, должность его бессмысленна — из этой глухомани, кроме как на вертолете, ни на чем не выберешься.

Рано утром, до солнышка, Кандым-ага кипятит чай и будит рослого, плечистого соседа:

— Вставай, Ахмед-джан, пора!

Тот свешивает с кровати длинные волосатые ноги, запускает пятерню в густую шевелюру и некоторое время сидит молча, медленно высвобождаясь из-под власти крепкого беззаботного сна. Потом, играя завидной мускулатурой, берется за самодельные гантели. За чаем Ахмед рассказывает старику про буровую, про то, как вчера, когда они возвращались с вахты, машина чуть не задавила зазевавшегося зайца.

Так было всегда. Но сейчас Кандым-ага, совершая очередной обход, поглядывает на светящееся окошко вагончика и сокрушается: с парнем творится что-то неладное. Перестал почти разговаривать, все возится с какими-то бумагами, ночи сидит напролет, а утром будить жалко.

Дверь вагончика бесшумно отворилась, и при молочном свете полной луны в проеме показалась фигура Ахмеда. Парень сделал несколько энергичных движений, стряхивая с себя усталость, закурил и начал прогуливаться вдоль вагончика.

— А, Кандым-ага, — сказал он, увидев старика, — что, не спится?

— Такое уж наше стариковское дело, — вздохнул Кандым.

Ахмед подошел вплотную и внимательно посмотрел в лицо соседа.

— Ты не сердишься на меня, Кандым-ага? Забросили мы с тобою чаепития да беседы, но что поделаешь — пока времени нет, работа…

— Идет работа? — поинтересовался старик; он присел на корточки и цедил сквозь пальцы прохладный, остывший за ночь песок.

— Идет… Хотел вот чайку попить, да газ у нас кончился.

— Сапожник-то, как говорится, без сапог, — улыбнулся Кандым, — у меня электрический чайник есть.

Вдвоем они отправились в вагончик.

Что это жилье холостяков, определишь с самого же порога. На спинку узкой железной кровати беспорядочно набросаны рубашки и брюки. Столик завален ворохом книг и журналов с изображениями вышек, труб, фонтанирующих скважин… А к этой груде прислонилась фотография красивой девушки, вставленная в рамку с трогательными розочками. Платье девушки расшито украинскими узорами, и коса у нее такая, какую теперь не часто встретишь. Все это старик видит ежедневно, а потому детали нехитрого быта проходят мимо его внимания. Почти все расстояние между столом и дверью на полу занимают миски с непонятным цветным содержимым и какие-то предметы, смахивающие на детские игрушки. Старик тычет в их сторону толстым негнущимся пальцем.

— Сынок, что это?

— Вон ту штуку называют вязкомером. С его помощью проверяем густоту раствора. А вот это — ареометр, тоже для замерений нужен…

Кандым-ага качнул головой с таким видом, словно ответ Ахмеда и не мог быть яснее. Потом они долго, до седьмого пота, как в былые времена, гоняли чаи, и парень, совсем позабыв о том, что старик мало что понимает в бурении, объяснял ему причину своих затянувшихся бдений.

— Если примут мое предложение, государству будет большая польза! Взгляни-ка на этот чертеж!

Кандым-ага счел необходимым ободрить своего молодого соседа:

— Думаю, что твои очкастые начальники двумя руками ухватятся за это. А сейчас ты отоспался бы. Когда на буровую?

— Послезавтра смену принимаю. — Ахмед кивнул в сторону фотографии. — На днях, Кандым-ага, моя невеста приезжает… Оксана…

— Да ну! Поздравляю, свет очам твоим. Письмо прислала?

— Прислала.

— Что ж, из Киева до Ашхабада долететь на самолете дело немудреное. Сложнее потом до наших мест добраться.

— Из Ачака сюда ведь каждый день ходят вертолеты…

— Ну, если так, то нам к свадьбе готовиться надо.

В нашем ларьке все есть, кроме отравы, которую вы пьете.

Ахмед засмеялся:

— Свадьбу справим, лишь бы невеста не раздумала.

Эти слова возмутили старика. Он отер лицо большим бязевым платком и сердито взглянул на Ахмеда.

— Что за шутки! Для чего ж ей тогда тащиться сюда? Да и где она лучше жениха найдет? Лицом ты вышел, работаешь инженером, не меньше пятиста каждый месяц получаешь, чего ж ей еще надо?

— Городские девушки не очень-то охотно едут в пустыню, ведь тут ни парков, ни театров…

— Не знаю, не знаю… А как же другие девушки с тобой на промысле работают в пустыне? Чем они хуже твоей невесты? А места наши получше иных прочих, воздух, как бальзам, пить можно.

Ахмед призадумался. Старик привык к пустыне и представить себе не может, что такое Киев — город, утопающий в цветах. Кто привык к цветам, к песку не сразу душой потянется.

Наутро, когда солнце изрядно поднялось над вагончиком, появился вертолет. Дав над поселком небольшой круг, он опустился за барханом, на вершине которого трепыхался маленький красный флажок. Кандым-ага ждал этот вертолет, потому что по рации сообщили о приезде невесты Ахмеда. Когда лопасти вертолета замерли, старик в сопровождении повара Хасана Мурта и официанток Кати и Ольги подошел поближе. Узнать среди четырех-пяти пассажиров Оксану не представило никакого труда. Девушки напористо и несколько сентиментально бросились обниматься с нею. Хасан Мурт протянул руку. Но Кандым-ага был на высоте восточного этикета. Он втянул ладони в рукава и в таком виде обратил к белолицей гостье запястья. Получилась маленькая заминка, потому что Оксана не поняла жеста.

Оксана то и дело оглядывалась, бросала быстрые взгляды в сторону вагончика. Поняв, девушки объяснили ей, что Ахмеда пока нет: на скважине произошла небольшая авария, и он там нужен.

— Ох и жарища у вас! — сказала Оксана, когда они добрались до жилья Ахмеда. — Вот бы мне ваш загар!

— Жарищу ты почувствуешь часа через три, — сказала, улыбнувшись, одна из официанток, — а загар — дело наживное. Пока же, может быть, выкупаешься?

— Далеко баня?

— Километров восемьдесят. Но здесь у нас неплохой душ.

После душа на некоторое время стало вроде бы попрохладнее. Девушки привели Оксану в вагончик, где за столом перед аппаратом, похожим на радиоприемник, сидел "очкарик" и читал "Огонек". Попросили связать с Ахмедом Ахмедовым. "Очкарик" внимательно посмотрел из-за толстых стекол на Оксану и взялся за микрофон. В рации что-то сильно затрещало.

— Восьмой, восьмой! Я — Кумли, восьмой!

— Я — восьмой, — ответил аппарат голосом, от которого сердце Оксаны дрогнуло.

— Тут с тобой хотят разговаривать, — сообщил "очкарик" и протянул микрофон Оксане. — Когда говорите, нажимайте эту кнопку, а будете слушать — отпускайте.

— Алло, слушаю! — снова раздался голос Ахмеда.

Но разговора у них не получилось — возможно, потому, что на Оксану были устремлены три пары откровенно любопытных глаз, а может, и по какой другой причине.