– Дети похожи на варенье. Когда варенье на своем месте, оно прекрасно, но трудно выдержать, если им перемазано все вокруг… Гм, да.

Таковы были ужасные слова нашего индийского дядюшки. Эти слова заставили нас почувствовать себя очень маленькими и рассердили. Когда противные взрослые говорят гадости, мы часто мысленно их обзываем, но сейчас мы были лишены такого утешения, ведь дядя не противный, а наоборот – очень даже милый… Когда не выходит из себя. Мы невольно подумали, что с его стороны не по-джентльменски сравнивать нас с вареньем. Как говорит Элис, варенье и вправду прекрасная штука – только не на мебели и не в других неподходящих местах.

– Может, отдать их в школу-интернат? – спросил наш отец.

Как ужасно, что он так сказал, ведь отец не одобряет школы-интернаты.

Потом он посмотрел на нас и добавил:

– Мне стыдно за них, сэр!

Участь ваша воистину горька и ужасна, если вас стыдится родной отец, и в груди каждого из нас стало так тесно, будто мы проглотили целиком сваренные вкрутую яйца. По крайней мере, так себя почувствовал Освальд, а отец однажды сказал, что раз Освальд старший сын, значит, он – полномочный представитель семьи. Значит, и остальные почувствовали себя точно так же.

Некоторое время все молчали. Наконец отец сказал:

– Можете идти, но помните…

О том, что говорилось после, лучше промолчать: одно и то же могут пересказывать без конца только школьные учителя. И все вы наверняка уже много раз слышали такие слова.

Когда выволочка закончилась, мы ушли.

Девочки плакали, а мы, мальчики, достали книги и начали читать, чтобы никто не подумал, будто мы переживаем. Но глубоко в душе нам было ох как несладко… Особенно Освальду, ведь он старший и представитель семьи. (Надеюсь, вы не забыли, что когда я говорю «Освальд», я говорю о себе? Потому что я очень скромный и стараюсь не хвастаться).

А ведь мы не собирались делать ничего дурного. Мы просто подумали, что взрослые не очень обрадуются, узнав о нашей затее, а если после игры мы вернем все на места, никто ничего не узнает. Но я не должен предвосхищать события. Предвосхищать – значит рассказывать историю не с начала, а с конца. Я объясняю вам это потому, что терпеть не могу, когда в рассказе попадаются незнакомые слова, а тебе велят поискать их самому в словаре.

Наша фамилия Бэстейбл. Нас шестеро детей – Освальд, Дора, Дикки, Элис, Ноэль и Эйч-Оу. Если вам интересно, почему мы зовем нашего младшего брата Эйч-Оу, можете прочитать книжку «История искателей сокровищ». Мы были этими самыми искателями сокровищ: искали их повсюду, потому что нам позарез нужно было разбогатеть. Но клад мы так и не нашли, зато нас нашел хороший, добрый дядя из Индии. Он помог нашему отцу с бизнесом, и отец смог поселить нас всех в большом красном доме в Блэкхите, забрав из дома на Люишем-роуд, где мы жили, когда были всего лишь бедными, но честными искателями сокровищ. Когда мы были бедными, но честными, мы думали, что если бы отец хорошо зарабатывал, нам бы не пришлось сидеть без карманных денег и носить поношенную одежду (сам-то я не прочь в таком ходить, но девочкам не нравится поношенное), и тогда мы были бы счастливы, и все у нас было бы замечательно.

Переехав в большой прекрасный блэкхитский дом, мы считали, что теперь все будет хорошо, ведь там есть виноградники и теплицы, конюшни и обсаженные кустарником аллеи, а в самом доме – газ, водопровод и, как сказано в справочнике «Лучшие домовладения», «в достатке все современные удобства». Я прочел справочник от корки до корки и переписал сюда это выражение. В прекрасном блэкхитском доме вся мебель прочная и крепкая, стулья не расшатаны, столы не поцарапаны, серебро не помято; тут много слуг, и каждый день вкусно кормят, а еще мы получаем много карманных денег.

Но просто удивительно, как быстро можно к чему-то привыкнуть, даже к тому, о чем мечталось больше всего на свете. Взять, к примеру, часы. Всем нам ужасно хотелось иметь часы. Но вот я походил с часами неделю или две, потом в них сломалась главная пружинка, а после того, как их починили у «Беннета» в деревне, я почти на них не смотрел. Часы больше не радовали меня, хотя, конечно, я был бы очень несчастен, если бы их отобрали. Точно так же дело обстоит с новой одеждой, вкусностями и множеством хороших вещей: к ним быстро привыкаешь и перестаешь восторгаться, хотя, если бы у нас все это отняли, мы были бы очень удручены. («Удручены» – хорошее слово, и я никогда раньше его не использовал).

Да, даже к хорошему привыкаешь и начинаешь хотеть чего-то большего. Отец назвал это обманчивостью богатства, дядя Альберта – неуспокоенностью, а миссис Лесли сказала, что некоторые называют это «божественной неудовлетворенностью». Освальд спросил мнения взрослых в пасхальные каникулы, за воскресным обедом. Наш дядя тогда заявил, что все это чушь, вот что нам действительно нужно – хлеб, вода и порка, но он просто шутил.

Мы переехали жить в новый дядин дом на Рождество, а после каникул девочки пошли в среднюю школу Блэкхита, а мы, мальчики, – в частную. Ну и пришлось же нам навалиться на учебу! Но к пасхальным каникулам мы уже поняли, что такое «обманчивость богатства». В каникулы особенно нечем было заняться, разве что ходить на детские представления. Потом начался летний триместр[1], и мы принялись зубрить еще прилежней. Стояла жара, и учителя начали часто выходить из себя и ругаться, а девочки жалели, что экзамены не устраивают в холодное время года. Не могу понять, почему бы не сделать экзамены зимой. Но разве в школах придумают что-нибудь путное? Вон, в школе девочек зачем-то преподают ботанику.

Наконец наступили летние каникулы, и мы снова расслабились – но только на несколько дней. Нам стало казаться, что мы что-то забыли, но не знаем, что именно. Нам хотелось, чтобы что-нибудь произошло, но мы не понятия не имели, каких ожидаем событий. Поэтому мы очень обрадовались, когда отец сказал:

– Я попросил мистера Фоулкса прислать сюда своих детей на недельку-другую. Ну вы их помните – они приезжали на Рождество. Вы должны быть добры к ним и следить, чтобы они хорошо провели время.

Мы отлично помнили этих детей, похожих на белых мышек, маленьких и пугливых, с очень блестящими глазами. Они не появлялись в нашем доме с Рождества, потому что Де́нис болел и вместе с сестрой жил у своей тетки в Рамсгите.

Элис и Дора захотели приготовить спальни для почётных гостей, но хорошая горничная иногда командует почище генерала, поэтому девочкам пришлось бросить свою затею. Все, что разрешила им Джейн – это поставить цветы на каминной полке в гостевой комнате, и девочкам пришлось спросить садовника, какие цветы сейчас можно сорвать, потому что в наших садах в то время не росло ничего стоящего.

Гости приехали на поезде в половине первого, и мы всей гурьбой пошли их встречать. После мне подумалось, что зря мы это сделали, потому что с детьми приехала их тетя. Она была в черной одежде, украшенной стеклярусом, и в маленькой шляпке. Когда мы сняли шляпы, тетя очень сварливо спросила:

– Вы кто такие?

Мы ответили:

– Мы Бэстейблы и пришли встретить Дейзи и Денни.

Тетя оказалась очень грубой.

– Это те дети или не те? – спросила она Дейзи и Денни, и нам стало их жалко. – Вы их помните?

Да, мы выглядели не слишком опрятными, потому что недавно играли в кустах в разбойников и знали, что как только вернемся домой к обеду, нам все равно придется умываться. И все-таки…

Денни пробормотал, что, кажется, он нас помнит. Но Дейзи сказала:

– Конечно, они те самые!

При этом у нее был такой вид, будто она вот-вот расплачется.

Тетушка вызвала кэб, сказала кэбмену, куда ехать, подсадила в экипаж Дейзи и Денни и сказала:

– Вы, девочки, если хотите, тоже можете поехать, но вам, маленьким мальчикам, придется пройтись пешком.

Кэб уехал, и тетушка повернулась к нам, чтобы сказать еще несколько слов на прощание. Мы знали – она будет бубнить, что мы должны причесаться и надеть перчатки, поэтому Освальд выпалил:

– До свидания! – и надменно отвернулся, прежде чем она успела открыть рот.

Кому еще кроме этой черной стеклярусной леди в маленькой шляпке пришло бы в голову назвать нас «маленькими мальчиками»? Она была похожа на мисс Мёрдстон из «Дэвида Копперфилда»[2]. Хотелось бы мне ей об этом сказать, но она бы все равно не поняла. Вряд ли она читала что-нибудь, кроме «Истории Маркема»[3], «Вопросов Мангналл»[4] и тому подобных «развивающих» книг.

Вернувшись домой, мы обнаружили, что вся приехавшая в кэбе четверка с чисто умытыми лицами сидит в гостиной (мы больше не называем эту комнату «детская»). Наши девочки задавали вежливые вопросы, а гости отвечали только «да», «нет» и «не знаю».

Мы, мальчики, не стали вступать в разговор. Мы стояли у окна и смотрели на улицу, пока гонг не позвал к обеду. Мы чувствовали, что все будет ужасно, – и не ошиблись. Такие гости не смогут ни поиграть в странствующих рыцарей, ни проскакать верхом через сердце Франции с запечатанным посланием кардинала. Никогда-то они не придумают, что сказать, чтобы запутать врага, если угодят в переплет.

Все, что говорили брат с сестрой, это «да, пожалуйста» или «нет, спасибо». Еще они очень аккуратно ели и всегда вытирали губы перед тем, как выпить из чашки и после того, как попьют, и никогда не разговаривали с набитым ртом.

После обеда дела пошли еще хуже.

Мы показали им все наши книги, а они сказали: «Спасибо» и хоть бы прочитали страницу-другую. Мы показали им все наши игрушки, а они сказали про каждую: «Спасибо, очень миленькая». Всё катилось в тартарары, и за чаем все молчали, кроме Ноэля и Эйч-Оу: эти двое разговаривали друг с другом о крикете.

После чая пришел отец и поиграл с гостями и с девочками в «Буквы». Ну хоть что-то. Но потом наступило время ужина, и этот ужин мне никогда не забыть. Освальд чувствовал себя героем книги, который делает что-то «из последних сил». Вряд ли я когда-нибудь раньше радовался, что пора идти в постель, но в тот раз обрадовался.

Когда гости легли, мы устроили совет в комнате девочек, и Дора сообщила, что Дейзи пришлось помочь расстегнуть все пуговицы и развязать все завязки, хотя девчонке уже почти десять лет, а Денни сказал, что не может заснуть без света.

Мы все сидели на кровати из красного дерева с балдахином и зелеными занавесями; такая кровать очень хорошо подходит для того, чтобы превратить ее в шатер, только экономка нам не разрешает.

– Какой кошмар, а? – спросил Освальд.

– Завтра они будут вести себя бойчее, – сказала Элис. – Они просто стесняются.

Дикки ответил, что стесняться не грех, но зачем вести себя как полные идиоты?

– Они боятся. Понимаете, мы все для них чужие, – объяснила Дора.

– Мы же не дикие звери и не индейцы, мы их не съедим. Чего бояться-то? – спросил Дикки.

Ноэль высказал предположение, что наши гости – заколдованные принц и принцесса. Их превратили в белых кроликов, а когда волшебство закончилось, изменились только их тела, а души остались кроличьими. Освальд велел брату умолкнуть.

– Кой смысл в твоих выдумках? Надо решить, что делать. Нельзя допустить, чтобы эти хлюпики испортили нам каникулы.

– Нельзя, – согласилась Элис. – Но не могут же они вечно оставаться хлюпиками. Может, они стали такими из-за тетки Мёрдстон. Она кого угодно превратит в хлюпика.

– Все равно, еще одного такого дня мы не переживем, – сказал Освальд. – Надо что-то придумать, чтобы пробудить их от хлюпиковой лета… Как ее там? Ле-тар-гии. В общем, спячки. Что-нибудь внезапное и решительное.

– Ловушка! – предложил Эйч-Оу. – Пусть попадутся в нее, как только встанут. А на ночь подложить им в постель яблочный пирог.

Но Дора и слышать об этом не хотела и, надо признать, была права.

– А может, придумаем хорошую игру, как в те времена, когда мы искали сокровища? – сказала она.

– Какую именно игру? – поинтересовались мы.

Но она не знала.

– Это должна быть хорошая, долгая игра, – сказал Дикки. – Если они захотят, пусть играют с нами, а если не захотят…

– Тогда я почитаю им вслух, – вызвалась Элис.

Но мы закричали:

– Ты что, не надо! Начнешь – и тебе придется читать им все каникулы!

– Я совсем другое хотел сказать, – заявил Дикки. – Я хотел сказать, что если они не захотят играть, пусть занимаются чем угодно.

С тем, что надо что-то придумать, согласились все, но никому не приходило стоящих идей. В конце концов совет разошелся, так ничего и не придумав, потому что экономка миссис Блейк пришла и погасила свет.

Но на следующее утро за завтраком (оба чужака сидели за столом такие розовые и чистенькие) Освальд вдруг сказал:

– Придумал! Мы устроим в саду джунгли.

Остальные согласились, и мы обсуждали идею до конца завтрака. Маленькие чужаки знай себе твердили: «Не знаю», о чем ни спроси.

После завтрака Освальд потихоньку отвел своих братьев и сестер в сторону.

– Вы согласны позволить мне сегодня побыть главным? Ведь это я придумал насчет джунглей.

Все согласились, и Освальд сказал:

– Будем играть в «Книгу джунглей». Чур, я Маугли! А остальные могут быть кем угодно – отцом и матерью Маугли или любым из зверей.

– Вряд ли те двое читали про Маугли, – сказал Ноэль. – Похоже, они вообще ничего не читают, кроме учебников.

– Ну, зверей-то они изобразить смогут! Для этого большого ума не надо.

На том и порешили.

И вот Освальд (дядя Альберта иногда говорит, что он – прирожденный организатор) начал строить планы, как устроить джунгли. День для игры выдался самый удачный: наш индийский дядя уехал, отец уехал, миссис Блейк собиралась уходить, а у горничной был выходной.

Перво-наперво Освальд решил избавиться от белых мышек… В смысле от маленьких милых гостей. Он объяснил им, что во второй половине дня мы будем играть, и тогда они смогут изображать кого угодно, дал им «Книгу джунглей» и велел прочитать те рассказы, в которых говорится про Маугли. Потом отвел чужаков в укромное место среди садовых кадок и вернулся к остальным. Мы провели роскошное утро, сидя под кедром и обсуждая, что будем делать, когда миссис Блейк уйдет. Она ушла сразу после обеда.

Когда мы спросили Денни, кого он хочет изображать, оказалось, что он вообще не прочитал рассказы, которые ему отметил Освальд, а прочитал только про белого котика и Рикки-Тикки-Тави.

Тогда мы решили сперва сделать джунгли, а после переодеться для своих ролей. Освальд чувствовал себя слегка неловко, ведь он бросил чужаков одних на все утро, поэтому он назначил Денни своим помощником. Денни и вправду очень помог. У него оказались ловкие руки, и если он что-то делал, переделывать за ним не приходилось. Дейзи тоже могла бы прийти, но не захотела отрываться от чтения, и мы любезно оставили ее с книжкой – с гостями всегда надо обращаться любезно.

Кусты, как любой догадается, должны были стать джунглями, а лужайка под кедром – поляной в дебрях. Лужайку под кедром не видно из окон, поэтому мы ее и выбрали.

Потом мы начали собирать вещи.

Стояла жара – в такую жару солнце белое, а тени темно-серые, а не черные, какие бывают вечером.

Чего мы только ни напридумывали! Конечно, сперва мы натянули на подушки звериные шкуры и разложили на траве так, чтобы они как можно больше походили на настоящих зверей. Потом позвали Пинчера и натерли его с ног до головы толченым карандашным грифелем, чтобы пес стал цвета Серого Брата. Но Пинчер стряхнул с себя весь грифель, а ведь у нас ушло столько времени, чтобы его покрасить. Тут Элис сказала:

– О, я придумала! – сбегала в умывальную комнату отца и вернулась с тюбиком крема для бритья. Мы выжали крем на Пинчера, втерли в шерсть, и тогда грифель отлично прилип, а Пинчер уже по собственному желанию извалялся в пыли и сделался подходящего цвета. Он очень умный пес. Вот только, извалявшись, он сбежал и отыскался лишь под вечер.

Денни помогал нам возиться с Пинчером и шкурами диких зверей, а после бегства пса спросил:

– Можно мне сделать бумажных птичек и посадить на деревья? Я умею мастерить птиц.

Конечно, мы согласились.

У Денни нашлись газеты и красные чернила, и он быстро смастерил множество больших бумажных птиц с красными хвостами. Рассаженные на кустах, птицы выглядели прекрасно.

Денни возился со своими птицами – и вдруг сказал:

– О!

Вернее, не сказал, а завопил.

Мы посмотрели туда, куда уставился он, и увидели мохнатое существо с огромными рогами – что-то вроде быка или даже минотавра. Неудивительно, что Денни испугался. Оказалось, Элис завернулась в шкуру, служившую в прихожей ковром. Высший класс!

До сих пор мы не натворили ничего непоправимого. Последней каплей стало чучело лисы – и мне жаль, что о лисе вспомнил именно Освальд. Но он не стыдится своей изобретательности, ведь идея была блестящей. Теперь-то он знает, что лучше не брать чужих лис и другие чужие вещи без спроса, даже если они принадлежат человеку, живущему с тобой под одной крышей.

Именно Освальд открыл застекленный ящик в прихожей и вынул чучело лисы с серо-зеленой уткой в пасти. Когда остальные увидели, что лиса и утка смотрятся на лужайке прямо как настоящие, они бросились тащить из дома другие чучела. У дяди прорва разных чучел. Большинство из этих животных он застрелил сам – но не лисицу, конечно. В доме нашлась еще лисья голова, и мы повесили ее на куст: как будто лиса выглядывает из зарослей. Чучела птиц мы привязали веревочками к веткам деревьев. Уткоклюв (или утконос, я все время путаю, как он называется) очень хорошо смотрелся, сидя торчком на хвосте, а на него скалилась выдра.

Потом у Дикки тоже появилась мысль. Позже из-за нее не поднялось столько шума, сколько из-за чучел, но все равно мысль была нехорошей… Хотя и классной. Дикки просто взял шланг и перекинул его через ветку кедра. Мы принесли стремянку, с которой моют окна, пристроили шланг на ее ступеньках и включили: пусть это будет водопад. Вот только вода потекла между ступеньками и ничего, кроме мокроты и грязи, не получилось, поэтому мы взяли плащи, папин и дядин, и накрыли ими ступеньки. Теперь вода потекла, куда надо, и все вышло просто великолепно: ручеек побежал по лужайке, где мы вырыли для него канал. Выдра и утконос очутились в родной стихии.

Надеюсь, вам не скучно читать про джунгли; устраивать их было очень весело. Перебирая в памяти события прежних лет, я даже не знаю, когда мы проводили время лучше – пока забава не кончилась.

Мы вытащили из клеток всех кроликов, прицепили им розовые бумажные хвосты и охотились на них, дудя в охотничьи рожки, сделанные из газеты «Таймс». Каким-то образом кроликам удалось ускользнуть, и, прежде чем их на следующий день поймали, они успели съесть много салата и погрызли овощи на огороде. Освальд очень об этом сожалеет. Ему нравится садовник.

Денни хотел прицепить бумажные хвосты и морским свинкам, напрасно мы ему твердили, что там привязывать бумагу просто не к чему. Он думал, что мы шутим, пока мы ему не показали. Тогда он выпросил у девочек синие лоскутки, которые остались после того, как им пошили платья, и сказал:

– Я смастерю кушаки и повяжу вокруг маленьких свиных талий.

Он так и сделал. Концы лоскутков забавно торчали у свинок на спинах. Одну из морских свинок после этого так и не нашли, как и черепаху, которой мы покрасили панцирь киноварью. Черепаха уползла и не вернулась. Возможно, кто-то ее подобрал, решив, что она редкого дорогого вида, неизвестного в наших холодных широтах.

Благодаря всем этим чучелам, кроликам с бумажными хвостами и водопаду лужайка под кедром сделалась красивой, как чудесный сон.

А тут Элис возьми да скажи:

– Жаль, что тигры такие плоские.

Ведь когда вы мастерите тигров из подушек, из них можно сделать только спящих тигров, готовых проснуться и прыгнуть на вас. Трудно сделать так, чтобы тигриные шкуры смотрелись, как живые, если под ними нет костей, а всего лишь подушки да диванные валики.

– А как насчет подпорок под пивными бочонками? – спросил я.

И мы вытащили две штуки из подвала, прикрутили к ним шкуры веревкой, и все получилось распрекрасно. Ножки подставок отлично сыграли роль тигриных лап – то, что называется «завершающий штрих».

Потом мы, мальчики, надели купальные костюмы, чтобы резвиться в водопаде, не намочив одежду. Думаю, мы поступили очень благоразумно. Девочки только подоткнули платья и сняли туфли и чулки, а Эйч-Оу выкрасил ноги и руки коричневой краской, чтобы изображать Маугли, хотя Освальд был главным и четко заявил, что Маугли будет он сам. Конечно, остальные начали пререкаться с Эйч-Оу, и Освальд в конце концов заявил:

– Отлично! Никто не просил тебя краситься, но раз уж ты теперь коричневый, придется тебе стать бобром и жить в плотине под водопадом, пока краска не смоется.

Эйч-Оу ответил, что не хочет быть бобром.

– Не заставляй его, Освальд, – сказал Ноэль. – Пусть лучше будет бронзовой статуей в дворцовых садах, где бьет фонтан.

Мы дали Эйч-Оу шланг, и он поднял его над головой. Получился прекрасный фонтан, только коричневая краска не смылась. Тогда Дикки и Освальд тоже покрасились. Эйч-Оу мы, как могли, вытерли носовыми платками, потому что он уже начал дрожать. Коричневыми мы оставались еще несколько дней.

Потом мы начали распределять роли. Освальд должен был стать Маугли, та часть шланга, которая лежала на земле, стала скалистым питоном Каа, Пинчер – Серым Братом… Правда, Пинчера мы так и не смогли найти.

Пока остальные болтали, Дикки и Ноэль возились с тиграми из пивных подпорок. И тут произошло воистину печальное событие, в котором на самом деле не было нашей вины, мы ничего подобного не хотели.

Дейзи весь день просидела дома, читая книжку о джунглях. И вдруг, как раз когда Дикки и Ноэль забрались внутрь тигров и начали их двигать, пугая друг друга, она вышла. Конечно, в книге про Маугли ничего подобного нет, но наши тигры выглядели здорово, как живые, и я далек от того, чтобы винить девочку в случившемся… Хотя она могла бы подумать, к чему приведет ее опрометчивый поступок. Если бы не она, мы могли бы выйти из этой истории с куда меньшими потерями.

То, что произошло, было воистину ужасно.

Как только Дейзи увидела тигров, она резко остановилась и, издав вопль, похожий на паровозный свисток, упала на землю.

– Не бойся, о кроткая индианка! – воскликнул Освальд, с удивлением подумав, что, кажется, Дейзи все-таки умеет играть. – Я иду к тебе на помощь!

И он ринулся вперед с туземным луком и стрелами, захваченными из кабинета дяди.

Кроткая индианка не шелохнулась.

– Пойдем, – сказала ей Дора, – спрячемся в укрытии, пока этот добрый рыцарь будет сражаться, защищая нашу жизнь!

Дора могла бы помнить, что мы играем в дикарей, а не в рыцарей, но куда ей! Дора вечно все путает.

А Дейзи по-прежнему не шевелилась.

Тут мы по-настоящему испугались. Дора и Элис приподняли Дейзи. Ее губы были ужасного фиолетового цвета, глаза полузакрыты, и выглядела она кошмарно, совсем не так, как положено выглядеть упавшим в обморок прекрасным девицам. У тех всегда интересная бледность, а Дейзи была зеленая, как дешевая устрица на прилавке.

Охваченные тревогой, мы старались помочь ей, как могли: растирали руки и мягко, но настойчиво орошали ее бессознательное чело струей из шланга. Девочки ухитрились ослабить ее платье, хотя его нельзя было расшнуровать, оно просто спускалось до талии. Мы делали для Дейзи все возможное, когда услышали, как хлопнула садовая калитка.

– Кто бы там ни пришел, надеюсь, он направится прямиком к входной двери, – сказала Элис.

Но «кто бы там ни пришел» этого не сделал. Мы услышали на гравийной дорожке шаги, а потом раздался веселый голос дяди:

– Туда, туда. В такой солнечный день наши юные варвары играют где-нибудь в саду, там мы их и увидим.

И дядя безо всякого предупреждения появился на сцене, а вместе с ним – три других джентльмена и две дамы.

Мы были почти голые – я имею в виду мальчиков. Все, и мальчики, и девочки, промокли насквозь. Кроме Дейзи: она лежала в обмороке, или в припадке, или померла – мы еще не разобрались, что же с ней такое приключилось. И все чучела уставились дяде в лицо. Большинство чучел залило водой из шланга, а выдра и утконос плавали в ручье. Трое из нас были выкрашены темно-коричневой краской.

Часто нам удается скрыть улики, но в тот раз об этом нечего было и думать.

Быстрый ум Освальда мгновенно осознал, как поразило дядю представшее перед ним зрелище, и храбрая молодая кровь застыла в жилах мальчика, а сердце замерло.

– Что все это зна… Гм, да? – оскорбленным тоном вопросил дядя.

Освальд ответил, что мы играем в джунгли, а что случилось с Дейзи, он не знает. Никто не смог бы лучше объяснить происходящее, но он мог бы не трудиться, не объяснять.

Дядя держал пальмовую трость, и мы оказались не готовы к внезапному нападению.

Освальду и Эйч-Оу досталось больше всех. Дикки и Ноэль сидели под тиграми, и дядя, конечно, не стал бить девочек. Денни, как гостю, все сошло с рук. Но всех нас заперли на три дня в комнатах на хлебе и воде.

Не стану рассказывать, как мы старались оживить уныние тюремного заключения. Освальд подумывал приручить мышь, но не смог ее найти. Несчастные пленники продержались три дня только потому, что мы перебирались по карнизу из нашей комнаты в комнаты девочек. Но я не буду подробно об этом рассказывать, не то что вы, чего доброго, сами попробуете такое проделать, а это очень опасно.

Когда домой вернулся отец, нас вызвали на разговор. Мы сказали, что просим прощения, очень-очень извиняемся, особенно из-за Дейзи, хотя она и вела себя, как тряпка.

В конце концов нам объявили, что нас отправят в деревню и мы останемся там на перевоспитание. Дядя Альберта сейчас жил в деревне, писал свою книгу, и мы должны были поехать к нему.

Такому повороту мы все обрадовались, и Дейзи с Денни тоже. Мы с достоинством приняли наказание, признавая его заслуженным. Все мы очень сожалели о том, что натворили, и решили, что впредь будем вести себя хорошо.

Не знаю, удалось нам выполнить задуманное или нет. Теперь Освальду кажется, что мы совершили ошибку, с ходу постаравшись стать хорошими. Всё надо делать постепенно.

Постскриптум. Оказалось, что Дейзи вовсе не умерла, а только упала в обморок. Такие они, девчонки!

Нотабене. Пинчера нашли на диване в гостиной.

Добавление. Я не упомянул и половины того, что мы смастерили для джунглей, например, зверей из набитых конским волосом диванных подушек, слоновьих бивней и дядиных рыбацких сапог.

Когда нас послали в деревню учиться послушанию, нам показалось, что мы еще легко отделались. Мы понимали, что нас отсылают только для того, чтобы мы некоторое время не путались под ногами. И мы не считали эту поездку наказанием, хотя миссис Блейк и говорила, что она еще какое наказание, ведь нам по-страшному влетело за то, что мы вытащили из дома чучела и устроили на лужайке джунгли с участием их и садового шланга. А дважды за одно и то же преступление не наказывают, таков английский закон. По крайней мере, я так думаю. Уж трижды-то точно не наказывают, а нас уже отхлестали индийской тростью и отправили под замок. Дядя любезно объяснил, что все обиды забыты, заглажены тремя днями на хлебе и воде. А поскольку мы уже посидели на хлебе и воде в заточении, где не смогли приручить ни единой мыши, мы достаточно настрадались и могли начать жизнь с чистого листа.

Обычно описания в книгах кажутся мне скучными, но иногда я думаю – это потому, что авторы не рассказывают о том, что вам больше всего хочется узнать. В общем, скучное или нет, сейчас пойдет описание, ведь если я не расскажу, в какое место мы приехали, дальше вы ничего не поймете.

Дом у Рва – вот где мы остановились. Дом у Рва – так называется поместье, а в поместье всегда есть дом, и тамошний дом построили еще во времена саксов. Один или два раза в стародавние времена (не помню, когда именно), он горел, но на его месте всегда ставили новый. Солдаты Кромвеля разрушили его, но потом его отстроили заново.

Сам дом очень странный: парадная дверь открывается прямо в столовую, на окнах висят красные занавески, в комнатах похожие на шахматную доску черно-белые мраморные полы, а еще там есть шаткая потайная лестница (хотя теперь уже не потайная). Здание не очень большое, но его окружает ров с водой, и мост, перекинутый через ров, ведет прямо к входной двери. По другую сторону рва есть ферма с амбарами, овчарнями, конюшнями и всякими другими постройками. С дальней стороны дома садовая лужайка тянется до самого кладбища, которое отделено от сада только небольшой насыпью, поросшей травой. Перед домом есть еще другой сад, а на задах – большая фруктовая роща.

Хозяин поместья любит новшества, поэтому он построил себе другое, с оранжереями и конюшней, над которой поставил башенку с часами, а Дом у Рва сдал в аренду, и дядя Альберта его снял. Наш отец должен был жить тут наездами, с субботы до понедельника, а дядя Альберта – все время. Он пишет книгу, и мы не должны его беспокоить, но он будет за нами присматривать. Надеюсь, я понятно объяснил. Я постарался описать всё как можно короче.

Мы приехали довольно поздно, но было еще достаточно светло, чтобы разглядеть большой колокол на крыше дома. Веревка от него спускалась прямо в дом, в нашу спальню, а потом шла в столовую. Эйч-Оу, умываясь перед ужином, увидел веревку, потянул за нее (мы с Диком ему позволили), и колокол торжественно зазвонил. Отец крикнул, чтобы Эйч-Оу прекратил звонить, и мы пошли ужинать.

Но вскоре послышался топот ног на гравийных дорожках, и отец вышел посмотреть, в чем дело. Вернувшись, он сказал:

– Вся деревня или, по крайней мере, ее половина явилась посмотреть, почему звонил колокол. В него звонят только если начался пожар или напали грабители. Почему вам, детям, обязательно надо все трогать?

– Укладывание в постель следует за ужином так же неизменно, как плод следует за цветением, – заметил дядя Альберта. – Сегодня они больше ничего не натворят, сэр. А завтра я перечислю им несколько вещей, которых следует избегать в этом буколическом уединении.

Итак, сразу после ужина мы легли спать и поэтому в ту ночь почти ничего не видели.

Но назавтра мы встали рано и, казалось, проснулись в новом мире, богатом сюрпризами, о которых мы раньше и мечтать не могли.

Утром мы побывали везде, где только можно, но до завтрака не осмотрели и половины того, что было в поместье, да что там половины – даже четверти. Завтракали мы в комнате, которая как будто явилась из сказки: черные дубовые панели, зеленые занавески, фарфор в угловых шкафах со стеклянными запертыми дверцами. На завтрак были медовые соты. После завтрака отец вернулся в город, и дядя Альберта уехал с ним, чтобы повидаться с издателями. Мы проводили их на станцию, и отец вручил нам длинный список того, что нельзя делать. Список начинался так: «Не дергайте за веревки, если не знаете точно, к чему прикреплен другой их конец», а заканчивался пунктом: «Ради бога, постарайтесь ничего не натворить до моего приезда в субботу». Между первым и последним пунктом было много разных других.

Мы пообещали, что будем вести себя по списку.

Проводив этих двоих, мы махали вслед поезду, пока он не скрылся из виду, а потом отправились домой. Дейзи устала, и Освальд понес ее на спине. Когда мы добрались до дома, Дейзи сказала:

– Ты мне очень нравишься, Освальд.

Она неплохая малышка, и Освальд считал своим долгом быть с ней вежливым, она ведь гостья.

Потом мы осмотрели все поместье. Великолепное место, просто не знаешь, с чего начать!

Мы слегка устали, прежде чем добрались до сеновала, но все же собрались с силами и построили крепость из соломенных тюков – таких больших, квадратных. Мы веселились до упаду, как вдруг открылся люк и из дырки высунулась голова с соломинкой во рту. Мы тогда еще ничего не знали о деревне, и голова нас немного испугала, хотя, конечно, вскоре выяснилось, что ноги этой головы стоят на перегородке денника внизу. Голова сказала:

– Лучше бы хозяину не видеть, как вы портите сено, так-то вот.

Человек говорил невнятно из-за соломинки во рту.

Странно вспомнить, какими невеждами мы раньше были. Трудно поверить, но когда-то мы не знали, что если играть с сеном, оно портится и лошади не любят его есть. Кстати, и вы возьмите это на заметку.

Еще чуток объяснив нам, что к чему, голова исчезла, а мы стали крутить ручку машины для резки мякины. Никто не пострадал, хотя голова сказала, что мы отрежем себе пальцы, если до нее дотронемся.

Потом мы сели грязный на пол (грязь здесь была хорошая, чистая, перемешанная с нарубленным сеном), а те, кому не нашлось другого местечка, свесили ноги из двери чердака. Внизу был скотный двор – очень слякотный, но на свете мало мест интереснее его.

Вдруг Элис сказала:

– Теперь, когда мы собрались все вместе, а мальчишки так устали, что могут минутку посидеть спокойно, я хочу созвать совет.

Мы спросили:

– По какому поводу?

– Сейчас я расскажу… Эйч-Оу, не надо так ерзать! Если соломинки щекочут тебе ноги, сядь на мой подол.

Понимаете, Эйч-Оу ходит в коротких штанах и носках, поэтому ему никогда не бывает так удобно сидеть на сене, как всем остальным.

– Пообещайте, что не будете смеяться, – попросила Элис, сильно покраснела и посмотрела на Дору, которая тоже порозовела.

Мы дали слово, и Элис сказала:

– Мы тут с Дорой все обсудили, и с Дейзи тоже, и записали свои мысли, потому что прочитать по бумажке легче, чем просто сказать. Мне прочесть? Или ты прочитаешь, Дора?

Дора сказала, что это неважно, пусть читает Элис. Хотя Элис слегка запинались, ее можно было понять, и после я переписал то, что она зачитала:

– Новое Общество Послушных. Я, Дора Бэстейбл и Элис Бэстейбл, моя сестра, будучи в здравом уме и теле, когда нас заперли на хлебе и воде в день джунглей, много думали о нашем непослушании. Мы решили навсегда стать хорошими, поговорили об этом с Дейзи, и у нее появилась идея. Поэтому мы хотим создать общество для того, чтобы быть хорошими. Это идея Дейзи, но мы тоже так думаем.

– Понимаете, – перебила Дора, – когда люди хотят сделать что-то хорошее, они всегда создают общество. Есть тысячи разных обществ… Например, миссионерское.

– Да, – сказала Элис, – а еще общества по предотвращению того или другого, и Общество взаимного улучшения молодых людей, и О.Р.Е.[5]

– Что такое О.Р.Е.? – спросил Освальд.

– Общество распространения езуитов, конечно, – сказал Ноэль, который не всегда правильно выговаривает слова.

– Нет, это другое общество… Но лучше я почитаю дальше.

И Элис продолжала:

– Мы предлагаем создать общество с председателем, казначеем и секретарем и вести дневник, в котором будем записывать, что совершили. Если мы все-таки не станем хорошими, я не виновата. Итак! Цель общества – благородство и великодушие, великие и бескорыстные дела. Мы хотим не мешать взрослым людям и совершать чудеса истинной доброты. Мы хотим расправить крылья…

Дальше Элис начала тараторить. После она сказала мне, что эту часть помогла ей написать Дейзи, и, дочитав до «крыльев», Элис почувствовала себя очень глупо.

– …Расправить крылья и стать выше тех интересных дел, которые лучше не делать, зато мы будем добрыми ко всем, каким бы низкими и подлыми они ни были.

Денни, который внимательно слушал, несколько раз кивнул и сказал:

Стишок был каким-то странным, но мы не стали придираться, потому что у орла есть крылья, значит, он и вправду может быть над нами, к тому же нам хотелось услышать, что еще сочинили девочки. Но «еще» не было.

– Я уже все прочитала, – сказала Элис.

– Хорошо придумано, правда? – спросила Дейзи.

– Зависит от того, кто будет председателем общества, – заявил Освальд. – И от того, что вы подразумеваете под словом «хороший».

Освальда не очень увлекла эта затея. Он считал, что не стоит говорить вслух о том, чтобы стать хорошими, особенно при посторонних. Но девочкам и Денни, похоже, понравилась задумка, поэтому Освальд не стал ее ругать, тем более что идею подала Дейзи. Вот что значит настоящая вежливость.

– А что, неплохо будет превратить это в игру, – предложил Ноэль. – Давайте поиграем в «Путешествие пилигрима»[6].

Мы обсудили его идею, но так ни к чему и не пришли, потому что все хотели быть мистером Великодушным, кроме Эйч-Оу – он хотел изображать льва, а львы не могут состоять в добродетельном обществе.

Дикки сказал, что не вступит в общество, если придется читать книги об умирающих детях. Позже он сказал мне, что его одолевали те же сомнения, что и Освальда. Но девочки выглядели, как на занятии в воскресной школе, и нам не хотелось их обижать.

Наконец Освальд сказал:

– Что ж, давайте составим правила общества, выберем председателя и определимся с названием.

Дора сказала, что председателем должен стать Освальд, и он скромно согласился. Сама Дора стала секретарем, а Денни – казначеем. Казначей пригодится, если у нас появятся деньги.

На составление правил ушел весь день. Вот какие правила мы придумали:

1. Каждый член общества должен вести себя как можно лучше.

2. Не надо болтать больше необходимого о том, чтобы быть хорошим. (Это правило ввели Освальд и Дикки).

3. Не должно пройти ни дня без того, чтобы мы не сделали доброго дела страждущему ближнему.

4. Общество устраивает встречи каждый день или по желанию.

5. Мы должны как можно чаще делать добро людям, которые нам не нравятся.

6. Никто не должен выходить из Общества без согласия всех остальных.

7. Общество должно храниться втайне от всего мира, кроме нас.

8. Общество будет называться…

Когда дело дошли до названия, все заговорили разом. Дора хотела назвать это Обществом Совершенствования Человека, Денни – Обществом Для Исправления Пропащих Детей, но Дикки возразил:

– Ну, не такие уж мы пропащие.

– Общество Тех, Кто Хорошо Себя Ведет? – предложила Дейзи.

– Или Общество Хороших? – сказал Ноэль.

– Звучит хвастливо, – забраковал Освальд, – к тому же мы не знаем, будем ли такими уж хорошими и послушными.

– Мы просто сказали, что будем послушными, если сможем, – объяснила Элис.

– Так назовите это Обществом Послушариков, и дело с концом! – буркнул Дикки, поднявшись и отряхивая с одежды сено.

Освальд подумал, что Дикки до смерти надоели разговоры о послушании, и он решил сказать гадость. Если так и было, Освальду пришлось испытать разочарование, потому что все захлопали в ладоши и закричали:

– Как раз то, что нужно!

Потом девочки отправились записывать правила общества, захватив с собой Эйч-Оу, а Ноэль пошел сочинять стихи, чтобы занести их в поминутник. Поминутником называется тетрадь, куда секретарь общества записывает что попало. Денни ушел с Ноэлем, чтобы ему помогать. Денни знает много стихов – небось, ходил в женскую школу, где ничему не учат, кроме стишков. Он немного нас стеснялся, но прикипел к Ноэлю, понятия не имею, почему.

Гуляя по саду, Дикки и Освальд обменивались впечатлениями о новом обществе.

– По-моему, нам стоило задушить дурацкую идею в зародыше, – сказал Дикки. – Ничего путного из нее не выйдет.

– Девочкам это нравится, – сказал Освальд, потому что он добрый брат.

– Но нам не выдержать болтовни о «своевременных советах» и «любящих сестринских предостережениях»! Знаешь что, Освальд, мы должны взять дело в свои руки, иначе все закончится очень плохо.

Освальд и сам это прекрасно понимал.

– Надо что-то придумать. Хотя найти Послушарикам подходящее занятие будет непросто, – сказал Дикки. – Но ведь есть же какие-нибудь правильные и все-таки интересные дела?

– Может, и есть. Но обычно быть хорошим все равно что быть хлюпиком. Я не собираюсь поправлять подушки больным, читать пожилым беднякам или заниматься другой чушью, какой занимаются в книжке «Служение детей».

– И я не собираюсь, – сказал Дикки. Он жевал соломинку, как та голова на чердаке конюшни. – Но, наверное, надо играть честно. Давай для начала придумаем какое-нибудь полезное дело – например, что-нибудь починим или почистим вместо того, чтобы просто бахвалиться, какие мы стали хорошие.

– В книжках мальчики рубят дрова и копят пенни, чтобы купить чаю и душеспасительных брошюрок.

– Вот же маленькие твари! – воскликнул Дик. – Слушай, давай о чем-нибудь другом.

Освальд был только рад сменить тему, потому что ему стало как-то не по себе.

За чаем все молчали, потом Освальд начал играть с Дейзи в шашки, а остальные зевали. Не знаю, когда еще у нас был такой печальный вечер. И все вели себя ужасно вежливо и говорили «пожалуйста» и «спасибо» гораздо чаще, чем требовалось.

После чая домой вернулся дядя Альберта. Он был в веселом настроении и начал рассказывать нам всякие истории, но заметил, что мы какие-то скучные, и спросил, какое бедствие постигло нашу молодую жизнь. Освальд мог бы выпалить: «Общество Послушариков – вот что такое настоящее бедствие!». Конечно, он этого не сделал, и дядя Альберта больше ничего не сказал, но, когда зашел к девочкам поцеловать их на ночь, спросил, не случилось ли чего. Они дали честное слово, что ничего не случилось.

На следующее утро Освальд проснулся рано. Бодрящие лучи утреннего солнца освещали его узкую белую кровать, спящих любимых младших братьев и Денни, который накрылся подушкой и храпел, как закипающий чайник. Освальд сначала не мог вспомнить, что не так, а потом вспомнил о Послушариках – и пожалел, что проснулся. Поначалу ему казалось, что он по уши влип. Он даже не решился кинуть в Денни подушкой, но вскоре понял, что удержаться нет сил, и швырнул в Денни ботинком. Ботинок угодил Денни прямо в живот, и день начался веселее, чем ожидал Освальд.

Вчера Освальд не совершил никаких особенно хороших поступков, если не считать того, что начистил медный подсвечник в спальне девочек своим носком, когда никто не смотрел. С тем же успехом он мог бы и не трогать подсвечник, потому что утром служанки почистили его снова вместе с другими металлическими штуками, а Освальд потом так и не смог найти свой носок.

Служанок в доме было две. Одну из них следовало называть миссис Петтигрю, а не по имени – она была кухаркой и экономкой.

После завтрака дядя Альберта сказал:

– Теперь я удалюсь в уединение своего рабочего кабинета. Вторгаться в мою частную жизнь до половины второго можно только на ваш страх и риск. Ничто, кроме кровопролития, не оправдает такого вторжения, и отмщением за него может стать лишь пролитая кровь мужчин… Вернее, мальчиков.

Мы поняли, что надо вести себя тихо, и девочки решили, что лучше поиграть на улице, чтобы не беспокоить дядю Альберта. В такой прекрасный день мы все равно играли бы на улице.

Но перед тем как выйти из дома, Дикки шепнул Освальду:

– Можно тебя на минутку?

Дикки отвел Освальда в другую комнату и закрыл дверь.

– Ну и чего там стряслось? – спросил Освальд.

Он знает, что так говорить невоспитанно, и не сказал бы такое никому, кроме родного брата.

– Да понимаешь, стряслась одна неприятность, – ответил Дикки. – А я тебе говорил, что так будет!

– В чем дело? – спросил терпеливый Освальд. – Не тяни кота за хвост.

Дикки попереминался с ноги на ногу и сказал:

– Ну я ведь обещал поискать полезное дело – и нашел. Помнишь окошко, у которого ставят молоко? Оно не открывается полностью, только чуть-чуть. Так вот, я починил его с помощью проволоки и бечевки, сделал так, чтобы оно открывалось во всю ширь.

– А взрослым, наверное, окно нравилось сломанным, – догадался Освальд.

Он слишком хорошо знал, что иногда взрослым нравятся вещи совсем не в том виде, в каком понравились бы нам. Попробуйте исправить какую-нибудь вещицу взрослых – и сами в этом убедитесь.

– Я бы на их месте не возражал против починенного окна, – сказал Дикки. – Ведь если бы мне велели вернуть все, как было, я легко мог бы убрать и проволоку, и бечевку. Но эти глупцы просто пришли и прислонили к окошку бидон с молоком. Они даже не потрудились взглянуть на окно, иначе заметили бы, что я его починил! Несчастный бидон распахнул окно и полетел в ров, служанки рвут и мечут. Все мужчины в поле, а у них, видите ли, нет лишних молочных бидонов. На месте фермера я завел бы пару-другую запасных – мало ли что может случиться? Ну просто невезуха, вот что я скажу.

По тону Дикки было ясно, как он зол. Но Освальд не слишком расстроился: во-первых, в случившемся был виноват не он, а во-вторых, он дальновидный мальчик.

– Не обращай внимания, – добродушно сказал он. – Держи хвост пистолетом. Мы достанем мерзкий молочный бидон. Пошли.

Он выскочил в сад и негромко свистнул – остальные прекрасно знали, что такой свист означает: что-то случилось. Когда все сбежались, Освальд объявил:

– Дорогие сограждане, нас ждут великие дела!

– Мы же не будем делать ничего нехорошего, правда? – спросила Дейзи. – Как в прошлый раз, когда мы натворили великие дела?

Элис шикнула на нее, а Освальд, сделав вид, что ничего не слышал, продолжал:

– Из-за неосторожности одного из нас в глубоком рву лежит бесценное сокровище.

– Проклятая штуковина сама туда свалилась, – проворчал Дикки.

Освальд отмахнулся и сказал:

– В любом случае она там, и наш долг – вернуть ее скорбящим владельцам. Внимайте! Мы собираемся обшарить ров.

При этих словах все оживились. Вытащить бидон было нашим долгом, но к тому же интересным делом, а такое нечасто бывает, чтобы одно совпало с другим.

Мы пошли в сад и перебрались на другую сторону рва. Там рос крыжовник и другие ягоды, но мы ничего не рвали, пока не спросили разрешения. За разрешением сходила Элис.

– Ха! Рвите себе на здоровье, – ответила миссис Петтигрю. – Вы же все равно все там объедите, с разрешением или без.

Она мало знала о благородстве, присущем дому Бэстейблов, но ей еще многое предстояло узнать.

Фруктовый сад спускался к темным водам рва. Мы сидели на солнышке и болтали о том, как будем обшаривать ров, как вдруг Денни спросил:

– А как вы обычно это делаете?

И мы лишились дара речи, ведь хотя много раз читали о том, как рвы «обшаривают» в поисках пропавших наследников или потерянных завещаний, никогда не задумывались о том, как именно это делается.

– Наверное, самое подходящее для такого – абордажные крюки, – сказал Денни, – но вряд ли на ферме они найдутся.

Мы сходили на ферму и спросили, есть ли у них абордажные крюки. Оказалось, что никто тут и слыхом не слыхивал о таких штуках. Может, Денни неправильно произнес название? Но он был железно уверен, что не ошибся.

Тогда мы взяли простыню с кровати Освальда, сняли ботинки и чулки и проверили, нельзя ли сделать так, чтобы простыня волочилась по дну рва (в том месте он был неглубоким). Но простыня пузырилась на поверхности воды, а когда мы попытались привязать к одному ее концу камни, она зацепилась за что-то на дне. Мы все-таки сумели ее вытащить и увидели, что она вся порвалась. На нее было страшно смотреть, и мы очень сожалели о случившемся, но девочки сказали, что наверняка сумеют ее постирать в тазике в своей комнате. И мы решили: раз уж простыня порвалась, можно пользоваться ею и дальше, ведь стирка никуда не уйдет.

– Никто не ведает даже о половине сокровищ, сокрытых в глубинах этого темного озера, – сказал Ноэль.

Мы договорились пошарить еще немного с этого конца рва, а потом двинуться к месту под окном, у которого поставили молочный бидон. Мы не могли как следует разглядеть ту часть рва, потому что на склоне над ним между трещинами камней разрослись густые кусты. С другой стороны ко рву спускался какой-то амбар. Прямо как на картинках с изображением Венеции!

Нам никак не удавалось подобраться к месту под окном молочной. Мы завязали веревкой дыру в простыне, снова ее утопили, и Освальд сказал:

– А теперь, милые, тянем разом, изо всех сил – раз, два, три!

И вдруг Дора с пронзительным криком уронила свой угол простыни.

– Ай, на дне кишат черви! – завопила она. – Я чувствую, как они извиваются!

Продолжая кричать, она выскочила на берег, и остальные девчонки последовали за ней. Они так поспешно бросили простыню, что мы не успели приготовиться, и один из нас упал, а остальные, качнувшись, промокли до пояса. Упал всего-навсего Эйч-Оу, но Дора подняла из-за этого страшный шум и сказала, что мы во всем виноваты. Мы высказали ей все, что думаем, и девочки повели Эйч-Оу в дом переодеться.

В ожидании их возвращения мы съели еще немного крыжовника.

Уходя, Дора ужасно дулась, но вернулась подобревшей. Увидев, что она уже не злится, мы спросили:

– Ну, что теперь будем делать?

– По-моему, хватит обшаривать ров, – сказала Элис. – В нем полно червей. Не только Дора почувствовала, как они извиваются, я тоже. Кроме того, молочный бидон не полностью затонул – я увидела его верх в окошко молочной.

– А не получится ли выудить его с помощью рыболовных крючков? – спросил Ноэль.

Но Элис объяснила, что молочная теперь заперта и ключ забрали.

Тогда Освальд сказал:

– Значит, так: сделаем плот. Все равно когда-нибудь пришлось бы его сделать, так почему не сейчас? В угловой конюшне, которой никто не пользуется – ну той, где рубят дрова, – я видел старую дверь.

И мы приволокли эту дверь ко рву.

Раньше никто из нас не сколачивал плотов, но в книгах отлично описано, как их мастерить, поэтому мы знали, что делать.

Мы нашли несколько симпатичных маленьких деревянных горшков, торчащих на садовой изгороди; похоже, сейчас они были никому не нужны, поэтому мы их взяли. Денни привез с собой ящик с инструментами, подаренными ему на прошлый день рождения. Инструменты были плохонькими, но бурав работал прекрасно, и нам удалось просверлить отверстия в краях горшков и закрепить их веревкой под четырьмя углами старой двери. На это ушло много времени.

За обедом дядя Альберта спросил, во что мы играли, а мы ответили, что это секрет и что мы не делали ничего плохого. Понимаете, мы хотели исправить ошибку Дикки, прежде чем рассказать о случившемся. В доме нет окон, выходящих в сад, поэтому дядя Альберта ни о чем не подозревал.

Лучи послеполуденного солнца озарили садовую траву, когда мы наконец-то спустили плот на воду. Последний толчок – и он уплыл за пределы досягаемости. Но Освальд прошлепал к нему вброд и притащил обратно; Освальд червей не боится. Знай он, что таится на дне рва кроме червяков, он не снял бы ботинки. И остальные тоже не сняли бы, особенно Дора – скоро поймете, почему.

И вот доблестное судно поплыло по волнам. Мы залезли на него, хотя и не все разом, ведь если на плоту оказывалось больше четырех человек, вода подступала слишком близко к нашим коленям. Мы боялись, что судно затонет, если слишком его нагрузить.

Дейзи и Денни не хотели садиться на плот – для таких робких белых мышек это простительно. А поскольку Эйч-Оу сегодня уже промокал, он тоже не очень-то туда рвался. Элис пообещала подарить Ноэлю свою лучшую рисовальную кисточку, если он уступит ее уговорам и не отправится в плавание. Мы хорошо знали: путешествие чревато серьезными опасностями, хотя об опасности, поджидавшей нас под окном молочной, никто и не подозревал.

Итак, мы, четверо старших, очень осторожно забрались на плот. И, хотя нас было всего четверо, все равно при каждом движении вода с плеском заливала плот и наши ноги. А в остальном судно получилось очень даже приличным.

Капитаном стал Дикки, потому что приключение случилось из-за него. Мы плыли, отталкиваясь шестами, которыми подпирают хмель (они нашлись в саду за домом). Девочек мы заставили встать посередине плота и держаться друг за друга, чтобы не упасть.

Потом мы дали нашему доблестному судну имя. Мы назвали его «Ричард» в честь Дикки, а также в честь великолепного адмирала, который умел разгрызать бокалы с вином и умер после битвы «Мести»; о нем рассказывается в поэме Теннисона[7].

Оставшиеся на берегу помахали нам на прощание влажными носовыми платками (нам пришлось перед обедом вытирать этими платками ноги, чтобы натянуть чулки), и добрый корабль медленно и величаво пустился в путь, покачиваясь на волнах, словно попал в родную морскую стихию.

Мы продолжали гнать плот шестами и с помощью этих же шестов помогали ему сохранять равновесие. Но не всегда удавалось как следует его сохранить и не всегда удавалось держаться по ветру… Я имею в виду – плот не всегда шел туда, куда нам хотелось. Один раз он ударился углом о стену сарая, и всей команде пришлось быстро сесть, чтобы не свалиться за борт, в водяную могилу. Конечно, волны захлестнули палубу, а когда мы снова встали, поняли, что перед чаем придется полностью переодеться.

Но мы неустрашимо продвигались вперед, и наконец дерзкое суденышко вошло в порт под окном молочной. Вот он, бидон, ради которого мы вынесли столько трудностей и лишений – преспокойно торчит из воды с краю рва!

Девочки, вместо того чтобы дождаться приказов капитана, с криком:

– О, вот и он! – обе потянулись за бидоном.

Любой, кто сделал карьеру моряка, поймет, что после такого плот просто не мог не перевернуться. На мгновение я почувствовал себя так, будто стою на коньке крыши, а потом плот поднялся на дыбы и сбросил всю команду в темные воды.

Мы, мальчики, хорошо плаваем. Освальд трижды пересекал на мелководье пруд в Ледивелле, и Дикки плавал немногим хуже. Но в тот миг мы об этом не подумали, хотя, конечно, если бы там было глубоко, мы бы поплыли.

Как только Освальду удалось вытереть с лица мутную воду, он открыл глаза и увидел ужасную картину.

Дикки стоял по плечи в чернильной воде; выровнявшийся плот плавно удалялся в сторону моста; Дора и Элис поднимались из глубин с лицами, облепленными волосами, смахивая на Венеру из латинских стихов, которая родилась из пены морской.

Сперва было слышно только, как плещутся потерпевшие кораблекрушение, потом женский голос над нами прокричал:

– Господи помилуй и спаси, дети!

Это миссис Петтигрю высунулась из окна молочной. Она тут же исчезла, и мы пожалели, что застряли во рву: теперь она доберется до дяди Альберта раньше нас. Потом мы уже не слишком жалели, что до него не добрались.

Не успели мы обсудить наше отчаянное положение, как Дора покачнулась и закричала:

– Ой, нога! Меня схватила акула! Я знаю, что там акула… Или крокодил!

Оставшиеся на берегу услышали ее крики, но толком нас не видели и не понимали, что происходит. Потом Ноэль сказал, что ему никогда не нравилась рисовальная кисточка, которую пообещала ему Элис.

Конечно, мы знали, что во рву не могут плавать акулы, но я подумал о щуках – они ведь большие и очень злые – и схватил Дору. Она кричала без передышки. Я толкнул ее к выступу кирпичной кладки, подсадил, помог на него сесть, и она вытащила ногу из воды, не переставая вопить.

Нога ее и вправду выглядела ужасно. То, что она приняла за акулу, показалось из воды вместе с ее ступней – кошмарная, зазубренная, старая жестяная банка из-под тушенки. Дора наступила прямо на нее. Освальд отцепил банку, и из ранок сразу хлынула кровь: острые края порезали ногу в нескольких местах. На мокрой ноге размытая кровь выглядела необычно светлой.

Дора перестала кричать и позеленела. Я уж думал, она сейчас упадет в обморок, как упала Дейзи в день джунглей.

Освальд, как мог, поддерживал сестру, но то был один из самых мерзких моментов в его жизни. Плот уплыл, Дора не смогла бы вернуться на берег вброд, и мы не знали, какая глубина в других местах рва.

Хорошо, что миссис Петтигрю не стала медлить. Вообще-то экономка не такая уж плохая женщина.

Как раз в тот миг, когда Освальд размышлял, сможет ли он доплыть до плота и отбуксировать его обратно, из-под темной арки под домом показался нос лодки. Под аркой был лодочный сарай, и дядя Альберта взял оттуда плоскодонку. Он отвез нас к арке, а оттуда мы все поднялись по подвальной лестнице – все, кроме Доры, которую пришлось нести.

В тот день с нами почти не разговаривали, нас просто отправили спать. Тех, кого не было на плоту, тоже наказали, потому что они сознались в соучастии, а дядя Альберта – сама справедливость.

Через день наступила суббота, и отец задал нам словесную взбучку… Не только словесную.

Хуже всего было то, что Дора не могла надеть туфлю. Послали за доктором, и он прописал Доре постельный режим на много дней. Вот уж действительно невезуха!

После ухода доктора Элис сказала:

– Доре пришлось нелегко, но она очень довольна. Дейзи объяснила, что теперь все мы должны приходить к больной и делиться с ней маленькими радостями, горестями и тому подобным. Еще она объяснила, что во всем доме ощущается благотворное влияние больного, как в книжке «Что сделала Кити». Дора надеется стать благословением для нас всех, пока лежит в постели.

Освальд ответил, что тоже на это надеется. По правде говоря, он в отличие от Доры вовсе не был доволен, ведь именно такого нравоучительного трепа он и Дикки мечтали избежать.

Больше всего нам влетело за маленькие горшки, снятые с садовой ограды. Оказалось, это были горшки для масла, которые выставили проветриться, «чтобы масло стало слаще». Но, как сказал Денни, даже все благовония мира не сделают пригодными для хранения масла горшки, побывавшие в грязном рву.

В общем, все пошло наперекосяк. Но ведь мы сделали все это не ради собственного удовольствия, а из чувства долга, что ничуть не помешало отцу нас наказать. Что ж, нам и раньше случалось страдать безвинно.

По дороге ехали верховые солдаты, по двое в ряд. Вернее, лошадей в ряду было две, а человек всего один, потому что каждый верховой вел вторую лошадь в поводу. Так они тренировали своих коней. Солдаты ехали из Чатемских казарм.

Мы выстроились в ряд на кладбищенской стене и отсалютовали, когда солдаты проезжали мимо, хотя тогда еще не читали «Льва Подхалима»[8]. Потом уже прочитали. «Лев» – единственная приличная книга, написанная этим автором. Остальные просто ерундень, но многим они нравятся.

В «Сэре Льве Подхалиме» офицер салютует ребенку.

С солдатами ехал только один офицер, лейтенант, и он мне не отсалютовал, но послал девочкам воздушный поцелуй, как и многие из следовавших за ним солдат. А мы махали всему отряду.

На следующий день мы сшили «Юнион Джек» из своих носовых платков и куска красной фланелевой нижней юбки Белой Мышки (юбка ей разонравилась), а еще из синей ленты, купленной в деревенской лавке.

Потом мы стали высматривать солдат, и спустя три дня они снова проехали мимо, по двое, как и раньше. Зрелище – высший класс!

Мы размахивали своим флагом и вопили. Мы трижды прокричали отряду «ура». Освальд умеет кричать громче всех, поэтому, как только первый человек с нами поравнялся (не авангард, а первый из батареи), Освальд закричал:

– Трижды «ура» королеве и британской армии!

А потом мы замахали флагом и заорали. Освальд стоял на стене, чтобы его лучше было слышно, а Денни махал флагом, потому что он гость, и мы из вежливости позволили ему насладиться происходящим на всю катушку.

Солдаты не кричали «ура», только улыбались и слали воздушные поцелуи.

На следующий день мы постарались нарядиться в солдат. У Эйч-Оу и Ноэля были оловянные мечи, и мы попросили у дяди Альберта разрешения взять кое-что из настоящего оружия, висящего на стене в столовой. Он разрешил при условии, что после мы все вернем на место.

Мы хорошенько вымыли оружие мылом Брука и начистили с помощью кирпичной крошки, уксуса, полироли для ножей (изобретенной великим и бессмертным герцогом Веллингтоном в свободное от побед над Наполеоном время. Трижды ура нашему Железному Герцогу!), наждачной бумаги, замши для полировки и отбеливающего порошка.

Теперь Освальд носил кавалерийскую саблю в ножнах, Элис и Мышка заткнули за пояс пистолеты – старые, большие, с кремневыми замками, из которых торчали кусочки красной фланели. У Денни была морская абордажная сабля с очень красивым клинком, такая древняя, что ею могли орудовать еще в Трафальгарской битве. Надеюсь, сабля и вправду побывала в этом бою. Другим достались французские штыки времен франко-германской войны: они очень ярко блестят, когда их отполируешь, но их ножны трудно привести в порядок. На каждом штыке было выгравировано имя бывшего владельца. Интересно, где сейчас эти воины? Возможно, кто-то из них погиб на войне. Бедняги! Но это случилось очень давно.

Хотел бы я быть солдатом. Это круче, чем ходить в самую лучшую школу, а после поступить в Оксфорд, в Баллиол[9]. Освальд хотел поехать в Южную Африку и стать полковым горнистом, да отец не позволил. Сказать по правде, Освальд еще не умеет трубить в горн, зато может сыграть на дешевом свистке команды для пехоты: «наступление», «атаку» и «привал». Элис научила его мелодиям, сыграв их на пианино по нотам из красной книжечки, которая принадлежала двоюродному брату отца, служившему в Пятом Боевом. Освальд не умеет играть «отступление», он презирает этот сигнал. Но, наверное, горнист должен играть, что велено, как бы это ни удручало гордого мальчика.

На следующий день, тщательно вооружившись, мы надели все красное, белое и синее, что только смогли найти (ночные рубашки отлично подошли для белого, и вы не представляете, как здорово могут смотреться красные носки и синие свитера) и принялись поджидать солдат на кладбищенской стене.

Когда подошел авангард (или как там его называют в артиллерии, потому что слово «авангард» годится только для пехоты), мы встали наизготовку, и, как только с нами поравнялся первый солдат первой батареи, Освальд сыграл на своем дешевом свистке «наступление» и «атаку» и крикнул:

– Трижды «ура» королеве и британской армии!

На этот раз с батареей ехали пушки, и все солдаты тоже закричали: «Ура!». Это было великолепно, просто дрожь по всему телу. Девочки после сказали, что им захотелось плакать, но ни один мальчик не признался бы в таком, будь это хоть трижды правда. Плачут только младенцы. Но все получилось великолепно, и Освальд никогда еще так себя не чувствовал.

Вдруг ехавший впереди офицер приказал:

– Батарея, стой! – И все солдаты остановили коней, и большие пушки тоже остановились.

Потом офицер сказал:

– Вольно! – и еще что-то добавил, а сержант повторил команду, и несколько человек сошли с лошадей и закурили трубки, а другие сели на траву у дороги, держа лошадей под уздцы.

Теперь мы смогли как следует рассмотреть все оружие и снаряжение.

Потом офицер подошел к нам. В тот день мы все стояли на стене, кроме Доры: ей пришлось сидеть из-за больной ноги, но мы дали ей трехгранную рапиру и мушкетон с дулом с медным раструбом, как на картинах мистера Калдекотта[10].

Офицер был красивый мужчина, похожий на викинга: очень высокий, светловолосый, с длинными усами и ярко-голубыми глазами.

– Доброе утро, – сказал он.

Мы тоже поздоровались.

Потом офицер сказал:

– Вы, кажется, военные.

Мы ответили, что хотели бы ими быть.

– И патриоты, – продолжал он.

Элис ответила:

– Еще какие!

Потом офицер сообщил, что заметил нас еще несколько дней назад, а сейчас остановил батарею, потому что подумал – нам захочется взглянуть на орудия.

Как мало таких проницательных и заботливых взрослых, как этот храбрый и безупречный офицер!

– О да, нам очень хочется! – закричали мы и слезли со стены.

Этот добрый и благородный человек показал нам устройство, которое заставляет пушку стрелять, и казенник (когда вынимаешь его и уносишь, врагам от пушки нет толку, даже если они ее захватят). Еще нам позволили заглянуть в дуло, чтобы увидеть нарезы, чистые и блестящие, и показали ящики для боеприпасов, только пустые. Офицер рассказал, как снимают орудие с передка (это означает, что орудие отделяют от лафета) и как быстро можно такое проделать – но не заставил людей снять пушку, потому что они отдыхали.

Пушек было шесть, на лафете каждой белыми буквами было написано «15 ф», что, по словам капитана, означало «пятнадцать фунтов».

– Я думала, пушка весит больше пятнадцати фунтов, – сказала Дора. – Кусок говядины такого размера точно весил бы больше! Наверное, лафет и сама пушка легче говядины.

Офицер очень любезно и терпеливо объяснил, что «15 ф» означает, что пушка может выстрелить снарядом весом в пятнадцать фунтов.

Когда мы сказали, как рады часто видеть проезжающих мимо солдат, он ответил:

– Скоро вы нас уже не увидите. Отдан приказ отправляться на войну, мы отплываем в ближайший вторник. Пушки выкрасят в маскировочный цвет, и все мы наденем форму защитного цвета.

Солдаты и так отлично выглядели, хоть и были без киверов, а только в фуражках, нахлобученных на все лады.

Нам было очень жаль, что они уезжают, но Освальд, как и остальные, с завистью смотрел на тех, кому вскоре позволят сражаться за королеву и страну, ведь они уже взрослые и им не надо заботиться о всякой ерунде вроде учебы.

Вдруг Элис что-то шепнула Освальду, и он сказал:

– Хорошо, только скажи ему сама.

Элис обратилась к капитану:

– Вы остановитесь, когда в следующий раз будете проезжать мимо?

– К сожалению, не могу ничего обещать, – ответил он.

– Пожалуйста, остановитесь, – попросила Элис. – Это очень важно!

– С чего бы?

Вполне естественный вопрос, хотя, задай его ребенок, его бы отчитали за грубость.

– Мы хотим вручить солдатам подарки на память, – объяснила Элис. – Нашего отца сейчас здесь нет, но я напишу ему и спрошу разрешения. Знаете что? Если нас не будет на стене, когда вы будете тут проезжать, не останавливайтесь, но если мы будем… Пожалуйста, прошу вас!

Офицер подергал себя за усы; судя по всему, он был озадачен, но в конце концов согласился, и мы очень обрадовались, хотя только Элис с Освальдом знали, какой мрачный (хоть и прекрасный) план созрел в их юных умах.

Капитан еще долго с нами разговаривал, и, наконец, Ноэль сказал:

– Вы похожи на Диармайда[11] с золотым ожерельем. Но мне бы хотелось увидеть ваш обнаженный меч, сияющий на солнце, как полированное серебро.

Капитан, рассмеявшись, взялся за рукоять своего доброго меча, но Освальд поспешно сказал:

– Нет, подождите. Такого шанса у нас больше не будет. Вот бы вы показали нам, как преследуют бегущего врага! Дядя Альберта знает, как это делается, но он показывал, сидя верхом на стуле, потому что лошади у него нет.

И храбрый и роскошный капитан действительно все нам показал. Мы открыли ворота, он въехал в них на коне и показал, как сечь, делать выпады и отражать удары. По четыре вида каждого приема. Это было великолепно! Утреннее солнце сверкало на его блестящем клинке, а добрый конь стоял на лужайке, широко расставив ноги. Затем мы открыли ворота пастбища, и офицер проделал все снова, уже на скаку, словно мчался по кровавому полю брани в окружении свирепых врагов отчизны, и это было еще великолепней.

Мы горячо его поблагодарили, и он уехал, забрав с собой солдат. И, конечно, пушки.

Потом мы написали отцу, и он разрешил нам сделать, как мы задумали.

В следующий приезд солдат (на этот раз с ними не было пушек, только пленные арабы) подарки уже ожидали в тачке, а мы стояли на кладбищенской стене.

Смелый капитан немедленно приказал остановиться. Затем девочки имели честь и удовольствие вручить каждому солдату по трубке и по четыре унции табаку.

Мы пожали руку капитану, сержанту и капралам, девочки поцеловали капитана – не могу понять, почему девчонки целуют всех подряд, – и все мы прокричали «ура» в честь королевы. Все прошло замечательно! Жаль только, отца там не было и он не увидел, как много табаку и трубок можно купить на двенадцать фунтов, если заказывать напрямую со склада.

С тех пор мы больше никогда не видели тех храбрых солдат.

Зачем я все это рассказал? Чтобы объяснить, почему мы так увлеклись солдатами и почему рвались помочь бедной вдове, которая жила в белом коттедже заброшенная и одинокая.

Вдову звали Симпкинс, ее коттедж был сразу за кладбищем, по другую сторону от нашего дома. Каждый раз, когда мы приветствовали солдат, вдова стояла у калитки своего сада и наблюдала, а после криков «ура» вытирала фартуком глаза. Элис заметила этот скромный, но многозначительный жест.

Было ясно, что миссис Симпкинс нравятся солдаты, поэтому мы относились к ней по-дружески, но, когда попытались с ней заговорить, вдова отказалась вступить в беседу, а велела идти своей дорогой и не приставать. Освальд, со свойственной ему деликатностью и воспитанностью, заставил остальных выполнить ее просьбу.

Нас не обескуражил такой отпор. Мы навели осторожные справки и выяснили, что женщина плакала при виде солдат, потому что в апреле прошлого года ее единственный юный сын ушел на войну. При виде солдат женщина вспоминала о нем и плакала, ведь когда твой сын на войне, тебе всегда думается, что он убит, уж не знаю, почему. Не всех же солдат убивают. Если бы мой сын отправился на войну, мне бы и в голову не пришло, что он убит, пока мне об этом не рассказали бы. А с учетом того, что случилось после, я бы и тогда не поверил.

Разузнав все о миссис Симпкинс, мы созвали совет.

Дора сказала:

– Мы должны что-то сделать для этой вдовы, матери солдата.

Мы согласились, но спросили:

– Что именно?

– Если мы дадим ей денег, она может счесть это оскорблением своей гордости и патриотического духа, – сказала Элис. – Кроме того, вскладчину у нас наберется пенсов восемнадцать, не больше.

Мы добавили свои карманные деньги к присланным отцом 12 фунтам, чтобы купить табак и трубки.

– Может, сшить ей фланелевую юбку и просто потихоньку оставить на пороге? – предложила Мышка.

Но мы возразили:

– Кто же носит фланелевые юбки в такую погоду?

В общем, предложение не прошло.

Ноэль сказал, что напишет вдове стихотворение, но у Освальда было острое предчувствие, что миссис Симпкинс не поймет поэзии Ноэля. Многие ее не понимают.

– Почему бы не спеть под ее окном «Правь, Британия»[12] после того, как она ляжет спать? Как поют дети, когда ходят по домам в сочельник? – предложил Эйч-Оу.

А Денни сказал, что мы могли бы открыть сбор денег среди богатеев, но мы напомнили ему, что деньги не прольют бальзам на душу гордой матери храброго британского солдата.

– Нужно придумать что-нибудь такое, что доставит нам много хлопот, а ей пойдет на пользу, – сказала Элис.

– Небольшая помощь сто́ит целых томов поэзии, – заявил Денни.

Зря он так: у Ноэля сделался ужасно расстроенный вид.

– А чем она занимается, в чем мы можем помочь? – спросила Дора. – Кроме того, она не позволит нам помогать…

– Она только и делает, что возится в саду, – сообщил Эйч-Оу. – По крайней мере, чем она занимается в доме, не видно, ведь она всегда закрывает за собой дверь.

Тут нас сразу осенило, и мы договорились встать на следующий день еще до того, как розовая заря окрасит восток, и отправиться в сад миссис Симпкинс.

Мы и вправду встали очень рано… Только часто задуманное накануне вечером начинает казаться ужасно глупым, когда вы просыпаетесь росистым утром.

Мы крадучись спустились по лестнице с ботинками в руках. Денни очень осторожный мальчик, но невезучий: он уронил ботинок, который с грохотом покатился вниз по лестнице, будя эхо, похожее на раскаты грома, и поднял с постели дядю Альберта. Дядя Альберта выскочил из своей комнаты, но мы объяснили, что хотим немного поработать в саду, и, дав нам разрешение, он вернулся досыпать.

Ранним утром, когда люди еще в постелях, всё такое красивое и непривычное. Говорят, это потому, что тени лежат по-другому, а не как в разгар дня. Ну не знаю. Ноэль называет это время «когда феи только что закончили прибираться». Как бы то ни было, спозаранку чувствуешь себя не так, как обычно.

Мы обулись на крыльце, взяли садовые инструменты и пошли к белому коттеджу. Это хороший коттедж, как на картинках, которые выдают в школах для девочек, чтобы вы раскрасили карандашом соломенную крышу – если умеете. А если не умеете, просто оставьте рисунок, как есть, он все равно отлично смотрится, если вставить его в рамку.

Мы оглядели сад. Он был очень аккуратным, только одно место заросло густой травой. Я узнал крестовник и песчанку, а названий других сорняков не знал.

Мы рьяно взялись за прополку, пустив в ход все инструменты – лопаты, мотыги и грабли. Дора работала совком и сидя, потому что у нее все еще болела нога. Мы отлично расчистили заросший участок, выполов все противные сорняки и оставив только красивую коричневую землю. Мы работали как можно усердней и были счастливы, потому что трудились бескорыстно, никто и не думал занести наш подвиг в «Книгу Золотых Дел» (мы договорились записывать в эту книгу свои добродетельные поступки и добрые дела друг друга, если удастся заметить за кем-нибудь из нас что-то добродетельное).

Едва мы закончили и осмотрели прекрасные плоды нашего честного труда, как дверь хижины распахнулась, и вдовая мать солдата налетела на нас, как дикий смерч. Ее взгляд был подобен яду анчара – смерть тому, кто приблизится к этому ядовитому дереву.

– Вы злые, назойливые, мерзкие дети! – сказала она. – Неужели вам мало вашего огромного участка? Ползали бы по нему сколько угодно и портили там всё, что захотите! Так нет – вам приспичило вломиться в мой маленький садик!

Некоторые из нас глубоко встревожились, но мы не обратились в бегство.

– Мы просто пропололи ваш сад, – сказала Дора. – Хотели чем-то помочь.

– Проклятущие маленькие приставалы! – закричала вдова. Это было очень грубо, но в Кенте все говорят «проклятущий», когда сердятся. – Вы повыдергивали капусту и репу! Репу, которую мой мальчик посадил перед отъездом. А ну, проваливайте, пока я не отдубасила вас ручкой метлы!

Она набросилась на нас с метлой, и даже самые смелые из нас побежали. Освальд был «даже самым смелым».

Когда мы ушли от опасности, Освальд сказал:

– Капуста с репой выглядели в точности как сорняки!

– Вот что получается, когда пытаешься совершать золотые дела, – заявил Дикки.

Мы молча зашагали домой, полные угрызений совести, и тут нам повстречался почтальон.

– Письма для Рва, – сказал он и торопливо прошел мимо: он немного запаздывал с разноской почты.

Мы начали перебирать журналы и письма (почти все они были для дяди Альберта) и обнаружили открытку, прилипшую к журнальной обложке. Элис отодрала открытку и увидела, что она адресована миссис Симпкинс. Мы, как честные люди, прочитали только адрес, хотя по правилам чести вы имеете право читать врученные вам открытки, даже если они посланы не вам.

После жаркой дискуссии Элис и Освальд заявили, что не боятся, и вернулись к коттеджу. Элис держала открытку так, чтобы мы видели только адрес, а не исписанную сторону. С сильно колотящимся сердцем, но с виду совершенно невозмутимые, мы подошли к белой двери коттеджа.

Мы постучали, и дверь резко распахнулась.

– Ну? – спросила миссис Симпкинс.

Она говорила тоном, который в книгах называют «кислым».

– Нам очень, очень жаль, что мы испортили вашу репу, – сказал Освальд. – И мы попросим отца как-нибудь это загладить.

Миссис Симпсон буркнула, что не хочет быть никому обязанной.

– Мы вернулись, – продолжал Освальд со своей обычной невозмутимой вежливостью, – потому что почтальон по ошибке дал нам вместе с нашей почтой вашу открытку.

– Мы ее не читали, – быстро добавила Элис.

Зря она это сказала. Само собой, не читали, как же иначе! Но, возможно, девочкам видней, в чем могут заподозрить человека женщины.

Мать солдата взяла открытку (вообще-то выхватила, но вежливее сказать «взяла») и долго смотрела на адрес. Потом перевернула, прочитала написанное на обороте, очень длинно вдохнула и ухватилась за дверной косяк. Ее лицо стало ужасным, похожим на восковое лицо мертвого короля, которого я однажды видел у мадам Тюссо.

Элис все поняла, схватила солдатскую мать за руку и вскричала:

– О нет! Там ведь не про вашего сына Билла?

Женщина ничего не сказала, только молча сунула открытку Элис. Мы с Элис прочли ее – там и вправду говорилось про Билла.

Элис вернула открытку. Второй рукой она все время держалась за руку женщины, а теперь сжала ее ладонь и приложила к своей щеке, но не смогла вымолвить ни слова, потому что плакала навзрыд. Солдатская мать взяла открытку, оттолкнула Элис, но без злости, вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Уже уходя по дороге, Освальд оглянулся и увидел, что одно из окон коттеджа занавешено белым. Потом и на других окнах появилось белое. Жалюзи в коттедже не было – женщина занавесила окна фартуками и другой одеждой.

Элис проплакала почти все утро, и другие девочки тоже. Мы хотели что-то сделать для матери солдата, но что можно сделать для той, у кого застрелили сына? Это самое ужасное, что может быть – когда хочешь кому-то помочь в беде, но не знаешь, как.

И все же Ноэль наконец кое-что придумал.

– Наверное, павшим на войне солдатам не ставят надгробий, – сказал он. – Там, где он… Я имею в виду…

– Конечно, не ставят, – ответил Освальд.

– Может, вы решите, что это глупо, мне плевать, – продолжал Ноэль. – Но как думаете – понравится ли ей, если мы поставим ему надгробье? Не на кладбище, конечно, там нам не позволят такое сделать, а в нашем саду, там, где он примыкает к кладбищу?

Мы сказали, что он здорово придумал.

Вот что мы решили написать на надгробии:

А ниже:

Но после мы вспомнили, что бедный храбрый Билл на самом деле похоронен далеко отсюда, где-то в южном полушарии, если вообще похоронен, и изменили последние строки на

Мы присмотрели красивую каменную плиту во дворе конюшни, достали из ящика с инструментами зубило и приступили к работе.

Но резать по камню оказалось трудно и опасно.

Первым трудился Освальд, но вскоре резанул себя по большому пальцу; потекла кровь, и ему пришлось бросить это дело. Потом попробовал Дики, за ним – Денни, но Дики стукнул себе по пальцу молотком, а Денни подолгу корпел над каждой черточкой, поэтому к чаю мы вырезали только букву «З» и половину «Д», причем «Д» получилось ужасно кривое. Освальд покалечил большой палец, трудясь над буквой «З».

На следующее утро мы взглянули на плоды своих трудов и даже самые упорные поняли, что дело безнадежно.

– А почему бы не написать краской по дереву? – спросил Денни и объяснил нам, как это делается.

Мы взяли у деревенского плотника доску и два столбика, покрасили их в белый цвет, а когда краска высохла, Денни написал вот что:

На доске не поместилось бы все, что мы сперва хотели написать, поэтому мы махнули рукой на стихи.

Как только надпись высохла, мы прибили доску к столбикам и вкопали их в землю. Чтобы столбики стояли прямо, рыть пришлось очень глубоко, но нам помог садовник.

Потом девочки сплели гирлянды из роз, колокольчиков, лилий, гвоздик, цветков душистого горошка и маргариток и обвили ими столбики. Думаю, если бы Билл Симпкинс знал, как мы его жалеем, он был бы рад. Освальду остается надеяться, что если он сам падет на поле кровавой сечи (это его высшая честолюбивая мечта), кто-нибудь будет сожалеть о нем так же, как он сожалел о Билле.

Когда все было готово и оставшиеся от гирлянд цветы разбросали между столбиками, мы написали такое письмо миссис Симпкинс: «Дорогая миссис Симпкинс, мы очень, очень извиняемся за репу и остальное и смиренно просим у вас прощения. Мы поставили надгробье вашему храброму сыну». И подписались.

Письмо отнесла Элис.

Когда мать солдата его прочитала, она сказала, что негоже потешаться над человеческой бедой – какие еще надгробия, что за дурацкие шутки? Элис призналась, что тогда она невольно расплакалась и ответила:

– Мы не потешаемся! Вовсе нет! Милая, дорогая миссис Симпкинс, пойдемте со мной и вы сами увидите! Не представляете, как нам жаль Билла. Пойдемте и увидите! Здесь недалеко, через кладбище. Все остальные уже ушли, и вам там никто не помешает. Пойдемте!

И миссис Симпкинс пошла. Когда же она прочитала то, что мы написали, а Элис пересказала ей не поместившиеся на надгробии стихи, женщина прислонилась к стене у могилы – то есть у надгробия – и Элис обняла ее, и обе горько заплакали. Мать бедного солдата была очень, очень довольна и простила нас за репу. После этого мы все с ней подружились, но она всегда любила Элис больше остальных. Элис очень многие любят.

Потом мы каждый день оставляли свежие цветы на надгробии Билла, и я думаю, что его мать была довольна, хотя и заставила нас перенести надгробье подальше от кладбища, чтобы люди, которые туда приходят, его не видели. Мы перенесли надгробье в угол нашего сада под ракитник, но с дороги доску все равно было видно, хотя, по-моему, миссис Симпкинс об этом не догадывалась. Она приходила каждый день, чтобы посмотреть на новые гирлянды. Когда белые цветы отцвели, мы положили другие, и они ей тоже понравились.

Девочки недели две возлагали на надгробье свежие гирлянды, а спустя две недели на дороге показался солдат в красном мундире. Он шел с палкой и с узелком из синей ткани, одна его рука висела на перевязи. Подойдя ближе, он остановился, посмотрел на нас, взглянул на надгробье, потом взглянул еще раз, подошел ближе и перегнулся через к стену, чтобы прочесть черную надпись на белой краске.

Вдруг он широко ухмыльнулся и сказал:

– Вот же повезло!

Вполголоса прочитал надпись про «храбрых воинов» и воскликнул:

– А ведь я и вправду храбрец!

Освальд решил, что это уже нахальство.

– С чего вы решили, что вам повезло? – сердито спросил он. – И какое вам дело до этого надгробья, Томми?

Конечно, Освальд читал Киплинга и знал, что английских пехотинцев называют «Томми».

– Сам ты Томми, молодой человек, – ответил солдат. – А я вот кто! – И он показал на надгробие.

Мы застыли, как громом пораженные. Элис опомнилась первой.

– Значит, вы Билл, и вы живы! – вскричала она. – Ой, вот радость-то! Я пойду скажу вашей матери!

Она пустилась бегом, мы – за ней. Билл шел медленно, потому что хромал, но он спешил, как только мог.

Мы забарабанили в дверь дома солдатской матери и закричали:

– Выходите! Выходите!

Когда миссис Симпкинс открыла дверь, мы даже не успели ничего сказать: она растолкала нас и стремглав помчалась по садовой дорожке. Я никогда не видел, чтобы взрослая женщина так быстро бегала. Это она увидела, что к дому идет Билл.

Она встретила сына у калитки, обняла и заплакала гораздо громче, чем тогда, когда думала, что он убит.

А после мы все пожали Биллу руку и сказали, как рады его возвращению.

Мать солдата всё не отпускала сына, и я не мог оторвать взгляда от ее лица. Оно было белым, как воск, только розовели пятна на щеках, и глаза сияли, как свечи. А когда мы все снова сказали, как рады, она воскликнула:

– Благодарю господа за его милость! – ввела Билла в дом и закрыла дверь.

А мы пошли обратно, разрубили надгробие топором, развели большой костер и ликовали как сумасшедшие.

Открытку с известием о смерти Билла прислали по ошибке, он просто пропал без вести.

У нас еще оставалась трубка и целый фунт табаку после того, как мы вручили солдатам подарки, и мы отдали все это Биллу. Отец собирается нанять его младшим садовником, когда заживут его раны. Билл всегда будет слегка прихрамывать, поэтому больше не сможет сражаться.

Я очень рад, что некоторые солдаты возвращаются к своим матерям. Но если им придется погибнуть, они падут с честью – я сам надеюсь пасть именно так.

И трижды «ура» в честь королевы, и матерей, которые отпускают на войну своих сыновей, и сыновей, которые сражаются и умирают за старую Англию. Гип-гип-ура!

Из-за порезанной ноги Доре приходилось нелегко, но мы по очереди оставались с ней дома, и она не жаловалась. Дейзи почти всегда была с ней. Дейзи неплохая, но мне хотелось бы, чтобы она научилась играть. Потому что Дора и сама не очень-то умеет, и иногда мне кажется, что из-за Дейзи она становится только хуже.

Я поговорил об этом с дядей Альберта, когда остальные ушли в церковь (я не пошел из-за больного уха). Дядя Альберта сказал, что Дора такая из-за того, что читает не те книги. Она читает «Служение детей», «Анну Росс», «Сироту Ватерлоо», «Работу для умелых рук», «Элси – маленькую свечку» и даже ужасные голубые брошюрки из серии «Мелкие грешки».

После разговора с дядей Альбертом Освальд притащил Доре кучу подходящих книг. Он удивился и обрадовался, когда однажды утром сестра встала спозаранку, чтобы дочитать «Графа Монте-Кристо». Снабжая и Дейзи книгами, которые не учат ничему хорошему, Освальд чувствовал, что приносит реальную пользу страждущему ближнему.

Спустя несколько дней после того, как Доре велели лежать, Элис созвала совет Послушариков. Освальд с Дикки сидели на совете с мрачно нахмуренными бровями. Элис принесла поминутник, сделанный из школьной тетради, в которой было исписано всего несколько листков; Элис перевернула тетрадь, чтобы вести записи с другого конца. Сам я терпеть не могу так делать, потому что в таких тетрадках остается слишком мало места, не то что в новых.

Дору вынесли на лужайку вместе с диваном, а остальные расселись на траве. Было очень жарко, и мы пили шербет.

Вот что прочитала Элис:

– Общество Послушариков. Мы сделали не так уж много. Дикки починил окно, и мы вытащили изо рва молочный бидон, который свалился из починенного окна. Дора, Освальд, Дикки и я упали в ров. Это не похоже на доброе дело. Дора поранила ногу. Мы надеемся, что в следующий раз у нас получится лучше.

Дальше шло стихотворение Ноэля:

Стишок получился куда умней, чем обычно получается у Ноэля. Освальд так и сказал, а Ноэль объяснил, что ему помог сочинять Денни.

– Похоже, он знает, какой длины должны быть строчки. Наверное, потому, что он такой прилежный ученик.

Освальд предложил, чтобы каждый делал запись в тетрадке Элис, если узнает о чужом хорошем поступке, совершенном не напоказ, и чтобы никто не писал о себе. Чужое хвастовство тоже не нужно записывать, а только добрые дела, которые ты сам видел.

После недолгого спора остальные с этим согласились, и Освальд уже не в первый раз за свою недолгую жизнь почувствовал, что из него вышел бы хороший герой дипломатии, доставляющий депеши и обводящий противника вокруг пальца. А пока он отвел угрозу превращения поминутника в такое чтиво, каким его могли бы сделать любители книжки «Служение детей».

– А если кто-нибудь похвастается, что сделал что-то хорошее, пусть с ним никто не разговаривает до конца дня, – внес он еще одно предложение.

Денни добавил:

– Мы будем делать добро тайком и краснеть от стыда.

После этого некоторое время записей в тетради не появлялось. Я оглядывался по сторонам, остальные тоже оглядывались, но никто так и не был пойман на каких-то необычных делах. Правда, потом кое-кто рассказал мне, что совершал добрые поступки и очень удивлялся, что никто их не замечает.

Кажется, я уже говорил, что нельзя запихать в рассказ все на свете, глупо даже пытаться, ведь скучно читать, скажем, об обычных играх, скучнее читать только о еде. Если вы будете нудить о своих завтраках и обедах, читатель будет считать вас не героем, а обжорой. Герой всегда довольствуется пирогом с олениной и рогом хереса. И все-таки завтракать, обедать и ужинать в Доме у Рва было очень интересно, ведь нам давали то, чего не дают дома – постные пироги с заварным кремом, пирожки с мясом, лепешки с изюмом, открытые яблочные пироги, медовые соты, а еще вволю свежего молока и иногда сливок, а к чаю всегда был сыр. Отец сказал миссис Петтигрю, чтобы она готовила то, что сама захочет, и она подавала эти странные, но аппетитные блюда.

В повести о Послушариках не годится рассказывать о тех случаях, когда кое-кто из нас вел себя плохо, поэтому я с легким сердцем пропущу описание того, как Ноэль забрался на кухонную трубу и рухнул, увлекая за собой три кирпича, старое гнездо скворца и тонну сажи. Летом большая труба все равно торчит без дела, потому что готовят в пристройке.

И я не хочу останавливаться на том, что сделал Эйч-Оу, когда вошел в молочную. Не знаю, зачем его туда понесло, но миссис Петтигрю сказала, что знает, и заперла его со словами:

– Если тебе захотелось сливок, пей, пока не лопнешь! – И выпустила его только к чаю.

Кошка тоже прокралась в молочную (по каким-то своим причинам), и, когда Эйч-Оу чуть не лопнул из-за выпитых сливок, он вылил все молоко в маслобойку и попытался научить кошку в нем плавать. Должно быть, заточение довело его до отчаяния. Кошка даже не попыталась учиться, а следы ее когтей виднелись на руках Эйч-Оу несколько недель.

Не хочу долго говорить о проделках Эйч-Оу, потому что он еще маленький и что бы ни натворил, всегда попадается. Я намекну только, что нам велели не есть зеленые сливы в саду – и мы их не ели. А в том, что натворил Эйч-Оу, виноват Ноэль, ведь это он сказал нашему младшему брату, что если откусить от сливы лишь чуть-чуть, откушенное снова отрастет, вроде как заживает рана, если тебя не проткнули насквозь. И вот они вдвоем откусили по кусочку от каждой сливы, до которой смогли дотянуться. И, конечно, откушенные кусочки больше не отросли.

Освальд ничего подобного не делал, но он ведь старше. Единственное, что он натворил, так это устроил мину-ловушку для миссис Петтигрю после того, как она заперла Эйч-Оу в молочной. К сожалению, в тот день экономка надела свое лучшее платье, а в ловушку входила в числе прочего банка с водой. Освальд не хотел ничего плохого, это был всего лишь небольшой необдуманный поступок, о котором он впоследствии имел веские причины пожалеть. Он жалеет о нем даже без веских причин, потому что знает: шутить с женщинами не по-джентльменски.

Я помню, когда мы с Дорой были маленькими, мама говорила нам, что надо быть очень добрыми и вежливыми со слугами, ведь им приходится очень много работать, а развлекаются они куда меньше нашего. Пока мы жили в Доме у Рва, я думал о маме чаще, чем в Блэкхите, особенно когда выходил в сад. Она очень любила цветы и рассказывала нам, какой большой сад был там, где она раньше жила. Помню, мы с Дорой помогали ей сажать цветы… Что толку в этих мыслях? И все-таки ей бы понравился сад.

Мои сестры и Белая Мышка не делали ничего откровенно дурного, хотя потихоньку одалживали у миссис Петтигрю иголки, что очень ее злило. Они могли бы с тем же успехом воровать иголки, а не одалживать их.

Но хватит о проделках. Я рассказал о них только для того, чтобы показать, какие события происходили в те дни, которые не попали в повесть. В общем, мы отлично проводили время.

В день, когда разразилась подушечная битва, мы отправились на долгую прогулку. Не в паломничество – про паломничество я расскажу как-нибудь потом.

Мы вовсе не собирались драться подушками. Обычно после завтрака ими не дерутся, но Освальд поднялся наверх, чтобы забрать нож из кармана своих итонских брюк: он собирался разрезать проволоку, из которой мы мастерили силки для кроликов. У него очень хороший нож, с напильником, штопором и другими инструментами. Освальд спустился не сразу, его задержала необходимость подложить в постель Дикки кусок яблочного пирога. Дикки поднялся следом за братом, чтобы посмотреть, что он там застрял, а увидев, чем занимается Освальд, швырнул него подушкой, и начался бой. Остальные, заслышав издалека шум битвы, поспешили на поле брани – все, кроме Доры, которая не смогла прийти из-за раненой ноги, и Дейзи, потому что Белая Мышка все еще нас побаивается, когда мы собираемся вместе. Она считает нас буянами. Это из-за того, что у нее только один брат.

Что ж, бой вышел замечательным. Элис билась на моей стороне, Ноэль и Эйч-Оу поддержали Дикки, а Денни бросил пару подушек, но ни в кого не попал, поэтому не знаю, на чьей стороне он дрался.

В самый разгар битвы вошла миссис Петтигрю, отобрала подушки и потрясла тех воинов, которые были достаточно маленькими, чтобы их схватить. Если хотите знать, она вела себя просто грубо, я даже не думал, что она опустится до таких выражений. Она сказала: «Разрази вас гром!» и «Провалиться вам!» Последнего выражения я никогда еще не слышал.

– От вас, детей, просто спасу нет! – заявила она. – Пропади пропадом ваши выходки! А бедный, милый, терпеливый джентльмен сейчас прямо под вами корпит над книгой, несмотря на головную боль, а вы беснуетесь над его головой, как молодые бычки. Хоть бы ты об этом подумала, ты же такая милая девочка!

Последние слова были адресованы Элис, которая ответила вежливо, как и положено отвечать взрослым:

– Мне очень жаль, мы забыли, что у него болит голова. Не сердитесь, миссис Петтигрю, мы не хотели плохо себя вести, мы просто не подумали.

– Вы никогда не думаете, – сказала Петтигрю, все еще ворчливо, но уже не так яростно. – Почему бы вам не убраться куда-нибудь на целый день, а?

– А можно? – спросили мы.

– Конечно, можно, – ответила экономка. – Давайте, обувайтесь и отправляйтесь на долгую прогулку. Я приготовлю вам закуску, а когда вернетесь к чаю, сможете съесть по яйцу, чтобы наверстать упущенный обед. Ступайте, да не топайте по лестницам и в коридорах, будьте паиньками. Посмотрим, удастся ли вам в кои-то веки вести себя тихо и дать доброму джентльмену шанс спокойно закончить писанину.

Миссис Петтигрю ушла. Она не такая грозная, какой кажется, но ничегошеньки не понимает в написании книг. Она думает, что дядя Альберта переписывает из уже изданной книжки, а ведь на самом деле он пишет новые. Интересно, как, по ее мнению, пишутся уже изданные книги?

Миссис Петтигрю дала нам «закуску» в корзинке и шесть пенсов на молоко. Она сказала, что его продадут на любой ферме, только, скорее всего, снятое. Мы вежливо поблагодарили, и она шугнула нас прочь, как цыплят с клумбы. После того как я не запер калитку и куры проникли в сад, я узнал, что эти пернатые двуногие обожают молодые бутоны фиалок и могут начисто их общипать. Мне об этом рассказал садовник. После я заглянул в книгу по садоводству, чтобы убедиться, что он прав. В деревне многому учишься.

Мы прошли через сад до самой церкви, немного отдохнули на ее крыльце и заглянули в корзину, чтобы посмотреть, какую «закуску» нам положили. Там оказались и мясные рулеты, и кексы, и открытый пирог в круглой жестяной форме, и крутые яйца, и яблоки. Яблоки мы сразу сжевали, чтобы не таскать с собой. На церковном дворе так приятно пахнет диким тимьяном, который растет на кладбище. Как пахнет тимьян – еще одна штука, которую мы узнали только после приезда в деревню.

Вдруг мы заметили, что дверь на колокольню приоткрыта, и поднялись наверх; раньше она всегда была заперта, когда мы пытались ее открыть.

Мы увидели комнату звонаря, где сверху свисали концы веревок с длинными мохнатыми ручками, похожими на огромных гусениц – красные, синие, белые, но мы их не дергали. А потом мы поднялись к колоколам, очень большим и пыльным, висящим под огромными грязными балками. Там было четыре окна без стекол, только со ставнями, похожими на жалюзи, но поднять ставни нам так и не удалось. На подоконниках лежали кучи соломинок и палочек. Мы решили, что это совиные гнезда, но самих сов не увидели.

Дальше лестница в колокольне стала очень узкой и темной, а когда мы добрались до двери и распахнули ее, мне показалось, что меня ударили по лицу, так внезапно вспыхнул свет. И вот мы оказались на верхушке колокольни, на площадке, где разные люди вырезали свои имена. В углу площадки, окруженной низкой стеной, похожей на крепостную, была башенка.

Мы посмотрели вниз и увидели крышу церкви, и водосточные трубы, и церковный двор, и наш сад, и Дом у Рва, и ферму, и домик миссис Симпкинс, казавшийся совсем маленьким, и другие фермы, похожие на игрушечные, а еще – кукурузные поля, луга и пастбища. Не думайте, пастбище вовсе не то же самое, что луг. Мы увидели деревни, верхушки деревьев, изгороди, делящие всю округу на участки, так что сверху местность напоминала карту Соединенных Штатов… А еще увидели башню, одиноко стоящую на вершине холма. До нее, похоже, было не очень далеко.

– Что там такое? – спросила Элис, показав на башню.

– Не церковь, раз возле нет церковного двора, – ответил Ноэль. – Может, под этой таинственной башней скрывается вход в подземный склеп с сокровищами.

– Подземная чушь! – отозвался Дикки. – Скорее всего, обычная водокачка.

Но Элис считала, что это руины замка, чьи осыпающиеся стены скрыты разросшимся за годы плющом.

Освальд не мог решить, что же там такое, поэтому сказал:

– Пошли и посмотрим! Нам ведь все равно, куда идти, так почему бы не сходить туда?

И мы спустились с церковной колокольни, отряхнулись и отправились в путь.

Теперь, когда мы знали, где ее высматривать, Таинственная Башня была отлично видна с дороги: она стояла на вершине холма.

Мы шли и шли, но башня как будто не приближалась. И было очень жарко.

Мы уселись на лугу рядом с ручьем и съели «закуску». Потом напились воды из ручья прямо из ладоней, потому что поблизости не было фермы, чтобы купить молоко, а искать ее мы поленились, а кроме того, подумали, что неплохо будет сэкономить шесть пенсов.

Перекусив, мы снова двинулись в путь. Башня казалась все такой же далекой. Денни начал волочить ноги, хотя у него единственного была трость.

– Вот бы мимо проехала повозка, – сказал он. – Может, нас подвезли бы.

Он всё знал о дружелюбных повозках, потому что раньше уже жил в деревне. И он вовсе не был тихоней, белым мышонком, как мы подумали поначалу. Конечно, когда живешь в Люишеме или Блэкхите, не научишься тому, чему можно научиться в деревне. Попроси кого-нибудь подвезти тебя в Люишеме, на Хай-стрит – насмешек не оберешься.

Мы уселись на груде камней и решили, что попросим подвезти нас любую повозку, в какую бы сторону она ни ехала. Пока мы ждали, Освальд узнал, что семена подорожника съедобны.

Послышался стук колес, и мы с радостью увидели, что повозка направляется к Таинственной Башне. Повозкой правил человек, который, как он потом сказал, «отправился за свиньей».

– Здравствуйте, не подвезете? – окликнул его Денни.

Человек, ехавший за свиньей, спросил:

– Что, всю вашу маленькую компанию?

Но он подмигнул Элис, и мы поняли, что он готов помочь. Мы забрались в повозку, и он, подхлестнув лошадь, спросил, куда мы собрались. Это был добродушный старик с лицом, похожим на скорлупу грецкого ореха, с седыми волосами и бородкой, похожий на человечка, выскакивающего из табакерки.

– Мы хотим попасть в башню, – сказала Элис. – Скажите, пожалуйста, она разрушена?

– Целехонька! – ответил старик. – Человек, который ее построил, завещал прорву денег на ее ремонт. На этакие деньги можно было бы прокормить кучу честного люда.

Мы спросили, там что, церковь?

– Церковь? – переспросил старик. – Ничего подобного. Скорее надгробие. Говорят, человек, построивший башню, был проклят и не должен был упокоиться ни в земле, ни в море. Поэтому его погребли на полпути к верхушке башне… Ну, если это можно назвать погребением.

– А на верхушку башни можно подняться? – спросил Освальд.

– Господи, конечно! Говорят, сверху открывается прекрасный вид. Сам-то я никогда туда не лазал, хоть и жил в виду этой башни с рождения, все свои шестьдесят три года.

Элис спросила, нужно ли пройти мимо похороненного человека, чтобы попасть на верхушку башни, и виден ли гроб.

– Могила закрыта каменной плитой, плитой с надписью, – ответил старик. – Тебе нечего бояться, мисси. Сейчас светло, так что ж туда не слазать. Но я бы не пошел туда после наступления темноты ни за что на свете. Башня всегда открыта, днем и ночью, и, говорят, в ней время от времени ночуют бродяги. Ну и пусть ночует кто угодно, только не я.

Мне бы тоже не захотелось там ночевать. Но теперь мы еще больше рвались добраться до башни, особенно когда старик сказал:

– Мой двоюродный дед по материнской линии был одним из каменщиков, которые установили надгробную плиту. Раньше там было просто толстое стекло, и под стеклом лежал мертвец, как и было велено в завещании. Он лежал в стеклянном гробу в своей лучшей одежде – синем атласе и серебре, говорил дядя, в одежде тех времен, в парике и с мечом под боком. Дядя сказал, что из-под парика виднелись отросшие волосы, а борода доходила мертвецу до кончиков пальцев ног. Дядя всегда утверждал, что покойник не мертвее нас с тобой, просто у него случился какой-то припадок, транзит, как это называют. Дескать, как посмотришь на него, так и кажется, что когда-нибудь он снова вернется к жизни. Но доктор сказал – ничего подобного, ведь прежде чем похоронить, с ним сделали что-то такое, что делали с библейским фараоном.

Элис прошептала на ухо Освальду, что мы опаздываем к чаю и не лучше ли сейчас же вернуться домой, но он ответил:

– Если боишься, так и скажи. Тебе незачем туда входить, а я войду.

Человек, ехавший за свиньей, высадил нас у ворот совсем рядом с башней – по крайней мере, так казалось, пока мы не отправились дальше. Мы поблагодарили старика, он ответил:

– Не за что, – и уехал.

Идя к башне, мы почти не разговаривали. После того, что рассказал старик, нам пуще прежнего захотелось ее увидеть – всем, кроме Элис, которая продолжала говорить о чае, хотя не была обжорой. Остальные ее не поддержали, но Освальд сам подумал, что лучше бы вернуться домой до темноты.

Шагая по тропинке через лес, мы увидели сидящего на обочине бедного бродягу с пыльными босыми ногами. Он окликнул нас, назвался моряком и попросил мелочи, чтобы вернуться на корабль.

Мне он не очень понравился, но Элис сказала:

– Ой, бедненький, давай поможем ему, Освальд.

Мы торопливо посовещались и решили отдать шестипенсовик, сэкономленный на молоке. Деньги были у Освальда, и ему пришлось вытряхнуть всё из кошелька в поисках шестипенсовика. После Ноэль рассказывал, что заметил, как бродяга жадно пожирал глазами блестящие монеты, когда Освальд складывал их обратно. Освальд должен признаться, что нарочно дал тому человеку понять, что шесть пенсов вовсе не последние, чтобы тот не стеснялся принять такую большую сумму.

Бродяга благословил наши добрые сердца, и мы пошли дальше.

Ярко светило солнце, и Таинственная Башня, когда мы до нее добрались, ничуть не походила на гробницу. Первый этаж был весь из сквозных арок, под которыми росли папоротники и другая зелень. В центре башни витая каменная лестница уходила вверх. Когда мы начали подниматься, Элис осталась внизу, делая вид, что хочет нарвать папоротника, но мы крикнули ей, что тут светло до самого верха, как и сказал человек, ехавший за свиньей.

– Хорошо, – ответила она. – Я не боюсь. Я боюсь только одного – что мы опоздаем домой.

Это не назовешь мужественной прямотой, но от девчонки не сто́ит ожидать большего.

В башенной опоре имелись отверстия для света, а наверху путь нам преградила толстая дверь с железными засовами. Мы отодвинули засовы, и не страх, а лишь предусмотрительность заставила Освальда открыть дверь очень медленно и осторожно. Наверх могли забраться бродячая собака или кошка, и, если их там случайно заперли, Элис очень испугалась бы, когда зверюга выскочила бы на нас.

Дверь открылась, и мы не увидели ни собаки, ни кошки.

Мы очутились в комнате с восемью стенами. Денни говорит, что такая комната называется «октагональной», потому что восьмиугольную форму изобрел человек по имени Октагон. В комнате было восемь больших окон без стекол – просто каменные арки, как в церквях, – и ее наполнял солнечный свет. Сквозь окна виднелось голубое небо, а больше ничего, слишком высоко находились эти окна.

Комната оказалась такой светлой и веселой, что я уж подумал – человек без свиньи все наврал про покойника… Как вдруг заметил под одним из окон дверь.

За дверью небольшой коридор вел к винтовой лестнице. Это смахивало на церковную колокольню, только тут благодаря окнам было светло. Мы поднялись по лестнице, очутились на лестничной площадке и увидели вделанную в стену отполированную каменную плиту (Денни заявил, что она из абердинского графита[13]). На плите позолоченными буквами красовалась такая надпись: «Тут покоится тело мистера Ричарда Равенэла. Родился в 1720 году. Умер в 1779 году».

А ниже были высечены стихи:

– Какой ужас! – сказала Элис. – Вернемся поскорее домой!

– Почему бы не подняться на самый верх? – спросил Дикки. – Просто чтобы сказать, что мы там были.

Элис не нытик и согласилась, хотя я видел, что предложение Дикки ей не по душе.

Наверху башня была похожа на церковную колокольню, только не квадратную, а восьмиугольную.

Элис держалась молодцом, потому что трудно думать о привидениях и тому подобной ерунде в четыре часа пополудни, когда светит яркое солнце, а между деревьями виднеются красные крыши ферм, мирные белые дороги, повозки и люди, похожие сверху на ползущих черных муравьев.

Было очень весело, но мы чувствовали, что и вправду пора возвращаться, ведь вряд ли кто-нибудь подвезет нас до дому, как подвезли сюда, а в пять часов подадут чай.

Мы начали спускаться. Дикки шел первым, за ним Освальд, потом Элис, за ней – Эйч-Оу… Который споткнулся на верхней ступеньке и не упал только потому, что врезался в спину Элис. Это чуть не опрокинуло Освальда и Дикки. И тут сердца у всех замерли, а после поскакали семимильными шагами. (Так пишут в миссионерских брошюрках о работе, что она «идет семимильными шагами»). Внизу, в башне, где был похоронен бедняга, чья борода после смерти отросла до кончиков пальцев ног, раздался шум – громкий шум. Как будто кто-то захлопнул дверь и запер ее на засовы.

Чуть не сбивая друг друга с ног, мы поспешили выбраться на открытое светлое пространство на вершине башни. Рука Элис попала между низом дверного проема и ботинком Эйч-Оу, но Элис еще нескоро заметила, что ее рука вся в синяках и даже содрана до крови.

Мы посмотрели друг на друга, и Освальд спросил твердым голосом (по крайней мере, я надеюсь, что он говорил твердо):

– Что это было?

– Он очнулся, – пролепетала Элис. – О-ей, точно очнулся! Конечно, там есть дверка, через которую он может выйти. И он придет сюда, обязательно придет!

Дикки сказал:

– Если он живой, ничего страшного. Какая разница, придет или нет?

Я заметил, что голосу Дикки недостает твердости.

– Если только он не очнулся в состоянии буйного помешательства, – сказал Ноэль.

Затаив дыхание, мы уставились на дверной проем, но больше ничего не услышали.

То, что сказал потом Освальд, так и не занесли в «Книгу Золотых Дел», хотя все признают храбрость и благородство этих слов:

– Наверное, просто ветер захлопнул одну из дверей. Я спущусь и посмотрю, если ты не против, Дик.

– А гром задвинутых засовов? Ветер не мог их задвинуть, – только и ответил Дикки.

– Гром с ясного неба, – пробормотал Денни, взглянув вверх. Его отец работает редактором.

Весь красный, Денни держал за руку Элис. Вдруг он выпрямился и сказал:

– Я не боюсь. Я пойду посмотрю, что там.

Впоследствии эти слова занесли в «Книгу Золотых Дел».

В конце концов вниз отправились Освальд, Дикки и Денни. Денни шел первым, потому что сам так захотел, и Освальд ему позволил. Если бы Освальд оттер его назад и пошел впереди, это было бы все равно, как если бы сэр Ланселот не позволил молодому рыцарю заслужить шпоры. Но Освальд позаботился о том, чтобы пойти вторым. Остальные не поняли, почему он так поступил. Ладно, от девочек понимания не жди, но я наделся, что отец поймет Освальда и без слов, да только никакого понимания не дождался.

Мы шли медленно и у подножия лестницы резко остановились – потому что дверь оказалась плотно закрыта. Не просто закрыта, а заперта: она не уступила нашим толчкам, даже самым отчаянным и сплоченным.

Вот теперь мы почему-то почувствовали, что мистер Ричард Равенэл по-прежнему лежит себе полеживает, просто кто-то запер дверь то ли забавы ради, то ли не зная, что наверху есть люди. Разведчики бросились обратно по лестнице, и Освальд объяснил остальным, в чем дело, скупыми, торопливыми, но четкими словами. Мы все перегнулись через стену между зубцами и закричали:

– Эй, там, внизу!

Вдруг из-под башни появился человек – тот самый моряк, который взял наш молочный шестипенсовик. Он поднял голову и сказал негромко, но так, что мы отчетливо слышали каждое слово:

– А ну, прекратите!

– Что прекратить? – спросил Освальд.

– Хватит верещать.

– Почему?

– Потому что если вы не заткнетесь, я живо поднимусь и сам вас заткну, вот так-то.

– Это вы заперли дверь? – спросил Дикки.

– Еще бы, мой петушок, – ответил тот человек.

Элис сказала (и Освальд пожалел, что она не прикусила язык, потому что прекрасно видел, как враждебно настроен моряк):

– Ой, выпустите нас, пожалуйста!

Пока она упрашивала, Освальд вдруг понял, что не хочет, чтобы тот субъект поднимался к нам в башню. Он вспомнил, что, вроде, видел кое-что полезное с нашей стороны двери, и быстро сбежал вниз. Так и есть! Изнутри были два засова, и Освальд задвинул их в пазы. Этот смелый поступок не занесли в «Книгу Золотых Дел». Элис хотела занести, но остальные сказали, что поступок был просто умным, а не хорошим. По-моему, иногда, в минуты опасности и беды, поступить умно не хуже, чем поступить хорошо. Но Освальд никогда не унизится до того, чтобы об этом спорить.

Когда он вернулся, бродяга все еще стоял, глядя вверх.

– Освальд, он говорит, что не выпустит нас, пока мы не отдадим ему все деньги, – сказала Элис. – И тогда мы здесь застрянем! Никто не знает, где мы, никто не придет нас искать. Ой, давай отдадим ему все!

Наверное, она думала, что в груди ее брата проснется английский лев, не признающий поражений, но Освальд спокойно ответил:

– Ладно, – и заставил остальных вывернуть карманы.

У Денни нашелся фальшивый шиллинг с гербом на обеих сторонах, и три полпенса, у Эйч-Оу – полпенни, у Ноэля – французский пенни, который годится только для вокзальных автоматов с шоколадками. У Дикки было десять пенсов и полпенни, а у Освальда – два шиллинга, которые он копил на пистолет. Освальд завязал все деньги в носовой платок и, глядя поверх зубчатой стены, сказал:

– Ты неблагодарное животное. Мы же дали тебе шесть пенсов.

У бродяги сделался слегка пристыженный вид, но он забубнил, что ему нужно на что-то жить.

– Пожалуйста, лови! – сказал Освальд и швырнул платок с деньгами.

Мужчина не поймал сверток – неуклюжий идиот! – но потом подобрал, развязал и, увидев содержимое, грязно выругался, грубиян.

– Послушай, молокосос, так не пойдет! – крикнул он. – Мне нужны те блестяшки, которые я видел в твоей мошне. А ну, гони их сюда!

Освальд рассмеялся.

– Я узна́ю тебя где угодно, и за это ты отправишься в тюрьму. На, держи!

Он так разозлился, что бросил весь кошелек. Блестяшки ведь были не настоящими монетами, а просто карточными фишками, с одной стороны похожими на соверены. Освальд обычно носил их в кошельке для форса… Ну, сейчас уже не носит.

Когда бродяга увидел содержимое кошелька, он исчез под башней, и Освальд обрадовался задвинутым изнутри засовам. Только бы они оказались такими же крепкими, как и засовы по дальнюю сторону двери!

Они и вправду оказались крепкими.

Мы услышали, как бродяга колотит в дверь ногами, и, не стыжусь признаться, все мы крепко вцепились друг в друга. Однако я горжусь тем, что никто из нас не кричал и не плакал.

Спустя несколько долгих лет стук прекратился, и вскоре мы увидели, как мерзавец уходит в лес.

Тогда Элис и вправду заплакала, и я ее не виню.

– Лучше не выходить из башни, – сказал Освальд. – Даже если он отпер дверь, он может затаиться в засаде. Надо продержаться здесь, пока кто-нибудь не придет.

– Давайте помашем флагом, – всхлипывая, предложила Элис.

По счастливой случайности она надела одну из своих воскресных юбок, хотя был только понедельник. Юбка была белой; Элис оторвала от нее оборку, мы привязали лоскут к трости Денни и по очереди начали махать. Раньше мы смеялись над тем, что Денни ходит с палкой, но теперь очень сожалели о своих насмешках.

Мы отполировали носовыми платками жестяное блюдо, в котором нам дали пирог, и поставили так, чтобы солнце отразилось в металле и послало весть о нашей беде отдаленным фермам.

Пожалуй, ничего страшнее с нами еще не приключалось. Даже Элис перестала думать о мистере Ричарде Равенэле и думала только о человеке, притаившемся в засаде.

Мы остро осознавали, в каком отчаянном положении очутились. Должен сказать, Денни вел себя как угодно, только не как белая мышка. Когда была не его очередь махать, он сидел на ступеньках башни, держа Элис и Ноэля за руки, и читал им стихи – целые ярды стихов. По какой-то странной случайности это, казалось, их успокаивало. Меня бы точно не успокоило.

Он прочитал «Битву на Балтике»[14] и «Элегию»[15] Грея от начала и до конца, хотя, по-моему, в некоторых местах ошибся, а еще «Месть» и стих Маколея о Ларсе Порсене и девяти богах[16]. А когда наступала его очередь, Денни мужественно махал флагом.

Я постараюсь больше не называть его белой мышкой. В тот день он был тигром, а не мышью.

Солнце уже опустилось низко, мы устали махать и очень проголодались, когда увидели внизу на дороге повозку. Мы размахивали флагом, как сумасшедшие, и кричали, а Денни изображал паровозный гудок – мы и не знали, что он так умеет.

Повозка остановилась, и вскоре мы увидели среди деревьев человека с белой бородой. Это был наш старик, ехавший за свиньей. Мы прокричали ему ужасную правду, и, поняв, что мы не шутим, благородный спаситель поднялся и выпустил нас.

Он вез свою свинью; к счастью, она оказалась очень маленькой, а мы были не привередливы. Денни и Элис забрались на передок повозки вместе со свиноводом, остальные устроились рядом со свиньей, и старик отвез нас прямиком домой.

Может, вы решили, что мы всю дорогу говорили о случившемся? А вот и нет! Мы улеглись рядом со свиньей и уснули. Ее хозяин вскоре остановился и заставил нас потесниться, чтобы дать место Элис и Денни, а еще он натянул над повозкой сетку от мух. Никогда раньше мне так сильно не хотелось спать, хотя мы всего немного пропустили то время, когда обычно ложимся в постель.

Как правило, за захватывающим приключением следует наказание, но в тот раз нас не наказали, ведь мы просто отправились погулять, как нам и было велено. Однако отец ввел новое правило: не гулять вдали от дорог и всегда брать с собой Пинчера, гончую Леди или бульдога Марту. Обычно мы терпеть не можем правил, но против этого не возражали.

Отец подарил Денни золотой пенал за то, что тот первым спустился в башню. Освальд не обижается на Денни, хотя некоторые могут подумать, что сам он тоже заслужил пенал, хотя бы серебряный. Но Освальд выше мелочной зависти.

Сейчас я расскажу о самой кошмарной и ужасной из наших выходок. Мы не собирались делать ничего плохого – и все же сделали. Такое случается даже с самыми порядочными людьми.

История опрометчивого и рокового поступка тесно переплетена (то есть связана) с личной историей Освальда, и нельзя рассказать об одном, не рассказывая о другом. Освальду не очень хочется освещать свое участие в этом деле, но он должен поведать правду. Возможно, раскрытие ужасных фактов – именно то, что отец называет благотворной самодисциплиной.

Итак, слушайте.

В день рождения Элис и Ноэля мы отправились на пикник на реку. Раньше мы даже не подозревали, что река так близко. Позже отец сказал, что хотел бы, чтобы мы и дальше пребывали в блаженном неведении… Что бы это выражение ни означало. Однажды наступил тот мрачный час, когда мы тоже пожалели о том самом неведении, но что толку сожалеть о прошлом?

Дни рождения – замечательная штука. Дядя прислал целый ящик с игрушками, сладостями и другими вещами, похожими на видение из иного, более светлого, мира. Кроме того, Элис получила ножик, ножницы, шелковый носовой платок, книгу «Золотой век» (первоклассная книжка, если не считать мест со всякой взрослой чепухой), рабочую коробочку, обитую розовым плюшем, мешок для обуви, которым никто в здравом уме пользоваться не будет, потому что он весь расшит шерстяными цветочками, конфеты, музыкальную шкатулку, играющую «Человечек, который сломался» и еще две мелодии, две пары лайковых перчаток для посещения церкви и коробку писчей бумаги – розовой, помеченной «Элис», а также красное яйцо с надписью чернилами «Э. Бэстейбл». Всё это были дары Освальда, Доры, Дикки, дяди Альберта, Дейзи, мистера Фоулкса (нашего собственного грабителя), Ноэля, Эйч-Оу, отца и Денни. Яйцо преподнесла миссис Петтигрю в знак дружбы от доброй экономки.

Не буду рассказывать о пикнике на берегу реки, потому что самые счастливые моменты становятся скучными, когда их записываешь. Скажу только, что все было по высшему разряду. Хоть и счастливый, день прошел без происшествий. Единственное, о чем можно написать, это о том, что в затворе шлюза оказалась гадюка. Змея спала в теплом уголке, а когда ее потревожили, упала в воду.

Элиса и Дора страшно закричали. Дейзи тоже, но вопила чуть тише.

Змея плавала кругами все время, пока наша лодка стояла в шлюзе. Голова гадюки и четверть туловища торчали из воды, как у Каа в «Книге джунглей». Так мы узнали, что Киплинг – правдивый автор, не трепач. Мы старались не высовывать руки из лодки: змеиные глаза вселяют ужас в сердце самого отважного храбреца.

Когда шлюз наполнился, отец убил гадюку багром. Это ядовитая змея, и все-таки мне было ее жаль. Мы впервые увидели змею не в зоопарке, и она отлично плавала.

Как только гадюку убили, Эйч-Оу потянулся к ее трупу, а в следующий миг наш младший брат уже бултыхался за бортом лодки. Захватывающее зрелище, но недолгое. Отец быстро вытащил Эйч-Оу, которому очень не везет с водой. Ради дня рождения его почти не ругали, а только завернули во все пальто, поэтому он даже насморк не подхватил.

Славный день рождения завершился тортом-мороженым, имбирным элем, тостами за именинников и любимыми играми, в том числе английской лаптой. Этому дню суждено навсегда остаться в нашей памяти.

Я бы не стал рассказывать о пикнике, если бы не одно обстоятельство: именно с пикника все и началось. Он, как рычаг, сдвинул с места множество событий. Видите ли, теперь мы уже чувствовали себя на реке, как дома, и ходили туда при каждой возможности. Нам только велели брать с собой собак и взяли обещание не купаться без взрослых, но плескаться на мелководье разрешили. Больше я пока ничего не скажу.

Я не перечислил, что подарили на день рождения Ноэлю, потому что хочу дать пищу воображению моих юных читателей. (Лучшие авторы всегда так поступают). Если вы возьмете большой красный каталог армейских и военно-морских магазинов и просто выберете оттуда пятнадцать вещей, которые вам понравятся больше всего, по цене от двух до двадцати пяти шиллингов, вы получите отличное представление о подарках Ноэля. А еще это поможет вам принять решение, если вас перед ближайшим днем рождения спросят, что вы хотите получить.

Одним из подарков Ноэля был первоклассный крикетный мяч. Он совершенно не умеет играть в крикет, поэтому Освальд через несколько дней предложил ему за мяч выигранный на ярмарке кокосовый орех, два карандаша (новых), и совершенно новую записную книжку. Освальд считал и до сих пор считает это честным обменом. Ноэль тоже так решил и был очень доволен, пока девочки не сказали, что так нельзя, ведь Освальд получил вещь получше. И тогда юный мошенник Ноэль потребовал свой мяч обратно. Освальд, хоть и не рассердился, был тверд, как скала.

– Мы сказали, что заключили сделку, и пожали друг другу руки, – очень мягко и спокойно напомнил он.

Ноэль ответил, что ему плевать, он хочет вернуть свой крикетный мяч, и все тут. А девчонки твердили Освальду, что стыдно так поступать.

Если бы они не приставали, Освальд, возможно, и отдал бы Ноэлю его паршивый мячик, но теперь он, конечно, передумал и сказал:

– Как же, жди! А через минуту ты захочешь получить обратно кокосовый орех и все остальное.

– Нет, не захочу, – ответил Ноэль.

Позже выяснилось, что они с Эйч-Оу уже съели кокосовый орех, из-за чего ситуация стала выглядеть еще хуже. Им самим тоже стало еще хуже (из-за сожранного ореха разболелись животы); в книгах это называют поэтической справедливостью.

– Не думаю, что ты поступил честно, Освальд, – сказала Дора.

И даже Элис подхватила:

– Пусть он заберет свой мяч.

Я не хочу напрасно обвинять Элис, поэтому честно скажу: она тогда еще не знала, что кокосовый орех втайне умяли.

Этот разговор состоялся в саду, и Освальд на своей шкуре испытал, каково приходится герою, окружённому противостоящими силами, которые противостоят ему изо всех сил. Он знал, что правда на его стороне, и ему не нравилось, что его ругают из-за того, что Ноэль, сожрав кокосовый орех, хочет получить мяч обратно. Хоть Освальд и не знал тогда о судьбе кокосового ореха, он все равно чувствовал, как все к нему несправедливы.

После Ноэль сказал, что хотел предложить Освальду что-нибудь взамен кокосового ореха, но тогда он ничего подобного не предлагал, а только требовал:

– Отдай, кому говорят!

– Еще чего! – отвечал Освальд.

Тут Ноэль начал обзываться, но вместо того, чтобы обозвать брата в ответ, Освальд продолжал мило улыбаться, небрежно подбрасывая мяч и ловя с видом нарочитого безразличия.

То, что произошло потом, случилось по вине Марты. Марта – бульдожиха, очень толстая и тяжелая. Ее только что выпустили из дома, и она неуклюже прыгнула на Освальда, которого любят все бессловесные животные. (Вы же знаете, какие они проницательные). Марта выбила мяч из рук Освальда, мяч упал на траву, и Ноэль кинулся на него, как сокол на добычу. Освальд был бы достоин презрения, если бы такое стерпел, и в следующее мгновение они уже катались по траве. Очень скоро Ноэль был побежден и унижен. И поделом ему! Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, чем всё закончится.

Потом Освальд медленно удалился с мячом, а остальные подняли побежденного и принялись утешать, но Дикки не встал ни на чью сторону.

Освальд поднялся к себе в комнату, лег на кровать и предался мрачным размышлениям о несправедливости.

Вскоре он решил незаметно посмотреть, что там поделывают остальные (незаметно – чтобы они не вообразили, будто его это волнует). Он пошел в бельевую комнату, выглянул в окно и увидел, что все играют в королей и королев, и у Ноэля большущая бумажная корона и длинный скипетр.

Освальд отвернулся, не сказав ни слова, потому что зрелище было просто тошнотворным. Вдруг его усталый взгляд упал на то, чего Освальд прежде не замечал: на квадратный люк в потолке бельевой комнаты. Без колебаний он сунул крикетный мячик в карман, взобрался на полки, отпер люк, толкнул и пролез в него. Хотя наверху было темно и пахло паутиной, Освальд бесстрашно закрыл люк и зажег спичку. Он всегда носит с собой спички, потому что он очень предусмотрительный мальчик.

Свет спички озарил чудесное таинственное место между потолком и крышей дома. Наверху маячили балки и черепица, сквозь черепицу пробивались редкие лучи. Изнанка потолка под ногами Освальда была из грубой штукатурки и балок: идти по балкам можно без опаски, но если ступить на штукатурку, нога провалится. Освальд узнал об этом позже, но в то время некий чудесный инстинкт подсказал молодому исследователю, куда надо ступать, а куда не надо.

Тут было великолепно. Он все еще очень злился на остальных и радовался, что открыл секретное место, о котором они не знали.

Он пошел по темному узкому проходу; время от времени путь преграждали поперечные балки, под которыми приходилось ползти. Наконец впереди показалась маленькая дверца, из-под нее пробивался свет. Отодвинув ржавые засовы, Освальд открыл дверь: она выходила на плоское место между двумя крутыми красными крышами. С двух сторон площадку огораживал парапет в два фута высотой, так что снизу тебя никто не мог увидеть. Чтобы спрятаться, лучше места просто не придумаешь!

Освальд провел там весь день. У него в кармане оказались томик «Рассказов Перси» и несколько яблок. Читая, он вертел в пальцах крикетный мяч, и вскоре мячик выскользнул и откатился в сторону. Освальд подумал, что подберет его потом.

Когда гонг позвал пить чай, Освальд, забыв о мяче, поспешно спустился вниз, потому что яблоки не спасают от мук голода.

На лестничной площадке его встретил Ноэль и, покраснев, сказал:

– С мой стороны было не совсем честно требовать мячик, потому что мы с Эйч-Оу съели кокосовый орех. Можешь оставить мяч себе.

– Не нужен мне твой паршивый мяч, – ответил Освальд, – просто я ненавижу несправедливость. Только сейчас мячик куда-то задевался, но когда я его найду, можешь играть с ним, сколько захочешь.

– Значит, ты не злишься?

Освальд сказал:

– Нет, – и они вместе пошли пить чай.

Так что все закончилось хорошо. К чаю были кексы с изюмом.

На следующий день нам спозаранку захотелось отправиться к реке, не знаю почему. Это называется Рок или Судьба. По дороге мы заглянули в «Розу и корону» выпить имбирного эля. Хозяйка – наша приятельница и позволяет пить эль в ее задней гостиной, а не в баре, куда девочкам лучше не соваться.

Когда мы пришли, хозяйка была ужасно занята, готовила пироги и желе, а две ее сестры сновали с огромными окороками, цыплятами, кусками холодной говядины, салатом, маринованным лососем и подносами, уставленными посудой и стаканами.

– Это угощение для состязания удильщиков, – объяснила хозяйка.

Мы спросили, что такое состязание удильщиков.

– Ну, – сказала она, нарезая огурец с точностью отлаженного механизма, – многие рыболовы приезжают сюда в определенный день и удят рыбу на одном и том же участке реки. Тот, кто поймает больше рыбы, получает приз. Они ловят рыбу в заводи у Стоунхэмского шлюза и все приходят сюда обедать. Так что дел у меня по горло и еще чуть больше.

– Не можем ли мы помочь? – спросили мы.

– О нет, спасибо. Пожалуйста, не вздумайте помогать. Я и вправду не знаю, за что хвататься. Бегите отсюда живенько, как оленята.

И мы побежали, как эти робкие, но грациозные животные.

Нужно ли говорить интеллектуальному читателю, что мы отправились прямиком к заводи у Стоунхэмского шлюза, чтобы посмотреть, как соревнуются удильщики? Ужение – это то же самое, что и рыбная ловля.

Я не собираюсь объяснять вам, что такое шлюзы. Тот, кто никогда их не видел, все равно не поймет, даже если я буду объяснять простыми словами на множестве страниц. А тот, кто видел, и так всё знает. Шлюз посложнее эвклидовой геометрии для тех, кто в этом не разбирается, но можете попросить взрослого объяснить вам, что такое шлюз, с помощью книг или дощечек. А я лучше расскажу про бьеф, это будет попроще. «Бьефом» называется кусочек реки между одним шлюзом и другим. В некоторых реках бьефы называются заводями, но правильно говорить «бьеф».

Мы пошли по буксирной тропе; ее затеняли ивы, осины, ольхи, бузина, дубы и другие деревья. По берегам росли цветы – тысячелистник, таволга, кипрей, вербенник и подмаренник. Освальд выучил названия всех этих деревьев и растений в день пикника. Остальные их уже позабыли, но не Освальд, он мальчик с так называемой «цепкой» памятью.

Рыбаки сидели здесь и там на тенистом берегу на траве и на перечисленных мною цветах. Некоторые взяли с собой собак и зонтики, другие только жен и прочих домочадцев.

Мы могли бы поговорить с ними и разузнать, как им понравилось отведенное им место, какие тут водятся виды рыбы и вкусная ли она, но нам что-то не захотелось.

Денни и раньше имел дело с рыбаками и знал, что они любят поговорить, но, хотя он общался с ними как с равными, он не задавал вопросов о том, что нас интересовало. Он спрашивал только, есть ли клёв и какая наживка, и ему вежливо отвечали.

Хорошо, что я не рыболов. На рыбалке нужно все время сидеть смирно и чаще всего не выуживается ничего, о чем стоило бы рассказать.

Дейзи и Дора остались дома. Нога у Доры почти зажила, но этой парочке, похоже, очень нравилось тихое времяпровождение. По-моему, Дора была довольна, что у нее появилась малышка, которой можно командовать: Элис не больно-то покомандуешь.

Когда мы добрались до Стоунхэмского шлюза, Денни сказал, что пойдет домой за удочкой. А мы четверо – Освальд, Элис, Дикки и Ноэль – пошли дальше по бечевнику.

Шлюз отгораживает один бьеф от другого: тот, на берегу которого сидели рыболовы, был так полон, что вода подступила к самым цветам, но бьеф ниже шлюза почти опустел.

– Видны кости бедной реки, – сказал Ноэль.

Мы и вправду их видели: камни, грязь, сухие ветки, тут и там старый котелок или жестяное ведро без дна, брошенное с какого-то баркаса.

Благодаря долгим прогулкам вдоль реки мы познакомились со многими барочниками. Барочники – это капитаны и команды больших барж, которые тянут вверх и вниз по реке медлительные лошади. Лошади идут по бечевнику, к ним привязана веревка, другой конец веревки тянется к барже, так они и тянут баржу вперед. Наши знакомые барочники, когда бывали в хорошем настроении, позволяли нам ходить по всем баржам. В оксфордских книгах юный герой в одиночку сражается с целой толпой озверелых барочников, но эти были совсем другими.

Когда видны кости реки, от нее плохо пахнет, и все-таки мы пошли вниз по течению, потому что Освальд хотел купить в деревне Фолдинг сапожного воска для птичьей сети, которую мастерил.

Сразу над Фолдингским шлюзом, там, где река узкая и прямая, мы увидели печальное и мрачное зрелище – большую баржу на илистой отмели: ей не хватило воды, чтобы удержаться на плаву. На борту никого не было, но на фальшборте сох красный фланелевый жилет, и, увидев его, мы поняли, что баржа принадлежит нашим друзьям.

– Они пошли искать человека, который открывает шлюз, чтобы наполнить бьеф, – сказала Элис. – И, наверное, не найдут – скорее всего, он ушел ужинать. Вот удивятся барочники, когда вернутся и увидят, что баржа на плову, а в бьефе полно воды! Давайте их обрадуем, давненько никто из нас не совершал доброго поступка, достойного занесения в «Книгу Золотых Дел».

Мы дали такое название журналу мерзкого «Общества Послушариков». Нельзя было вспомнить о «Книге Золотых Дел», не вспомнив об Обществе, хотя я лично старался забыть и о том, и о другом.

– Но как это сделать? – спросил Освальд. – Ты не знаешь. А если бы и знала, у нас нет ваги.

Надо сказать, что шлюзы открывают с помощью ваги. Вы толкаете и толкаете, пока ворота не подаются, чтобы пропустить воду. Это очень похоже на маленькую дверку в большой двери курятника.

– Я знаю, где вага, – сказала Элис. – Мы с Дикки были здесь вчера, когда ты…

Она собиралась сказать: «дулся», но вспомнила о хороших манерах (поздновато). Ладно, Освальд не держит на нее зла.

– …Когда ты ушел наверх. И мы видели, как смотритель открывал шлюз и водосливы. Это легко, не так ли, Дикки?

– Так же легко, как поцеловать ручку, – сказал Дикки. – Я даже знаю, где он держит другую штуку, которой открывает водосливы. Я за то, чтобы это сделать.

– Давайте, если получится, – сказал Ноэль. – И барочники благословят имена своих неизвестных благодетелей. Они сочинят о нас песню и будут петь ее зимними ночами, сидя в хижине перед очагом и передавая по кругу кружку с пивом.

Ноэль очень загорелся идеей, но вряд ли только из великодушия, просто ему хотелось посмотреть, как открывают шлюзы. Но, может быть, я неправ в своем суждении об этом мальчугане.

Мы еще немного посидели, глядя на баржу, а потом Освальд сказал, что он не прочь вернуться к шлюзу и поискать ваги. Вот видите, не Освальд предложил открыть шлюз; он даже не очень загорелся, когда Элис предложила это сделать.

Но когда мы добрались до Стоунхэмского шлюза и Дикки вытащил из кустов бузины за поваленным деревом две тяжелых ваги и набросился на затвор, Освальд почувствовал, что не по-мужски будет стоять в стороне. Поэтому он начал орудовать по очереди с Дикки.

Это была тяжелая работа, но все-таки мы открыли затвор, не уронив вагу, как делали, по слухам, более старые и глупые люди.

Вода полилась, зеленая и твердая, как будто ее отрезали ножом, а там, где она обрушилась в камеру шлюза, начала расползаться белая пена, как живое покрывало. Закончив возиться с затвором, мы перешли к водосливу – это шестеренки и цепи, – и вода полилась через камни великолепным водопадом и омыла весь бьеф.

Вид белопенных водопадов был достаточной наградой за наши тяжкие труды, даже без мысли о невыразимой признательности, которую испытают барочники, когда вернутся на свою баржу и найдут ее уже не лежащей в грязи, а качающейся на лоне освобожденной реки.

Открыв все затворы, мы некоторое время любовались красотой природы, а затем отправились домой, потому что подумали, что благородней будет не ждать благодарности за наш добрый и самоотверженный поступок… Кроме того, приближалось время обеда, и Освальду казалось, что пойдет дождь.

По дороге домой мы договорились не рассказывать остальным о том, что мы сделали, потому что это было бы равносильно хвастовству добрыми делами.

– Они и так всё узнают, когда услышат, как благодарные барочники благословляют нас и как у каждого деревенского очага рассказывают историю о Неведомых Помощниках, – сказал Ноэль. – Вот тогда пусть наш подвиг и запишут в «Книгу Золотых Дел».

Придя домой, мы увидели, что Денни и Эйч-Оу решили не возвращаться к реке и ловят рыбу во рву. Ничегошеньки они не поймали.

Освальд очень хорошо разбирается в погоде (по крайней мере, так мне говорили) и он считал, что вот-вот пойдет дождь. Он не ошибся. Дождь начался, когда мы обедали, проливной, грохочущий, первый с тех пор, как мы приехали в Дом у Рва.

Мы отправились спать, как всегда, и никакое предчувствие грядущего ужаса не омрачило нашей юной жизнерадостности. Помню, как Дикки и Освальд боролись, и Освальд победил.

Посреди ночи Освальда разбудила чья-то рука, прикоснувшаяся к лицу. Рука была мокрая и очень холодная. Освальд, конечно, стал отбиваться, но услышал хриплый глухой шепот:

– Не будь ослом! У тебя есть спички? У меня вся кровать мокрая, с потолка течет вода.

Первой мыслью Освальда было, что, открыв шлюз, мы затопили некий потайной ход, ведущий на крышу Дома у Рва, но, окончательно проснувшись, он понял, что такого не может быть: река не умеет течь снизу вверх.

У Освальда нашлись спички; как я уже говорил, он предусмотрительный мальчик. Чиркнув спичкой, он зажег свечу и вместе с Дикки (потому что разбудил его никто иной, как Дикки) увидел нечто удивительное.

Пол в нашей спальне был весь в лужах. Кровать Дикки стояла в пруду, а с потолка в дюжине разных мест обильно капала вода. На потолке красовалось большое мокрое пятно, голубое, в отличие от белого цвета еще не промокшей части, и вода капала там и здесь.

На мгновение Освальд пал духом.

– С ума сойти! – потрясенно воскликнул он и погрузился в раздумья.

– Что же нам делать? – спросил Дикки.

На некоторое время даже Освальд растерялся. Это было леденящее кровь событие, полный облом. Дядя Альберта уехал в Лондон и собирался остаться там до завтра. И все же надо было что-то предпринять. Прежде всего – разбудить остальных, ведь вода уже начала капать на их кровати, хотя они еще об этом не знали. На кровати Ноэля, как раз за его согнутыми ногами, скопилась целая лужа, один ботинок Эйч-Оу был полон воды. Освальд случайно опрокинул этот ботинок, и вода хлынула на пол.

Мы разбудили остальных – нелегкая задача, но мы не спасовали.

– Вставайте, потоп! – закричали мы. – Просыпайтесь, не то утонете в своих постелях!

Была половина третьего, если верить часам Освальда.

Остальные просыпались медленно, с очень глупым видом.

Вода с потолка лилась все быстрей.

Все мы переглянулись и побледнели.

– Не позвать ли миссис Петтигрю? – спросил Ноэль.

Но Освальд не согласился, не в силах избавиться от ощущения, что мы каким-то образом виноваты в том, что вмешались в катастрофу на реке… Хотя, конечно, ясная путеводная звезда светлого разума говорила ему, что ничего подобного просто не может быть.

Мы и сердцем, и душой отдались делу спасения утопающих.

Сперва мы поставили ванну там, где с потолка лило сильнее всего, а кувшины и тазы – под ручейки поменьше. Кровати мы перетащили в сухой конец комнаты (наша длинная мансарда тянется через весь дом). Но вода все прибывала. Ночные рубашки промокли насквозь, поэтому мы переоделись в обычные рубашки и бриджи, только обуваться не стали. А на полу упорно оставалось полдюйма воды, сколько ни вытирай.

Мы выливали в окна воду из тазов так же быстро, как они наполнялись, и вычерпывали ванну кувшином, не останавливаясь даже для того, чтобы пожаловаться на тяжелую работу. И все-таки вы не представляете, каким захватывающим было это приключение!

Но Освальд, несмотря на свое бесстрашие, начинал понимать, что придется-таки позвать миссис Петтигрю.

Новый водопад полил между каминной полкой и решеткой и растекся по полу разрушительными потоками.

В голове Освальда полно хитроумных выдумок. Кажется, я уже об этом упоминал, но вынужден повторить святую правду… Которая, возможно, стала еще правдивей, чем когда я говорил о хитроумии Освальда в прошлый раз.

Он притащил из кладовки доску и засунул один ее конец в щель под каминной полкой, а другой положил на спинку стула. Потом мы заткнули оставшуюся щелку своими ночными рубашками и полотенцем, и вот благородная струя полилась с конца доски прямо в ванну, которую мы подставили. Это походило на Ниагару, только несколько другой формы. Первая струя воды, сбежавшая по каминной трубе, была очень грязной. Снаружи свистел ветер.

– Если вода течет из-за того, что лопнули трубы, а не из-за дождя, представляю будущие счета за воду, – сказал Ноэль.

Наверное, не стоило удивляться, что после этих слов Денни снова принялся читать бессмертные стихи. Он перестал вытирать пол и продекламировал:

– Ты видишь ли, как зла вода?

Ты слышишь ли, как волны громки?

Пускаться плыть теперь беда:

Мой челн не крепок, весла ломки![17]

Наши лица почернели из-за грязной воды, руки тоже, но, не обращая на это внимания, мы велели Денни не болтать, а вытирать. Он послушался. И мы все тоже вытирали, но с полка текло без остановки. Вы не поверите, сколько воды может вылиться с одной-единственной крыши.

Решив наконец все-таки разбудить миссис Петтигрю, мы сперва разбудили Элис, чтобы та выполнила роковое поручение.

Элис вернулась вместе с миссис Петтигрю, которая явилась в ночном чепце и красной фланелевой ночной рубашке, и мы затаили дыхание. Но миссис Петтигрю даже не спросила, как опасался Освальд: «Почему вы, дети, не разбудили меня раньше?» Она просто села на мою кровать и ну твердить:

– О боже! О боже! О боже!

Тут Денни сказал:

– Однажды я видел дырки в потолке деревенского дома. Их проделали, когда вода протекла сквозь соломенную кровлю. Мне объяснили, что если на потолке скапливается вода, она его разрушает, но если проделать дырки, стекает через них, и тогда ее можно собрать в ведра.

Мы пробили кочергой в потолке девять дырок и поставили под них ведра, тазики и кувшины. Воды на полу стало поменьше, но все равно мы продолжали трудиться, как рабы, и миссис Петтигрю с Элис – тоже.

Около пяти часов утра дождь прекратился, около семи вода уже не прибывала так быстро, только медленно капала.

Мы справились.

Это была единственная ночь, когда я не ложился спать – хорошо бы, чтобы такое случалось почаще. Мы не стали возвращаться в постели, а оделись и спустились вниз. Однако после обеда мы все уснули, хотя вовсе не собирались засыпать.

Перед завтраком Освальд поднялся на крышу, чтобы поискать дыру, через которую затекал дождь. Дыры он не нашел, зато нашел крикетный мяч, застрявший в верхней части водосточной трубы, которая, как он после узнал, уходила в стену дома, а из стены вела в ров. Устройство кажется дурацким, но уж какое есть.

После завтрака рабочие полезли на крышу, чтобы посмотреть, что же вызвало потоп. Спустившись, они сказали, что минувшей ночью на крыше должно было набраться добрых полфута воды, чтобы она поднялась выше водостока, а когда такое произошло, ничто не могло помешать воде просачиваться сквозь потолок, потому что парапет и откосы соседних крыш не давали ей стекать по стенам дома. Рабочие сказали, что в водосточной трубе, наверное, что-то застряло, но этот предмет смыло дождем, ведь они опустили в трубу проволоку и ни на что не наткнулись.

Слушая их рассказ, Освальд дрожащими пальцами ощупывал в кармане мокрый крикетный мячик. Он знал, что застряло в трубе, но не мог заставить себя признаться. Он слышал, как люди недоумевают, что за затычка могла попасть в трубу, и хотя затычка лежала у него в кармане, не произнес ни единого слова.

Я не собираюсь оправдывать Освальда, но просто ужасно стать причиной стольких бед, а миссис Петтигрю бывает слишком сурова и скора на расправу. Правда, Освальд прекрасно понимал, что это не оправдывает его молчания.

В тот вечер за чаем дядя Альберта тоже был молчалив. Наконец, он проницательно посмотрел на нас и сказал:

– Вчера произошло странное событие. Как вы знаете, на реке было соревнование удильщиков, поэтому бьеф нарочно заполнили водой. Какой-то проказник открыл шлюз и выпустил всю воду. Праздник рыболовов был испорчен. Нет, Элис, его не испортил бы все равно дождь; рыболовы дождь любят. Половина приготовленного в «Розе и короне» обеда пропала впустую, потому что рыболовы так рассердились, что многие из них уехали в город на ближайшем поезде. Что хуже всего – баржу, которая стояла на илистой отмели в нижнем бьефе, подняло и заклинило поперек реки, а потом вода ее опрокинула, и весь груз пошел на дно. Она везла уголь.

Во время этой речи четверо из нас не знали, куда обратить свои взволнованные взоры. Некоторые попробовали жевать бутерброды, но они казались сухими и жесткими, а те, кто пригубил чай, давились, брызгали слюной и жалели, что не оставили свои чашки в покое.

Когда дядя Альберта договорил, Элис сказала:

– Это сделали мы.

И мы чистосердечно обо всем рассказали.

Освальд говорил мало. Он продолжал вертеть в кармане «затычку» и всем сердцем жалел, что не признался, как подобает мужчине, когда дядя Альберта перед чаем попросил его рассказать о ночном происшествии.

Потом снова заговорил дядя Альберта и ясно и точно описал, что именно мы натворили, сколько удовольствия испортили и сколько истратили отцовских денег – ведь отец заплатит за уголь, который поднимут со дна реки, если получится, а если не получится поднять, ему придется возместить стоимость угля. И мы всё поняли.

Едва дядя Альберта закончил речь, Элис разрыдалась над своей тарелкой.

– Все без толку! Мы так старались быть хорошими с тех пор, как сюда приехали. Вы не представляете, как мы старались! И все напрасно. Думаю, мы самые мерзкие дети на свете, и я хочу, чтобы мы все умерли!

Это были ужасные слова и, конечно, они нас всех потрясли. Но Освальд невольно взглянул на дядю Альберта, чтобы проверить, как тот отреагирует. Дядя Альберта очень серьёзно сказал:

– Дорогая малышка, вам придется извиниться, и я хочу, чтобы вы пожалели о том, что натворили. И вас за это накажут.

Само собой, нас наказали: перестали давать карманные деньги и запретили приближаться к реке даже на милю.

– Но, – продолжал дядя Альберта, – не надо оставлять попытки вести себя хорошо. Вы очень непослушные и надоедливые, и сами прекрасно это знаете…

Теперь плакали и Дикки с Ноэлем.

– …Но вы ни в коем случае не самые мерзкие дети на свете.

Дядя Альберта встал, поправил воротничок и сунул руки в карманы.

– Сейчас вы очень несчастны, и поделом вам. Но я скажу кое-что.

И он сказал то, что Освальд никогда не забудет (хотя сам он вряд ли заслужил такие слова, пряча в кармане затычку, о которой никто не знал).

– Я знако́м с вами уже четыре года, – начал дядя Альберта, – и вы не хуже меня знаете, сколько раз на моих глазах вы попадали в переделки. Но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из вас солгал, никогда не видел, чтобы кто-нибудь из вас совершил подлый или бесчестный поступок. А когда вы поступали плохо, вы всегда раскаивались. Вот такой позиции и стоит твердо держаться. Когда-нибудь вы научитесь быть хорошим и в других отношениях.

Он вынул руки из карманов. Теперь лицо его стало другим, и трое из четырех провинившихся поняли, что он смягчился, и бросились в его объятия. Дора, Денни, Дейзи и Эйч-Оу, конечно, не бросились. Наверное, они благодарили звезды, что на этот раз они ни при чем.

Освальд не стал обниматься. Он стоял и думал о том, что уйдет в солдаты. В последний раз сжав мокрый мяч, он вынул руку из кармана и сказал несколько прощальных слов, прежде чем идти записываться в армию.

– Остальные, может, и заслуживают такого отношения. Надеюсь, что заслуживают, я в этом уверен. Но я не заслуживаю, потому что именно мой паршивый крикетный мяч заткнул водосточную трубу, из-за чего среди ночи в нашей спальне случился потоп. Я понял это сегодня рано утром. И не признался.

Освальд стоял, сгорая от стыда, и чувствовал, как ненавистный крикетный мяч, тяжелый и холодный, упирается ему в ногу сквозь карман.

Тут дядя Альберта кое-что сказал, от чего Освальду стало жарко, но не от стыда… Нет, я промолчу о том, что было сказано дальше. Это никого не касается, кроме Освальда. Упомяну только, что Освальд перестал мечтать о том, чтобы убежать и записаться в солдаты.

Это признание было самым трудным в моей жизни. Его занесли в «Книгу Золотых Дел», хотя поступок не был добрым или великодушным и никому не принес пользы, только облегчил совесть Освальда. Честно говоря, я не хотел, чтобы его записывали. Освальд предпочел бы вообще забыть о случившемся. Тем более что Дикки, сделав запись, добавил:

– Освальд вел себя лживо, а он знает, что умолчать так же плохо, как соврать. Но он признался, когда в том не было необходимости, что искупает его грех. Мы думаем, он молодчина.

После Элис вычеркнула запись Дикки и написала отчет о случившемся в более лестных выражениях. Но Дик пользовался отцовскими чернилами, а она – чернилами миссис Петтигрю, поэтому любой мог прочесть его полустертые строки.

Остальные вели себя с Освальдом ужасно дружелюбно, чтобы показать, что согласны с дядей Альберта и я заслуживаю такой же похвалы, как и любой другой. Дора сказала, что все произошло из-за моей ссоры с Ноэлем из-за мерзкого крикетного мяча, но Элис мягко, но твердо заткнула ей рот.

Я отдал мяч Ноэлю. Мяч насквозь промок, но потом полностью высох. Только после всего случившегося, после того, что я натворил, мячик уже никогда не будет для меня прежним.

Надеюсь, вы согласитесь с дядей Альберта и не станете презирать Освальда. Возможно, вы сами иногда поступали почти так же некрасиво. Если да, вы знаете, как признание успокаивает мятущуюся душу и облегчает угрызения совести.

А если вы никогда не совершали плохих поступков, то только потому, что у вас не хватало ума придумать что-нибудь интересное.

Основатели Общества Послушариков начали беспокоиться. Они сказали, что мы уже больше недели не делали ничего по-настоящему благородного – в смысле ничего, стоящего упоминания, – и что самое время начать все сначала. «С искренним энтузиазмом», как выразилась Дейзи.

– Ладно, но всему должен быть предел, – сказал Освальд. – Пусть каждый из нас придумает один действительно благородный и бескорыстный поступок, а остальные помогут его совершить. Помните, как мы по очереди пробовали разные задумки во время поисков сокровищ? Когда все задуманное будет выполнено, мы запишем подвиги в «Золотую Книгу» и проведем внизу красными чернилами две черты, как делает отец, подводя счета. А если кто-то захочет быть хорошим после этого, пусть будет хорошим сам по себе… Если у него вообще такое получится.

Создателям Общества не слишком понравилось мудрое предложение, но Дикки и Освальд твердо его отстаивали, поэтому остальным пришлось согласиться. Когда Освальд по-настоящему тверд, возражениями и упрямством его не сломишь.

– Было бы благородным делом собрать всех деревенских школьников и устроить им в саду пикник с чаем и играми, – сказала Дора. – Они подумают, что это очень мило с нашей стороны.

Но Дикки доказал, что это будет не нашим добрым делом, а отцовским, ведь отцу придется оплатить пикник, а он уже и так потратился на подарки солдатам, а после рассчитался за угольную баржу. Что толку быть благородным и великодушным, если за тебя все время платит кто-то другой, пусть даже родной отец?

Потом одновременно осенило трех других Послушариков, и они разом начали рассказывать, что придумали. Мы сидели в столовой и, возможно, подняли небольшой шум. Во всяком случае, нельзя винить дядю Альберта за то, что он открыл дверь и сказал:

– Полагаю, бесполезно требовать от вас полной тишины, это было бы уже слишком. Но не могли бы вы свистеть, топать, визжать, выть… Все, что угодно, лишь бы прервать монотонность вашей неутихающей беседы.

– Извините, пожалуйста, – вежливо ответил Освальд. – Вы работаете?

– Работаю? – переспросил дядя Альберта. – Моя героиня колеблется, не решаясь совершить поступок, который, к добру или к худу, должен повлиять на всю ее дальнейшую судьбу. Вы же не хотите, чтобы она приняла решение под такой шум, что даже собственных мыслей не расслышишь?

– Не хотим, – ответили мы.

– Если какое-либо развлечение на открытом воздухе способно увлечь вас в этот солнечный летний день… – многозначительно сказал дядя Альберта.

И мы все вышли из дома.

Дейзи что-то шепнула Доре – эта парочка всегда держится вместе. Дейзи уже не такая белая мышка, какой была раньше, но все еще побаивается тяжкого испытания публичных выступлений.

– Дейзи предлагает сыграть в игру, которая займет весь день, – сказала Дора. – Она думает, что не путаться под ногами дяди Альберта, пока тот заставляет свою героиню принять правильное решение, будет благородным поступком, достойным занесения в «Книгу Золотых Дел». А пока мы не путаемся под ногами, можно во что-нибудь поиграть.

– Да, но во что? – спросили мы.

После недолгого молчания Освальд предложил:

– Говори, Дейзи, дитя мое. Не бойся открыть самые сокровенные тайники своего верного сердца.

Дейзи хихикнула. Мои сестры никогда не хихикают, они или смеются в голос или помалкивают – этому их научили добрые братья.

– Вот бы устроить какое-нибудь представление, чтобы не путаться под ногами, – сказала Дейзи. – Я однажды читала историю о том, как дети устроили бега животных. У каждого было свое животное, они бежали, как хотели, а победителю вручали приз. В бегах участвовали черепаха, кролик, павлин, овца, собаки и котенок.

Это предложение не зажгло в нас энтузиазма, как говорит дядя Альберта, потому что мы знали: у нас нет приза, из-за которого стоит трудиться. Всегда надо быть готовым сделать что-нибудь бескорыстно, и все-таки в игре с призами должен быть сто́ящий приз – и точка.

В общем, мы не поддержали идею Дейзи. Дикки зевнул и сказал:

– Пошли в сарай, построим крепость, что ли.

Так мы и поступили. Соломе в отличие от сена не вредит, когда с ней возятся.

В нижней части сарая тоже было чем заняться, особенно Пинчеру: там водилось сколько угодно отличных крыс. Марта тоже попробовала охотиться, но не удержалась и добродушно побежала рядом с крысой. Они бежали, как кони в двойной упряжке. Такова нежная и ласковая натура благородного бульдога.

Мы хорошо развлеклись крысиной охотой, но все закончилось, как обычно, тем, что девочки заплакали из-за бедных крысок. Девчонки, как и бульдоги, ничего не могут поделать со своей натурой, не стоит на них из-за этого сердиться, ведь именно благодаря своему мягкосердечию они так хорошо поправляют подушки страдальцам и ухаживают за ранеными героями.

Однако соломенная крепость, Пинчер, плачущие девчонки и необходимость успокаивающе похлопать их по спине помогли очень приятно провести время до обеда. На обед подали жареную баранину с луковым соусом и пудинг.

Дядя Альберта сказал, что мы очень эффективно на время исчезли с лица земли. Мы поняли, что его не беспокоили, поэтому решили проделать то же самое во второй половине дня, ведь он сказал, что его героиня еще не выбралась из передряги.

Поначалу никого не беспокоить было легко. Пудинг и джем действуют до того умиротворяюще, что после них никакие подвижные игры тебя уже не интересуют и как будто никогда больше не будут интересовать. Но некоторое время спустя оцепенение начинает проходить.

Освальд пришел в себя первым. Он лежал на траве на спине, но теперь перевернулся на спину, задрал ноги и сказал:

– Эй, давайте чем-нибудь займемся.

Дейзи молча жевала мягкие желтые стебельки. Я понял, что она все еще думает о бегах животных, поэтому объяснил, что без черепахи и павлина получатся никудышные бега, и она нехотя согласилась.

Вдруг Эйч-Оу сказал:

– А что, будет здорово устроить что-нибудь с участием животных! Если только они сами захотят. Давайте устроим цирк!

При этих словах последние мысли о пудинге выветрились из памяти Освальда, он потянулся, сел и сказал:

– Браво, Эйч-Оу! Давайте.

Остальные тоже сбросили с себя тяжкий груз воспоминаний, сели и поддержали:

– Давайте!

Никогда, ни разу за всю жизнь в нашем распоряжении не было такой кучи животных. Кролики, морские свинки и даже разноцветные, со стеклянными глазами, чучела обитателей наших покойных оплакиваемых джунглей бледнели и меркли в сравнении с количеством живых существ на ферме.

Надеюсь, вам не кажется, что я начинаю использовать слишком длинные слова. Я правильно их пишу, а дядя Альберта говорит, что стиль всегда немного меняется в зависимости от того, что ты сейчас читаешь. Я читаю «Виконта де Бражелона» и почти все новые слова беру оттуда.

– Самое худшее в затее с цирком то, что придется учить животных разным трюкам, – сказала Дора. – А цирк с необученными актерами будет выглядеть глупо. Давайте недельку подрессируем животных, а уж после устроим цирк.

Некоторые люди понятия не имеют о ценности времени. Дора – одна из тех, кто не понимает, что когда тебе хочется что-то сделать, то хочется сделать это немедленно, а не откладывать задуманное на неделю.

Освальд предложил первым делом отобрать животных.

– Может, тогда мы обнаружим в них скрытые таланты, о которых до сих пор не подозревали их суровые хозяева, – объяснил он.

Денни взял карандаш и набросал список необходимых животных.

Вот он:

Дейзи назначили главной, ведь задумка отчасти принадлежала ей, но она уступила роль командира Освальду, потому что стеснялась.

– Перво-наперво нужно где-то собрать животных, – сказал Освальд. – Загон со стороны сада – самое подходящее место, потому что там высокая изгородь. Когда у нас будут все исполнители, составим программу, а после оденемся по-цирковому. Жаль, что зрителей, кроме индюков, у нас не будет.

Мы начали отбирать животных согласно списку Денни.

Первым номером шел бык. Черный бык жил не в коровнике вместе с другой рогатой братией, а в собственном доме через два поля отсюда. Освальд и Элис отправились за артистом, взяв недоуздок, чтобы его вести, и хлыст, но не для того, чтобы его бить, а просто чтобы заставить в случае чего одуматься.

Остальные тем временем должны были попытаться раздобыть лошадь.

В голове Освальда, как всегда, было полно блестящих идей.

– Наверное, бык поначалу будет робеть, – сказал он, – и его придется выгонять на арену с помощью стрекала.

– Но стрекалом делают больно, – ответила Элис.

– Быку от него вреда не будет, у него слишком толстая шкура.

– Тогда зачем ему слушаться стрекала, если ему не будет больно?

– Хорошо воспитанные быки слушаются, потому что знают – так положено, – объяснил Освальд. – Пожалуй, я сяду быку на спину, – продолжал храбрый мальчик. – Мы устроим корриду, где верхом на быке появится бесстрашный всадник, разделяющий бычьи радости и печали. Это будет невиданный прежде цирковой номер.

– На быках ездить нельзя, – возразила Элис. – Во всяком случае, если у них спины такие же острые, как у коров.

Но Освальд считал, что у него получится. Правда, бык жил в деревянном домике посреди колючего кустарника, перед домиком даже был двор – как тут заберешься на крышу, чтобы оттуда спрыгнуть на спину?

Когда мы добрались до цели, бык стоял, наполовину упрятавшись в домик, и отмахивался хвостом от назойливых мух. День был очень жаркий.

– Вот увидишь, стрекало не понадобится, – сказала Элис. – Он будет так рад отправиться на прогулку, что положит мне голову на руку, как ручной олененок, и доверчиво пойдет, куда нужно.

– Эй, бык, бык, бык! – окликнул Освальд.

Он позвал так потому, что мы не знали, как зовут это животное. Бык не обратил на оклик ни малейшего внимания. Освальд поднял камень и бросил, но не со злости, а просто чтобы его заметили. Бык и ухом не повел. Тогда Освальд перегнулся через железные ворота двора и полоснул хлыстом по бычьей заднице. И вот тут бык наконец-то его заметил. Он вздрогнул от удара, обернулся, издал рев, похожий на рев раненого Царя Зверей, и, пригнув голову, побежал прямиком к железной калитке, за которой мы стояли.

Элис и Освальд машинально отскочили и, не желая еще сильнее злить зверюгу, со всех ног побежали через поле… Просто чтобы не заставлять остальных ждать.

На бегу Освальда посетило видение, в котором бык одним сокрушительным ударом снес калитку и теперь мчится по полю за ним и Элис с качающимися на рогах обломками.

Мы быстро перелезли через изгородь и оглянулись: бык все еще стоял по дальнюю сторону ворот.

– Давай обойдемся без быка, – сказал Освальд. – Он, похоже, не хочет никуда идти. Надо быть добрым к бессловесным животным.

– Ох, Освальд, ты просто невыносим! – сказала Элис, то смеясь, то плача.

Но мы и вправду обошлись без быка и не сказали остальным, в какой спешке мчались обратно. Мы просто сказали:

– Бык, кажется, не хочет сюда идти.

Остальные тем временем не сидели сложа руки. Они привели старушку Клевер, тягловую лошадь, но она умела только пастись, поэтому мы решили не использовать ее в корриде; пусть лучше изображает слониху. Слониха – хорошая, спокойная роль, и Клевер по размерам могла сойти за молодого слоника. Значит, черной свинье можно будет поручить роль школьной ученицы, а две другие свинки сыграют еще что-нибудь. Козла тоже поймали и привязали к деревцу.

Денни привел за недоуздок осла.

Собаки, конечно, тоже там были – их-то приводить не нужно, они всегда прибегают сами.

Теперь осталось только раздобыть индеек для аплодисментов, а еще телят и свиней.

Телят привести оказалось легко, потому что они стояли в телятнике. Их было пять. Свиньи нашлись в свинарнике, и мы долго и упорно пытались вытащить их оттуда и убедить, что им хочется пойти в загон, где будет цирк. Чтобы заставить свинью идти куда надо, нужно притвориться, что ты ведешь ее в другую сторону. Свинья знает только два пути – тот, по которому ты хочешь ее повести, и обратный. Но индейки знали тысячи разных путей и испробовали их все. Они подняли такой ужасный шум, что нам пришлось отбросить все мысли о том, чтобы услышать индюшачьи аплодисменты, поэтому мы ушли, оставив их в покое.

– Ничего, – сказал Эйч-Оу, – они еще пожалеют о своем поведении, мерзкие грубиянки, потому что теперь не увидят цирка. Надеюсь, другие животные расскажут им о нем.

Пока остальные занимались индейками, Дикки нашел трех овец, которые, похоже, сами захотели присоединиться к веселой толпе. Мы им это позволили.

Затем мы закрыли ворота загона, оставив бессловесных циркачей знакомиться друг с другом, а сами отправились переодеваться.

Освальд и Эйч-Оу решили стать клоунами. Сделаться клоуном довольно легко с помощью пижамы дяди Альберта, муки на волосах и лице и красного порошка, которым отскабливают кирпичные полы.

Элис надела очень короткие юбки, розовую и белую, и воткнула в волосы розы. Поверх юбок она обмоталась розово-белой муслиновой скатертью с туалетного столика девочек, заколов ее булавками, а вокруг талии повязала маленькое банное полотенце. Ей предстояло изображать Бесстрашную Наездницу и продемонстрировать свою отвагу, оседлав либо свинью, либо овцу – смотря какое животное нам покажется самым необъезженным и пугливым. Дора надела костюм для верховой езды и цилиндр. Цилиндр она одолжила у Дика (он носит его в школу), а юбку у миссис Петтигрю. Дейзи оделась так же, как Элис, причем взяла кисею с туалетного столика миссис Петтигрю, не спросив разрешения. Никто из нас ей этого не советовал. Мы уже подумывали, не положить ли обратно все взятое без спросу, как вдруг Денни и Ноэль, которые переодевались в высокие сапоги из коричневого картона, широкополые шляпы и плащи из банных полотенец, чтобы изображать разбойников с большой дороги, замерли и уставились в окно.

– Караул! – крикнул Дик. – Быстрее, Освальд!

И Дикки с быстротой антилопы выскочил из комнаты, а Освальд и остальные, бросив беглый взгляд в окно, последовали за ним. Ноэль успел надеть сапоги и плащ из турецкого полотенца, а кроме этого на нем были только рубашка, бриджи и подтяжки, в таком виде он и выбежал из дома. Мы все тоже выскочили, кто в чем был.

И ничего удивительного, потому что в загоне, где мы хотели устроить цирк, творились леденящие кровь дела! Собаки гонялись за овцами. К тому времени мы уже достаточно прожили в деревне, чтобы понять, что наши собаки ведут себя возмутительно.

Мы ринулись в загон, окликая Пинчера, Марту и Леди. Пинчер подбежал почти сразу. Он хорошо воспитанный пес – Освальд сам его дрессировал. Марта, казалось, не слышала наших криков. Она ужасно глухая, но это не имело большого значения, потому что овцы легко могли от нее убежать, для настоящей погони ей не хватает проворства, к тому же у нее одышка. Но Леди – гончая. Она привыкла преследовать оленей, эту рогатую гордость леса, и умела бегать, как сумасшедшая. Теперь она умчалась далеко, в отдаленную часть загона, а прямо перед ней на всех парах бежала жирная овца.

Я уверен, что если когда-нибудь у кого-нибудь глаза вылезали из орбит от ужаса, как пишут в приключенческих рассказах, так это у нас в тот миг. На секунду мы просто замерли от страха, ожидая, что Леди завалит свою жертву, а мы знали, сколько стоит овца, не говоря уж о ее личных чувствах.

Потом мы бросились бежать изо всех сил. Трудно мчаться, как выпущенная из лука стрела, когда на тебе пижама взрослого человека – как на мне в тот момент, – но все равно я обогнал Дикки. Потом он сказал, что это из-за того, что с него свалились коричневые бумажные сапоги, и он о них споткнулся. Элис пришла третьей. Придерживая муслиновую скатерть, она бежала прекрасно. Но прежде чем мы добрались до рокового места, с овцой было почти покончено. Мы услышали шлепок; Леди остановилась и огляделась. Должно быть, она услышала, как мы орем на нее на бегу. Она бросилась к нам, гарцуя от счастья, но мы сказали: «Лежать!» и «Плохая собака!» – и непреклонно побежали дальше.

Добравшись до ручья, который ограничивает загон с севера, мы увидели овцу, барахтающуюся в воде. Там не очень глубоко, и я думаю, что овца могла бы встать, если бы захотела, но она даже не пыталась.

Берег был крутым. Мы с Элис съехали по нему, вошли в воду и сели на мелком месте, потом спустился Дикки, и мы втроем поднимали овцу до тех пор, пока она не смогла опереться на нас с Элис. Пока мы тащили овцу, она, не переставая, брыкалась; наконец, брыкнулась в последний раз – и вот мокрая, тяжелая, задыхающаяся, глупая ослица-овца расселась у нас на коленях, как домашняя собака. Дикки подпер ее сзади плечом и все время подпихивал, чтобы она снова не свалилась в воду, а остальные тем временем привели пастуха.

Пастух обозвал нас по-всякому и заявил:

– Хорошо, что хозяина здесь нет, он бы тоже назвал вас кой-какими меткими словечками!

Вытащив овцу, пастух увел ее вместе с остальными овцами, и телят забрал. На других животных-артистов ему, казалось, было плевать.

С Элис, Освальда и Дикки на сегодня хватило цирка. Мы сидели на солнышке, обсыхали и составляли цирковую программу. Вот что у нас получилось:

1. Поразительный прыжок с высокого откоса. Исполнитель – отважная овца. Настоящая вода и настоящая пропасть. Доблестное спасение. Исполнители – О., Э. и Д. Бэстейблы. (Мы подумали, что вполне можно вставить это в программу, хотя прыжок и спасение были уже позади и вообще все произошло случайно).

2. Грациозный конный номер на неоседланной дрессированной свинье. Исполнитель – Элиза А. Бэстейбл.

3. Забавная клоунская интерлюдия с участием дрессированной собаки Пинчера и белой свиньи.

4. Качели. Дрессированные ослики. (Эйч-Оу сказал, что у нас только один осел, а Дикки ответил, что вторым может стать Эйч-Оу. Когда они помирились, мы перешли к пункту 5).

5. Элегантные конные трюки Д. Бэстейбла. Высшая школа верховой езды на спине Клевер, несравненного дрессированного слона с равнин Венесуэлы.

6. Дерзкий альпинистский подвиг «Восхождение на Анды» в исполнении Билли, известного козла-акробата. (Мы решили, что сможем сделать Анды из переносных плетней и прочего, и нам бы это удалось, если бы не то, что случается всегда. (Я имею в виду неожиданность. (Про неожиданность сказал отец, но я уже запутался в скобках, поэтому лучше их закрою).).).

7. Черная Ученая Свинья.

– Надеюсь, что-то она знает, – сказала Элис, – только бы выяснить, что именно.

Это выяснилось даже слишком скоро.

Больше у нас ничего не придумалось, и наши наряды почти высохли, кроме коричневых бумажных сапог Дика, которые размывала журчащая вода ручья.

Мы вернулись к арене (ею служил железный круг, куда кладут соль для овец) и принялись наряжать животных. Едва мы обвязали Черную Ученую Свинью британским флагом, который когда-то сделали из фланелевой юбки Дейзи и всего остального, как из дальней части дома донеслись крики. Тут мы заметили, что Билли, козел-акробат, отцепился от дерева, к которому был привязан. Он обглодал почти всю кору там, куда смог дотянуться, но мы увидели это только на следующий день, когда какой-то взрослый вернул его на место.

Ворота загона оказались открыты. Ворота, ведущие к мосту, перекинутому через ров, тоже оказались открыты. Мы поспешили на крики и, ориентируясь на них, пробрались на кухню. По дороге Ноэль, всегда склонный предполагать самое худшее, гадал, ограбили миссис Петтигрю или только убивают.

На кухне мы поняли, что Ноэль, как всегда, ошибся. Миссис Петтигрю не грабили и не убивали. Вопя, как паровозная сирена, она размахивала метлой, из-за ее спины мало что было видно. Чуть дальше сипло и монотонно визжала горничная, пытаясь спрятаться за рамой для сушки белья, на которой проветривались простыни. А на комоде, куда он взобрался со стула, стоял Билли, козел-акробат, исполняя свой дерзкий альпинистский номер. Он сам нашел свои Анды, и мы увидели, как он повернулся и встряхнул головой, показывая, что под видимым спокойствием скрывает некую загадочную цель. В следующий миг он аккуратно подцепил рогом крайнюю тарелку в нижнем ряду и провел рогом вбок. Тарелки с грохотом свалились на супницу и салатники, украшавшие нижнюю часть Анд.

Крики миссис Петтигрю почти потонули в звоне и треске посудной лавины.

Освальд, хоть и пораженный ужасом и вежливым сожалением, сохранил бесстрашное хладнокровие.

Не обращая внимания на метлу, которой миссис Петтигрю осторожно, но сердито тыкала в козла, Освальд бросился вперед.

– Готовьтесь его поймать! – крикнул он своим верным спутникам.

Но Дику пришла в голову та же мысль, и, прежде чем Освальд успел осуществить продуманный, достойный полководца замысел, Дикки поймал козла за ноги и опрокинул. Козел упал на другой ряд тарелок, поспешно выпрямился в мрачных развалинах супницы и соусников и снова упал, на этот раз на Дикки. Оба тяжело рухнули на пол.

Верные спутники были так поражены дерзостью Дикки и его брата с львиным сердцем, что не стали никого ловить. Козел не пострадал, а вот Дикки вывихнул большой палец и набил на лбу шишку, похожую на черную мраморную дверную ручку. Ему пришлось лечь в постель.

Наброшу вуаль молчания на то, что сказали миссис Петтигрю и дядя Альберта, которого ее крики привели на место катастрофы. С наших губ сорвалось мало слов. Бывают моменты, когда возражать неразумно; однако не многое из случившегося было нашей виной.

Когда взрослые сказали все, что хотели, и позволили нам уйти, мы покинули кухню. Вот тогда Элис в смятении произнесла, тщетно пытаясь придать своему голосу твердость:

– Давайте оставим затею с цирком. Сложим игрушки обратно в коробки… Нет, я не то хотела сказать! Вернем животных на места и бросим все это. Я хочу пойти и почитать Дикки книжку.

Мужественный дух Освальда не могут сломить никакие неудачи, он ненавидит признавать свое поражение. Но он уступил Элис, как и все остальные, и мы отправились собирать труппу и возвращать ее по местам.

Увы! Мы пришли слишком поздно. Торопясь узнать, стала ли миссис Петтигрю жертвой грабителей, мы снова оставили обе калитки открытыми. Старая лошадь – я имею в виду дрессированного слона из Венесуэлы – паслась там, где раньше. Собак мы отлупили и привязали после первого акта, после «поразительного прыжка отважной овцы», как это называлось в программе. Две белые свиньи тоже никуда не делись, но осел исчез. Мы услышали затихающий топот его копыт на дороге, ведущей к «Розе и Короне», а за воротами увидели промельк красного, белого, синего и черного, что красноречиво сообщило о бегстве свиньи в совершенно противоположном направлении. Почему они не могли сбежать в одну и ту же сторону?

– Ну просто осел свинье не товарищ, – объяснил потом Денни.

Дейзи и Эйч-Оу бросились в погоню за ослом; остальные дружно погнались за свиньей – уж не знаю, почему. Она тихо труси́ла по белой дороге и казалась очень черной на ее фоне. Концы обвязанного вокруг ее туловища флага трепыхались на бегу, и сперва мы подумали, что запросто ее догоним. Мы ошибались.

Когда мы поддавали ходу, свинья тоже бежала быстрее; когда мы останавливались, она тоже останавливалась, оглядывалась на нас и кивала. Вряд ли вы в это поверите, а зря. Я не вру, как не врал и про козла, даю священное слово чести. Свинья кивала, как бы говоря: «Ха-ха! Вы думаете, что меня догоните. Как бы не так!» И едва мы снова припускали за ней, она скакала вперед.

Свинья уводила нас все дальше и дальше, оставляя позади мили и мили незнакомой местности, ни разу не свернув с дороги. Когда нам навстречу попадались люди, что случалось не часто, мы просили их помочь, но они только отмахивались и хохотали. Один парень чуть не свалился с велосипеда, а потом слез с него, прислонил велик к калитке и сел в тени живой изгороди, чтобы вволю посмеяться.

Если помните, Элис все еще была в наряде веселой наездницы – в розово-белой скатерти, украшенной гирляндами из роз, теперь сильно обвисшей. Чулок на ней не было, только белые теннисные туфли, потому что она решила, что в них будет легче, чем в ботинках, изящно балансировать на неоседланной свинье.

Освальд, готовившийся к клоунаде, бежал в пижаме, с лицом, перемазанным красной кирпичной крошкой и мукой. В чужой пижаме невозможно быстро бегать, поэтому Освальд ее снял, оставшись в коричневых бриджах, купленных к его норфолкскому пиджаку[18]. Он завязал пижамные штанины на шее, чтобы легче было ее нести. Элис предложила оставить пижаму в канаве, но он побоялся это сделать, потому что не знал дороги и почему-то решил, что она может кишеть разбойниками. Будь пижама его собственной – другое дело. (Я попрошу купить мне такую следующей зимой, это во многих отношениях полезная одежда). Ноэль успел переодеться в разбойника с большой дороги – коричневые бумажные сапоги, банные полотенца и треуголка из газеты. Не знаю, как все это на нем держалось. А свинья была обмотана доблестным британским флагом. И все же я думаю, что если бы я увидел юных путников, страдающих из-за свиньи, я бы протянул им руку помощи, а не сидел, хохоча, у изгороди, как бы замысловато ни были наряжены и путники, и свинья.

Было ужасно жарко. Если вы никогда не охотились на свинью в неподходящем наряде, вы просто не представляете, как нам было жарко. Мука с волос Освальда сыпалась ему в глаза и рот, лоб взмок, как у деревенского кузнеца, и не только лоб. Пот стекал по его лицу, оставляя красные полосы, а когда Освальд протирал глаза, становилось только хуже. Элис пришлось бежать, придерживая обеими руками юбки наездницы, а коричневые бумажные сапоги беспокоили Ноэля с самого начала. Дора перекинула юбку через руку и держала цилиндр в руке. Бесполезно было убеждать себя, что мы охотимся на дикого кабана, – такие фантазии давно остались позади.

Наконец, нам встретился человек, который сжалился над нами. Он был добросердечным малым. Думаю, у него тоже есть свинья, а может быть, и дети. Честь ему и хвала!

Он встал посреди дороги и замахал руками. Свинья свернула, ворвалась через калитку в чужой сад и поскакала по подъездной дорожке. Мы последовали за ней. Что нам еще оставалось делать, скажите на милость?

Ученая Черная Свинья, казалось, знала, куда бежит. Он вильнула сперва направо, потом налево и очутилась на газоне.

– Теперь все разом! – напрягая слабеющий голос, отдал приказ Освальд. – Окружайте ее! Отрежьте пути к отступлению!

Мы почти ее окружили, но тут свинья бросилась вбок.

– Попалась! – воскликнул коварный Освальд, когда свинья забралась на клумбу с желтыми анютиными глазками у самой стены красного дома.

И все бы закончилось хорошо, но под конец Денни уклонился от того, чтобы по-мужски встретиться со свиньей лицом к лицу. Он пропустил свинью мимо, и в следующий миг с визгом, красноречиво говорившим: «Выкуси!» – свинья ринулась в высокое окно.

Её преследователи не остановились: было не время для обычных церемоний, и спустя мгновение свинья оказалась в плену. Элис и Освальд обнимали ее под руинами стола, на котором стояли чайные чашки, а вокруг охотников и их добычи стояли испуганные члены приходского общества по пошиву одежды для бедных язычников, в самую гущу которого завела нас свинья. Здесь читали миссионерский отчет или что-то в этом роде, когда мы загнали нашу добычу под стол: переступив порог, я краем уха слышал про «черных братьев, уже готовых к жатве». Дамы шили фланелевую одежду для бедных негров, пока викарий читал им вслух. По-вашему, они закричали, увидев свинью и нас? Если думаете, что закричали, вы не ошиблись.

Миссионеры, в общем, повели себя достойно. Освальд объяснил, что вина за случившееся целиком и полностью лежит на свинье, и попросил у дам прощения за беспокойство. Элис сказала, что мы очень сожалеем, но на этот раз мы ни при чем. У викария был довольно сердитый вид, но присутствие дам заставило его сдержаться.

Объяснившись, мы спросили:

– Можно нам теперь уйти?

– И чем скорее, тем лучше, – ответил викарий.

Но хозяйка дома спросила наши имена и адреса и сказала, что напишет нашему отцу. (Она так и сделала, и с нами потом провели воспитательную беседу). А больше нам ничего не сделали, хотя Освальду показалось – викарий был бы не прочь. Нас просто отпустили с миром, и мы ушли, попросив сперва веревку, чтобы увести свинью.

– На случай, если она снова ринется в вашу милую комнату, – сказала Элис. – Было бы очень жаль, если бы такое случилось дважды, ведь правда?

За веревкой послали маленькую девочку в накрахмаленном передничке, и, как только свинья согласилась быть привязанной, мы ушли. Сцена в гостиной длилась недолго.

Свинья двигалась медленно, виляя туда-сюда, по словам Денни, «как прихотливый ручей». Мы уже дошли до калитки, когда кусты с шуршанием раздвинулись, и из них вышла девочка с полным передником кексов.

– Вот, – сказала она. – Вы, наверное, проголодались, прибежав из такой дали. По-моему, вас могли бы напоить чаем после всего, что вы пережили.

Мы взяли кексы и поблагодарили как следует.

– Хотелось бы мне выступать в цирке, – сказала девочка. – Расскажите про цирк, пожалуйста.

Поедая кексы, мы обо всем рассказали, и девочка заявила, что, пожалуй, о таком цирке лучше слушать, чем самой в нем участвовать – особенно в приключении Дикки с козлом.

– И все равно жаль, что тетушка не напоила вас чаем, – добавила она.

Мы велели не судить тетю слишком строго, потому что к взрослым надо относиться снисходительно.

Расставаясь, девочка сказала, что никогда нас не забудет, и Освальд подарил ей на память свой карманный ножик со штопором.

Бой Дикки с козлом (правдивый, не понарошный) был единственным событием дня, занесенным в «Книгу Золотых Дел». Дикки сам сделал эту запись, пока мы охотились на свинью.

То, как мы с Элис изловили свинью, в «Книгу» не попало. Мы с презрением отвергли мысль о том, чтобы восхвалять собственные добрые поступки. Наверное, Дикки скучал, когда мы все убежали, поэтому и написал про козла, а тех, кто скучает, надо жалеть, а не обвинять.

Не буду рассказывать, как мы привели свинью домой и как поймали осла (это было не так увлекательно, как охота за свиньей). И не скажу ни слова о том, как ругали бесстрашных охотников на Черную и Ученую. Я уже рассказал все самое интересное, так не стремитесь узнать то, что лучше предать забвению.

Вы наверняка читали о прелестях Лондона и о том, как живущие в деревне люди тоскуют по веселой круговерти городской жизни, потому что в деревне очень скучно. Вот уж неправда! В Лондоне (или, во всяком случае, в Люишеме) ничего никогда не произойдет, если вы сами это не организуете. А если что-то и случается само собой, то не с вами, а с незнакомыми людьми. Но в деревне интереснейшие события происходят сплошь да рядом не только с другими, но и с вами – и очень часто разворачиваются сами собой.

В деревне зарабатывать на жизнь гораздо веселее, чем в городе, ведь сеять, жать, ухаживать за животными намного интересней, чем торговать рыбой, выпечкой или маслом. Водопроводчики и газовщики не в счет, их работа что в городе, что в деревне одинаковая, очень увлекательная и похожа на работу инженера.

Я помню, какой славный человек пришел однажды перекрыть газ в нашем старом доме в Люишеме, когда отцовские дела шли из рук вон плохо. Газовщик оказался настоящим джентльменом и подарил Освальду и Дикки больше двух ярдов отличных свинцовых труб, медный кран, в котором не хватало только шайбы, и целую горсть винтиков, чтобы мы делали с ними все, что заблагорассудится. И вот как-то вечером, когда наша служанка Элиза ушла, мы завинтили заднюю дверь. Был ужасный скандал. Мы не хотели ее огорчать, просто подумали: как забавно будет, спустившись утром за молоком, обнаружить, что дверь не открывается. Но хватит о доме в Люишеме. Мне просто нравится вспоминать, как мы там жили, хотя тамошние события не имеют никакого отношения к нашему решению стать исследователями или бобрами.

Дора и Дейзи относятся к тем девчонкам, которые вырастут очень хорошими и, возможно, выйдут замуж за миссионеров. Я рад, что Освальда, судя по всему, не ждет скучное будущее.

Мы снарядили две экспедиции: одну на поиски истоков Нила, вторую – к Северному полюсу, и Дейзи с Дорой не участвовали ни в одной из вылазок из-за привычки держаться вместе и заниматься унылыми и похвальными делами – например, шить и помогать бедным, относя им всякие деликатесы. Хотя нога Доры уже зажила, отправляйся хоть на Северный полюс, хоть на экватор, эти двое сказали, что им не жаль пропустить экспедицию, потому что они не любят пачкаться – еще одна их странная причуда.

После первой экспедиции они сказали, что провели время лучше, чем мы. (Всего лишь заходили в гости священник с женой и к чаю были горячие пирожки). После второй экспедиции они заявили, что им повезло, что их там не было.

Возможно, они и правы. Но позвольте приступить к повествованию. Надеюсь, вам оно понравится. Теперь я постараюсь писать по-другому, чтобы получилось, как в книгах, которыми награждают в школе для девочек (я имею в виду «школу для юных леди», а не обычную, в обычных таких глупостей не бывает). Вот, оцените мой новый стиль:

– Увы мне! – вздохнула стройная девушка лет двенадцати, снимая изящную шляпку и легко проводя тонкими пальцами по своим светлым локонам. – Как печально созерцать, не правда ли, как здоровые молодые люди и юные леди проводят драгоценные летние часы в праздности и неге!

Она укоризненно, но с искренней нежностью посмотрела на группку юношей и девиц, сидящих под тенистым буком и поедающих черную смородину.

– Дорогие братья и сестры, – покраснев, продолжала девушка, – не могли бы мы сейчас, в одиннадцатом часу, прекратить растрачивать жизнь впустую и найти какое-нибудь занятие, приятное и в то же время служащее самосовершенствованию?

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, дорогая сестра, – ответил самый умный из ее братьев, на чьем челе было написано…

Нет, не получается. Я не могу писать, как в тех книгах. Интересно, как это удается их авторам?

На самом деле мы лопали в саду черную смородину, насыпав ее на капустный лист, и Элис сказала:

– Слушайте, давайте что-нибудь придумаем. Просто глупо терять впустую такой день. Уже почти одиннадцать часов. Пошли!

Освальд спросил:

– Куда?

Так все и началось.

Ров вокруг нашего дома наполняется благодаря ручейкам, и один из них течет по открытой трубе, которая выходит из речушки с дальней стороны сада.

Именно эту речушку имела в виду Элис, когда спросила:

– Почему бы не отправиться на поиски истоков Нила?

Конечно, Освальд прекрасно знает, что исток настоящего египетского Нила больше не скрыт таинственной завесой, которая так долго его скрывала[19], но он не собирался об этом говорить. Великий дар – знать, когда лучше придержать язык.

– А может, организуем арктическую экспедицию? – предложил Дикки. – Тогда можно будет взять ледорубы и питаться ворванью. Кроме того, это звучит круче.

– Голосуем! Голосуем! – крикнул Освальд.

Так мы и сделали.

Освальд, Элис, Ноэль и Денни проголосовали за реку ибисов и крокодилов. Дикки, Эйч-Оу, Дора и Дейзи – за царство вечной зимы, богатое ворванью.

– Ладно, решим по ходу дела, – сказала Элис. – А пока давайте начнем!

Сперва нужно было утрясти вопрос с экипировкой. Каждый хотел взять что-то свое, и каждый считал, что от предложений других не будет толку. Иногда так случается даже во время подготовки взрослых экспедиций. Тогда Освальд, которому по плечу справиться с самыми тяжелыми затруднениями, сказал:

– Пусть каждый возьмет что хочет. Тайным складом будет сарай в углу конюшенного двора, где мы раздобыли дверь для плота. А потом уж начальник экспедиции скажет, что брать, а что оставить.

Так мы и сделали. Может, вы думаете, что на подготовку к экспедиции много времени не надо? Это неверно, особенно если вы еще не уверены, куда устремится ваша исследовательская группа – в Центральную Африку или в мир айсбергов и белых медведей.

Дикки решил взять топор, отбойный молоток, одеяло и макинтош.

Эйч-Оу приволок кучу хвороста на случай, если нам придется разжигать костры, и пару старых коньков, которые заметил в кладовке, – вдруг экспедиция все-таки забредет во льды.

Ноэль стащил дюжину коробков спичек, лопату и совок, а еще раздобыл невесть где банку маринованного лука.

У Денни была трость (мы никак не можем отучить его ходить с тростью), книжка, чтобы почитать, если он устанет быть первооткрывателем, сачок для бабочек, пробка в коробке, теннисный мяч (вдруг нам захочется поиграть в лапту в перерывах между исследованиями), два полотенца и зонтик на случай, если мы разобьем лагерь или если ручей разольется так широко, что удастся искупаться или упасть в него.

Элис взяла шерстяной шарф для Ноэля (мы могли вернуться довольно поздно), ножницы, иголку и вату, а еще две новые свечи для исследования пещер. И она предусмотрительно захватила скатерть с маленького столика в столовой, чтобы можно было сложить все наши вещи в один узелок и нести его по очереди.

Освальд всецело сосредоточился на жратве. Остальные тоже не пренебрегли съестными припасами.

Все экспедиционные запасы разложили на скатерти, а потом связали ее углы вместе. Сверток получился таким тяжелым, что даже мускулистые руки Освальда не смогли его поднять, поэтому мы решили взять только самое вкусное, а остальное спрятали на чердаке с соломой. В жизни много взлетов и падений, и еда, как и остальные припасы, могут пригодиться в любое время. Маринованный лук тоже пришлось припрятать, но он недолго оставался брошенным на произвол судьбы.

Тут пришли Дора и Дейзи, как всегда, в обнимку, как на картинке в рекламке бакалейщика, и сказали, что никуда не пойдут.

День, как я уже говорил, был очень жарким, и между исследователями возникли разногласия по поводу того, какую еду следует взять. Эйч-Оу потерял одну подвязку и не позволил Элис любезно заменить ее своим носовым платком. Наконец довольно хмурая экспедиция выступила под ярким солнцем на поиски истоков реки, по которой плыла Клеопатра в пьесе Шекспира (или на поиски ледяных равнин, описанных в большой книге мистера Нансена[20]). Но благоухающее спокойствие мирной природы вскоре подняло многим настроение. Что касается Освальда, он вообще не сердился, он просто не любит идти на поводу у других. К тому времени, как мы, шагая вдоль ручья, увидели водяную крысу и швырнули в нее камнем, гармония была восстановлена. В крысу мы не попали.

Как вы понимаете, мы не из тех людей, что могут долго пробыть у ручья, не измерив его глубины. Вообще-то именно в этот ручей овца отважно прыгнула тогда, когда мы хотели устроить цирковое представление, и раньше мы часто шлепали по его мелководью, но теперь мы думали только об исследованиях. По крайней мере, нам полагалось думать только о них, но Дикки, завидев деревянный овечий мост, закричал:

– Разбиваем лагерь! – И все мы радостно уселись на траву.

Совсем не так должны вести себя настоящие первооткрыватели. Они не знают покоя ни днем, ни ночью, пока не доберутся до цели своего путешествия (к Северному полюсу или в центральную точку того, что на картах обозначено как «пустыня Сахара»).

Участники экспедиции раздобыли много вкусных припасов: пирог, крутые яйца, сосиски, смородину, лимонные сырники, изюм и холодные пирожки с яблоками. Все это, конечно, здорово, но Освальд не мог отделаться от ощущения, что исток Нила (или Северный полюс) находятся где-то очень далеко и, возможно, не будут представлять из себя ничего особенного, когда мы туда доберемся. Поэтому он даже обрадовался, когда Денни, доев свою порцию и растянувшись на боку, ковырнул берег реки и сказал:

– Думаю, это глина. Вы когда-нибудь лепили тарелки и чашки из глины, чтобы потом высушить их на солнце? Я читал в книжке «Грязная игра», как это делается. Там еще запекали в глине черепах, устриц и все такое прочее.

Он взял кусочек глины и начал мять его, как замазку. И тотчас тяжелый мрак, нависший над исследователями, рассеялся. Все мы забрались в тень, под мост, и принялись возиться с глиной.

– Как здорово! – сказала Элис. – А потом можно будет раздать тарелки беднякам, которым не хватает обычной посуды. Вот оно – самое настоящее золотое дело.

Лепить большие тарелки куда сложнее, чем об этом читать. Как только слепишь тарелку, неважно, какого размера, глина рвется, если сделать ее чуть потоньше, а загнутые края трескаются. Но, сняв ботинки и чулки, мы не обращали внимания на мелкие неприятности. Невозможно сердиться, когда держишь ноги в холодной воде, и есть что-то успокаивающее в гладком беспорядке глины, что усмиряет самое дикое сердце… Как бы ты ни перемазался.

В конце концов мы все-таки отказались от затеи слепить большие тарелки и попробовали лепить всякие мелочи. Мы сделали несколько блюдец, похожих на те, что ставят под цветочные горшки, а Элис слепила миску, сложив вместе кулаки и заставив Ноэля обмазать их глиной. Потом они разгладили изнутри и снаружи влажными пальцами то, что получилось, и оказалось, что это миска… По крайней мере, они так заявили.

Налепив много всякой всячины, мы выставили поделки сушиться на солнце. Нам хотелось сделать всё на совесть, поэтому мы развели костер и, когда он догорел, поставили глину на мягкую, белую, горячую золу среди маленьких красных искорок, забросали пеплом и положили сверху еще дров. Это был прекрасный костер.

Потом нам показалось, что уже близится время пить чай, и мы решили вернуться на следующий день, чтобы забрать обожженные горшки и тарелки.

Мы шли домой через поля, когда Дикки оглянулся и сказал:

– А костер-то здорово разгорелся.

Остальные тоже обернулись. Так и есть! Огромные языки пламени вздымались ввысь на фоне вечернего неба. А ведь мы оставили костер еле тлеющей кучкой.

– Должно быть, глина загорелась, – сказал Эйч-Оу. – Может, это такой горючий вид глины. Честно слово, я о таком слышал. А еще бывает съедобная глина.

– Ой, да заткнись ты! – с тревогой и негодованием откликнулся Дикки.

Не сговариваясь, мы повернули назад. Мы чувствовали, что происходит что-то ужасное, причем по нашей вине.

– А вдруг мимо костра проходила красивая молодая леди в муслиновом платье, и на нее полетела искра, и теперь она катается в агонии, объятая пламенем? – спросила Элис.

Лес заслонил от нас огонь, и все же мы надеялись, что Элис ошиблась.

Но когда показалось то место, где мы недавно занимались лепкой, стало ясно, что все еще хуже, чем в самых диких фантазиях Элис: деревянный забор у моста загорелся и пылал, как в преисподней.

Освальд пустился бегом, остальные за ним.

– Сейчас не время думать о своей одежде, – сказал он себе на бегу. – Смелее, Освальд!

Он вел себя очень смело.

Добежав до места пожара, Освальд понял, что если набирать воду в кепки и соломенные шляпы и быстро и рьяно передавать их из рук в руки, огонь ни за что не удастся погасить. Богатая событиями жизнь помогла ему не растеряться перед лицом стихийного бедствия.

– Дикки, намочи в ручье наши куртки и сбивай ими огонь, – велел он. – Элис, отойди подальше, не то твое дурацкое девчоночье платье точно загорится!

Дикки и Освальд сорвали с себя куртки, Денни тоже, но мы не позволили ему и Эйч-Оу намочить свою одежду. Отважный Освальд осторожно подошел к концу горящих перил моста и накинул на них мокрую куртку, как льняную припарку на горло больного бронхитом. Горящее дерево зашипело и задымилось, Освальд упал навзничь, едва не задохнувшись от дыма. Но он тотчас схватил вторую мокрую куртку и положил ее на другое место. Как он и думал, это помогло, и все-таки пришлось немало потрудиться. Наконец разъедающий глаза дым заставил молодого героя позволить Дикки и Денни его сменить, как они предлагали с самого начала.

Все закончилось благополучно; ненасытная стихия была побеждена. Мы зашвыряли ужасный костер глиной, чтобы он не наделал новых бед, и Элис сказала:

– Теперь мы должны пойти и во всем признаться.

– Конечно, – коротко ответил Освальд.

Он и сам хотел так поступить.

Мы отправились к фермеру из Дома у Рва, отправились немедленно, ведь когда собираешься сообщить такие новости, от задержек становится только хуже.

Мы рассказали о случившемся, и фермер вскричал: «Ах вы, маленькие!..» Умолчу о том, что он сказал дальше. Уверен: он пожалел о своих словах в следующее воскресенье, когда пошел в церковь, если не раньше.

Не обращая внимания на ругань, мы твердили, как сожалеем, но он не принял по-мужски наши извинения, а только талдычил свое, как женщина. Потом фермер пошел посмотреть на свой мостик, а мы отправились пить чай. Наши куртки уже никогда не стали прежними.

По-настоящему великих исследователей не обескуражили бы грубые слова фермера, тем более его недостойные ругательства. Дядя Альберта был в отъезде, поэтому мы избежали двойной выволочки, а на следующий день снова отправились искать истоки реки порогов (или землю ледяных гор и айсбергов).

Мы захватили большой пирог, испеченный Дейзи и Дорой, и шесть бутылок имбирного эля. Думаю, настоящие исследователи носят имбирный эль не в бутылках, а в чем-нибудь полегче. Может, в бочке? К тому же бочка эля обойдется дешевле бутылок, и можно заставить девчонок нести ее на спине, как на картинках делают дочери полков.

Когда мы миновали место всепожирающего пожара, одна мысль о нем вызвала у нас такую жажду, что мы решили тут же выпить имбирный эль и припрятать бутылки в укромном месте. Разделавшись с элем, мы двинулись дальше, твердо решив в тот же день добраться до места назначения, тропического или полярного.

Денни и Эйч-Оу хотели задержаться и попытаться устроить модную купальню там, где ручей разливался маленьким морем, но Ноэль сказал:

– Не надо.

– Ты поэт и должен уважать моду, – заявил Денни. – Мистер Коллинз написал «Оду моде»[21], а он был великим поэтом.

– Поэт Мильтон написал длинную поэму о сатане, – ответил Ноэль, – но из-за этого я не обязан любить сатану.

– Люди не обязательно должны любить все, о чем кто-то пишет, не говоря уже о том, что они читают, – поддержала Элис. – Вспомните «О смерть, расправься с королём!»[22] и все стихи о войне, тиранах и убитых святых… И твой стих о таракане, Ноэль.

К тому времени мы уже оставили пруд позади, и опасность остановки миновала, но остальные продолжали говорить о поэзии целых полтора поля (пока мы шли по берегу ручья мимо целого поля и еще половины). Ручей здесь был широким и мелким, мы видели прорву маленьких рыбок, камешки и гравий на дне и что-то вроде пауков, катающихся на коньках по поверхности. Денни сказал, что вода должна быть ледяной, чтобы они могли по ней ходить, значит, Северный полюс где-то близко. Но Освальд, увидев зимородка на краю леса, назвал его ибисом, а ибис доказывал, что мы приближаемся к истоку Нила.

Освальд был уже по горло сыт поэзией и предложил:

– Давайте станем бобрами и построим плотину.

Членам экспедиции было так жарко, что они с радостью согласились. Мы как можно выше подобрали одежду, и наши розовые ноги стали казаться зелеными, когда мы залезли в воду.

Сооружать плотину очень весело, хотя и нелегко, так говорится в любой книге о бобрах.

Дикки сказал, что раз мы бобры, здесь должна быть Канада, а значит, мы и вправду на пути к полярным широтам. Но Освальд показал на его потный лоб, и Дикки признал, что для полярных широт жарковато. Дикки нес ледоруб (его иногда называют топором), и Освальд, всегда готовый и способный командовать, приказал ему и Денни среза́ть с берега дерн, пока мы будем громоздить камни поперек ручья. Берега и дно были глинистыми, иначе даже хорошо обученный бобер ни за что не смог бы соорудить в этом месте плотину.

Сделав гряду из камней, мы положили на них дерн, почти перекрыв ручей, оставив всего около двух футов свободными, чтобы текла вода. Потом навалили на дерн еще камней, а сверху – комья глины, которые утоптали изо всех сил. Трудолюбивые бобры трудились несколько часов, сделав только один перерыв, чтобы съесть пирог. Наконец плотина достигла уровня берегов. Бобры собрали большую кучу глины, подняли ее вчетвером и бросили в отверстие, по которому текла вода. Полетели брызги, но, как сказал Освальд, истинный бобер не обращает внимания на небольшую влагу.

Работа была завершена. Мы, наверное, использовали тонны глины; в насыпи над плотиной, откуда мы ее вынули, осталась большая, длинная дыра.

Выполнив свою бобриную задачу, мы пошли дальше. Дикки так вспотел, что ему пришлось снять куртку и заткнуться насчет айсбергов.

Я не могу рассказать обо всех поворотах ручья; он бежал через поля, леса и луга, берега его становились круче и выше, деревья над головой таинственно изгибали мрачные ветви, и мы чувствовали себя принцами из сказки, которые отправились на поиски своей судьбы.

Вдруг мы увидели то, ради чего стоило проделать весь этот путь: ручей внезапно исчез под темной каменной аркой, и сколько мы ни стояли в воде, опустив голову ниже колен, так и не смогли увидеть по другую сторону арки ни малейшего проблеска света.

Ручей стал гораздо у́же, чем был в том месте, где мы трудились, будучи бобрами.

Любезный читатель, вы сразу догадаетесь, кто сделал следующее предложение:

– Элис, у тебя есть свечка. Давайте исследуем, что там!

Доблестное предложение встретило прохладный отклик. Остальные сказали, что им все равно, что там, и как насчет чая? Мне часто кажется просто отвратительным, как люди пытаются прикрыть свою трусость необходимостью пить чай.

Освальд не обратил внимания на отговорки. Он просто сказал в своей обычной полной достоинства манере, ничуть не обиженно:

– Как хотите. Я собираюсь исследовать тоннель, но если боитесь, лучше возвращайтесь домой и пусть няни уложат вас в постельки.

После этого все, конечно согласились пойти с ним.

Освальд двинулся первым со свечой в руке. Тот, кто спроектировал темный подземный ход, и представить себе не мог, что кто-нибудь наберется храбрости и поведет стаю бобров в его чернильные закоулки, иначе построил бы тоннель достаточно высоким, чтобы можно было идти, выпрямившись во весь рост. А так мы согнулись почти под прямым углом, в очень неудобной позе.

Но вожак бесстрашно шагал вперед, не обращая внимания на стоны своих верных товарищей и на их жалобы на ноющие спины.

Туннель оказался очень длинным, и даже в голосе Освальда не слышалось сожаления, когда он сказал:

– Я вижу дневной свет.

Товарищи приветствовали эту весть, как могли, и продолжали шлепать за ним. Пол тоннеля был каменный, как и свод, так что идти было легко. Думаю, товарищи повернули бы назад, будь там острые камни или гравий.

Пятно дневного света в конце туннеля становилось все больше, и вскоре бесстрашный вожак обнаружил, что моргает на ярком солнце, а свеча в его руке выглядит просто нелепо. Он вышел из тоннеля, остальные – за ним. Все выпрямились, и с нескольких уст слетело слово «здо́рово». Это действительно было захватывающее приключение.

У выхода из туннеля росли кусты, поэтому мы почти ничего не видели. Размяв спины, мы пошли вверх по течению, и никто не говорил, что ему надоело, хотя не в одной юной голове таилась эта мысль.

Приятно было снова оказаться на солнышке. Я раньше и не знал, как под землей холодно. Ручей становился все у́же и у́же.

– Наверное, внутри туннеля скрывался поворот к Северному полюсу, да мы его пропустили, – сказал Дикки. – Не зря там была такая холодина!

Но тут ручей изогнулся и вывел нас из кустов.

– Посмотри на изобилие диковинной, дикой, тропической растительности, – сказал Освальд. – Такие цветы ни за что не распустились бы в холодном климате.

Он был прав: экспедиция очутилась в болотистом месте, похожем на джунгли, полном странных растений и цветов, каких мы никогда не видели ни до, ни после. Ручей стал совсем тонким. Идти было невыносимо жарко, под ногами хлюпало. Тут росли камыши и невысокие ивы, а еще море всякой-разной травы, среди которой здесь и там блестели лужи. Мы не видели диких зверей, но вы не представляете, сколько там было разных мух и жуков, а еще стрекоз и мошек. Элис нарвала много цветов. Я знаю названия некоторых из них, но не буду их перечислять, ведь эта книга – не учебник. Поэтому назову только тысячелистник, таволгу, кипрей и подмаренник.

Теперь всем хотелось домой. Тут было гораздо жарче, чем в обычных полях. Скинуть бы с себя все, что можно, и поиграть в дикарей, вместо того чтобы чинно шествовать в ботинках! Но приходилось идти обутыми, потому что кругом было полно колючек.

Освальд убедил остальных, что будет слишком скучно возвращаться домой тем же самым путем. Показав на телеграфные провода вдалеке, он сказал:

– Там должна быть дорога, айда к ней!

Он часто говорит так просто и скромно, не ожидая за свои предложения никакой благодарности.

Так мы и шлепали, царапая ноги ежевикой, и вода хлюпала у нас в ботинках, и голубое муслиновое платье Элис было разодрано крест-накрест – такие прорехи особенно трудно зашивать.

Мы больше не следовали течению ручья. Он превратился в такую жалкую струйку, что мы знали: источник найден. Становилось все жарче и жарче, пот утомления выступил у каждого на лбу, капельки скатывалась с носов и подбородков. Мухи жужжали, мошки кусались, и Освальд доблестно постарался приободрить Дикки, когда тот споткнулся о корягу и упал на куст ежевики.

– Вот видишь, мы открыли истоки Нила, – сказал Освальд. – Что стоит в сравнении с этим Северный полюс?

– Да, но подумай, какой там лед! – отозвалась Элис. – Думаю, тебе тоже сейчас хочется на полюс…

Освальд по натуре своей вожак, особенно когда следует настоять на своем, но он знает, что у вожаков есть и другие обязанности помимо руководства. Одна из таких обязанностей – помогать слабым или раненым членам экспедиции, все равно, полярная она или экваториальная.

Поэтому остальные ушли вперед, пока Освальд помогал Денни, спотыкающемуся на кочках. У Денни болели ноги, ведь когда он был бобром, чулки выпали у него из кармана, а идти в ботинках без чулок – не фунт изюму. И вообще ему часто не везет с ногами.

Вскоре мы подошли к пруду, и Денни сказал:

– Давай купнемся.

Освальд любит, когда Денни выдвигает предложения. Инициативность идет на пользу мальчику, и, как правило, Освальд в таких случаях его поддерживает, но сейчас было уже поздно, другие ушли вперед, поэтому он ответил:

– Вот еще! Шагай себе!

Обычно Денни легко убедить, но даже червяк извивается, если ему очень жарко… И если он натер ноги.

– Ты как хочешь, а я купнусь! – заявил Денни.

Освальд посмотрел сквозь пальцы на этот бунт, не напомнил, кто тут главный, а просто сказал:

– Ну так не тяни.

Он добросердечный мальчик и умеет быть снисходительным.

Денни, сняв ботинки, вошел в воду.

– О, просто потрясающе! – сказал он. – Полезай и ты!

– Пруд кажется ужасно грязным, – заметил его терпеливый предводитель.

– Да, тут слегка грязно, – сказал Денни, – но грязь холодная, как вода, и такая мягкая, что выдавливается между пальцами. Босиком совсем другое дело, не то, что в ботинках!

Он начал плескаться и все просил Освальда залезть в пруд. Но некий внутренний голос помешал Освальду это сделать… А может, он не вошел в воду потому, что оба его шнурка оказались крепко-накрепко завязаны узлами. У Освальда были причины благословлять внутренний голос, или шнурки, или что там еще удержало его на берегу.

Денни дошлепал до середины пруда. Он плескался, насквозь промочил одежду и был вне себя от счастья. Но увы! Самое светлое облако может превратиться в грозовую тучу. Денни как раз говорил:

– Какой ты глупый, Освальд. Лучше бы ты… – как вдруг издал пронзительный крик и начал лягаться.

– Что случилось? – вскричал готовый к бою Освальд. Слушая крики Денни, он испугался худшего, хоть и знал, что в этом глухом месте посреди джунглей неоткуда взяться старой консервной банке вроде той, которая была во рву, когда акула укусила Дору.

– Не знаю, оно меня кусает! Кусает за ноги! Ой, что же делать? Ой, как больно! Ой! Ой! Ой! – вопил Денни.

Не переставая кричать, он поплюхал к берегу. Освальд вошел в воду, подхватил его и помог выбраться. Правда, Освальд остался в ботинках, но я знаю – он не испугался бы неизвестных ужасов бездны даже босиком. Я почти уверен, что не испугался бы.

Итак, Освальд помог Денни выкарабкаться на берег и с ужасом и изумлением увидел, что его ноги сплошь облеплены большими черными слизняками. Денни позеленел, даже Освальду стало немного не по себе, потому что он сразу понял, что это за черные ужасные твари. Он читал о них в книге «Увлекательные рассказы»: там была девчонка по имени Феодосия, которая умела блестяще играть на пианино, но другая девочка знала все о пиявках, что гораздо полезнее и достойно занесения в «Книгу Золотых Дел».

Освальд попытался отцепить пиявок, но они впились намертво, и Денни взвыл так, что попытки пришлось прекратить. Из «Увлекательных рассказов» Освальд помнил, как заставить пиявок кусаться (та девочка для этого намазывалась сливками), но не мог припомнить, как сделать так, чтобы они перестали кусаться, а пиявки не хотели подсказывать, с чего начать.

– О, что же мне делать? Что же делать? Ой, как больно! Ой-ой-ой! – хныкал Денни.

– Будь мужчиной! – сказал Освальд. – Возьми себя в руки! Если ты не дашь мне их отцепить, тебе придется идти домой с ними.

При мысли об этом из глаз несчастного юноши тут же потекли слезы. Но Освальд подал ему руку, в другую руку взял его ботинки, и Денни согласился приободриться. Они вдвоем двинулись к остальным: все уже возвращались, встревоженные криками Денни. Он переставал реветь только для того, чтобы сделать вдох, и никто не должен винить его за это – посмотрим, как вы бы себя повели с одиннадцатью пиявками на правой ноге и с шестью на левой. Итого в Денни впилось семнадцать пиявок, как подсчитал Дикки.

Оказалось, Денни повезло, что он завопил, потому что его вопли заинтересовали человека, шагавшего по дороге там, где были телеграфные провода. Человек примчался к нам через болото и, увидев ноги Денни, сказал:

– Провалиться мне, я так и думал!

Он поднял Денни и понес под мышкой, а Денни с прежним жаром продолжал твердить: «Ой!» и «Как больно!».

Наш спаситель, оказавшийся красивым широкоплечим молодым человеком в расцвете сил и батраком по профессии (на нем были вельветовые штаны), отнес несчастного страдальца в хижину, где жил со своей престарелой матерью… И тут Освальд вспомнил, что пиявок можно заставить отцепиться с помощью соли. Мать цветущего юноши посыпала пиявок солью, и они, извиваясь, с тошнотворным звуком шлепнулись на кирпичный пол.

Затем молодой человек в вельветовых штанах и в расцвете сил отнес Денни домой на спине. Денни перевязали ноги, и он стал похож на раненого воина, вернувшегося с поля брани.

Это случилось недалеко от дороги, хоть и на большом расстоянии от начала пути юных исследователей.

Батрак был хорошим человеком. Добрые поступки сами по себе являются наградой, и все равно я рад, что дядя Альберта дал ему две полукроны (тем самым тоже совершив хороший поступок). Но я не уверен, что Элис следовало писать о батраке в «Книгу Золотых Дел», ведь туда полагается заносить только наши дела.

Может, вы думаете, что на том и закончилась экспедиция, снаряжённая на поиски истоков Нила? Или Северного полюса? Если вы так думаете, это показывает, как сильно может ошибиться даже самый благосклонный читатель.

Раненый путешественник лежал на диване, обмотанный бинтами, мы все пили чай с малиной и смородиной, в котором остро нуждались после бурных приключений, как вдруг экономка миссис Петтигрю просунула голову в дверь и позвала дядю Альберта:

– Можно вас на минутку, сэр?

Она говорила таким тоном, какой всегда заставляет детей после ухода взрослых переглянуться и молча застыть, не откусив очередной кусок бутерброда и не донеся до рта чашку с чаем.

Мы встревожились не зря. Дядя Альберта долго не возвращался. Мы, конечно, не воздерживались все это время от бутербродов и решили, что с тем же успехом можно доесть малину и белую смородину. Мы оставили дяде Альберта самые лучшие ягоды, но, вернувшись, он не заметил нашего заботливого бескорыстия. Он вошел с тем выражением лица, которое означает: «Марш в постель!» И даже: «Марш в постель без ужина!».

Когда он заговорил, в его голосе было спокойствие раскаленного добела железа, может, даже спокойствие отчаяния:

– Опять двадцать пять! Что, черт возьми, заставило вас построить плотину?

– Мы были бобрами, – гордо ответил Эйч-Оу.

В отличие от нас, он не понял, что означает тон дяди Альберта.

– Не сомневаюсь. – Дядя Альберта запустил пальцы в волосы. – Не сомневаюсь! Не сомневаюсь! Ну что ж, мои бобры, марш в постель и стройте плотины из подушек! Ваша плотина запрудила ручей; выкапывая для нее глину, вы оставили канал, по которому хлынула вода и погубила свежесобранного ячменя фунтов на семь. К счастью, фермер вовремя это заметил, иначе вы могли бы испортить урожай и на семьдесят фунтов. А вчера вы сожгли мост.

Мы сказали, что сожалеем. Больше сказать было нечего, только Элис добавила:

– Мы не хотели вести себя плохо.

– Конечно, не хотели, – сказал дядя Альберта. – Вы никогда этого не хотите. О да, я поцелую тебя… Но все равно марш в постель, а завтра напишете двести строчек: «Берегись Бобриного Бытия. Плохо Поджигать, Плохо Плотинами Портить Посевы!» Это будет контрольная работа на заглавные буквы «Б» и «П».

Последние слова дяди Альберта дали нам понять, что, хотя он все еще раздражен, но уже не в ярости; и мы пошли спать.

На следующий день еще задолго до заката солнца меня уже тошнило от заглавных букв «Б» и «П».

Засыпая, Освальд окликнул Дикки:

– Знаешь что?

– Ну? – отозвался тот.

– Есть в этой истории кое-что хорошее. Плотина-то получилась на славу!

И с этой приятной мыслью усталые бобры (они же исследователи полюса или истоков Нила) заснули.

Вообще-то он был не таким уж плохим малышом – для младенца, с круглым и чисто вымытым лицом, а по вашим юным родственникам вы наверняка знаете, что дети редко бывают чистыми. Дора сказала, что его пелеринка отделана настоящим кружевом, что бы это ни значило – я лично не понимаю, как одно кружево может быть более настоящим, чем другое. Когда мы увидели ребенка, он лежал в шикарной коляске, стоящей на дорожке, которая вела к мельнице.

– Интересно, чей он? – спросила Дора. – Ну разве он не прелесть, Элис?

Элис согласилась, что прелесть, и сказала, что, скорее всего, это ребенок благородных родителей, похищенный цыганами.

– Держу пари, его украла вон та парочка, – заявил Ноэль. – Разве не видите, как они лежат? В их позах есть что-то преступное.

Он показал на двух бродяг, которые разлеглись в тени на травке чуть подальше от того места, где стояла коляска с ребенком. Оба крепко спали, оба были оборваны, и их храп действительно звучал зловеще.

– Думаю, они украли титулованного наследника глубокой ночью и с тех пор удирали со всех ног, пока не заснули, вконец вымотанные, – сказала Элис. – Представляю, как мать-аристократка просыпается утром и видит, что ее маленького аристократа нет в постели рядом с мамочкой. Душераздирающая сцена!

Ребенок крепко спал, иначе девочки поцеловали бы его. Просто странно, как они любят целоваться. Сам автор никогда не видел в поцелуях ничего хорошего.

– Если его украли цыгане, – сказала Дора, – может, они его продадут? Интересно, сколько они возьмут за ребенка?

– А что бы ты сделала с ребенком, если бы его заполучила? – спросил Эйч-Оу.

– Конечно, усыновила бы, – ответила Дора. – Я часто думала, что было бы здорово кого-нибудь усыновить. Это тоже стало бы золотым деянием, а в нашей книге их маловато.

– По-моему, нас в семье и так предостаточно, – сказал Дикки.

– Да, но вы же не младенцы, – возразила Дора.

– Если не считать Эйч-Оу: иногда он ведет себя, как младенец.

Дикки сказал так потому, что утром застукал Эйч-Оу, когда тот удил рыбу, сложив червей в шкатулку, в которой Дикки хранил свои серебряные запонки, полученную в школе медаль и сломанные часы с цепочкой. Выстланная красным бархатом шкатулка после червей выглядела не очень красиво, а Эйч-Оу с ревом твердил, что Дикки его побил и вел себя по-свински. Мы думали, что они помирились, и были огорчены, увидев, что ссора грозит вспыхнуть снова. Поэтому Освальд сказал:

– Оставьте младенца в покое, пойдем уже!

Остальные послушались.

Мы шли к мельнику, чтобы попросить мешок отрубей для свиней и сказать, что нам не прислали муку.

Дорожка тянется до клеверного поля, за ним есть кукурузное, а после по еще одной дорожке можно попасть на мельницу. Это очень хорошая мельница; вообще-то там их даже две – водяная и ветряная, а рядом есть дом и хозяйственные постройки. Раньше я никогда не видел мельниц, а вы совершенно точно не видели.

Если бы мы жили в сказке, жена мельника отвела бы нас в чистенькую кухню с полом, выскобленным песком, где старая дубовая скамья от времени почернела и стерлась. Мельничиха смахнула бы пыль со стульев (там стояли бы старые коричневые виндзорские стулья), а потом дала бы каждому из нас по стакану сладкого ароматного вина с первоцветом и по толстому ломтю пышного домашнего пирога. А на столе в старинной фарфоровой вазе красовались бы свежие розы. Но мы жили не в сказке, поэтому мельничиха пригласила нас всех в гостиную и угостила лимонадом «Эйфелева башня» и печеньем «Мари». Стулья в ее гостиной были из «гнутого дерева», на столе не стояло никаких цветов, кроме восковых под стеклянным колпаком, но все равно она была очень добра, и мы были очень ей благодарны. Но вскоре мы поспешили к мельнику, и в гостиной остались только Дора с Дейзи: хозяйка рассказывала им о своих жильцах и о своих лондонских родственниках.

Мельник – настоящий человек! Он показал нам обе мельницы, позволил забраться на самый верх ветряной и показал, как она вращается, чтобы лопасти могли ловить ветер, а еще мы видели большие кучи красных и желтых зерен (красные – это английская пшеница), и эти кучи сползали понемногу в квадратное отверстие и текли к жерновам. Зерно издает шелестящий мягкий звук, очень похожий на шум моря, его слышно сквозь все другие шумы.

Потом мельник позволил нам пройтись по всей водяной мельнице. Внутри нее просто сказочные хоромы. Все густо запорошено белой мукой – ее много, как сахару на блинчиках, когда тебе разрешают сыпать его сколько угодно. Мельник открыл дверь и показал нам огромное водяное колесо: с него капала вода, оно вращалось медленно и уверенно, «как огромный круглый гигант», по выражению Ноэля. Потом мельник спросил, рыбачим ли мы.

– Да, – тут же ответили мы.

– Тогда почему бы вам не порыбачить в заводи возле мельницы? – спросил он.

Мы вежливо согласились, а когда он ушел, чтобы что-то сказать своему помощнику, признались друг другу, что мельник просто потрясающий человек.

Он все делал основательно. Вывел нас из мельницы, вырезал нам ясеневые удочки, дал лески и крючки, а еще несколько разных видов наживки, включая горсть красивых червей, которых Освальд положил в карман.

Когда дело дошло до насаживания наживки на крючок, Элис сказала, что уходит домой с Дорой и Дейзи. Девочки – странные, загадочные и глупые существа. Элис всегда наслаждается охотой на крыс, пока крыса не поймана, но ненавидит рыбалку от начала и до конца. Нам, мальчикам, рыбалка должна нравиться. Сейчас мы уже не так к ней равнодушны, как в тот день, когда открыли шлюз и сорвали соревнование удильщиков.

Мы отлично порыбачили. Не могу понять, почему мельник был к нам так добр. Может быть, в его мужественной груди зародились товарищеские чувства к своим собратьям-удильщикам, ибо он и сам был благородным рыболовом.

Мы великолепно провели время и поймали восемь плотвиц, шесть карасей, трех угрей, семь окуней и молодую щуку, но щуренок оказался таким маленьким, что мельник попросил его отпустить, что мы, конечно, и сделали.

– Он будет жить, пока однажды не клюнет снова, – сказал мельник.

Его жена дала нам хлеба, сыра и еще лимонада «Эйфелева башня», и наконец мы отправились домой, слегка промокшие, но очень гордые, неся рыбу на продетой сквозь жабры веревочке.

Это был потрясающий день – один из тех дней, которые сами собой случаются в деревне. Деревенские жители гораздо дружелюбнее городских. Думаю, потому, что в деревне живет меньше людей, им не надо тратить свою доброту на огромные толпы, поэтому их добрые чувства толще… Ну, как слой масла, если его намазать на один ломоть хлеба, а не на дюжину. Дружелюбие в деревне – не жалкий ошметок, как в Лондоне.

Даже Дикки и Эйч-Оу забыли об утренней размолвке и о своих оскорбленных чувствах. Эйч-Оу досталась лучшая удочка, и он поменялся ею с Дикки, а Дикки насадил Эйч-Оу наживку на крючок. В общем, они вели себя, как любящие бескорыстные братья в брошюрках для воскресных школ.

Шагая через кукурузное и клеверное поля, мы разговаривали о рыбалке, а когда вышли на дорожку, где раньше стояла коляска с ребенком, увидели, что бродяги исчезли, коляска исчезла и, конечно, ребенок тоже исчез.

– Интересно, в самом ли деле те цыгане украли ребенка, – сонно сказал Ноэль.

Он поймал мало рыбы, зато сочинил стихи. Такие:

– Если они действительно украли ребенка, – продолжал Ноэль, – их выдаст роскошная коляска. Можно замаскировать ребенка, одев в тряпье и вымазав ему лицо ореховым соком, но коляску не замаскируешь.

– Можно было бы замаскировать ее под тачку, – сказал Дикки.

– Или забросать ее листьями, как делают со своими гнездами дрозды, – вставил Эйч-Оу.

Мы велели ему заткнуться и не болтать чепухи, но потом нам пришлось признать, что даже младший брат иногда может сказать что-то дельное.

Мы шли домой кратчайшим путем – он начинается с большой бреши в живой изгороди, а дальше трава вытоптана ногами людей, которые опаздывают в церковь и слишком спешат, чтобы идти по дороге. Наш дом стоит рядом с церковью, как я уже, кажется, писал.

Короткая тропинка идет через подлесок на краю рощи (рощу называют Пасторской, потому что она принадлежит священнику). Деревья здесь давно не прореживали, и они растут кто во что горазд. И вот среди орешника, каштана и поросли кизила мы увидели что-то белое. Мы тут же ощутили себя исследователями, обязанными проверить, что же там такое, даже если это всего лишь хвост дохлого кролика, попавшего в ловушку.

Но белое оказалось коляской. Не помню, говорил ли я, что коляска была выкрашена белой эмалью – не той, которой вы рисуете дома и из-за которой из кисточки вылезают волоски, а гладкой, как ручки самых лучших дамских кружевных зонтиков. И тот, кто бросил беспомощную коляску в этом уединенном месте, сделал именно то, о чем говорил Эйч-Оу – забросал ее зелеными листьями, только некоторые из этих листьев упали на землю.

Все, кроме Освальда, очень взволновались, решив, что у них есть шанс стать настоящими детективами. Сейчас или никогда! Только Освальд сохранял видимость спокойствия. Именно он сказал, что лучше не мчаться сразу в полицейский участок.

– Давайте попробуем выяснить что-нибудь сами, прежде чем сообщать в полицию. У полицейских ведь как заведено: как только они узнаю́т о найденном трупе, у них тут же появляется ключ к разгадке. Кроме того, если мы сейчас пойдем домой, Элис сможет принять участие в событиях. И мы еще не обедали.

Доводы Освальда были столь сильны и убедительны – а вы, наверное, заметили, что его доводы часто бывают такими, – что остальные согласились. Еще Освальд объяснил своим недалеким братьям, почему лучше не брать с собой брошенную коляску.

– Мертвое тело (или любую другую находку) всегда оставляют в том виде, в каком обнаружили, пока на них не посмотрят полицейские, коронер, следователь, доктор и скорбящие родственники. Кроме того, вдруг кто-нибудь увидит нас с этой дрянью и решит, что мы ее украли. Тогда у нас спросят: «А что вы сделали с ребенком?» Представляете, чем это для нас закончится?

Братья Освальда не нашлись с ответом, и снова победили присущие Освальду красноречие и дальновидность.

– Давайте запихнем бесхозную коляску подальше в рощу, – сказал Дикки.

Так мы и сделали, а потом отправились домой. Там нас уже поджидал обед и Элис с Дейзи, но Доры не было.

– У нее… Ну, она не придет на ужин, – сказала Элис, когда мы спросили, где Дора. – Она сама потом расскажет, в чем дело.

Освальд решил, что у сестры болит голова, плохое настроение или фартучек порвался, поэтому ничего больше не сказал, но как только миссис Петтигрю подала обед и вышла из комнаты, начал увлекательный рассказ о покинутой коляске. Он повествовал о находке с величайшим жаром, но Дейзи и Элис слушали вполуха.

– Да, очень странно, – иногда говорила Элис, но обе девчонки как будто думали о другом.

Они переглядывались, еле сдерживали смех, и Освальд понял, что у них какой-то дурацкий секрет.

– Ну и ладно! – сказал он. – Не больно-то надо обо всем вам рассказывать. Я просто подумал, что Элис не захочет пропустить такую историю. А история выйдет что надо! Там будут полицейские и, возможно, судьи.

– Где будут? – спросил Эйч-Оу. – В коляске?

Дейзи поперхнулась, попыталась отпить из чашки, захлебнулась, побагровела, и ее пришлось хлопать по спине. Но это не умиротворило Освальда.

– Продолжай, я уверена, что нам понравится твой рассказ, – сказала Элис, но Освальд очень вежливо ответил:

– О нет, спасибо. Я предпочитаю не втаскивать в такое девчонок.

– Куда не втаскивать – в коляску? – снова встрял Эйч-Оу.

– Это мужская работа, – продолжал Освальд, не обращая на него внимания.

– Ты и вправду думаешь, что если там ребенок, делом должны заниматься только мужчины? – спросила Элис.

– Но ребенка там нет, – сказал Эйч-Оу. – Если ты говоришь о коляске.

– Черт бы побрал тебя и твою коляску! – заявил Освальд с видом хмурого долготерпения.

Элис пнула Освальда под столом и сказала:

– Не злись, Освальд. Вообще-то у нас с Дейзи есть секрет, только это секрет Доры, и она хочет сама тебе рассказать. Если бы секрет был мой или Дейзи, мы бы сразу всё тебе рассказали, правда, Мышка?

– Сию же секунду, – ответила Белая Мышка.

И Освальд согласился принять их извинения.

Потом принесли пудинг, и больше никто не разговаривал, если не считать просьб передать сахар, воду, хлеб и так далее.

Когда мы покончили с пудингом, Элис сказала:

– Ну, пошли.

И мы пошли. Нам не хотелось быть невежливыми, но мы бы предпочли сделаться детективами и изучить коляску сверху донизу. Но мальчики должны интересоваться секретами своих сестер, какими бы глупыми эти секреты ни были, таковы обязанности хорошего брата.

Элис повела нас через поле, где овца однажды упала в ручей. Мы перешли через этот ручей по дощечке. В дальнем конце следующего поля стояло что-то вроде деревянного домика на колесах: там спит пастух, когда у овец рождаются ягнята. Он следит, чтобы ягнят не украли цыгане, прежде чем хозяева их пересчитают.

К этой хижине Элис и привела своих добрых братьев и доброго брата Дейзи.

– Дора там, – сказала она. – Со своим Секретом. Мы боялись держать его в доме, чтобы он не разорался.

В следующее мгновение Секрет перестал быть тайным, потому что мы увидели Дору, сидящую на мешке на полу хижины с Секретом на коленях.

Она держала Высокородного Младенца!

Освальд был так ошеломлен, что где стоял, там и сел, как Бетси Тротвуд в «Дэвиде Копперфилде». Это показывает, какой Диккенс правдивый автор.

– На этот раз не мы, а ты натворила дел, – сказал Освальд. – Ты понимаешь, что стала похитительницей младенцев?

– Я его не похищала, – ответила Дора. – Я его усыновила.

– Значит, это вы бросили коляску в роще? – спросил Дикки.

– Да, – призналась Элис. – Мы не смогли бы перелезть через изгородь, если бы Дора не вынула ребенка, и мы боялись, что он обожжет ножки крапивой. Его зовут лорд Эдвард.

– Но, Дора, ты ведь не думаешь и вправду его?..

– На моем месте вы бы сделали то же самое, – твердо заявила Дора. – Цыгане ушли. Их явно что-то спугнуло, и они бежали от правосудия. А малыш проснулся и протянул ко мне ручки. Нет, он ни капельки не плакал, и я всё знаю о детях, потому что часто нянчила ребенка дочери миссис Симпкинс, когда та приносила его по воскресеньям. Дети едят хлеб и молоко. Возьми его, Элис, а я пойду принесу хлеба и молока.

Элис взяла благородного младенца. Ребенок был ужасно шустрый, извивался у нее на руках и рвался поползать по полу. Она успокаивала его, приговаривая такие слова, о которых мальчику было бы стыдно даже подумать, вроде: «ути-пути» и «бай-байки». Когда Элис с ним разговаривала, ребенок смеялся, хихикал и отвечал «даддадда», «бабаба» и «гульгульгуль». Но если Элис умолкала хоть на мгновение, существо морщило рожицу, как будто собиралось заплакать, только она не давала ему на это времени.

Это был странный зверек.

Потом вернулась Дора с хлебом и молоком, и девочки накормили благородного младенца. Он был жадным и слюнявым, но все три девочки не могли от него оторваться и смотрели на него так, как будто он был прехорошеньким.

Мы, мальчишки, молча таращились на них. Теперь нам было не до веселья, потому что Освальд понял: Секрет Доры погубил все детективное дело с коляской.

Когда юный аристократ наелся, он уселся на колени Элис и принялся играть с янтарным сердечком, которое дядя Альберта привез ей из Гастингса после истории с фальшивым шестипенсовиком и благородным поступком Освальда.

– Итак, – сказала Дора, – у нас совет, и я хочу вести себя по-деловому. Очаровательный Утеночек был украден; его злые похитители бросили Сокровище. А мы его забрали. Возможно, его родовые чертоги находятся за много миль отсюда. Я голосую за то, чтобы мы оставили себе маленького Милого Утенка, пока о его похищении не объявят в газетах.

– Если дядя Альберта вам позволит, – мрачно ответил Дикки.

– О, не говори «вам», – возразила Дора. – Я хочу, чтобы это был наш общий ребенок. У него будет пять отцов и три матери, и дед, и прекрасный дядя Альберта, и двоюродный прадедушка. Я уверена, что дядя Альберта позволит нам его оставить… Во всяком случае, до тех пор, пока не кто-нибудь не откликнется на объявление.

– А если на него никогда не откликнутся? – спросил Ноэль.

– Тем лучше, – сказала Дора. – Да, Маленький Утеночек?

Она снова принялась целовать ребенка. Освальд, как всегда рассудительный, спросил:

– Ты обедать-то будешь?

– Ну его, этот обед! – ответила Дора. Так по-девчоночьи. – Ну, вы согласны быть его отцами и матерями?

– Что ни сделаешь ради спокойной жизни, – проворчал Дикки, а Освальд сказал:

– Да, если тебе так хочется. Но вот увидишь, нам не позволят его держать.

– Ты говоришь так, будто он кролик или белая крыса, – возмутилась Дора. – А он не кролик и не крыса, он маленький человек.

– Ладно, пусть не кролик, а человек. Пошли, Дора, поешь что-нибудь, – сказал добросердечный Освальд, и Дора отправилась домой вместе с ним и другими мальчиками.

С Элис остался только Ноэль. Похоже, малыш ему действительно приглянулся. Когда я обернулся, Ноэль стоял на голове, чтобы позабавить ребенка, но, похоже, не нравился младенцу ни вверх ногами, ни вниз.

Наскоро пообедав, Дора вернулась в пастушеский дом на колесах. Миссис Петтигрю очень сердилась на Дору за то, что та пропустила обед, но все равно оставила ей немного горячей баранины. Экономка хорошая женщина. Еще от обеда остался тушеный чернослив. Мы тоже перекусили, чтобы Доре не было скучно есть в одиночестве. Потом мы, мальчишки, пошли ловить рыбу во рву, но ничего не поймали.

Перед самым чаем мы все вернулись в хижину, и не успели дойти даже до середины последнего поля, как услышали завывание Секрета.

– Бедняга, – сказал Освальд с мужественной нежностью. – Должно быть, они втыкают в него булавки.

Мы нашли девочек и Ноэля бледными и запыхавшимися. Дейзи расхаживала взад и вперед с Секретом на руках, напоминая Алису в Стране Чудес, когда та пыталась успокоить ребенка, который после превратился в поросенка. Освальд так и сказал и добавил, что младенец вопит в точности как поросенок.

– Да что с ним такое? – спросил он.

– Не знаю, – ответила Элис. – Дейзи устала, а мы с Дорой совершенно выдохлись. Он плачет уже много часов. Возьми его ненадолго.

– Только не я, – твердо ответил Освальд, пятясь от Секрета.

Дора возилась с поясом в самом дальнем углу хижины.

– По-моему, он замерз, – сказала она. – Я хотела снять нижнюю юбку из байки, но ужасные тесемки завязались тугим узлом. Освальд, я возьму твой ножик.

С этими словами она сунула руку в карман куртки Освальда. В следующее мгновение она уже терла руку о платье и вопила почти так же громко, как ребенок, а потом начала смеяться и плакать одновременно. Это называется истерика.

В душе Освальда жалость мешалась с досадой. Он совсем забыл, что его карман набит червями, подаренными добросердечным мельником. Вообще-то Доре следовало бы знать, что мужчина всегда носит нож в кармане брюк, а не в кармане куртки.

Дора упала на груду мешков в углу, и Элис с Дейзи бросились к ней. Титулованный младенец на мгновение перестал вопить, чтобы прислушаться к крикам Доры, но почти сразу завёлся снова.

– Принесите же воды! – воскликнула Элис. – Дейзи, сбегай за водой!

Белая Мышка, всегда послушная и услужливая, сунула ребенка в руки ближайшему человеку, которому пришлось подхватить парня, чтобы тот не разбился. Ближайшим к Дейзи человеком оказался Освальд. Он попытался передать ребенка другим, но никто не захотел его брать. Ноэль бы взял, но он был занят тем, что целовал Дору, умоляя ее успокоиться.

Итак, наш герой (его вполне можно так назвать) оказался смиренной нянькой маленького, но разъяренного ребенка.

Освальд боялся положить малыша на землю. Вдруг тот в ярости разобьет себе голову о твердую землю? Освальду вовсе не хотелось стать причиной, пусть даже неумышленной, такого кошмара. Поэтому он вышел и принялся с серьезным видом расхаживать возле хижины, беспрестанно хлопая ребенка по спине, в то время как остальные возились с Дорой, которая вскоре перестала кричать.

Внезапно Освальда поразило, что Высокородный тоже перестал кричать. Он уставился на ребенка, не в силах поверить такому счастью, а потом, затаив дыхание, поспешил обратно к овчарне.

Остальные повернулись к нему, упрекая его за червей в кармане, но он ответил шепотом, без всякого гнева:

– Заткнитесь. Разве не видите, что он уснул?

Измученные, как после очень долгого спортивного состязания, юные Бэстейблы и их друзья потащились через поля домой. Освальд был вынужден и дальше держать титулованного младенца, опасаясь, что тот проснется, если его передадут из рук в руки, и снова начнет кричать. Фланелевая нижняя юбка Доры была каким-то образом снята – не стремлюсь выяснить, как именно ее сняли – и Секрет укутали в нее. Остальные как можно теснее окружили Освальда, чтобы укрыть Секрет на тот случай, если мы встретим миссис Петтигрю. Но берег оказался чист. Освальд унес Секрет к себе в спальню. Миссис Петтигрю редко туда ходит, для этого надо одолеть слишком много лестниц.

Затаив дыхание, Освальд осторожно положил ребенка на кровать. Высокородный вздохнул, но не проснулся. Потом мы по очереди сидели с ним, следя, чтобы он не вскочил и не бросился с кровати: он вполне мог такое проделать в новом приступе ярости.

Дядя Альберта должен был вернуться с минуты на минуту. Наконец хлопнула калитка, но дядя Альберта не вошел в дом. Мы выглянули в окно и увидели, что он разговаривает с каким-то человеком на пегой лошади мельника. У человека был расстроенный вид.

Нас охватил трепет сомнения. Мы не могли припомнить, чтобы в гостях у мельника сделали что-нибудь дурное, но кто знает? Как странно, что мельник послал к нам человека на своей лошади. Мы понаблюдали еще немного, и наши страхи развеялись, а любопытство разгорелось, потому что мы поняли, что расстроенный – не деревенский житель, а джентльмен.

Вскоре он ускакал, а дядя Альберта вошел в дом. В дверях его встретила целая делегация – все мальчики и Дора, потому что это ведь она придумала усыновить ребенка.

– Мы тут кое-что нашли, – сказала Дора, – и хотим знать, можно ли оставить это себе.

Остальные промолчали. Мы не очень-то стремились оставить ребенка себе после того, как услышали, до чего громко и долго он может выть. Даже Ноэль сказал, что понятия не имел, как ужасно может кричать младенец. Дора сказала: он плачет только потому, что хочет спать, но ведь ему наверняка и дальше захочется спать раз в день, если не чаще.

– Что там у вас такое? – спросил дядя Альберта. – Давайте посмотрим на ваше сокровище. Какой-то дикий зверек?

– Пойдемте посмотрим, – сказала Дора, и мы повели дядю Альберта в нашу комнату.

Элис с глупой гордостью развернула байковую нижнюю юбку и показала спящего юного наследника, толстого и розового.

– Ребенок! – воскликнул дядя Альберта. – Ребенок! Разрази меня гром!

Он говорит «разрази меня гром», когда приходит в отчаяние, но не злится.

– Где вы его?.. Впрочем, неважно. Об этом поговорим после!

Он выскочил из комнаты, и спустя минуту-другую мы увидели, как он сел на велосипед и умчался.

Вскоре он вернулся вместе с расстроенным всадником.

Это оказался ребенок всадника, и вовсе не титулованный. Всадник и его жена жили на мельнице, а ребенка нянчила деревенская девушка. Она сказала, что оставила ребенка всего на пять минут, а сама пошла поговорить со своим дружком, который работал садовником в Красном доме. Но мы-то знали, что она ушла на час, не меньше, а то и на целых два.

Я никогда еще не видел, чтобы человек так радовался, как тот расстроенный всадник.

Когда нас начали расспрашивать, мы объяснили, что приняли ребенка за жертву цыган, а расстроенный всадник стоял, обнимая ребенка, и благодарил нас.

Когда он ушел, нам прочитали короткую лекцию о том, что не стоит лезть не в свое дело, но Дора все еще считает свой поступок правильным. Что касается Освальда и большинства остальных, они сошлись на том, что лучше всю жизнь заниматься только своими делами, чем хотя бы час возиться с ребенком.

Если вы никогда не имели дела с младенцем, которому мучительно хочется спать, вы представить себе не можете, как звучат его крики. А если сами пережили нечто подобное, вы поймете, что мы легко смирились с потерей ребенка, которого можно было бы усыновить.

Освальд настоял на том, чтобы случившееся было занесено в «Книгу Золотых Дел». Конечно, подвиг Освальда нельзя было описать, не рассказав о великодушном усыновлении Дорой несчастного брошенного младенца, но Освальд не может забыть, что именно он убаюкал ребенка.

Представляю, как мучаются с ним мистер и миссис Расстроенный Всадник, особенно теперь, когда они уволили няньку.

Если Освальд женится (наверное, когда-нибудь это произойдет), он наймет по десять нянек на каждого ребенка. Восьми не хватит. Мы точно это знаем, потому что пытались ввосьмером ухаживать за брошенным младенцем, который в конце концов оказался вовсе не высокородным.

Глупо ожидать, что каждый будет с самого рождения знать все на свете. Если бы мы выросли в деревне, то знали бы, что на лису в августе не охотятся. Но на Люишем-роуд даже самый наблюдательный мальчик не замечает дат лисьей охоты.

Просто невыносимо, когда вас обвиняют в том, чего вы и не думали делать! Вот почему я сразу хочу сказать, что никто из нас не стал бы нарочно стрелять в лису, даже ради спасения собственной жизни. Конечно, если мужчина сидит в пещере и должен защищать девушек от нападения стаи диких лис, дело другое. Мужчина обязан защищать женщин и заботиться о них… Хотя, по-моему, они вполне могут и сами о себе позаботиться. Но это входит в «правила игры», как говорит дядя Альберта, поэтому мы обязаны защищать женщин и, если потребуется, сражаться за них до последнего вздоха.

Денни знает стишки про то, какие ужасные вещи могут случиться из-за безобидных причин, какие столкновения могут произойти из-за трилистника[23]. Он говорит, что все великие события имеют три причины («трилистник», как он выразился, или клевер), и причины эти всегда безобидны.

К приключению, о котором я сейчас расскажу, точно привели три причины. Первая – к нам в деревню приехал наш индийский дядюшка. Вторая причина – зуб Денни. Третьей причиной было только наше желание отправиться на охоту. Теперь, если вы сложите вместе все перечисленное, вы поймете, что Денни прав насчет трилистника. И все три причины были безобидными.

Я не люблю пылкие речи. Это не я, а Дора говорила про то, как наш дядя по нам скучает и чувствует, что жизнь ему не мила без своих близких (то есть нас). Как бы то ни было, он приехал без предупреждения – одна из немногих дурных привычек замечательного индийца. Его порывистость не раз приводила к беде… Вспомните, чем все обернулось тогда, когда мы играли в джунгли.

Но на этот раз все обошлось. Он приехал в довольно скучный день, когда никто не придумал ничего забавного. А поскольку пора было ужинать и мы только что умылись, мы встретили его безупречно чистыми (само собой, по сравнению с нашим обычным видом).

Мы как раз садились за стол, и дядя Альберта вонзал нож в горячее сердце мясного пудинга, когда раздался грохот колес, и у садовой калитки остановилась станционная пролетка. А в пролетке, очень прямо, положив руки на колени, сидел наш любимый индийский родственник. Он выглядел нарядным, с розой в петлице, не то что тогда, когда вместе с нами делал вид, будто смородиновый пудинг – это дикий кабан, которого мы убиваем вилками. И все же, несмотря на опрятный вид, его сердце осталось добрым и искренним. Нельзя судить людей строго за то, что они аккуратно одеты.

Дядюшка пообедал с нами, а потом мы показали ему дом и рассказали все, что, по нашему мнению, он хотел бы услышать. Рассказали и о Таинственной Башне, и он сказал:

– У меня кровь закипает в жилах при одной мысли о ней.

Ноэль сказал, что ему очень жаль, ведь все остальные, кому мы рассказывали о башне, признавались, что кровь у них леденела.

– Да, но мы в Индии учимся замораживать и кипятить кровь одновременно, – объяснил дядюшка.

Возможно, в жарком климате кровь всегда близка к точке кипения, и это объясняет горячий нрав индийцев, а вовсе не карри и перец в их блюдах. Но лучше не отвлекаться, ведь в моем рассказе не будет никакого карри. Про горячий нрав не скажу.

Когда за дядей вернулась пролетка, он позволил проводить его на станцию и на прощание дал всем по полфунта, и мальчикам, и девочкам, и малышам, и старшим. Наш индийский дядя – истинный британец, без дураков.

Когда поезд тронулся, мы дружно прокричали прощальные слова, а потом предложили водителю пролетки шиллинг, чтобы он подвез нас обратно до перекрестка. Но этот милый человек подвез нас задаром, сказав, что джентльмен дал ему на чай как раз шиллинг. Как редко встретишь истинную благодарность! Мы похвалили водителя за столь редкую добродетель и отправились домой, чтобы обсудить, куда потратить деньги.

Не могу рассказать обо всех наших покупках, потому что деньги тают, «словно сугробы в оттепель», как говорит Денни, и почему-то чем больше у тебя денег, тем быстрее они тают. Мы отправились в Мейдстуон и вернулись оттуда с прекрасными свертками из коричневой бумаги, в которых лежали вещи, удовлетворявшие наши давние потребности. Но все они не имеют отношения к повествованию, за исключением того, что купили вскладчину Освальд и Денни. А купили они пистолет, истратив на него все наличные деньги. Но если Освальду и стало не по себе при мысли о том, что он расстается со всеми деньгами, он подумал: «Плевать. У нас в доме должен быть пистолет, который умеет стрелять, а не ржавая рухлядь с кремневыми замками. Вдруг к нам заберутся грабители, а мы совершенно безоружны?»

Мы с Денни решили брать пистолет по очереди и упражняться с ним подальше от дома, чтобы не пугать взрослых, которые всегда больше нашего нервничают из-за огнестрельного оружия.

Купить пистолет было идеей Денни. Освальд должен признаться, что это его удивило, но характер Денни вообще сильно изменился. Мы купили пистолет, пока остальные выбирали сладости в кондитерской на Хай-стрит, и молчали о покупке до самого чая, хотя, возвращаясь домой на поезде, с трудом удерживались от того, чтобы пострелять в птиц, сидящих на телеграфных проводах.

После чая мы созвали совет на чердаке с соломой, и Освальд сказал:

– У нас с Денни есть секрет.

– Знаю я ваши секреты, – пренебрежительно отозвался Дикки. – Вы нашли магазин в Мейдстоуне, где мятные леденцы стоят пенни за четыре унции. Мы с Эйч-Оу нашли его еще раньше вашего.

– Заткнись, – ответил Освальд. – Кто не хочет услышать секрет, пусть идет баиньки. Я собираюсь взять с вас тайную клятву.

Это очень торжественная клятва, ее дают только по серьезным поводам и никогда в шутку, поэтому Дикки сказал:

– А, ладно, тогда продолжай. Я думал, ты просто треплешься.

И все дали тайную клятву. Ноэль придумал ее давным-давно, когда нашел гнездо дрозда в саду в Блэкхите (раньше мы никогда не видели гнезд):

Стихи неважные, но обещание очень сильное.

Все, включая Эйч-Оу, его повторили.

– Ну, что там у вас? – спросил Дикки.

Освальд в гордом молчании вытащил из-за пазухи пистолет и протянул ему, и все члены совета заперешептывались в благоговейном почтительном изумлении. Пистолет не был заряжен, поэтому мы позволили даже девочкам его рассмотреть.

А потом Дикки сказал:

– Пошли на охоту!

Он хотел сходить в деревню и купить в лавке дешевые охотничьи рожки, чтобы в них дудеть, как в песне. Мы подумали, что будет скромнее не дудеть в рожки и вообще не шуметь, во всяком случае, пока мы не догоним добычу. Но когда Дикки упомянул о песне, мы решили, что хотим поохотиться на лису. До этого нам было, в общем, все равно, на кого охотиться.

Освальд позволил Денни первым взять пистолет, и тот заснул с пистолетом под подушкой. Но заряжать оружие он не стал, боясь, что ему приснится кошмар и он выхватит пистолет, не успев окончательно проснуться.

Освальд потому уступил первую очередь Денни, что у того разболелся зуб, а пистолет утешает, хоть и не может унять зубную боль. Зуб болел все сильнее, дядя Альберта посмотрел на него и сказал, что он очень шатается. Денни признался, что пытался раскусить персиковую косточку. Пришлось ему принять креозот, положить на зуб ватку с камфарой и рано лечь спать, перевязав щеку красной фланелью.

Освальд знает, что к больным нужно проявлять особую доброту. На следующее утро он не захотел будить страдальца так, как делал обычно, запустив в него подушкой. Вместо этого он встал и подошел, чтобы встряхнуть больного, но увидел, что птичка уже улетела, а гнездышко остыло. Пистолета в гнезде тоже не было, но Освальд нашел его потом под зеркалом на туалетном столике. Он только-только разбудил остальных (запустив в них щеткой для волос, ведь у них не болели зубы), как послышался стук колес, и Освальд, выглянув наружу, увидел, что дядя Альберта и Денни отъезжают от дверей в высокой крестьянской повозке.

Мы оделись очень быстро, чтобы поскорее спуститься и узнать, куда эти двое отправились. Внизу мы нашли записку от дяди Альберта, адресованную Доре. Вот что там было написано: «Зубная боль подняла Денни на рассвете. Он отправляется к дантисту, чтобы разобраться со своим зубом по-мужски. Вернемся домой к ужину».

– Денни увезли к дантисту, – сообщила Дора.

– Думаю, дантист – его родственник, – сказал Эйч-Оу. – Денни, наверное, сокращение от Дантиста.

Он пытался шутить – он очень старается быть смешным, потому что хочет стать клоуном, когда вырастет. Остальные засмеялись.

– Интересно, дадут ему за эту поездку шиллинг или полкроны? – спросил Дикки.

Освальд был погружен в мрачные раздумья, но после слов Дикки встрепенулся и сказал:

– Ну конечно! Я совсем забыл. Он получит деньги за свой зуб, да еще и прокатится, поэтому вполне справедливо будет устроить охоту на лис без него. А я уж было подумал, что придется всё отложить.

Остальные согласились, что поохотиться без Денни не будет нечестным.

– Если он захочет, после мы сходим на охоту еще разок, – сказал Освальд.

Мы знали, что на лис охотятся в красных куртках и верхом, но ни коней, ни красных курток у нас не было, зато у Эйч-Оу нашлась старая красная футбольная фуфайка, которую носил дядя Альберт, когда учился в Лоретто[24]. Эйч-Оу она вполне устроила, но он расстроился, что у нас нет охотничьих рожков.

– Вот было б здорово, если бы они у нас были, – грустно сказал он. – Мне бы хотелось завести такой рожок.

– Мы можем притвориться, будто трубим, – сказала Дора, но Эйч-Оу повторил:

– Хочу завести рожок.

– Заведи свои часы, – отрезал Дикки.

Зря он так сказал, ведь часы Эйч-Оу сломались, и сколько их ни заводи, они знай дребезжат, а стрелка не двигается.

Мы не стали возиться с охотничьими нарядами, только надели треуголки и взяли деревянные сабли. На грудь Эйч-Оу мы повесили картонку с надписью «Охотники на лис из Дома у Рва», а шеи всех собак обвязали красной фланелью – пусть изображают лисьих гончих. И все равно псы не походили на гончих, они просто выглядели так, будто у них заболело горло.

Освальд сунул в карман пистолет и несколько патронов. Он, конечно, знал, что лисиц не отстреливают, но сказал:

– А вдруг мы встретим медведя или крокодила?

Наш охотничий отряд весело двинулся в путь. Мы миновали фруктовый сад и два кукурузных поля, прошли вдоль изгороди еще одного поля, пролезли в брешь, которую случайно проделали в изгороди пару дней назад, играя в «следуй за вожаком», – и очутились в лесу.

Лес был очень тихим и зеленым; наши счастливые собаки сновали туда-сюда. Один раз Пинчер вспугнул кролика. Мы закричали: «Улюлю!» и тут же пустились в погоню, но кролик удрал и спрятался так, что даже Пинчер не смог его найти. Мы отправились дальше, но лисы почему-то не показывались, поэтому мы заставили Дикки стать лисой и погнали его по зеленым тропинкам. Широкие дорожки в лесу всегда называются тропинками, ездят по ним или ходят пешком.

У нас было только три собаки – Леди, Пинчер и Марта, поэтому мы присоединились к радостной стае и изо всех сил бежали за собаками, как вдруг, с лаем выскочив из-за поворота, резко остановились, потому что увидели, что наша лиса больше не удирает. Лиса склонилась над чем-то красноватым, лежащим у тропинки, и сказала:

– Эй, посмотрите! – таким тоном, что мы аж задрожали.

Наша лиса, которую теперь я буду называть Дикки, чтобы не путать двух лис, показала на что-то рыжее, что обнюхивали собаки.

– Настоящая живая лиса, – сказал Дикки.

Так и было. По крайней мере, насчет «настоящей» он не ошибся, но вот живой лиса не была, и, когда Освальд ее поднял, из пулевого ранения потекла кровь. Наверное, лиса не мучилась, а умерла быстро. Освальд объяснил это девочкам, которые заплакали при виде бедного зверька; не скажу, что сам он не почувствовал ни капли жалости.

Лисица уже окоченела, у нее был такой красивый мех, и роскошный хвост, и маленькие лапки. Дикки взял собак на поводки: они слишком интересовались находкой, и мы решили, что так будет лучше.

– Ужасно думать, что ее маленькие глазки ничего больше не увидят, – сказала Дора, сморкаясь.

– И она никогда больше не будет бегать по лесу… Одолжи мне свой платок, Дора, – подхватила Элис.

– И за ней никогда не будут охотиться, и она не залезет в курятник, и не угодит в капкан или еще куда-нибудь, бедняга, – сказал Дикки.

Девочки начали собирать зеленые листья каштана, чтобы прикрыть смертельную рану бедной лисы, а Ноэль принялся ходить взад и вперед, корча рожи – он всегда так делает, когда сочиняет стихи. Одно без другого у него не получается: он не может сочинять стихи без гримас и не может корчить гримасы, не сочиняя стихи. Последнее хоть немного утешает.

– И что нам теперь делать? – спросил Эйч-Оу. – Охотникам полагается отрезать лисе хвост, это точно. Только я сломал большое лезвие своего ножика, а другое никуда не годится.

Девочки толкнули Эйч-Оу, и даже Освальд сказал ему:

– Заткнись.

Почему-то нам всем расхотелось играть в охоту на лис. Теперь, с прикрытой раной, лисица казалась почти живой.

– О, как бы я хотела, чтобы ничего этого не случилось! – сказала Элис.

Дейзи без передышки плакала.

– Я должна помолиться, чтобы Бог ее оживил, – сказала она.

Но Дора поцеловала ее и объяснила, что толку от этого не будет, можно только молить Бога, чтобы он позаботился о бедных детенышах лисы, если они у нее есть. Думаю, с тех пор Дейзи так за них и молится.

– Если бы мы могли проснуться и обнаружить, что нам просто приснился кошмар, – сказала Элис.

Наверное, глупо, что мы так взволновались, раз сами собирались травить лис собаками, но я рассказываю все как на духу. Лапки лисы выглядели такими беспомощными. И у нее виднелось пыльное пятно на боку, которого наверняка не было бы, если бы она была жива и могла себя вылизать.

Ноэль сказал:

– Я написал стих.

Стих всем понравился.

Потом мы заставили Дору снять нижнюю юбку, чтобы завернуть лису: тогда мы могли бы отнести зверя в наш сад, не запачкав кровью куртки, и похоронить его там. С одной стороны, у девчонок дурацкая одежда, но, с другой стороны, от нее иногда бывает польза. Мальчику в случае необходимости нечего снять, кроме пиджака и жилета, иначе он окажется совсем раздетым, но я помню, как Дора однажды сняла две нижние юбки и с виду осталась такой же, как раньше.

Мы, мальчишки, по очереди несли лису. Она была очень тяжелой.

Когда мы подошли к опушке леса, Ноэль сказал:

– Лучше похоронить ее здесь, где листья будут вечно петь над ее могилой скорбные песни, а другие лисы смогут приходить и оплакивать ее, если захотят.

И он уронил лису на мох под молодым дубом.

– Если Дикки принесет лопату и грабли, мы закопаем лису здесь. А заодно пусть он привяжет собак.

– Тебе просто надоело ее нести, – заметил Дикки. Но все-таки отправился домой – с условием, что и остальные мальчики пойдут с ним.

Пока мы ходили туда и обратно, девочки оттащили лису на опушку у тропинки; это был другой край леса, не тот, с которого мы углубились в чащу. В ожидании возвращения могильщиков девчонки собрали много мха и травы, чтобы устлать ими могилку лисы. В августе уже нет лесных цветов, а жаль.

Вернувшись с лопатой и граблями, мы вырыли могилу. Собак мы оставили дома, потому что они слишком горячо интересовались похоронами, чтобы вести себя с подобающим случаю уважительным спокойствием.

Земля оказалась рыхлой, мягкой и после того, как мы убрали граблями обломки веток и сухие листья, копать стало легко. Освальд орудовал граблями, Дикки – лопатой. Ноэль корчил гримасы и писал стихи – в то утро он был в ударе – а девочки сидели и гладили мех бедной лисицы до тех пор, пока могила не стала достаточно глубокой. Потом Дейзи бросила туда листья и траву, а Элис и Дора взяли бедную мертвую лису с двух сторон и помогли положить в могилу.

Мы не смогли опустить ее медленно и просто уронили. Потом засыпали пушистое тело листьями, и Ноэль произнес «Надгробную оду», которую только что сочинил.

По его словам, с тех пор он её не переделывал, но сейчас стихи стали лучше, поэтому он наверняка все-таки что-то поправил:

Когда стих был дочитан, мы засыпали могилу и забросали сухими листьями и палками, чтобы она не отличалась от остальной древесной подстилки. Не то люди могли бы подумать, что тут зарыто сокровище и попытались бы выкопать его, а нам хотелось, чтобы бедная лиса спала крепко и чтобы ее никто не беспокоил.

Погребение закончилось. Мы сложили окровавленную розовую хлопчатобумажную нижнюю юбку Доры и повернулись, чтобы покинуть печальное место.

Не прошли мы по тропинке и дюжины ярдов, как услышали за спиной шаги, свист, топот и скулеж, и джентльмен с двумя фокстерьерами остановился неподалеку от того места, где мы похоронили лису.

Джентльмен стоял на дорожке за живой изгородью, но его собаки копали – мы видели, как они виляют хвостами и как летит пыль. И мы увидели, где они роют. Мы бросились обратно.

– О, пожалуйста, велите собакам перестать там копать! – попросила Элис.

– Почему? – спросил джентльмен.

– Потому что у нас только что были похороны, и это могила.

Джентльмен свистнул, но фокстерьеры не были обучены так хорошо, как Пинчер, выдрессированный Освальдом. Седоусый джентльмен шагнул через пролом в изгороди и добродушно спросил:

– Кого вы там похоронили, любимую птичку?

На нем были бриджи для верховой езды.

Мы не ответили, потому что впервые подумали, что хоронить лису – подозрительный поступок. Не знаю, почему нам пришло это в голову, но мы покраснели и начали переминаться с ноги на ногу.

Ноэль задумчиво сказал:

Никто, кроме Освальда, его не услышал, потому что Элис, Дора и Дейзи прыгали и с неприкрытой болью приговаривали:

– О, отзовите их! Отзовите! Отзовите! Ой, фу, фу! Не позволяйте им копать!

Увы! Освальд, как всегда, оказался прав. Землю утоптали недостаточно плотно, а ведь он говорил, что надо утоптать получше. Но его благоразумные советы были отвергнуты, а теперь суетливые, пронырливые, озорные фокстерьеры (как они не похожи на Пинчера, который никуда не лезет, если ему не прикажут) разрыли землю и показался красноватый кончик хвоста бедного трупа.

Мы повернулись, чтобы молча уйти. Нам показалось – задерживаться тут нет смысла.

Но усатый джентльмен в тот же миг схватил Ноэля и Дикки за уши – эти двое стояли к нему ближе остальных.

Я рад сказать, что благородному сердцу Освальда чужда трусость; он и не подумал бежать, но велел сестрам спасаться повелительным тоном, не допускавшим отказа.

– Бегите со всех ног, – добавил он сурово. – Мчитесь домой.

И они умчались.

Джентльмен с седыми усами теперь всячески поощрял своих паршивых фокстерьеров продолжать их гнусное и низкое дело, не отпуская ушей Дикки и Ноэля, которые не стали просить пощады. Дикки сделался багровым, а Ноэль – белым.

– Отпустите их, сэр, – сказал Освальд. – Мы не удерем. Даю честное слово.

– И ты еще говоришь о чести! – ответил джентльмен тоном, за который в более счастливые дни, когда люди обнажали блестящие клинки и дрались на дуэлях, я вонзил бы шпагу в его сердце.

Но Освальд жил в наши дни, поэтому остался спокойным и вежливым, как всегда.

– Да, даю честное слово, – повторил он твердым, неумолимым голосом, заставившим джентльмена опустить уши братьев Освальда.

Потом джентльмен вытащил тело лисы из могилы и поднял вверх. Собаки прыгали и тявкали.

– Что ж, ты тут распинался о своем честном слове, – сказал джентльмен. – А можешь ли ты дать правдивый ответ?

– Если вы думаете, что это мы ее застрелили, вы ошибаетесь, – сказал Освальд. – Мы бы никогда такого не сделали.

Белоусый вдруг повернулся к Эйч-Оу.

– А это тогда что такое? – спросил он и покраснел от ярости до самых кончиков больших ушей, показав на карточку на груди Эйч-Оу, на которой было написано: «Охотники на лис из Дома у Рва».

– Мы играли в охоту на лис, – ответил Освальд, – но не нашли никого, кроме кролика, который убежал и спрятался. Поэтому мой брат стал лисой. А потом мы нашли застреленную лису, и я не знаю, кто ее убил. Мы ее пожалели и похоронили – вот и все.

– Не все, – заявил джентльмен в бриджах с улыбкой, которая, кажется, называется горькой, – не все! Это моя земля, и я накажу вас за нарушение границ частного владения и нанесение ущерба. Ну же, без глупостей! Я судья и обер-егермейстер. И лисица моя! Из чего вы ее застрелили? Вы слишком молоды, чтобы иметь оружие. Полагаю, стащили отцовский револьвер?

Освальд вспомнил, что молчание – золото, но молчание ему не помогло. Лесник заставил его вывернуть карманы, и там оказались пистолет и патроны.

Судья язвительно рассмеялся, словно говоря: «Я так и знал!»

– Ну, и где ваше разрешение на охоту? – спросил он. – Вы отправитесь со мной и отсидите неделю или две в тюрьме.

Сейчас я не верю, что он мог бы отправить нас в тюрьму, но тогда мы думали, что он может это сделать и сделает.

Поэтому Эйч-Оу расплакался, но Ноэль, хоть и стуча зубами, заговорил как мужчина:

– Вы нас не знаете. Вы не имеете права не верить нам, пока не уличите нас во лжи. Мы не врем, спросите у дяди Альберта.

– Попридержи язык, – велел седоусый.

Но Ноэль закусил удила.

– Если вы посадите нас в тюрьму без доказательств, – сказал он, дрожа все сильней и сильней, – значит, вы ужасный тиран, как Калигула, Ирод, Нерон или испанские инквизиторы, и я напишу об этом в тюрьме поэму, и люди будут вечно вас проклинать!

– Ну и ну! – сказал седоусый. – Что ж, это мы еще посмотрим.

И он зашагал по тропе, в одной руке держа лису, а другой сжимая ухо Ноэля.

Я думал, Ноэль заплачет или упадет в обморок, но он держался с достоинством – совсем как раннехристианский мученик.

Остальные тоже пошли с ними. Я нес лопату, Дикки – грабли, Эйч-Оу – карточку, а Ноэля вел судья. В конце дорожки мы увидели Элис: она вернулась домой, повинуясь приказу заботливого брата, но тут же снова бросилась обратно, чтобы не оставить своих в беде. В некоторых отношениях она почти достойна быть мальчиком.

– Куда вы его ведете? – спросила она судью.

Возмущенный судья ответил:

– В тюрьму, противная девчонка.

– Ноэль упадет в обморок, – сказала Элис. – Однажды его пытались отправить в тюрьму – из-за собаки. Пожалуйста, пойдемте к нам домой, повидайтесь с нашим дядей… Вообще-то он нам не дядя, но все равно что дядя. Мы не убивали лису, если вы из-за этого злитесь… Честно-пречестно, не убивали! Боже, как бы мне хотелось, чтобы вы вспомнили о собственных сыновьях и дочках, если они у вас есть, или о том времени, когда сами были маленьким. Если бы вы об этом вспомнили, вы не вели бы себя так ужасно!

Не знаю, о чем из перечисленного вспомнил хозяин собак, но он сказал:

– Ладно, веди, – и отпустил ухо Ноэля.

Элис прижалась к Ноэлю и обняла его.

Испуганная процессия (все ее участники были бледны от тревоги – за исключением седоусого джентльмена, красного от гнева) вступила в наши ворота и вошла зал с черно-белым мраморным полом и старой дубовой мебелью.

В дверях стояли Дора и Дейзи. Розовая нижняя юбка валялась на столе, вся в пятнах крови. Дора посмотрела на нас и поняла, что дело плохо. Она выдвинула большой дубовый стул и очень любезно спросила седоусого судью:

– Не хотите ли присесть?

Тот хмыкнул, но все-таки сел. Потом огляделся в молчании, которое нас не успокоило. Мы тоже огляделись.

Наконец, он сказал:

– Что ж, вы не попытались сбежать. Говорите правду, я вас выслушаю.

Мы повторили то, что уже рассказали раньше.

Судья положил лису на стол, на Дорину юбку, достал нож, и девочки закрыли лица руками. Даже Освальд не захотел смотреть. Одно дело – раны в бою, но совсем другое – когда мертвую лису режут ножом.

В следующее мгновение судья вытер что-то носовым платком, брякнул этот предмет на стол, а рядом положил один из моих патронов. Первым предметом была пуля, убившая лису.

– Сами взгляните! – предложил он.

И мы яснее ясного поняли, что пули одинаковые.

Дрожь отчаяния пробежала по телу Освальда. Теперь он знал, как себя чувствует герой, несправедливо обвиненный в преступлении, когда судья надевает черную шапочку, и улики вопиют, и все защитники в отчаянии.

– Ничем не могу помочь, – сказал он. – Мы ее не убивали, вот все, что я могу сказать.

Седоусый судья, может, и был обер-егермейстером, но плохо умел держать себя в руках – а я думаю, держать себя в руках важнее, чем держать на сворке целую прорву проклятых собак. Он произнес несколько слов, которые Освальд никогда бы не повторил, не говоря уже о том, чтобы использовать их в беседе, а кроме того, назвал нас «упрямыми маленькими отродьями».

И вдруг среди тишины, полной отчаянных размышлений, вошел дядя Альберта.

Обер-егерь встал и рассказал свою историю: почти вся она была лживой, а если выражаться вежливей, в ней почти не было правды, даже если сам он верил в то, что говорил.

– Мне очень жаль, сэр, – произнес дядя Альберта, глядя на пули. – Вы не возражаете, если я попрошу детей рассказать их версию событий?

– О, конечно, сэр, конечно, – кипя от злости, ответил судья.

– Что ж, Освальд, – сказал дядя Альберта. – Я знаю, что могу тебе доверять: ты расскажешь чистую правду.

Освальд так и сделал.

Затем седоусый обер-лис положил пули перед дядей Альберта, и я почувствовал, что его вера в нас подвергнется испытанию гораздо худшему, чем дыба или тиски для больших пальцев во времена Великой Армады.

Тут вошел Денни и при виде лисы на столе спросил:

– Значит, вы ее нашли?

Обер хотел что-то сказать, но дядя Альберта его опередил:

– Минуточку, Денни. Ты уже видел эту лису?

– Ну, как сказать, – ответил Денни. – Я…

Но дядя Альберта снова перебил:

– Подумай, прежде чем ответить, и говори только правду. Нет, не шепчись с Освальдом. Этот мальчик, – обратился он к пострадавшему джентльмену, – был со мной с семи часов утра. Его рассказ, что бы он ни рассказал, будет независимым свидетельством.

Но Денни молчал, хотя дядя Альберта снова и снова просил его говорить откровенно.

– Я не могу, пока не спрошу кое о чем Освальда, – наконец, пробормотал Денни.

– Все это выглядит подозрительно, а? – спросил седоусый.

Но Освальд сказал:

– Не шепчи, старина. Спрашивай у меня все, что хочешь, но говори громче.

– Я не могу, не нарушив тайной клятвы.

Освальд начал кое-что понимать.

– Забудь про клятву и говори, – разрешил он. – Ничего страшного!

Денни глубоко облегченно вздохнул и начал:

– Ну тогда вот как было дело. У нас с Освальдом есть пистолет – мы на него скинулись – и вчера вечером пистолет был у меня. Прошлой ночью я не мог заснуть из-за зубной боли, встал и рано утром вышел из дома, а пистолет взял с собой. Я зарядил его просто ради забавы. Вдруг я услышал в лесу скулеж, пошел посмотреть, а там бедная лиса попалась в железный капкан. Я ее выпустил, а она меня укусила – вот, видите укус? И пистолет выстрелил, и лиса умерла, и мне очень жаль.

– Но почему же ты не рассказал об этом остальным?

– Они еще не проснулись, когда мы уехали к дантисту.

– Но почему ты не рассказал дяде, если провел с ним все утро? – спросил седоусый.

– Из-за клятвы, – догадался Эйч-Оу:

Седоусый ухмыльнулся.

– Что ж, вижу, это был несчастный случай, мой мальчик.

Затем он повернулся к нам и сказал:

– Я должен извиниться за то, что усомнился в ваших словах. Должен извиниться перед всеми вами. Надеюсь, мои извинения будут приняты.

Мы сказали, что все в порядке и извиняться не нужно. Но все равно мы ненавидели его за то, как он себя вел. Потом он попытался загладить свое недостойное поведение, предложив дяде Альберта пострелять кроликов, но мы все равно не желали прощать судью до тех пор, пока он не прислал Элис серебряную рисовальную кисточку из шерсти лисы. К кисточке была приложена записка, где Элис хвалили за храбрость, с которой она вступилась за своих братьев.

Нам прочли лекцию о том, что нельзя играть с огнестрельным оружием, но не наказали, потому что мы, по словам дяди Альберта, вели себя не греховно, а просто глупо.

Пистолет и патроны у нас отобрали.

Надеюсь, на дом не нападут грабители. Если это произойдет, пусть дядя Альберта пеняет на себя! Ведь только он виноват в том, что нам придется встретиться с бандитами совершенно безоружными и стать их легкой добычей.

Эта история началась за завтраком утром пятнадцатого августа – в день рождения Наполеона Великого, Освальда Бэстейбла и одной очень славной писательницы.[26] Освальд должен был отпраздновать свой день рождения в субботу, когда отец сможет вырваться из города. День рождения, если тебе всего лишь спели «С Днем Рожденья тебя!», слегка похож на воскресенье или сочельник. Освальд получил только пару поздравительных открыток, но не жаловался, потому что знал: ему возместят отложенный день рождения. И он с нетерпением ожидал субботы.

Дядя Альберт, как обычно, получил целую пачку писем и вскоре бросил одно Доре со словами:

– Что скажешь, маленькая леди? Позволим им прийти?

Но Дора, как всегда, перемазавшая пальцы маслом, не поймала конверт, Дик с Ноэлем тоже не поймали, и письмо шлепнулось туда, где раньше лежал бекон, а теперь медленно затвердевало замерзшее озеро беконного жира. После письмо каким-то образом угодило в джем, и, когда Эйч-Оу наконец взял его со стола, Дора сказала:

– Не суй мне эту жирную липкую гадость.

Поэтому Эйч-Оу начал читать письмо вслух:

– Мейдстоунское Общество любителей мерзостей. Четырнадцатое августа тысяча девятисотого года. Уважаемый сэр, на заседании…

Тут Эйч-Оу застрял, да и почерк был отвратительным, как будто по листу поползал паук, побывав в чернильнице и не вытерев после этого лапки о коврик. Освальд не заботят какие-то там пятна джема и беконного жира, он взял письмо и, прочитав начало, сказал:

– Тут написано не «мерзости», а «древности», дурачок.

– Мне больше понравилось «мерзости», – сказал дядя Альберта. – И я никогда не обзываюсь за завтраком, это вредит пищеварению, мой вопиющий Освальд.

– Вы сами его только что обозвали, – упрекнула Элис. – К тому же словом из «Сталки»[27]. Продолжай, Освальд.

И Освальд продолжил читать с того места, на котором его прервали:

– Мейдстоунское Общество любителей древностей. Четырнадцатое августа тысяча девятисотого года. Уважаемый сэр, на заседании комитета общества было решено, что двадцатого августа состоится очередная поездка. Общество предполагает посетить интересную церковь в Айвибридже, а также римские развалины по соседству. Наш президент, мистер Лонгчампс, получил разрешение на раскопки кургана на пастбище «Три дерева». Осмеливаемся спросить, не позволите ли вы членам общества прогуляться по вашим землям и осмотреть – разумеется, снаружи – ваш прекрасный дом, который, как вы, несомненно, знаете, представляет большой исторический интерес, поскольку в течение нескольких лет был резиденцией знаменитого сэра Томаса Уайета[28]. Искренне ваш, Эдвард К. Тернбулл (секретарь общества).

– Ну как, позволим ли мы оку мейдстоунских древностей осквернить наш священный покой, а его ноге засыпать пылью наши гравийные дорожки? – спросил дядя Альберта.

– У нас все дорожки травяные, – сказал Эйч-Оу.

А девочки принялись восклицать:

– О, конечно, пусть приезжают!

– Почему бы не пригласить их на чай? – предложила Элис. – Они очень устанут, приехав из такой дали, как Мейдстоун.

– Тебе действительно этого хочется? – спросил дядя Альберта. – Боюсь, они окажутся скучными малыми, высохшими мумиями, чопорными старыми джентльменами, в чьи петлицы вставлены амфоры вместо орхидей, а из карманов торчат родословные.

Мы рассмеялись, потому что знали, что такое амфора. Если вы не знаете, можете поискать слово в словаре. Амфора – не цветок, хотя название похоже на название цветка из книги по садоводству.

Дора заявила, что если любители придут в гости, это будет великолепно.

– И мы могли бы поставить на стол самый лучший фарфоровый сервиз, – сказала она, – и букеты цветов в вазах. Можно сервировать чай в саду. С тех пор, как мы сюда приехали, мы ни разу не устраивали вечеринок.

– Предупреждаю, что гости могут показаться вам скучными, но будь по-вашему.

С этими словами дядя Альберта отправился приглашать на чай мейдстоунских антикваров. Я знаю, что неправильно называть их «антикварами», но почему-то мы их так называли.

Через день или два дядя Альберта пришел к чаю со слегка затуманенным челом.

– В хорошенькую историю вы меня втянули, – сказал он. – Я пригласил антикваров на чай и небрежно поинтересовался, сколько их будет. Я подумал, что нам понадобится, по крайней мере, дюжина лучших чашек. И вот их секретарь ответил, принимая мое любезное приглашение…

– Здорово! – воскликнули мы. – И сколько их приедет?

– О, всего около шестидесяти, – со стоном ответил дядя Альберта. – Возможно, и больше, если выдастся исключительно погожий денек.

Сперва мы были ошеломлены, но после решили, что все сложилось прекрасно. Еще никогда, ни разу в жизни мы не закатывали такой большой вечеринки.

Девочкам разрешили помогать на кухне, где миссис Петтигрю целый день без передышки пекла пирожные. Нас, мальчишек, туда не пустили, хотя я не вижу ничего плохого в том, чтобы сунуть палец в пирожное до того, как оно испечется, а потом облизать палец, если в следующий раз постараться сунуть в пирожное уже другой палец. Торт перед выпечкой тоже очень вкусный и мягкий, как крем.

Дядя Альберта говорил, что он в тисках отчаяния. Однажды он отправился в Мейдстоун, а когда мы спросили, зачем он туда едет, ответил:

– Постричься. Если мои волосы останутся прежней длины, я буду вырывать их горстями всякий раз, как вспомню об этих бесчисленных антикварах.

Но потом мы узнали, что на самом деле он ездил за чашками и другой посудой, чтобы было из чего угощать антикваров, хотя и вправду заодно постригся, потому что он – сама правдивость.

У Освальда получился очень хороший день рождения, и среди прочего ему подарили луки со стрелами. Думаю, это компенсировало пистолет, который забрали после приключения с лисьей охотой, и позволило нам, мальчикам, чем-то себя занять между празднованием дня рождения в субботу и средой, когда должны были приехать антиквары.

Мы не дали девочкам играть с луками, ведь им-то разрешили помогать с пирожными, а нам – нет. Девчонки почти не скандалили.

Во вторник мы отправились посмотреть на римское место, где собирались копать антиквары. Мы сидели на римской стене, грызли орехи и вдруг увидели, что через свекольное поле идут двое рабочих с кирками и лопатами и очень молодой тонконогий человек с велосипедом. Впоследствии оказалось, что у велосипеда есть колесо свободного хода[29] – мы такое еще никогда не видели.

Все они остановились у кургана возле римской стены, рабочие сняли куртки и поплевали на руки.

Разумеется, мы сразу слезли. Тонконогий велосипедист очень подробно и точно ответил на наши вопросы насчет его велосипеда, а потом мы увидели, что рабочие режут дерн, переворачивают и складывают в кучу. Мы спросили тонконогого джентльмена, что они делают.

– Это предварительные раскопки, – ответил он. – Подготовка к завтрашнему дню.

– А что будет завтра? – спросил Эйч-Оу.

– Завтра мы собираемся раскопать курган и посмотреть, что в нем.

– Значит, вы – антиквар, – догадался Эйч-Оу.

– Я секретарь, – ответил джентльмен, натянуто улыбнувшись.

– О, вы все придете к нам на чай! – сказала Дора и с тревогой спросила: – Как думаете, сколько вас будет?

– Не больше восьмидесяти или девяноста, – сообщил джентльмен.

От этой цифры у нас перехватило дыхание, и мы отправились домой. По дороге Освальд, который замечает многое, чего не замечают легкомысленные и беззаботные люди, увидел, что Денни хмурится.

– В чем дело? – спросил Освальд.

– Меня пришла в голову одна идея, – сказал Дантист. – Давайте созовем совет.

Дантист (мы так прозвали его со дня охоты на лис) уже привык к нашим обычаям и созвал совет так небрежно, будто созывал их всю жизнь; а ведь мы знали, что раньше он жил, как белая мышь в мышеловке, пока кошка, тетка-Мёрдстон, наблюдала за ним сквозь прутья. Это я употребил образные выражения, о них мне рассказал дядя Альберта.

Наши советы проходили на чердаке с соломой. И вот, когда мы все там собрались, расселись и перестали шуршать, Дикки спросил:

– Надеюсь, твоя идея не имеет никакого отношения к Послушарикам?

– Нет, – поспешно ответил Денни, – совсем наоборот.

– Надеюсь, ты предлагаешь что-то хорошее, – дуэтом сказали Дора и Дейзи.

– Это… это будет как «здравствуй, дух веселый»[30], – сказал Денни. – Я имею в виду, будет так же весело.

– Никогда не знаешь наперед, – сказал Дикки. – Продолжай, Дантист.

– Ну вы ведь читали книгу «Ромашковый венок»?

Мы ее не читали.

– Ее написала мисс Шарлотта Мэри Янг[31], – перебила Дейзи. – Там про семью бедных сирот, которые так старались быть хорошими, и ходили на конфирмацию, и устроили благотворительный базар, и посещали церковные службы, а одна из девушек вышла замуж и носила черное муаровое платье с серебряной вышивкой. Ее ребенок умер, и она жалела, что не была ему хорошей матерью, и…

Тут Дикки встал и сказал, что ему нужно смастерить кое-какие ловушки и пусть ему потом расскажут, чем закончился совет. Но он успел дойти только до люка, когда быстроногий Освальд прыгнул на него и они вместе покатились по полу, пока все остальные кричали:

– Вернись назад! Вернись назад! – как курицы на заборе.

Сквозь этот шум Освальд, борясь с Дикки, услышал, как Денни бубнит одну из своих бесчисленных цитат:

Когда тишина была восстановлена и Дикки согласился остаться, Денни сказал:

– На самом деле в «Венке» говорится совсем о другом. Это потрясная книга. Один из мальчиков переодевается в леди и идет в гости, а другой пытается ударить мотыгой свою сестренку. Книга здоровская, честное слово.

Денни учится говорить так, как думает, как и все нормальные мальчишки. Живя под тетушкиной пятой, он никогда бы не сказал «потрясная» и «здоровская».

Позже я прочел «Ромашковый венок». Да, здоровская книга – для девчонок и младенцев.

Но тогда мы не хотели говорить о «Ромашковом венке», поэтому Освальд спросил:

– Так что за веселье ты предлагаешь?

Денни порозовел и сказал:

– Не торопи меня. Сейчас расскажу, только дай минуту подумать.

Он на мгновение зажмурился, потом открыл глаза, встал и затараторил:

– Друзья, римляне, сограждане, обратите ко мне слух свой! Как вы знаете, завтра собираются разрыть курган, чтобы найти в нем римские останки. Вам не кажется, что будет жаль, если там ничего не найдут?

– А может, и найдут, – сказала Дора.

Но Освальд увидел, куда клонит Денни, и подбодрил оратора:

– Первоклассно! Продолжай, старина.

Дантист продолжал:

– В «Ромашковом венке» описаны раскопки римского лагеря. Однажды дети пришли на место раскопок раньше всех и оставили там самодельную глиняную посуду, а один мальчишка, Гарри, подкинул еще старую медаль с герцогом Веллингтоном. Доктор помог им с помощью какого-то вещества частично стереть надпись с медали, и все взрослые купились. Я подумал, что мы могли бы, знаете…

Денни сел под гром аплодисментов.

Идея и вправду была отличная, по крайней мере, для него. Без такой проделки визиту мейдстоунских антикваров будет чего-то недоставать. Провести за нос антикваров? Великолепно! Само собой, Дора поспешила заметить, что у нас нет старой медали с герцогом Веллингтоном и нет доктора, который смог бы стереть ненужное – и так далее и тому подобное, но мы строго приказали ей заглохнуть. Мы не собирались в точности повторять выходку детей из «Ромашкового венка».

Слепить горшки оказалось нетрудно. Мы сделали это у ручья, который изображал Нил, когда мы искали его исток. Высушив глиняные изделия на солнце, мы обожгли их в костре, как описано в «Грязной игре». Бо́льшая часть горшков получилась такой странной формы, что они сошли бы за что угодно – за римские, греческие, египетские кувшины, даже за допотопные плошки или за осколки молочника пещерных людей, как сказал дядя Альберта. Горшки, к счастью, не пришлось потом нарочно пачкать, чтобы они выглядели ископаемыми, потому что мы зарыли их в смесь песка и ила для улучшения цвета и забыли отмыть.

Совет одобрил все, что мы наваяли. Еще мы взяли несколько ржавых дверных петель, горсть медных пуговиц и напильник без ручки.

Девочки несли весь этот хлам, спрятав в передниках, а мужчины тащили инструменты, которыми собирались копать. Узнав о пользе разведчиков из книг о Трансваальской войне, мы выслали вперед Эйч-Оу и Дейзи, но в вечерней тишине на римских развалинах все было спокойно.

Придя на место, мы выставили часовых: они должны были лежать на животах на стене и длинно негромко свистнуть, если бы кто-нибудь приблизился.

Первым делом мы вырыли туннель, как тогда, когда искали сокровища и похоронили в туннеле соседского мальчишку. Копать пришлось долго, но никто не осмелится сказать, что Бэстейблы уклоняются от трудов, если на карту поставлена веселая проделка. Мы сложили принесенное барахло как можно естественней и забросали землей, чтобы курган выглядел таким же, как раньше. А потом отправились домой.

Мы опоздали к чаю, ну и ладно: горячих тостов не было, только хлеб с маслом, а он не остывает, если съесть его чуть попозже.

Мы уже поднимались в спальню, когда Элис шепнула Освальду:

– Встретимся за дверью, когда остальные уснут. Тсс! Ни слова.

– Не разыгрываешь? – спросил Освальд.

Элис ответила, что нет.

Поэтому Освальд не стал засыпать, прикусывая язык и дергая себя за волосы – он не боится боли, если нужно потерпеть для благого дела. Когда остальные уснули сном невинной юности, он встал и вышел. Элис ждала его на площадке, уже одетая.

– Я нашла на шкафу в библиотеке несколько разбитых глиняных кувшинов, которые намного больше похожи на римские, чем наши, – сказала она. – Если ты пойдешь со мной, мы их закопаем – просто чтобы посмотреть, как удивятся остальные.

Это был дикий и дерзкий поступок, но Освальд не возражал.

– Подожди немножко, – сказал он, вернулся к комнату, надел бриджи и куртку и сунул в карман несколько мятных леденцов на случай простуды. Такая дальновидность свойственна прирожденному исследователю и искателю приключений. Еще Освальд взял с собой лопату и лист газеты.

Мы вышли через парадную дверь, которая не запирается, пока дядя Альберта не ложится спать в двенадцать или в час ночи, быстро и бесшумно побежали через мост и зашагали через поля к римским руинам. Было холодновато, но нам так понравился белый лунный свет, что мы решили однажды в лунную ночь совершить еще какой-нибудь дерзновенный поступок.

После Элис призналась мне, что в темноте она бы боялась. Но луна светила так ярко, что все было видно почти как днем.

Мы захватили не все найденные Элис предметы, а только целые – два кривых кувшина из материала, похожего на тот, из которого лепят цветочные горшки.

Сделав две длинные насечки лопатой, я приподнял дерн, поскреб землю под ним и очень осторожно вынул ее горстями на газету, углубив яму. Потом мы сунули в дыру кувшины, засыпали их землей и разровняли дерн. Дерн тянется, как резина. Мы проделали это в двух ярдах от того места, где люди раскапывали курган, причем с газетой мы действовали так аккуратно, что вокруг не осталось рыхлой земли.

Потом мы пошли домой через лунную мокреть – во всяком случае, трава была очень мокрой, – посмеиваясь и держа за щекой мятные леденцы. Никто не заметил нашего отсутствия, и мы легли спать.

На следующий день приехали антиквары. День выдался очень жаркий. Под деревьями на лужайке расставили столы, как на большом и очень шикарном празднике воскресной школы. На столах были разные пирожки, хлеб с маслом – белым и коричневым, тосты с джемом, тарелки с крыжовником и сливами, а еще цветы, которые нарвали девочки: голубая живокость и белые кентерберийские колокольчики.

Около трех часов на дороге послышались голоса, и вскоре в парадные ворота начали входить антиквары. Они встали на лужайке по двое и группками с застенчивым и неловким видом, в точности как ученики на празднике в воскресной школе. Вскоре явились еще какие-то джентльмены, похожие на учителей; эти не стеснялись и направились прямиком к двери. Дядя Альберта, который не слишком гордился тем, что вместе с нами наблюдает за людьми на лужайке из-под коротких занавесок в нашей комнате, сказал:

– Полагаю, это члены комитета. Пошли!

Мы спустились вниз в своих воскресных нарядах, и дядя Альберта принял комитет с таким видом, будто он – феодальный барон, а мы – его вассалы.

Он говорил о датах, столбах, фронтонах, каких-то там средниках, фундаментах, письменных свидетельствах, сэре Томасе Уайетте, поэзии, Юлии Цезаре, римских руинах, крытых проходах, церквях и лепнине, пока у Освальда не закружилась голова. Полагаю, дядя Альберта заметил, что мы стоим с разинутыми ртами (верный признак того, что у нас зашел ум за разум), потому что прошептал:

– Брысь отсюда и незаметно смешайтесь с толпой!

Мы ушли на лужайку, где толпились мужчины и женщины. С ними была одна толстая девочка, и мы попытались с ней заговорить, хотя она нам не понравилась. (Она была обтянута красным бархатом, как кресло). Но девчонка не захотела отвечать. Сперва мы подумали, что она из приюта для глухонемых, где добрым наставникам удается научить бедолаг говорить только: «да» и «нет», но потом поняли, что ошиблись, потому что Ноэль услышал, как она сказала своей матери:

– Зря ты меня сюда привела, мама. Мне не дали красивой чашки, и мне ни капельки не понравилось угощение.

А ведь она слопала пять кусков торта, не считая маленьких пирожных и умяла почти целую тарелку слив, а красивых чашек было всего двенадцать.

Несколько взрослых поговорили с нами самым безразличным тоном, а потом председатель прочитал газетную заметку о Доме у Рва. Мы ничего в ней не поняли. Другие люди произносили речи, которые мы тоже не могли понять, если не считать слов о добром гостеприимстве – после этих слов мы не знали, куда девать глаза.

Потом Дора, Элис, Дейзи и миссис Петтигрю разлили чай, а мы раздали чашки и тарелки.

Дядя Альберта отвел меня за кусты, чтобы я посмотрел, как он рвет на себе остатки волос: он подсчитал, что антикваров явилось сто двадцать три. Я слышал, как председатель сказал секретарю, что «они всегда едут туда, где будут угощать».

Пришло время отправляться на римские руины, и наши сердца забились быстрее. Мы сняли шляпы – все шло в точности, как в воскресной школе – и присоединились к многолюдной процессии нетерпеливых антикваров. Многие из них взяли зонтики и пальто, хотя погода стояла жаркая и безоблачная. Вот странные люди! Все дамы были в чопорных шляпках, и никто не снимал перчаток, хотя мы живем в деревне, где запросто можно их снимать.

Мы собирались встать поближе к раскопкам, но дядя Альберта сделал нам загадочный знак и отвел в сторону.

– Партер и бельэтаж предназначены для гостей. Хозяева и хозяйки удаляются на галерку, откуда, как мне достоверно известно, открывается прекрасный вид.

Итак, мы забрались на римскую стену и поэтому пропустили самый смак, ведь оттуда нельзя было как следует разглядеть, что происходит. Но мы видели, что люди копают и что-то вынимают из земли, а потом передают по кругу, чтобы все антиквары могли это рассмотреть. Мы знали, что они откопали наши римские древности, но антикваров они не слишком взволновали, хотя мы слышали звуки довольного смеха. Наконец копальщики добрались до того места, где мы оставили найденные Элис горшки, и мы с ней обменялись многозначительными взглядами. Вдруг толпа сомкнулась, мы услышали возбужденные голоса и поняли, что на этот раз антиквары действительно купились!

Вскоре шляпки и пальто начали расходиться, потянулись обратно к дому, и мы поняли, что скоро все закончится. Мы срезали путь назад как раз вовремя, чтобы услышать, как председатель говорит дяде Альберта:

– Настоящее открытие, очень интересная находка. Вы и вправду должны оставить одну себе. Ну, если вы настаиваете…

Мало-помалу толпа антикваров рассосалась с лужайки; вечеринка закончилась, остались только грязные чашки и тарелки, примятая трава и приятные воспоминания.

У нас был замечательный ужин – тоже на открытом воздухе: бутерброды с вареньем, пирог и все прочее, что осталось после антикваров. А когда мы смотрели на заходящего монарха небес (я имею в виду солнце) Элис повернулась ко мне и сказала:

– Давай признаемся.

Именно Дантист предложил веселую шутку, поэтому он и получил слово. Но мы немного ему помогли, потому что он еще не научился рассказывать истории по порядку.

Когда мы закончили, дядя Альберта сказал:

– Ну, я рад, что это вас позабавило. А вы будете рады узнать, что это позабавило и ваших друзей-антикваров.

– Разве они не приняли те штуки за римские? – спросила Дейзи. – В «Ромашковом венке» люди купились.

– Нисколько они не купились, но казначея и секретаря очаровали ваши хитроумные приготовления к их приезду.

– Мы не хотели, чтобы они уехали с пустыми руками, – объяснила Дора.

– Они не уехали с пустыми руками, – сказал дядя Альберта. – Чуть в стороне от изготовленных вами сокровищ они нашли два образца настоящей римской керамики, которые заставили всех до единого благодарить звезды за то, что он родился счастливым маленьким антикваром.

– Это были наши кувшины, – заявила Элис. – Значит, актиквары действительно купились!

И она поведала о том, как мы принесли кувшины и закопали их при лунном свете в кургане; остальные слушали с глубоким почтительным интересом.

– На этот раз у нас все здорово получилось, не так ли? – заключила она тоном вполне заслуженного триумфа.

Но Освальд почти с самого начала рассказа заметил, как странно смотрит на Элис дядя Альберта. У Освальда возникло ощущение, что надвигается нечто такое, что раньше уже несколько раз леденило его благородную кровь. Молчание дяди Альберта заморозило эту кровь прямо как в Арктике.

– Не так ли? – повторила Элис, не сознавая того, что уже уловил ее чуткий брат. – У нас ведь получилось их провести?

– Раз ты так настойчиво спрашиваешь, – заговорил наконец дядя Альберта, – не могу не признать, что у вас это действительно получилось. Горшки на верхней полке библиотечного шкафа – римская керамика. Амфоры, которые вы спрятали в кургане, вероятно (не могу сказать наверняка) бесценны и принадлежат владельцу этого дома. Вы их стащили и закопали. Председатель Мейдстоунского антикварного общества увез их в сумке. Что вы теперь собираетесь делать?

Мы с Элис не знали, что сказать и куда посмотреть. Остальные усугубляли наше болезненное положение невежливым гудением, утверждая, что мы не так умны, как себе вообразили.

Наконец воцарилась очень неприятная тишина.

Освальд встал и сказал:

– Элис, выйдем на минутку, я хочу с тобой поговорить.

Поскольку дядя Альберта не давал никаких советов, Освальд решил не спрашивать его разрешения.

Элис с Освальдом вышли в сад, сели на скамейку под айвой и пожалели, что попытались сыграть собственную шутку с антикварами. «Частную распродажу», как назвал это впоследствии дядя Альберта. Но, как почти всегда бывает, сожаления не помогли; надо было что-то предпринять.

Но что?

Освальд и Элис сидели в безмолвном отчаянии, а с лужайки доносились веселые беззаботные голоса: бессердечные юнцы играли в пятнашки. Как они могли играть в такое время, не понимаю! Освальд не стал бы играть в пятнашки, когда его брат и сестра угодили в ужасный переплет, но Освальд – исключение из правил. Правда, Дикки позже сказал мне, что все решили, будто дядя Альберта просто над нами подшутил.

Сумерки все больше сгущались, плоды айвы уже с трудом можно было отличить от листьев, а Элис с Освальдом все сидели, измученные тяжкими мыслями, и ничего не могли придумать. Наконец, совсем стемнело, взошла луна… И тут Элис вскочила – как раз в тот миг, когда Освальд открыл рот, чтобы сказать, что кое-что придумал.

– Я знаю, что делать! – воскликнула она. – Пошли, Освальд.

Они ушли в дом.

Освальд был слишком горд, чтобы спросить у кого-нибудь совета, он просто небрежно спросил, нельзя ли им с Элис на следующий день съездить в Мейдстоун – купить проволочную сетку для кроличьей клетки и еще кое-что.

Дядя Альберта ответил:

– Да, конечно.

Освальд и Элис поехали на поезде вместе с управляющим фермы, который отправился покупать овец и свиней. В другое время Освальд не смог бы расстаться с управляющим, не увидев купленных свиней, но не в этот раз. Они с Элис несли на плечах груз воровства, пусть и невольного, и никакие свиньи не могли увлечь юного благородного Освальда, пока позорное пятно не будет смыто.

Итак, он проводил Элис к секретарю мейдстоунских антикваров, но мистера Тернбулла не оказалось дома. Горничная любезно сообщила, где живет председатель, и вскоре дрожащие ноги несчастных брата и сестры ступили на безупречно чистые гравийные дорожки виллы Кэмпердаун.

Мы спросили, дома ли мистер Лонгчампс, и нам ответили, что дома. Затем, обуреваемые неописуемыми чувствами, мы ждали хозяина виллы в большой комнате с книгами, мечами на стене и застекленными полками. Лежащие под стеклом вещи казались паршивым разномастным барахлом, но мистер Лонгчампс был коллекционером, а значит, хватал все подряд, как бы уродливо и глупо эта вещь ни выглядела, лишь бы она была старой.

Хозяин вошел, потирая руки, и очень любезно поздоровался. Он сказал, что прекрасно нас помнит, и спросил, чем может нам помочь.

Освальд в кои-то веки лишился дара речи. Он не мог найти слов, чтобы признаться, каким он был ослом. Но Элис вылеплена из менее деликатного теста. Она сказала:

– О, нам ужасно жаль, и мы надеемся, что вы нас простите, но мы решили, что вам и всем другим бедным дорогим антикварам будет очень жаль проделать такой долгий путь и не найти ничего римского, поэтому мы положили несколько кувшинов и других штук в курган, чтобы вы их нашли.

– Я так и понял, – ответил председатель, поглаживая белую бороду и улыбаясь самым приятным образом. – Всего лишь безобидная шутка, моя дорогая! Молодежь любит шутить. Ничего страшного, и пожалуйста, не думайте больше об этом. Очень благородно с вашей стороны зайти и извиниться.

На его челе появились озабоченные морщины – так выглядит человек, который рад избавиться от гостей и вернуться к своим делам, от которых его оторвали.

– Мы пришли не за этим, – покачала головой Элис. – Все гораздо хуже. Мы положили в курган два настоящих римских кувшина, и вы их забрали. Кувшины не наши. Мы не знали, что они настоящие, римские. Мы хотели надуть антикваров… В смысле, любителей древностей, но надули самих себя.

– А вот это уже серьезно, – сказал джентльмен. – Я полагаю, вы узнали бы… Хм… «Кувшины», если бы снова их увидели?

– В любое время, – ответил Освальд с доверчивой опрометчивостью человека, который сам не знает, о чем говорит.

Мистер Лонгчампс открыл боковую дверь и поманил нас за собой. Мы очутились в маленькой комнате среди полок и шкафов, уставленных всевозможной глиняной посудой. Целых две полки были заняты такими же кувшинами, как те, за которыми мы приехали.

– Ну, – сказал председатель с тонкой, угрожающей улыбкой, похожей на улыбку злого кардинала, – которые из них?

– Не знаю, – ответил Освальд.

– Я бы их узнала, если бы вы дали мне их в руки, – сказала Элис.

Председатель терпеливо снимал кувшины один за другим, и Элис пыталась заглянуть внутрь. Потом качала головой и отдавала посудины обратно. Наконец, она спросила:

– Вы их не мыли?

Мистер Лонгчампс, содрогнувшись, ответил:

– Нет.

– Понимаете, внутри обоих кувшинов кое-что написано свинцовым карандашом. Мне жаль, что я это написала, и лучше бы вам этого не читать. Я не знала, что кувшины попадут в руки такого милого старого джентльмена, я думала, они попадут тому молодому человеку с тонкими ногами, который почти не улыбается.

– Мистер Тернбулл. – Председатель безошибочно понял, кого имеет в виду Элис. – Ну-ну, какой спрос с мальчика… В смысле, с девочки. Я не буду сердиться. Осмотри все «кувшины»; проверим, найдешь ли ты свои.

И Элис их нашла. Заглянув в следующий кувшин, она сказала:

– Этот.

А еще через два кувшина добавила:

– А вот второй.

– Что ж, – сказал председатель, – это и вправду те самые экспонаты, которые я получил вчера. Если ваш дядя ко мне зайдет, я их ему верну. Но для меня это разочарование, да. Думаю, вы должны позволить мне заглянуть внутрь.

Заглянув в первый кувшин, он ничего не сказал. А заглянув во второй, рассмеялся.

– Ну-ну, нельзя ожидать от юных головок зрелого ума. Вы не первые, кто пошел стричь овец и сам вернулся остриженным. В следующий раз, когда решите надуть антикваров, позаботьтесь о том, чтобы вас самих не надули. Не позволяйте этому происшествию очень вас опечалить, – обратился он к Элис. – Благослови вас господь, я и сам когда-то был маленьким, хоть и трудно в это поверить. До свидания.

В конце концов мы все же успели увидеть, как покупают свиней.

Я спросил Элис, что она нацарапала внутри мерзких кувшинов, и она призналась, что просто для полноты картины написала в одном «Попался!», а в другом «Опять попался, глупый». Но мы-то хорошо знаем, кто на самом деле попался. И если к нам снова явятся на чай какие-нибудь антиквары, они не найдут даже пуговицы от древнегреческого жилета.

Я не имею в виду председателя, потому что тот вел себя неплохо. Для человека его возраста, думаю, он вел себя очень хорошо. Освальд может вообразить, какая сцена разыгралась бы из-за вонючих кувшинов, если бы председатель оказался человеком другого склада. Но это настолько неприятная сцена, что Освальд не будет огорчать вас ее описанием. Если хотите, можете представить сами, чем бы тогда все закончилось.

Бродяга был весь в пыли, в очень рваной и грязной одежде, но с веселыми серыми глазами. И, прежде чем с нами заговорить, он прикоснулся к своей шапке, взглянув на девочек; прикоснулся слегка, будто нехотя.

Мы сидели на большой полуразрушенной римской стене у пастбища фермы «Три дерева». Только что закончилась жестокая осада: стену штурмовали с помощью луков и стрел – тех самых, которые Освальду подарили на день рождения взамен пистолета, конфискованного после печального, но не преступного события с застреленной лисой.

Чтобы избежать несчастных случаев, предусмотрительный Освальд распорядился, чтобы все надели проволочные маски.

К счастью, масок было много, потому что один из арендаторов Дома у Рва однажды побывал в Риме, где раздают сотни и тысячи масок во время забавы под названием «Битва конфетти» или Battaglia di Confetti (это на настоящем итальянском). Ему захотелось устроить похожую забаву в деревне, но деревенские жители были для такого слишком ленивы, и он махнул на свою затею рукой. Мы нашли на чердаке привезенные из Рима проволочные маски: там люди надевают их, чтобы противное конфетти не попадало в рот и в глаза.

В общем, все мы вооружились до зубов: луки, стрелы, маски, но победа зависела не от снаряжения, а от того, кто сильнее толкнет другого и сбросит со стены. Освальд, Элис, Ноэль и Денни защищали крепость. Наш отряд получился намного сильнее, но так уж отобрали людей Дикки и Освальд.

Атакующие все-таки ворвались в крепость, но только потому, что стрела попала Дикки в нос. Она задела его слегка, застряв в проволочной маске, и все равно у него начала хлестать из носа кровь. Тогда он сделал вид, что отправляется в док для ремонта, а пока защитники крепости не смотрели, прокрался по стене сзади, столкнул Освальда и упал на него сверху. Крепость, лишившись доблестного молодого командира, души осажденного отряда, была, конечно, вскоре взята и принуждена к сдаче.

Потом мы разделили и съели мятные леденцы – дядя Альберта привез их нам из Мейдстоуна, когда ездил за римскими амфорами, с помощью которых мы пытались надуть антикваров. Битва закончилась, воцарился мир. Сидя на солнышке на длинной стене, мы смотрели на синие поля, плавящиеся на жаре, и вдруг заметили бродягу, который брел через свекольное поле: пыльное пятно на прекрасном пейзаже.

Увидев нас, он подошел, дотронулся, как я уже говорил, до своей кепки и сказал:

– Простите, что прерываю ваш отдых, юные джентльмены и леди, но не будете ли столь любезны указать рабочему человеку дорогу в ближайший паб? Сегодня жаркий день, чтобы не соврать.

– «Роза и корона» – лучший здешний паб, и мы дружим с его хозяйкой, – ответил Дикки. – До него около мили, если идти по тропинке через поле.

– Господи помилуй! – сказал бродяга. – Миля – долгий путь, да еще топай тут с пересохшим горлом по такой жаре.

Мы согласились.

– Клянусь всеми святыми, – продолжал бродяга, – будь под рукой насос, я бы встал под него, ей-ей, встал бы! Хотя не шибко-то люблю воду, я от нее весь дрожу.

Мы побаивались бродяг после приключения со злодеем-моряком и Таинственной Башней, но с нами на стене сидели собаки (Леди было ужасно трудно туда затащить из-за ее длинных, как у оленя, ног), и такое сильное укрепление легко защитить. Кроме того, бродяга не был похож на того мерзкого моряка, говорил по-другому, и в любом случае нас было восемь против одного.

Элис толкнула Освальда локтем и напомнила о сэре Филипе Сидни[33]. Она сказала, что бродяге питье нужнее, чем нам, и Освальду пришлось подойти к дыре в стене, где мы хранили провизию во время осады, и достать бутылку имбирного эля, которую он приберег на потом, хотя другие свои бутылки выпили.

Тем временем Элис говорила:

– У нас есть имбирный эль, мой брат сейчас его принесет. Надеюсь, вы не откажетесь выпить из нашего стакана. Нам нечем его помыть, понимаете… Разве только сполоснуть имбирным элем.

– Не делайте этого, мисс, – поспешно сказал бродяга, – никогда не тратьте добрый эль на мытье посуды.

Стакан стоял рядом с нами на стене. Освальд наполнил его пенным имбирным элем и протянул бродяге, для чего пришлось сперва лечь на живот.

Бродяга был действительно очень вежливым – прирожденным джентльменом, к тому же настоящим мужчиной, как выяснилось впоследствии.

– Ваше здоровье! – сказал он и только потом осушил стакан, запрокидывая его до тех пор, пока ободок не коснулся носа. – Ей-богу, в глотке было совсем сухо, – добавил он. – В такую погоду без разницы, что пить, верно? Лишь бы промочить горло. Что ж, премного благодарен.

– Не за что, – сказала Дора. – Я рада, что вам понравился эль.

– Понравился? – переспросил бродяга. – Не думаю, что вы знаете, каково это – умирать от жажды. Люди толкуют о бесплатных школах, бесплатных библиотеках, бесплатных банях, бесплатных прачечных и тому подобном! Но почему бы хоть кому-то не начать бесплатно разливать напитки? Парень, который такое сделает, будет героем, это уж точно. Я бы проголосовал за него в любой день недели. Если не возражаете, я присяду ненадолго и закурю трубку.

Он уселся на траву и закурил. Мы начали расспрашивать о его житье-бытье, и он поведал нам о многих тайных печалях – особенно о том, что в наше время честному человеку не найти работы. Наконец он заснул посреди рассказа о приходском совете, на который работал и который обошелся с ним не так честно, как бродяга обошелся с ним… Или с ними? Не знаю, как правильно говорить о приходе – в единственном числе или во множественном, ведь в приходе много людей.

Мы пошли домой, но перед этим торопливо посовещались, собрали все наши деньги (девять с половиной пенсов), сунули их в старый конверт, который нашелся у Дикки в кармане, и осторожно положили конверт на вздымающийся жилет бедного бродяги, чтобы он обнаружил дар, как только проснется. Собаки не гавкали, поэтому мы поняли, что они считают бродягу бедным, но честным, а в таких делах мы всегда верим псам на слово.

Мы шли домой в задумчивом молчании; слова бедного бродяги о бесплатной выпивке глубоко запали в сердце каждого из нас.

После обеда мы уселись на берегу ручья, опустив ноги в воду. Говорят, сразу после еды нельзя так делать, потому что это вредит пищеварению, но нам холодная вода ни разу не повредила. Поперек ручья лежит упавшая ива, и мы сидим на ней вчетвером, но те, кто оказываются ближе к берегу, не могут как следует окунуть ноги в воду – им мешают кусты – поэтому мы постоянно меняемся местами. У нас осталось немного лакричного корня для жевания, а жевание помогает думать.

В конце концов Дора прервала умиротворенную тишину, сказав:

– Бесплатные напитки.

Ее слова нашли живой отклик во всех душах.

– Странно, что никто не раздает напитки бесплатно, – сказал Эйч-Оу и откинулся назад так, что чуть не свалился в воду; от падения его самоотверженно спасли Освальд и Элис, которые при этом сами едва не упали.

– Ради бога, посиди спокойно, Эйч-Оу, – попросила Элис. – А что, это было бы прекрасным поступком! Жаль, у нас ничего не получится.

– Что не получится, посидеть спокойно? – спросил Эйч-Оу.

– Нет, дитя мое, – ответил Освальд. – Большинство из нас может сидеть тихо, если постарается. Твоя ангельской души сестра всего лишь хотела организовать бесплатную выпивку для бедных и жаждущих.

– Не для всех, – сказала Элис, – только для некоторых. Давай поменяемся местами, Дикки. У меня ноги совсем высохли.

На иве очень трудно меняться местами: приходится ползти по коленям других, в то время как те изо всех сил держатся за ствол. Но трудная задача была выполнена, и Элис продолжила:

– И мы не сможем раздавать напитки вечно, только день-другой, пока не кончатся деньги. «Эйфелева башня» – лучший лимонад, и недорогой, за небольшую сумму мы купим много бутылок. По Дуврской дороге, наверное, каждый день проходит великое множество жаждущих.

– А что, было бы неплохо. На такое можно и скинуться, – сказал Освальд.

– Подумайте, как будет здорово, если благодарные бедняки задержатся, чтобы поплакаться о своих самых сокровенных печалях. Это будет так интересно! Мы могли бы после записать их выстраданные жизненные истории вроде тех, какие печатают в рождественских выпусках журналов. Ой, давайте это сделаем!

Элис заерзала, и Дикки пришлось стукнуть ее, чтобы успокоить.

– Можно попробовать пораздавать напитки денек, – сказал Освальд, – но это будет лишь каплей в море по сравнению с иссушающей жаждой людей во всем мире. И все-таки каждая капля имеет вес, как сказала русалка, когда плакала в море.

– Я знаю подходящий стих, – сказал Денни.

Могут делать и то, и это, я уже забыл – что именно, но смысл такой же, как в словах Освальда про русалку: важна даже самая мелкая мелочь.

– Как вы это назовете? – спросил Ноэль, очнувшись от грёз.

– Что назовем?

– Игру в бесплатные напитки.

– Ох, да заткнись! – сказал Дикки. – Пока мы разговариваем, ты все время сочиняешь разную ерундень вместо того, чтобы внимательно слушать.

Дикки ненавидит поэзию. Сам-то я не возражаю против стихов, особенно если их пишут Маколей, Киплинг и Ноэль.

– Я придумал еще много рифм – «снять», «отнять», «воспринять», «ронять» и все такое прочее, а теперь я их забываю, – мрачно сказал Ноэль.

– Ничего, – утешила Элис, – вспомнишь в безмолвные ночные часы, вот увидишь. Но вообще-то Ноэль прав, надо придумать название.

Посыпались предложения:

– Компания бесплатных напитков.

– Отдых жаждущих путников.

– Радость путников.

Те, кто все это предлагал, не очень настаивали на своих названиях. А потом кто-то – кажется, Освальд – сказал:

– Может, «Красивый трактир»?

– Какой там трактир! То, что мы поставим у дороги, будет похоже разве что на прилавок.

– «Красивый прилавок» звучит просто глупо, – сказал Освальд.

– Тогда «Красивый бар», – предложил Дикки, который знает, как выглядит в «Розе и короне» бар, в который девчонок, конечно, не пускают.

– О, подождите минутку, – воскликнул Дантист, щелкнув пальцами, как он делает всегда, когда пытается что-то вспомнить. – Я кое-что придумал, только Дейзи меня пощекотала, и я забыл… Погодите… Вот! Назовем это «Благотворительный бар»!

Он был совершенно прав, в двух словах описав все очень точно. «Благотворительный» – значит, угощение бесплатное, а слово «бар» говорит о том, чем именно угощают – напитками.

Итак, наша затея стала называться «Благотворительный бар».

Мы сразу отправились домой, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, потому что собирались проделать все завтра, не откладывая. Промедление смерти подобно. Если бы мы стали ждать, мы могли бы потратить деньги на что-нибудь другое.

Требовалось соблюдать строжайшую секретность, ведь миссис Петтигрю терпеть не может бродяг. Как и большинство людей, которые держат кур. Дядя Альберта уехал в Лондон до следующего вечера, мы не могли с ним посоветоваться, но знали, что он всегда полон понимающего сочувствия к бедным и нуждающимся.

Действуя с величайшей осторожностью, мы соорудили навес, чтобы прикрыть «Благотворительный бар» от опаляющих лучей монарха небес. Мы нашли на чердаке старые полосатые занавески, и девочки сшили их вместе. Навес получился не очень большим, и мы добавили к занавескам полосатые нижние юбки девочек. Простите, что нижние юбки так часто появляются в моем повествовании, но они действительно очень полезны, особенно если отрезать от них поясок. Девочки умыкнули у миссис Петтигрю швейную машинку; если бы они попросили разрешения, она не дала бы, не потребовав объяснений, а мы не хотели сейчас ничего объяснять. К тому же миссис Петтигрю уже одалживала машинку раньше. Чтобы владелица не услышала стрекотанье и не начала задавать назойливых вопросов, машинку пришлось затащить в подвал и шить, с трудом удерживая эту штуку на одном конце стойки с пивными бочками. Пока девчонки шили, мы, мальчики, сходили за ивовыми жердями, нарубили веток и как можно лучше подготовили все к установке навеса.

Потом наш отряд отправился в деревенскую лавку за лимонадом «Эйфелева башня». Мы накупили его на семь шиллингов и шесть пенсов, а после сделали большую вывеску с названием бара. Теперь оставалось только смастерить розочки из голубого кушака Дейзи, чтобы показать, что мы из «Благотворительного бара».

Следующий день выдался таким же жарким, как и предыдущие. Мы рано пробудились от невинных снов и вышли на Дуврскую дорогу к намеченному накануне месту. Оно находилось на перекрестке дорог, там можно будет напоить побольше людей.

Мы спрятали навес и шесты за изгородью и пошли домой завтракать.

После завтрака мы взяли большую цинковую ванну, в которой стирают одежду, и налили в нее чистую воду. Вот только воду пришлось сразу вылить, потому что ванна получилась слишком тяжелой и неподъемной. Тогда мы отнесли ее к перекрестку пустой, оставили под охраной Эйч-Оу и Ноэля, а сами начали таскать в нее ведрами воду. Крайне тяжелая работа, на такое способны только настоящие благотворители.

Освальд принес аж три ведра, как и Дикки с Дантистом.

Потом мы выкатили несколько пустых бочек, поставили три из них у дороги и положили на них доски. Получился первоклассный стол, и мы покрыли его лучшей скатертью, какую только смогли отыскать в бельевом шкафу. Мы принесли несколько стаканов и чашек, не самых лучших, в этом Освальд был непреклонен, а еще котелок, спиртовку и чайник на случай, если какому-нибудь усталому бродяге захочется выпить чашку чая вместо «Эйфелевой башни». Эйч-Оу и Ноэль смотались за заваркой в лавку, поэтому воду не носили; и нечего им было ворчать, пусть даже им и пришлось сходить туда еще раз – мы забыли сказать, чтобы они купили лимоны. Все купленное мы разложили на столе, показывая, чем тут будут поить. Хозяин лавки любезно продал нам лимоны в кредит, и мы расплатились с ним карманными деньгами, выданными на следующей неделе.

Пока мы собирали все необходимое, мимо прошли два или три человека, но ничего не сказали, только один заметил:

– Угощение для дурацкой воскресной школы.

Так как было слишком рано, чтобы кто-нибудь захотел пить, мы не стали останавливать путников и объяснять, что жажду можно утолить бесплатно в нашем «Благотворительном баре».

Но когда все было готово и голубые розочки были приколоты над благотворительными сердцами, мы вывесили большой плакат с надписью: «Благотворительный бар. Бесплатные напитки всем усталым путникам». Надпись мы сделали, наклеив на красный ситец белую вату: так делают рождественские украшения в церкви. Мы собирались прикрепить плакат к краю навеса, но вместо этого пришлось приколоть его к передней части скатерти, потому что, к сожалению, навес протянул недолго. Мы не смогли вбить жерди в дорогу, это было слишком трудно, а земля на обочине оказалась чересчур мягкой.

После кончины тента нам осталось только защитить наши благотворительные головы шляпами и по очереди уходить в тень дерева на другой стороне дороги. Потому что мы, конечно же, поставили стол на солнечной стороне, чтобы испытать наш навес и дать ему шанс.

Все выглядело очень мило, и нам очень хотелось увидеть кого-нибудь по-настоящему несчастного, чтобы разделить его горе.

Сперва на дороге показались мужчина и женщина; они остановились и уставились на нас, но, когда Элис сказала:

– Бесплатные напитки! Разве вам не хочется пить? – они ответили:

– Нет, спасибо, – и зашагали дальше.

Потом явился деревенский парень; он даже не сказал «Спасибо», когда мы спросили, не хочет ли он пить.

Освальд начал бояться, что все получится, как в то ужасное Рождество, когда мы бродили в поисках бедняков, чтобы убедить их съесть наш рождественский пудинг.

Но человек в синем жакете и с красным узелком развеял страхи Освальда, охотно выпив стакан лимонада и вежливо сказав:

– Премного благодарен.

После этого дела пошли веселей. Как мы и предвидели, по Дуврской дороге двигалось множество измученных жаждой людей, а некоторые шли от самого перекрестка. Мы имели удовольствие видеть, как девятнадцать стаканов были осушены до дна, прежде чем сами попробовали хоть глоточек. Чаю никто не спросил.

Все-таки многие проходили мимо, не выпив лимонаду. Некоторые оказались слишком горды: один человек сказал, что может сам заплатить за напиток, когда пересохнет в горле, и что сейчас он, хвала господу, не на мели. Другие спрашивали, нет ли у нас пива, а когда мы отвечали: «Нет», говорили: «Это по вам видно», как будто им не нравилось, как мы выглядим.

Один мужчина сказал:

– Опять помои! Бесплатно на этой грешной земле не получишь ничего хорошего. Гляньте только на их дурацкие голубые розочки! О, господи!

И он печально поплелся дальше, не выпив ни глотка.

Наш знакомый свиновод, который помог нам выбраться из Таинственной Башни, прошел было мимо, но мы его окликнули, объяснили, чем занимаемся, налили ему лимонаду и попросили заглянуть на обратном пути. Ему это понравилось, он сказал, что мы очень хорошие ребята. Не то что человек, который хотел пива! Затем свиновод пошел дальше.

Единственное, что меня беспокоило, это то, что вокруг нас начали собираться мальчишки. Конечно, мы не могли отказать в выпивке любому путнику, который был достаточно взрослым, чтобы ее попросить, но когда один мальчик выпил три стакана лимонада и попросил еще, Освальд сказал:

– По-моему, с тебя довольно. Ты уже вон сколько в себя влил, не может быть, чтобы тебе все еще хотелось пить.

– Не может быть? – переспросил мальчишка. – Еще как может. Скоро увидишь – как!

Он ушел и вернулся с четырьмя другими мальчиками. Все они были больше Освальда и все попросили лимонада. Освальд дал лимонад четырем новеньким, но первому решительно не дал ни капли. Все пятеро уселись на калитку чуть поодаль и начали мерзко хохотать, а когда мимо проходил какой-нибудь мальчик, кричали ему:

– Эй, дуй сюда!

И почти все мальчишки присоединялись к ним. Мы начали тревожиться. Мальчишки выпивали лимонад, но от этого не становились дружелюбнее.

Славное солнечное сияние согрело саднящие сердца (когда подряд идет столько слов на одну букву, это называется аллитерацией), когда на дороге показался наш собственный бродяга. Собаки не зарычали на него, как рычали на мальчишек или на любителя пива. Я не упомянул, что собаки были с нами, но это само собой разумеется, ведь мы обещали никогда без них не выходить.

Освальд сказал:

– Привет!

Бродяга ответил:

– Привет.

– Видите, мы последовали вашему совету и бесплатно наливаем напитки, – сказала Элис. – Разве это не прекрасно?

– Так и есть, – согласился бродяга. – Ничего не имею против.

Мы налили ему два стакана лимонада и поблагодарили за то, что он подкинул нам отличную идею. Он отмахнулся от благодарностей и сказал, что, если мы не возражаем, он немного посидит тут и выкурит трубку. Он так и сделал и, поговорив с нами еще немного, заснул. Казалось, стоит ему хоть немного выпить – и его тут же тянет в сон. Раньше я всегда думал, что людей тянет спать только от пива и всякого спиртного, но этот человек был другим. Заснув, он скатился в канаву, но не проснулся.

Мальчишки совсем расшумелись, начали кричать и издавать всякие дурацкие звуки, а когда Освальд и Дикки подошли к ним и предложили уняться, они разошлись еще больше. Возможно, Освальд и Дикки смогли бы дать им бой и победить – хотя мальчишек было одиннадцать, но спина к спине герои в книгах всегда побеждают превосходящие силы противника – да только Элис начала звать:

– Освальд, там еще идут люди, вернись!

Мы вернулись. По дороге шли трое здоровяков, краснолицых и разгоряченных, и вид у них был не слишком дружелюбный. Они остановились перед «Благотворительным баром» и медленно прочитали красную вывеску.

Потом один из них сказал что-то про потроха, и другой тоже сказал про потроха.

– С потрохами нас поберут или без потрохов, но напиток есть напиток, – сказал третий. – Голубые розочки, чтоб их…

Дальше шло слово, которое нельзя произносить, хотя оно есть и в Библии, и в катехизисе.

– Наливай, маленькая мисси.

Собаки рычали, но Освальд решил, что лучше не обращать на них внимания, а дать троим мужчинам выпить. Так он и сделал. Они выпили, но как-то равнодушно, а потом хлопнули стаканы на стол – вольность, на которую никто больше не решался, – и принялись дразнить Освальда. Освальд тихо сказал Эйч-Оу:

– Побудь за главного. Я хочу поговорить с девочками. Зови, если что.

Отведя остальных в сторону, он предложил сворачиваться и, учитывая поведение мальчишек и новых троих пьянчуг, отправиться домой. Мы и так пробыли благотворителями почти четыре часа.

Пока я уговаривал с остальных, а они возражали, Эйч-Оу совершил поступок, который практически погубил «Благотворительный бар».

Конечно, Освальд ни краешком глаза, ни кончиком уха не уловил, что произошло, но позже, в более спокойные минуты, Эйч-Оу рассказал о случившемся. Один из противных мужчин спросил у него:

– У тебя что, нет ни капли спиртного?

Эйч-Оу ответил, что нет, только лимонад и чай.

– Лимонад и чай! Чистое…

(Дальше шло плохое слово, о котором я уже говорил).

– …И хрень, – сказал плохой персонаж, ибо таковым он впоследствии и оказался. – А это тогда что?

И он показал на бутылку с надписью «Виски Дьюара», стоявшую на столе рядом со спиртовкой.

– А, так вы хотите этого? – ласково спросил Эйч-Оу.

Человек сказал, что само собой хочет, чтоб его черти взяли (Эйч-Оу не уверен насчет чертей).

Сквернослов протянул стакан, в котором еще осталась половина не выпитого лимонада, и Эйч-Оу щедро долил туда из бутылки с надписью «Виски Дьюара». Грубиян сделал большой глоток, а потом вдруг всё выплюнул и начал ругаться. В этот миг подоспели Освальд и Дикки. Мужчина размахивал кулаком перед лицом Эйч-Оу, а тот все еще держал бутылку, в которой мы принесли денатурат для спиртовки на случай, если кто-нибудь захочет чаю (никто его не захотел).

– На месте Джима я бы перебросил весь этот цирк через изгородь, – сказал второй негодяй (ибо они и были настоящими негодяями), выхватив бутылку у Эйч-Оу и понюхав ее. – Клянусь, я бы так и сделал! Но, в конце концов, вам, юным отбросам, сточная канава – дом родной!

Освальд мгновенно понял, что противник и численно, и силой превосходит его отряд, да и зловредные мальчишки радостно подходили все ближе. Не стыдно позвать на помощь, если терпишь бедствие, даже самые лучшие суда так делают каждый день.

И Освальд закричал:

– На помощь! На помощь!

Не успели эти слова слететь с его отважных, но дрожащих губ, как наш бродяга выскочил из канавы, как антилопа, и спросил:

– А ну, что тут такое?

Самый крупный из троих мужчин тут же сбил его с ног, и бродяга остался лежать без движения. Затем Самый Крупный спросил:

– Кто еще на меня? Давайте, подходите!

Освальда так взбесила эта трусливая атака, что он и вправду ударил здоровяка – кулак угодил чуть выше пояса. Потом Освальд зажмурился, чувствуя: все, конец… Но услышал крики, шум возни и открыл глаза, пораженный тем, что все еще цел и невредим. Наш бродяга только ловко притворился, что потерял сознание, чтобы сбить противников с толку, а потом схватил за ноги сразу двоих и повалил на землю. Дикки, распознавший его уловку, в тот же миг бросился в бой – Освальд поступил бы точно так же, если бы не закрыл глаза, готовясь встретить свою судьбу.

Противные мальчишки улюлюкали, третий здоровяк попытался помочь своим бесстыжим друзьям, которые боролись с нашим бродягой: они валялись под ним, а он и Дикки наседали на них сверху.

В одно мгновение все смешалось. Собаки рычали и лаяли; Марта вцепилась в штанину одного врага, Пинчер – в штанину другого; девочки визжали как сумасшедшие, а незнакомые мальчишки кричали и смеялись (маленькие звереныши)! И тут из-за угла появился наш покупатель свиней вместе с двумя друзьями. Он нарочно сходил за подмогой, чтобы позаботиться о нас, если случится какая-нибудь неприятность. Очень предусмотрительно и так похоже на него.

– Позовите полицию! – крикнул любитель свиней благородным голосом, и Эйч-Оу со всех ног бросился выполнять приказ.

Негодяи выкарабкались из-под Дикки и нашего бродяги, стряхнули с себя собак (и несколько обрывков штанин) и тяжело побежали по дороге.

Наш свиновод сказал несносным мальчишкам:

– Идите домой!

Он зашикал на них, как на кур, и они умчались. Освальд дает честное слово, что его и Дикки слезы были слезами чистой ярости. Есть такая штука, как слезы чистой ярости. Любой, кто разбирается в этом деле, подтвердит.

Мы подняли нашего бродягу и промыли лимонадом шишку у него на лбу. Цинковая ванна опрокинулась в пылу борьбы и вся вода вытекла. Потом бродяга, свиновод и его добрые друзья помогли нам отнести наши пожитки домой.

По дороге свиновод посоветовал нам не совершать больше добрых поступков без помощи взрослых. Мы и раньше получали такие советы, но теперь и вправду больше не будем пытаться быть добрыми к бедным и нуждающимся. Во всяком случае, до тех пор, пока не познакомимся с ними поближе.

С тех пор мы часто видели нашего бродягу. Свиновод нанял его и у него наконец-то есть работа. Свиновод говорит, что он не такой уж плохой парень, только засыпает, стоит ему выпить хоть каплю. Мы знаем, что у бродяги есть такой недостаток, мы сразу это поняли. Но нам повезло, что он заснул в тот день возле нашего «Благотворительного бара».

Не буду вдаваться в подробности того, что сказал о случившемся отец. В беседе часто употреблялись слова «не лезть не в свое дело», как и в большинстве других выговоров, которые мы получаем. Но отец дал нашему бродяге соверен, и свиновод сказал, что этого хватило, чтобы тот проспал целую неделю.

Автор этих строк очень надеется, что читатель не такой дурак, чтобы подумать, будто мы были несчастными, заброшенными детишками, чьи взрослые родственники кружились в вихре праздных, или как их там, развлечений, в то время как мы, покинутые, плакали дома. Ничего подобного!

Я хочу, чтобы вы знали, что отец проводил с нами много времени, и дядя Альберта посвящал нам немало своих драгоценных часов. Отец Денни и Дейзи тоже приезжал, и другие нас навещали – ровно столько народу, сколько нам хотелось видеть. Мы очень хорошо проводили с ними время, и нам было очень весело, спасибо. В некотором отношении проводить время со взрослыми лучше, чем развлекаться самим. Во всяком случае, безопаснее. Когда ты со взрослыми, почти невозможно сделать что-либо рискованное – тебя остановят раньше, чем ты что-нибудь этакое натворишь. А раз ты ведешь себя осторожно, значит, всё, что пойдет не так, можно списать на ошибку взрослого.

Но о безопасных развлечениях не так интересно рассказывать, как о том, что ты делаешь, когда некому тебя остановить на пороге необдуманного поступка. И любопытно, что многие самые интересные игры мы затевали, когда взрослые были далеко. Например, игру в паломников.

Это случилось сразу после «Благотворительного бара», в дождливый день. Развлекаться дома в дождливые дни не так просто, как, похоже, думают пожилые люди. Особенно трудно приходится, если ты вдали от родного дома, без своих игрушек и книг. Девочки играли в шашки – отвратительная игра. Ноэль писал стихи, Эйч-Оу пел «Я не знаю, что делать» на мотив «Счастливого берега Ханаана». Вот эта надоедливая песня:

Остальные пытались его угомонить. Мы надели ему на голову сумку, но он продолжал петь в ней; потом мы сели на него, но он пел под нами; мы держали его вверх ногами, а он все равно пел; мы заставили его заползти головой вперед под диван, но даже под диваном он не перестал петь. Мы поняли – только грубое насилие заставит его замолчать, и позволили вылезти. Эйч-Оу сказал, что мы его обидели, а мы ответили, что просто веселились, а он сказал, что ему было не весело. Даже из невинных поступков братьев могла бы разрастить большая ссора, если бы Элис не оторвалась от шашек и не предложила:

– Будет вам ссориться, давайте поиграем во что-нибудь.

– Да, но знаете что? – проговорила Дора. – Теперь, когда мы собрались вместе, я хочу кое-что сказать насчет Общества Послушариков.

Многие из нас застонали, и только один член Общества призвал:

– Слушайте ее, слушайте!

Промолчу, кто именно это сказал, но уж точно не Освальд.

– Нет, правда, – продолжала Дора, – я не хочу поучать, но, как вы знаете, мы обещали быть послушными. А в книге, которую я читала вчера, сказано, что недостаточно быть послушным, надо быть хорошим. А мы сделали очень мало хорошего, «Книга Золотых Дел» почти пуста.

– Может, завести «Книгу Свинцовых Дел»? – спросил Ноэль, выныривая из своих стихов. – Тогда Элис будет о чем писать, если она захочет. Или о медных, цинковых, алюминиевых делах? Золотых никогда не наберется на целую книгу.

Эйч-Оу, завернувшись в красную скатерть, заявил, что Ноэль только что посоветовал нам быть непослушными – и снова мир и спокойствие повисли на волоске. Но Элис одернула:

– Эйч-Оу, перестань! Он совсем не это имел в виду. Но, честное слово, мне хотелось бы, чтобы неправильные поступки не были такими интересными. Вот начинаешь совершать благородный поступок, а потом всё становится таким захватывающим, что не успеешь и оглянуться, как уже изо всех сил поступаешь неправильно.

– И к тому же наслаждаешься этим, – добавил Дикки.

– Вот что любопытно, – сказал Денни, – если делаешь то, что тебе нравится, никогда не знаешь точно, правильно поступаешь или нет, а если делаешь то, что тебе не нравится, можешь не сомневаться: ты совершаешь хороший поступок. Я только сейчас об этом подумал. Вот бы Ноэль написал об этом стихотворение.

– А я уже написал, – отозвался Ноэль. – Верней, я начал сочинять про крокодила, но под конец всё получилось не так, как задумывалось. Подождите минутку.

Он очень усердно строчил, пока как его добрые братья, сестры и друзья ждали обещанную минутку. И вот что прочитал Ноэль:

Я хотел написать «льва – царя зверей», но тогда бы не срифмовалось с «миром» и пришлось вставить про тапира.

Мы все сказали, что стихотворение отличное. Ноэль просто заболевает, если вам не нравятся его стихи.

– Если для того, чтобы стать хорошими, надо просто очень постараться, я не против, – сказал Ноэль, – но можно одновременно и поразвлечься. Давайте станем паломниками, как я с самого начала предлагал.

Мы начали было отнекиваться, но Дора вдруг выпалила:

– Знаю! Мы будем кентерберийскими паломниками. Люди уходили в паломничества, чтобы стать хорошими.

– И подкладывали горох себе в башмаки, – сказал Дантист. – Про это есть стихотворение. Только там человек сперва сварил горох, значит, сжульничал.

– О да! – подхватил Эйч-Оу. – И паломники носили треуголки.

– Не треуголки, а шляпы с ракушками[34], – поправила Элис. – У паломников были посохи и сумы, и они рассказывали друг другу истории. Мы тоже можем такое проделать.

Освальд и Дора читали о кентерберийских паломниках в книге под названием «Краткая история английского народа». На самом деле она вовсе не краткая, это три толстых тома, но там очень хорошие картинки. Написал ее джентльмен по фамилии Грин.

– Порядок! – одобрил Освальд. – Я буду рыцарем.

– Я буду ткачихой из Бата, – сказала Дора. – А кем будешь ты, Дикки?

– О, мне все равно, я буду мистером Батом, если хотите.

– Мы мало знаем об этих людях, – сказала Элис. – Сколько их там было?

– Тридцать, – ответил Освальд, – но нам не обязательно изображать всех. Например, монах…

– Монах или монахиня?

Освальд сказал, что по картинке нельзя точно сказать, но Элис и Ноэль могут взять эту роль на двоих. На том и порешили.

Потом мы открыли книгу и глянули, кто там во что одет, чтобы прикинуть, получится ли смастерить наряды для наших ролей. Сперва мы думали, что справимся, хоть будет чем заняться, ведь дождь все лил и лил, но наряды оказались сложными, особенно у мельника. Денни хотел быть мельником, но в конце концов стал доктором, вспомнив про свое прозвище «Дантист». Дейзи должна была стать настоятельницей – она такая примерная, и у нее «пухлые маленькие красные губки», а Эйч-Оу решил стать экономом (я не знаю, что они экономят), потому что картинка с экономом больше других, а еще ему понравилось слово, похожее на помесь экватора и гнома.

– Давайте сперва смастерим самое простое, – сказала Элис. – Посохи паломников, шляпы и ракушки.

Итак, Освальд и Дикки, бросив вызов ярости стихии, отправились в рощу за садом рубить ясеневые палки и вырубили восемь штук, очень хороших, длинных. Мы отнесли их домой, и девочки не давали нам покоя, пока мы не переоделись, потому что промокли насквозь.

Потом мы очистили палки от коры, и они стали красивыми, белыми, но вскоре испачкались от рук. Любопытная штука: как часто ни мой руки, они всегда перепачкают что-то белое. Мы прибили к верхушкам посохов бумажные розочки – ничего более похожего на ракушки у нас не нашлось.

– У нас вполне могут быть ракушки и на посохах, не только на шляпах, – сказала Элис. – Предлагаю сегодня называть друг друга паломническими именами, просто чтобы привыкнуть. Как думаешь, рыцарь?

– Да, монахиня, – ответил Освальд, но Ноэль напомнил, что Элис играет только половину монашеской роли, и в воздухе снова повисла угроза ссоры.

– Не будь поросенком, милый Ноэль, – упрекнула Элис. – Можешь взять эту роль всю целиком, а я лучше буду простым паломником или Генрихом, который убил Бекета[35].

После этого мы стали звать ее Простым Паломником, и Элис не возражала.

Мы подумывали надеть зимние шапки, но в такую погоду в них слишком жарко, зато большие садовые шляпы, а которых становишься похож на негра с обложки «Песен плантации», прекрасно подошли. На поля шляп мы положили ракушки. Еще паломникам полагаются сандалии, и мы попробовали их смастерить: вырезали подметки из плотной ткани и попытались привязать их к ступням лентой, но пыль так забивалась в пальцы, что мы все-таки выбрали для своей долгой прогулки ботинки. Некоторые из самых серьезно настроенных паломников решили перевязать ботинки белой лентой и сделать вид, будто это сандалии. Денни был одним из таких серьезно настроенных. Что касается одежды, некогда было шить нужные наряды, и сначала мы подумывали о ночных рубашках, но решили все-таки их не надевать (вдруг люди в Кентербери в наши дни не привыкли к таким паломникам) и идти в обычной одежде.

Мы надеялись, что погода на следующий день нас не подведет, и она не подвела.

Чудесным утром паломники встали и спустились к завтраку. Дядя Альберта рано позавтракал и усердно работал в своем кабинете: затаившись у двери, мы слышали скрип его пера. Нет ничего плохого в подслушивании у дверей, если в комнате всего один человек, ведь никто не станет рассказывать свои секреты вслух самому себе.

Экономка миссис Петтигрю приготовила нам ленч. Похоже, она любит, когда мы уходим из дома и берем еду с собой, хотя, по-моему, ей одной должно быть очень скучно. Помню, Элиза, наша последняя главная служанка в Люишеме, была точно такой же. Конечно, мы взяли с собой собак. С тех пор, как нас заперли в Таинственной Башне, нам запретили выходить без этих верных друзей человека. Мы не взяли только Марту, потому что бульдоги не любят долгих прогулок. Запомните это, если у вас когда-нибудь будет одно из этих ценных животных.

Приготовления прошли не зря: в широкополых шляпах с ракушками, с посохами, в сандалиях из ленточек паломники выглядели очень мило.

– Только сумы ни у кого из нас нет, – сказала Дора.

– Что такое сума?

– Думаю, что-то для чтения. Свиток пергамента или что-то в этом роде.

И мы, скатав старые газеты, понесли их в руках. Мы взяли «Глобус» и «Вестминстер Газетт», потому что они красивые, розовые и зеленые. Дантист шел в теннисных туфлях, превратив их в сандалии с помощью черной ленты, и без носок. Со стороны смотрелось почти так же хорошо, как если бы он был босиком.

– Вот бы еще насыпать в обувь гороху, – сказал он.

Но мы не согласились, помня, сколько бед способен причинить маленький камешек в ботинке, не говоря уж о горошинах.

Конечно, мы знали, как идти в Кентербери, потому что старая дорога паломников проходит прямо у нашего дома. Дорога эта очень красивая, узкая, во многих местах затененная деревьями, удобная для пеших прогулок, но неровная и рыхлая, поэтому по ней не любят ездить в повозках и кое-где она поросла травой.

Как я уже сказал, день выдался прекрасный, а это значит, что дождя не было, но солнце иногда скрывалось за облаками.

– Как славно, о рыцарь, что око дня не сияет в полную мощь своего… Как его там? Великолепия, – сказала Элис.

– Ты речешь правду, о Простой Пилигрим, – ответил Освальд. – И без того жарко.

– Лучше бы я не был двумя людьми сразу, – сказал Ноэль. – От этого мне вдвое жарче. Стану-ка я магистратом или еще кем-нибудь.

Но мы ему не позволили, объяснив, что если бы он не был таким чудовищно разборчивым, Элис была бы его половинкой, поэтому сам виноват, раз ему жарко за двоих.

Но и вправду порядочно парило, а мы уже давно не ходили так далеко в ботинках. И все-таки, когда Эйч-Оу начал жаловаться, мы выполнили свой паломнический долг и велели ему заткнуться. Он замолчал, как только Элис сказала, что ныть и хныкать не к лицу эконому.

Было так тепло, что настоятельница и ткачиха из Бата перестали идти в обнимку, в своей обычной глупой манере (дядя Альберта называет это «шерочка с машерочкой»), а доктору с мистером Батом пришлось снять куртки и нести их в руках.

Я уверен, что если бы нас увидел художник, фотограф или любой другой любитель паломников, он бы очень обрадовался. Бумажные ракушки были первоклассными, вот только мешали опираться на посох, как на трость.

Мы мужчины, шагали впереди и, как могли, разговаривали по-книжному. Поначалу все были веселы, как звон обеденного колокольчика, но вскоре Освальд, «самый совершенный благородный рыцарь», поневоле заметил, что один из нас что-то примолк и побледнел, как будто съел что-то неподходящее, но еще не совсем уверен, что ему плохо.

– В чем дело, Дантист, старина? – спросил Освальд.

Он был очень добр и вел себя как настоящий рыцарь, хотя, конечно, Денни его раздражал. Отвратительно, когда люди бледнеют посреди игры и все портят, а вам приходится возвращаться домой и говорить бедняге, как вам его жаль, и притворяться, будто вы не огорчены, что вся игра пошла псу под хвост.

– Все нормально, – ответил Денни, но Освальд видел – он врет.

– Давай немного отдохнем, Освальд, очень жарко, – предложила Элис.

– Сэр Освальд, с вашего позволения, Простой Пилигрим, – с достоинством ответил ее брат. – Помни, я рыцарь.

Мы сели и пообедали, и Денни приободрился. Мы немного поиграли в наречия, в «двадцать вопросов» и в «научи своего сына», а потом Дикки сказал, что пора отчаливать, если мы хотим этим вечером добраться до порта Кентербери. Конечно, паломникам наплевать на порты, но Дикки никогда не задумывается как следует, во что играет.

Мы пошли дальше. Я думаю, мы рано добрались бы до Кентербери, только Денни все больше бледнел, и вскоре Освальд увидел, что он хромает.

– Обувка жмет, Дантист? – спросил Освальд все с той же добродушной, вымученной веселостью.

– Не очень. Все в порядке, – ответил тот.

Так мы и шли – но теперь все немного устали, – а солнце пекло все жарче и облака совсем рассеялись. Нам пришлось петь, чтобы не падать духом. Мы спели «Британских гренадеров» и «Тело Джона Брауна», под которые так здорово шагать, спели многие другие песни, а как только затянули «Топ, топ, топ, мальчики маршируют», Денни вдруг резко остановился. Он постоял сперва на одной ноге, потом на другой, сморщился, прижал к глазам костяшки пальцев и сел на кучу камней у дороги.

Когда мы опустили его руки, он плакал. Автор не хочет сказать, что плакать – это по-детски.

– Что случилось? – спросили мы, а Дейзи с Дорой стали гладить Денни по спине, уговаривая ответить, но он только ревел и повторял, что ничего страшного, дескать, пусть мы уйдем и оставим его, а на обратном пути захватим.

Освальд подумал, что, скорее всего, у Денни заболел живот, и ему не хочется говорить об этом при всех. Поэтому Освальд велел остальным немного пройтись, а сам спросил:

– Ну, Денни, не будь юным ослом. В чем дело? Живот болит?

Денни перестал плакать, чтобы как можно громче выкрикнуть:

– Нет!

– Ну тогда хватит все портить, – сказал Освальд. – Не будь дураком, Денни. В чем дело?

– Ты не скажешь остальным, если я призна́юсь?

– Не скажу, если ты не хочешь, – великодушно ответил Освальд.

– Ну дело в ботинках.

– Так сними их, парень.

– Ты не будешь смеяться?

– НЕТ! – воскликнул Освальд так нетерпеливо, что остальные оглянулись, чтобы понять, почему он кричит. Он отмахнулся и со смиренной нежностью начал расстегивать ленточные «сандалии». Денни позволил ему это сделать, не переставая плакать.

Когда Освальд снял первый ботинок, тайна открылась ему.

– Ну знаешь! Из всех тупоумных… – сказал он с подобающим случаю негодованием.

Денни струхнул – хоть и сказал потом, что ничего подобного, но он ведь не знает, что значит слово «струхнул», и если он не струхнул, тогда и Освальд не знает, что это такое.

Когда Освальд снял ботинок, он, естественно, бросил его и пнул, и вдруг оттуда выкатилось множество маленьких желтых штучек. Освальд повнимательнее к ним пригляделся и понял, что это расколотые горошины.

– Может, скажешь, почему ты свалял такого дурака? – спросил кроткий рыцарь с вежливостью отчаяния.

– Ой, не сердись, – сказал Денни. Теперь, когда с него сняли ботинки, он согнул и разогнул пальцы ног и перестал плакать. – Я знал, что пилигримы кладут горох себе в башмаки… И… Ты только не смейся!

– Я не смеюсь, – ответил Освальд все с той же горькой вежливостью.

– Я не хотел говорить вам, что собираюсь сделать, потому что мечтал сыграть лучше всех и подумал – если вы узнаете о моей идее, вам тоже захочется, а вы ведь не хотели совать горох, когда я об этом заикнулся. Поэтому я просто положил горсть в карман и совал в ботинки по горошинке-другой, когда никто не видел.

Про себя Освальд подумал: «Жадный олух». Ибо желать, чтобы у тебя было больше, чем у остальных, – это жадность, даже если речь идет о добродетели. Но вслух Освальд ничего не сказал.

– Видишь ли, – продолжал Денни, – я действительно хочу быть хорошим. И если паломничество помогает стать хорошим, надо паломничать правильно. Пусть у меня поболят ноги, я не против, если это навсегда сделает меня хорошим. Кроме того, я хотел сыграть основательно. Ты всегда говоришь, что я играю спустя рукава.

Сердце доброго Освальда тронули последние слова.

– По-моему, ты и так достаточно хорош, – сказал он. – Я приведу остальных… Нет, они не будут смеяться.

Когда мы все вернулись к Денни, девочки принялись над ним хлопотать, но Освальд и Дикки с серьезным видом стояли в стороне. Они были достаточно взрослыми, чтобы понять, что быть хорошим – прекрасно, но в конце концов нужно как-то вернуть мальчика домой. Они как можно вежливее выразили эту мысль, и Денни сказал:

– Все в порядке, меня кто-нибудь подвезет.

– Думаешь, можно все исправить, если тебя подвезут? – сурово спросил Дикки.

– Можно, если дело касается ног, – ответил Денни. – Я запросто найду того, что подкинет меня до дома.

– Только не здесь, – сказала Элис. – По этой дороге никто не ездит… Но большая дорога как раз за поворотом, там, где телеграфные провода.

Дикки и Освальд сцепили руки в «стульчик» и вынесли Денни на большую дорогу. Там мы уселись на обочине и принялись ждать. Долгое время мимо никто не проезжал, если не считать повозки пивовара. Мы, конечно, его окликнули, но он так крепко спал, что не услышал, и никто из нас не догадался быстрее молнии выскочить на дорогу и схватить лошадей под уздцы. Только когда повозка скрылась из виду, всем нам разом пришла в голову эта мысль.

Пришлось и дальше сидеть у пыльной дороги, и многие паломники ворчали, что лучше бы мы никогда не пускались в путь. Освальд не высказывал таких бесплодных сожалений.

Наконец, когда отчаяние начало терзать даже душу Освальда, послышался быстрый топот лошадиных копыт, и показалась двуколка, в которой сидела единственная дама.

Мы приветствовали ее, как потерпевшие кораблекрушение отчаявшиеся моряки приветствуют парус.

Двуколка остановилась. Дама была не очень старой – после мы узнали, что ей двадцать пять лет – и веселой с виду.

– Ну, в чем дело? – спросила она.

– У этого бедного мальчика очень болят ноги, – сказала Дора, показав на Дантиста, который заснул на обочине, как всегда, с приоткрытым ртом. – Вы его не подвезете?

– Но почему вы так одеты? – спросила дама, глядя на наши ракушки, сандалии и прочее.

Мы объяснили.

– А что у него с ногами? – спросила она.

Мы рассказали и об этом.

– Бедный малыш! – проговорила она. У нее был очень добрый вид. – Куда вы хотите добраться?

Мы и это сказали. Мы ничего от дамы не скрыли.

– Что ж, – ответила она, – мне надо ехать в… как называется тот город?

– Кентербери, – подсказал Эйч-Оу.

– Ну да, в Кентербери, – кивнула она, – он всего в полумиле отсюда. Я возьму бедного маленького паломника и трех девочек. Вам, мальчикам, придется идти пешком. Потом мы выпьем чаю, осмотрим достопримечательности, и я отвезу вас домой – по крайней мере, некоторых. Как вам такое предложение?

Мы бурно поблагодарили ее и сказали, что это будет очень хорошо.

Потом мы помогли Денни забраться в повозку, девочки тоже туда залезли, и красные колеса двуколки покатились по пыли.

– Жаль, что леди не ехала в омнибусе, – вздохнул Эйч-Оу, – тогда мы все могли бы прокатиться.

– Он еще и недоволен! – сказал Дикки.

А Ноэль заметил:

– Ты должен быть счастлив, что тебе не придется тащить Денни всю дорогу до дома на спине.

Когда мы добрались до Кентербери, город оказался гораздо меньше, чем мы ожидали, а собор – ненамного больше церкви рядом с Домом у Рва. Казалось, там всего одна большая улица, и мы решили, что остальная часть города где-то спрятана.

Мы подошли к гостинице. Перед ней зеленела лужайка, на конюшенном дворе стояла красная двуколка, а ее хозяйка с Денни и остальными сидели на скамейках у крыльца и смотрели на нас. Трактир назывался «Георгий и дракон», и это название напомнило мне о тех днях, когда разъезжали кареты, орудовали разбойники с большой дороги, путников встречали веселые хозяева и в таких вот придорожных трактирах происходили приключения, о которых все мы читали.

– Мы заказали чай, – сказала дама. – Не хотите ли вымыть руки?

Мы увидели, что ей хочется, чтобы мы умылись, поэтому ответили утвердительно. Девочки и Денни уже выглядели гораздо чище, чем были при нашем расставании.

На заднем дворе на верхний этаж гостиницы вела наружная деревянная лестница. Мы поднялись по ней и вымыли руки в большой комнате с кроватью под темно-красным балдахином – как раз на таких занавесях было бы не видно пятен крови в старые добрые времена приключений.

Потом мы пили чай в большой комнате с деревянными стульями и столами, старыми и сильно вытертыми. Еда была очень хорошая: салат, холодное мясо, три сорта джема, а еще пирог и свежевыпеченный хлеб, который нам не разрешают есть дома.

За чаем мы разговаривали с дамой. Она была очень добра. В мире помимо других разновидностей есть два типа людей: одни понимают, о чем ты ведешь речь, другие не понимают. Эта дама относилась к первому типу.

После того, как все наделись до отвала, дама спросила:

– Что вы больше всего хотели увидеть в Кентербери?

– Собор, – ответила Элис, – и место, где убили Томаса Бекета.

– И крепость, – сказал Дикки.

Освальд хотел осмотреть городские стены, потому что ему нравится история о Святом Альфедже[36] и данах.

– Ну-ну, – сказала дама и надела шляпку, очень продуманную – не комок ворсистой материи и перьев, не закрывающий лица, который надевают набекрень и прикалывают длинными булавками, а почти такую же большую, как у нас, с широкими полями, красными цветами и черными лентами (их завязывают под подбородком, чтобы шляпу не сдуло).

И все мы отправились осматривать Кентербери. Дики и Освальд по очереди несли Денни на спине. Дама называла его «раненый товарищ».

Сперва мы пошли в церковь. Освальд, в чьем живом уме легко зарождаются подозрения, боялся, что леди начнет разговаривать в церкви, но она этого не сделала. Церковная дверь была открыта. Я помню, мама однажды сказала, что хорошо и правильно оставлять церкви открытыми на весь день, чтобы усталые люди могли войти, помолчать и помолиться, если захотят. Но говорить вслух в церкви не очень уважительно. (Смотри примечание А).

Когда мы вышли на улицу, дама сказала:

– Представьте, как на ступенях алтаря началась безумная борьба, и Бекет швырнул на землю одного из напавших на него людей, а ведь тот был в доспехах…

– Было бы гораздо умнее, – перебил Эйч-Оу, – швырнуть его без доспехов, пусть бы доспехи остались стоять.

Элис и Освальд бросили на умника испепеляющий взгляд и попросили:

– Продолжайте.

И дама продолжала. Она рассказала нам все о Бекете, а потом о Святом Альфедже, в которого швыряли костями до тех пор, пока он не умер, потому что он не хотел обременять налогами свой бедный народ в угоду мерзким гадким датчанам.

Денни продекламировал стихотворение «Баллада о Кентербери». Сперва там говорится о датских военных кораблях с носами в виде змей, а в конце о том, что надо поступать так, как вы хотели бы, чтобы поступили с вами. Стих длинный, зато в нем перечислены все говяжьи кости, брошенные в Святого Альфедже, и все рассказано об этом святом.

Потом дама показала нам крепость, похожую на дом для сушки хмеля. А под кентерберийскими стенами, с которых Альфедже бросал вызов датчанам, находился обычный фермерский двор. Больница[37] смахивала на сарай, и другие достопримечательности были не похожи на себя, но мы ходили повсюду и очень хорошо провели время. Дама была такой забавной, к тому же иногда разговаривала, как настоящий экскурсовод, с которым я позже познакомился в соборе. Когда мы наконец сказали, что Кентербери что-то слишком маленький, леди ответила:

– Что ж, жаль было бы забраться в такую даль и не услышать хоть что-нибудь о Кентербери.

Тут нам сразу открылась ужасная истина, и Элис воскликнула:

– Как жестоко вы нас провели!

Но Освальд тут же учтиво сказал:

– Ну и пусть. Это было здорово проделано.

Он не сказал: «Я с самого начала обо всем догадался», хотя искушение было велико. Потому что он и вправду с самого начала чувствовал, что деревня слишком маленькая для Кентербери. (Смотри примечание Б).

На самом деле то место называлось Хейзелбридж, а вовсе не Кентербери. В Кентербери мы съездили в другой раз. (Смотри примечание В).

Мы не рассердились на леди за то, что она провела нас с Кентербери, ведь шутка получилась первоклассной. И она очень любезно спросила, не сердимся ли мы, а мы ответили, что нам всё понравилось. Но теперь нам уже не хотелось ни на что смотреть, а хотелось поскорее вернуться домой. Дама поняла это и сказала:

– Пойдемте, наши колесницы готовы и лошади уже под чепраками.

«Чепрак» – первоклассное слово из книги. Оно подняло Освальду настроение, и ему понравилось, что дама так сказала, хотя он удивился, почему «колесниц» не одна. Когда мы вернулись в гостиницу, кроме двуколки я увидел еще повозку, в которой сидел местный бакалейщик мистер Манн. Леди подсадила девочек в свою двуколку, а мальчики поехали с бакалейщиком. У него была очень хорошая лошадь, только ее полагалось подгонять почему-то не тем концом кнута. Повозка так и подпрыгивала на ухабах.

Уже пала вечерняя роса – по крайней мере, я думаю, что пала, хотя из повозки бакалейщика росы не разглядишь – когда мы добрались до дома. Мы горячо поблагодарили даму и сказали, что надеемся когда-нибудь снова ее увидеть. Она ответила, что тоже очень на это надеется.

Бакалейщик уехал, а мы по очереди пожали даме руку (мальчики) или поцеловали ее (девочки и малыши). Она подстегнула лошадь и умчалась, но у поворота обернулась и помахала рукой. Мы тоже ей помахали и направились к дому, как вдруг дядя Альберта налетел на нас, как ураган. Он был во фланелевых брюках и в рубашке с расстегнутым воротничком, со взъерошенными волосами и испачканными чернилами руками, и по его дикому взгляду мы поняли, что он прервал работу на середине главы.

– Кто эта дама? – закричал он. – Где вы с ней встретились?

Освальд всегда помнит о том, чему его учили, поэтому начал рассказывать историю с самого начала:

– На днях, о защитник бедных, мы с Дорой читали о кентерберийских паломниках…

Освальд думал, дядя Альберта обрадуется, что его наставления о необходимости всегда рассказывать историю с начала не пропали зря, но не тут-то было.

– Заткнись, юный остолоп! – перебил дядя Альберта. – Где вы с ней встретились?

– В Хейзелбридже, – коротко и обиженно ответил Освальд.

Дядя Альберта бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и на ходу крикнул Освальду:

– Вытащи мой велосипед, старина, и подкачай заднее колесо!

Не сомневайтесь – никто не смог бы действовать быстрее Освальд, но задолго до того, как шина была полностью надута, появился дядя Альберта уже в застегнутом воротничке, в куртке и при галстуке, аккуратно причесанный, и вырвал безобидную машину из рук удивленного Освальда.

Дядя Альберта в два счета закончил накачивать колесо, вскочил в седло и умчался так быстро, что за ним не угнался бы ни один разбойник с большой дороги, каким бы черным и горячим ни был его конь.

Мы молча уставились друг на друга.

– Он, наверное, ее узнал, – сказал Дикки.

– Может, это его старая нянька, и только ей одной ведома мрачная тайна его благородного происхождения, – предположил Ноэль.

– Не такая уж она старая, клянусь честью! – возразил Освальд.

– Не удивлюсь, если она хранит секрет завещания, благодаря которому он будет купаться в золоте давно утраченного богатства, – сказала Элис.

– Как думаете, он ее догонит? – спросил Ноэль. – Я уверен, от этого зависит его будущее. Возможно, та дама – его давно потерянная сестра: им завещали по половинке имения, а раз сестру никак не удавалось найти, то и наследство не получалось разделить.

– Может, он просто в нее влюблен, – сказала Дора. – Жестокая судьба разлучила его с любимой в ранней юности, и с тех пор искал он ее по всему белому свету.

– Очень надеюсь, что не искал… Во всяком случае, с тех пор, как мы с ним познакомились, он не уезжал дальше Гастингса, – заявил Освальд. – Ни к чему нам вся эта чепуха.

– Какая чепуха? – спросила Дейзи.

– Женитьба и прочая ерундень.

С Освальдом не согласились только Дейзи и Дора. Но даже Элис призналась, что весело было бы стать подружкой невесты.

Плохо дело! Можно обращаться с девчонками, как с равными, можно всячески их ублажать, можно играть с ними по-честному, как с мальчиками, но даже в лучших девчонках есть что-то не мужское. Как молоко скисает без предупреждения, так они без предупреждения глупеют.

Дядя Альберта вернулся весь разгоряченный, с бисеринками пота на лбу, и все равно бледный, как Дантист, когда горошины дали ему жару.

– Вы догнали ее? – спросил Эйч-Оу.

Дядя Альберт стал мрачнее тучи, готовой разразиться громом и молнией.

– Нет.

– Это ваша давно пропавшая няня? – спросил Эйч-Оу, прежде чем мы успели его заткнуть.

– Это моя давно пропавшая бабушка! Мы с ней когда-то встречались в Индии, – ответил дядя Альберта, вышел из комнаты и шарахнул дверью так, как нам запрещали делать.

На том паломничество в Кентербери и закончилось.

Что касается дамы, мы тогда не знали, вправду ли она давно пропавшая бабушка дяди Альберта, с которой он когда-то встречался в Индии, или нет, хотя нам показалось, что она слишком молодая для бабушки. После все выяснилось, но сейчас рассказ не об этом. А в ту пору дядя Альберта вел себя так, что нам расхотелось приставать к нему с расспросами.

Кентерберийское паломничество не то чтобы сделало нас хорошими, но, как сказала Дора, зато в тот день мы не натворили ничего плохого. Итого мы пробыли хорошими двадцать четыре часа.

Примечание А. Позже мы увидели настоящий Кентербери. Он очень большой. Какой-то сварливый человек провел нас по собору и все время довольно громко тараторил, как будто тут не церковь. Мне запомнилось, как он сказал:

– Это капелла настоятеля; она была капеллой Богоматери в те дни, когда тут поклонялись Деве Марии.

А Эйч-Оу спросил:

– А теперь тут поклоняются настоятелю?

Какие-то странные люди громко рассмеялись. Я думаю, смеяться в церкви – хуже, чем не снимать шапку при входе, как забыл снять шапку Эйч-Оу. Он сказал: собор такой большой, что он не думал, что это церковь.

Примечание Б. См. Примечание В.

Примечание В. См. Примечание Г.

Примечание Г. См. Примечание Д.

Примечание Д. См. Примечание А.

Дядя Альберта, как обычно, уехал куда-то на велосипеде. После того, как мы стали кентерберийскими паломниками и нас привезла домой в двуколке с красными колесами дама, которую он назвал своей давно потерянной бабушкой из Индии, он почти не писал, брился каждое утро, а не только когда это необходимо, и то и дело колесил на велосипеде в своем новом норфолкском костюме. Дети не так уж ненаблюдательны, как кажется взрослым, и мы прекрасно понимали: он ищет ту, давно потерянную. Нам очень хотелось, чтобы он ее нашел. Освальд, всегда полный сочувствия к чужим невзгодам, сам несколько раз пытался найти эту даму. Остальные тоже ее искали. Но это называется отступлением от темы; бабушка дяди Альберта не имеет никакого отношения к зубам дракона, о которых пойдет речь.

Все началось с того, что умерла свинья, которую мы хотели сделать цирковой. Катастрофа с неудавшимся цирком никак не связана с ее болезнью и смертью, и все же девочки ныли, как им совестно. Дескать, если бы мы тогда не гоняли свинью, она бы не скончалась. Но Освальд не умеет делать вид, что кто-то прав только потому, что скончался, а ведь при жизни свиньи мы все прекрасно знали, что это она нас гоняла, а не мы ее.

Свинью закопали в огороде. Билл (которому мы сделали надгробие) вырыл могилу, а когда он отлучился на обед, мы тоже принялись копать, потому что нам нравится помогать, а кроме того, при раскопках никогда не знаешь, что найдешь. Один мой знакомый, копая картошку, подцепил вилами золотое кольцо, и вы помните, как мы сами однажды нашли две полукроны, когда искали клад.

Освальд взялся за лопату в свою очередь, а остальные сидели на дорожке и командовали.

– Работай усердней, – сказал Дикки, зевая.

– Жаль, что мы не в книжке, – заметила Элис. – В книжках люди всегда что-то находят, когда копают. Я бы хотела найти тайный ход.

Освальд выпрямился, чтобы вытереть пот с трудолюбивого лба, прежде чем ответить:

– Тайна ничего не сто́ит, когда о ней узнаёшь. Возьми потайную лестницу. Теперь она не годится даже для игры в прятки, потому что скрипит. Я бы предпочел найти горшок с золотом, который мы закопали, когда были маленькими.

На самом деле мы закопали деньги в жестянке всего лишь в прошлом году, но, миновав расцвет молодости (лет эдак в десять) ты как будто очень быстро стареешь.

– А как бы вам понравилось найти гниющие кости солдат-роялистов, подло убитых мерзкими железнобокими? – спросил Ноэль, жуя сливу.

– Если они действительно мертвы, ничего страшного, – сказала Дора. – Чего я боюсь, так это скелета, который может ходить и хватать тебя за ноги, когда ты поднимаешься по лестнице, чтобы лечь в постель.

– Скелеты не могут ходить! – выпалила Элис. – Ты сама знаешь, Дора, что не могут!

И она смотрела на Дору до тех пор, пока та не пожалела о своих словах. Никогда не надо говорить при малышах о том, чего вы боитесь. Не говорите даже о том, с чем просто предпочли бы не встречаться в темноте, иначе, когда придет время ложиться спать, малыши разревутся и скажут, что это вы их напугали.

– Ничего мы не найдем, значит, и бояться нечего, – сказал Дикки.

И тут моя лопата ударилась обо что-то твердое и, судя по звуку, пустое. На одно радостное мгновение я подумал, что мы нашли тот самый горшок с золотом. Но штука, на которую я наткнулся, была длиннее горшка, а раскопав ее побольше, я увидел, что это вовсе не горшок, а что-то похожее на припрятанную Пинчером кость.

– Тут скелет, – сказал Освальд.

Девочки отпрянули.

– Освальд, лучше бы ты этого не находил! – воскликнула Элис.

Мгновение спустя Освальд выкопал находку и поднял обеими руками.

– Голова дракона, – сказал Ноэль.

И вправду было похоже на драконий череп: длинный, узкий, с выпирающими углами и большими желтыми зубами.

Тут вернулся Билл и сказал, что это череп лошади, но Эйч-Оу и Ноэль ему не поверили, а Освальд признался, что ни у одной из виденных им лошадей не было головы такой странной формы. Но спорить он не стал, потому что увидел сторожа. Сторож учил меня ставить силки, и мне захотелось поговорить с ним о хорьках, поэтому я ушел, а вместе со мной – Дики, Денни и Элис. Дейзи и Дора отправились дочитывать «Служение детей», и рядом с черепом остались только Эйч-Оу и Ноэль.

На следующее утро это происшествие совершенно стерлось из памяти Освальда, но перед самым завтраком в столовую вошли Ноэль и Эйч-Оу, разгоряченные и встревоженные. Они встали рано и даже не умылись. Ноэль исподтишка сделал Освальду знак. Все остальные заметили, но из деликатности делали вид, что не замечают.

– Помнишь вчерашний драконий череп? – спросил Ноэль, когда Освальд вышел вместе с ним и Эйч-Оу.

– Ну? – отозвался Освальд быстро, но не сердито. Поторапливать кого-то и сердиться – две совершенно разные вещи.

– Помнишь, что случилось в древнегреческой истории, когда один парень посеял зубы дракона?

– Из них выросли вооруженные люди, – встрял Эйч-Оу, но Ноэль строго приказал ему заткнуться, а Освальд снова спросил:

– Ну?

Если он и говорил нетерпеливо, то потому только, что чуял запах поданного на завтрак бекона.

– Так вот, – продолжал Ноэль, – как думаешь, что бы взошло, если бы мы посеяли драконьи зубы, выдернутые из найденного вчера черепа?

– Ничего бы не взошло, юный болван, – сказал Освальд, вдыхая запах кофе. – Тот рассказ – не история из жизни, а выдумки. Пошли завтракать.

– Нет, не выдумки, а история из жизни! – воскликнул Эйч-Оу. – Мы действительно посеяли…

– Заткнись, – снова велел Ноэль. – Послушай, Освальд. Мы посеяли драконьи зубы на лугу Рэндалла, и что, по-твоему, там выросло?

– Наверное, поганки, – пренебрежительно бросил Освальд.

– Вырос военный лагерь, – сказал Ноэль. – Целый лагерь вооруженных людей. Вот видишь, тот рассказ правдивый! Мы посеяли воинское семя, как Кадм, и оно взошло. Ночь была очень сырая, и семена проросли.

Освальд не знал, кому верить – брату или своим ушам. Поэтому, не говоря ни слова, скрывая противоречивые чувства, он вернулся в столовую.

Он ничего не сказал о воинских семенах, Ноэль и Эйч-Оу тоже промолчали, но когда, разделавшись с беконом, мы вышли в сад, добрый старший брат спросил:

– Почему бы вам не выложить ваши враки остальным?

Так они и сделали, и рассказ был встречен с добродушным недоверием. Но Дикки заметил:

– Все равно пошли посмотрим на поле Рэндалла. На днях я видел там зайца.

И мы пошли. Это поле недалеко от нашего дома, и по дороге недоверие царило в душе каждого, если не считать душ Ноэля и Эйч-Оу. Поэтому вы поймете, почему даже проворное перо автора не в силах описать охватившие его чувства, когда, поднявшись на вершину холма, он вдруг увидел, что младшие братья не соврали. Я не хочу сказать, что обычно они врут, но люди иногда ошибаются, а если вы им верите, результат получатся такой же, как и от вранья.

На поле раскинулся лагерь с настоящими палатками, с солдатами в серых и красных мундирах. Наверное, девочки назвали бы мундиры «куртками». Мы затаились в засаде, слишком ошеломленные, чтобы подумать о том, чтобы в нее залечь, хотя прекрасно знаем, что в засаде полагается лежать. Наша засада находилась в рощице на вершине небольшого холма, между десятиакровым лугом Рэндалла и пастбищем Сагдена на пустоши Уэйк.

– Здесь можно было бы укрыть хоть пару полков, – прошептал Освальд, которого, по-моему, судьба одарила прозорливостью прирожденного генерала.

Элис сказала:

– Тсс! – и мы спустились с холма, чтобы словно невзначай смешаться с войсками и выяснить, что же происходит.

Первый человек, встретившийся нам на краю лагеря, чистил что-то вроде котла, в котором ведьмы варят летучих мышей.

Мы подошли к нему и спросили:

– Кто вы? Англичане или враги?

– Мы враги, – ответил он без малейшего стыда, на очень хорошем для иностранца английском языке.

– Враги! – потрясенно повторил Освальд.

Для лояльного и патриотичного юноши было ужасно видеть, как враг чистит котел на английском поле английским песком и чувствует себя здесь как дома, как будто он не в Англии, а в своей иноземной твердыне.

Враг, с убийственной точностью прочитав мысли Освальда, добавил:

– Англичане где-то по ту сторону холма. Они пытаются не подпустить нас к Мейдстоуну.

После этого наш план смешения с войсками перестал казаться стоящим. Солдат, хоть и читал безошибочно сокровенные мысли Освальда, в других отношениях был не слишком проницателен, иначе никогда бы не выдал своих тайных планов, ведь по нашему выговору он должен был понять, что мы британцы до мозга костей. А может быть (когда Освальд об этом подумал, кровь его одновременно закипела и замерзла, что, по словам дяди, возможно только в Индии), может, солдат решил, что Мейдстоун уже почти взят, поэтому и разболтался. Пока Освальд размышлял, как бы выведать побольше темных тайн врага, Ноэль спросил:

– Как вы сюда попали? Вчера вечером вас здесь не было.

Солдат еще раз потер котел песком и сказал:

– Да уж, мы сработали быстро – лагерь вырос за ночь, как гриб, верно?

Элис и Освальд переглянулись, потом посмотрели на остальных. Слова «вырос за ночь» затронули струну в сердце каждого из нас.

– Вот видите, – прошептал Ноэль, – он не говорит, как здесь оказался. Что теперь скажете про зубы? Это чушь или реальная история?

Освальд, шепотом попросив младшего брата умолкнуть и не суетиться, спросил:

– Значит, вы армия вторжения?

– Ну, – сказал солдат, – вообще-то мы – только костяк армии, но у нас неплохо получается вторгаться.

Вот теперь кровь застыла в жилах даже самых глупых из нас, точно так же, как у сообразительного Освальда. Эйч-Оу разинул рот и стал цвета мраморного мыла: он такой пухлый, что ему не удалось как следует побледнеть.

– Но вы не похожи на всякие там костяки, скелеты, – сказал Денни.

Солдат уставился на него, потом со смехом ответил:

– Все дело в наших плотно подбитых мундирах. Видели бы вы нас на рассвете, когда мы умываемся над ведром!

Мое воображение нарисовало ужасную картину: скелет с расхлябанными костями, моющийся над ведром.

Воцарилось молчание. Мы обдумывали услышанное.

С того момента, как чистящий котел солдат сказал, что хочет взять Мейдстоун, Элис тянула сзади Освальда за куртку. Сперва он не обращал на нее внимания, но, наконец, не выдержал и спросил:

– Ну, в чем дело?

Элис отвела его в сторону, вернее, оттащила так, что он чуть не упал, и прошептала:

– Он разговаривает с тобой только для того, чтобы нас отвлечь.

– Зачем? – спросил Освальд.

– Чтобы мы не предупредили своих, глупый! – ответила Элис.

Освальда так потрясли ее слова, что он забыл рассердиться на слово «глупый».

– Первым делом надо предупредить всех дома, – продолжала Элис. – Вдруг Дом у Рва сожгут, а все припасы конфискуют в пользу врага?

И, смело повернувшись к солдату, она спросила:

– Вы сжигаете фермы?

– Ну, как правило, нет, – ответил он. У него еще хватило наглости подмигнуть Освальду. – Мы уже давненько не сжигали ферм. С тех пор, как… О, уже много лет.

– Наверное, они сожгли ферму еще в Древней Греции, – пробормотал Денни.

– Знайте – цивилизованные воины в наши дни ферм не сжигают! – строго сказала Элис. – Что бы они там ни вытворяли в древнегреческие времена.

Солдат согласился, что с древнегреческих времен многое изменилось. Потом мы как можно торопливей пожелали ему доброго утра: надо быть вежливым даже с врагом, пока дело не дойдет до винтовок, штыков и прочего оружия.

Солдат вполне по-современному ответил:

– Пока! – И мы молча вернулись в засаду… В смысле в рощу.

Освальд подумывал все-таки залечь, но в роще было мокро из-за прошедшего ночью дождя (того, который, по словам Эйч-Оу, помог прорасти посеянным зубам) и Элис шла очень быстро, твердя:

– Вы что, не можете поторопиться? – и волоча за одну руку Эйч-Оу, а за другую – Ноэля.

Когда мы вышли на дорогу, Элис наконец остановилась, повернулась и заявила:

– Это все мы виноваты. Если бы не посеянные драконьи зубы, не было бы никакой армии вторжения.

Мне жаль об этом писать, но Дейзи сказала:

– Не волнуйся, Элис, дорогая. Мы ведь не сеяли те гадкие штуки, правда, Дора?

Но Денни сказал, что все равно, кто из нас это натворил, раз в результате произошла такая беда. Освальд очень обрадовался, увидев, что Дантист начинает понимать, что такое истинная мужественность и честь дома Бэстейблов, хотя сам всего-навсего Фоулкс. Пусть он и Фоулкс, он делает все возможное, чтобы стать не хуже Бэстейблов.

Если ты очень большой или очень умный, наверное, ты кое о чем догадался, но придержи свои догадки при себе, особенно если читаешь эту книжку кому-либо вслух. Что толку выкладывать свои мысли? Главное – в тот момент мы сами ничего путного придумать не могли.

Мы молча стояли на дороге, полные стыда и горя при мысли о том, что случилось из-за посеянных драконьих зубов. Урок для нас – никогда не сей семян, не зная точно, что из них вырастет! Особенно это верно в отношении дешевых семян, которые иногда вообще не прорастают, в отличие от драконьих зубов. Конечно, Эйч-Оу и Ноэль убивались больше остальных – и правильно.

– Как помешать врагам добраться до Мейдстуона? – спросил Дикки. – Кстати, вы заметили красные повязки на их рукавах? Я не удивлюсь, если тряпки откромсали от мундиров убитых английских солдат.

– Если это древнегреческие воины из рода драконьих зубов, им полагается сражаться друг с другом до смерти, – сказал Ноэль. – По крайней мере, они бы сражались, будь у нас шлем, который можно было бы бросить в их гущу.

Но ни у кого из нас не было шлема, и мы отговорили Эйч-Оу возвращаться и бросать в них свою соломенную шляпу.

Вдруг Денни спросил:

– А нельзя ли поменять местами указатели, чтобы они не нашли дорогу в Мейдстоун?

Освальд понял, что пришло время выказать себя настоящим полководцем.

– Денни, принеси все инструменты, какие есть в твоем сундучке. Дикки, ты тоже сходи с ним, будь хорошим парнем, и не дай ему резануть себя по ногам пилой. – Денни однажды такое проделал, споткнувшись. – Встретимся на перекрестке, где у нас был «Благотворительный бар». Смелость и решительность, и смотрите в оба.

Когда эти двое ушли, мы поспешили к перекрестку, и тут Освальду пришла в голову замечательная мысль. Он так умело распоряжался имеющимися в его распоряжении людскими ресурсами, что вскоре посреди дороги на Мейдстоун появилась доска с надписью «Проезд закрыт. За нарушение – штраф». Чтобы доска не упала, мы подперли ее камнями, взятыми из кучи у дороги.

Вернулись Дикки и Денни, и Дикки, взобравшись на столб, отпилил обе стороны указателя, а после мы их снова прибили, но наоборот: указатель с надписью «В Мейдстоун» направлял в Дувр, а указатель с надписью «В Дувр» – в Мейдстоун. Мы решили оставить свою доску с угрозами в адрес нарушителей на настоящей дороге в Мейдстоун в качестве дополнительной защиты.

Проделав все это, мы немедленно отправились в путь, чтобы предупредить беззащитный Мейдстоун.

Некоторые из нас не хотели брать девочек, но сообщить им об этом было бы невежливо. Тем не менее, по крайней мере одно сердце возрадовалось, когда Дора и Дейзи сказали, что предпочли бы остаться здесь и объяснять путникам, где настоящие дороги.

– Будет ужасно, если бы кто-нибудь спешно поедет покупать свиней или за врачом, а после обнаружит, что попал не туда, куда ехал, – заявила Дора.

Но когда подошло время обеда, эта парочка все-таки ушла домой, поэтому пропустила все дальнейшие события. Такое с ними часто случается – просто какой-то загадочный рок.

Мы оставили Марту присматривать за девочками, а Леди и Пинчера захватили с собой.

День клонился к вечеру, но я помню, что никто не упоминал о пропущенном обеде, хотя, может, и думал о нем. Мы не всегда властны над своими мыслями. Позже мы случайно узнали, что на обед были жареные кролики и смородиновое желе.

Мы шли по двое и пели «Британских гренадеров» и «Солдат королевы», чтобы как можно сильней ощущать себя частью британской армии.

В Колдроне один житель подсказал нам, что англичане стоят по другую сторону холма. Но красного цвета нигде не было видно, хотя мы высматривали его так пристально, словно были свирепыми быками.

Мы завернули за поворот… И вдруг наткнулись на множество солдат, только не в красных мундирах, а в серых с серебром. Солдаты лежали, расстегнув ремни, на поросшей утесником лужайке возле места, где разветвлялись три дороги, и курили трубки и сигареты.

– Это не британцы, – сказала Элис. – Господи, господи! Боюсь, это тоже враги. Ты ведь не сеял зубы дракона еще где-нибудь, Эйч-Оу, милый?

Эйч-Оу уверенно ответил, что не сеял.

– Но, может, там, где мы их посеяли, их взошло гораздо больше, – сказал он. – Скорее всего, они уже разрослись по всей Англии. Я не знаю, сколько людей может вырасти из одного драконьего зуба.

– В любом случае, это я во всем виноват, – вдруг заявил Ноэль. – Я не боюсь!

И он пошел прямиком к ближайшему солдату, который чистил свою трубку травинкой.

– Скажите, пожалуйста, вы враги? – спросил Ноэль.

Солдат ответил:

– Нет, юный командир, мы англичане.

Освальд взял командование на себя, спросив:

– А где генерал?

– У нас закончились генералы, фельдмаршал, – вежливо ответил солдат. – Ни единого на складе не осталось. Майоры не подойдут? Еще есть капитаны по дешевке. Отличные капралы за бесценок. И есть очень хороший полковник – отлично подходит, чтобы ездить на нем верхом.

Освальд не возражает против шуточек, когда для них есть время. Но сейчас времени не было, ни секундочки.

– Вы, кажется, очень легко относитесь к тому, что происходит, – презрительно сказал он.

– Еще как легко, – ответил солдат в сером, посасывая свою трубку, чтобы проверить, раскурится ли она.

– Похоже, вам все равно, войдет враг в Мейдстоун или нет! – с горечью воскликнул Освальд. – Будь я солдатом, я предпочел бы смерть поражению.

Солдат отдал честь.

– Добрый старый патриотизм, – сказал он, улыбаясь пылкому мальчику.

Но Освальд больше не мог этого терпеть.

– Который здесь полковник?

– Вон он, стоит возле серой лошади.

– Тот, что закуривает сигарету? – спросил Эйч-Оу.

– Да, но знаешь, малыш, он ненавидит пустую болтовню. Он – само совершенство, но вспыльчивый и может дать тебе пинка. Лучше иди-ка в койку.

– Что я должен сделать? – спросил Эйч-Оу.

– Иди в койку, сваливай, беги, исчезни, смойся, сгинь, – сказал солдат.

– Это ты так сделаешь, когда начнется драка, – огрызнулся Эйч-Оу.

Он часто бывает грубым, но все мы подумали то, о чем он сказал вслух. Солдат только рассмеялся.

Наши оживленные торопливые препирательства закончилась тем, что мы позволили Элис поговорить с полковником. Она сама так захотела.

– Каким бы он ни был вспыльчивым, он не станет пинать девочку, – сказала она и, возможно, была права.

Но, конечно, мы все пошли с ней и вшестером выстроились перед полковником. По дороге мы договорились, что отдадим ему честь на счет «три», и, когда мы приблизились, Дик сказал:

– Раз, два, три! – и мы все очень слаженно отдали честь – кроме Эйч-Оу, который выбрал именно этот момент, чтобы споткнуться о винтовку, оставленную солдатом, и упал бы, если бы человек в треуголке не схватил его сзади за куртку и не выпрямил.

– Отпустите, пожалуйста, – попросил Эйч-Оу. – Вы генерал?

Прежде чем человек в треуголке успел ответить, Элис обратилась к полковнику. Я знал, что она собиралась сказать, потому что мы это обсудили, пробираясь между отдыхающих солдат, но вместо условленных слов она вдруг выпалила:

– О, как вы можете!

– Как я могу что? – сердито спросил полковник.

– Как вы можете курить!

– Милые детки, если вы – юные борцы за здоровый образ жизни, советую вам поиграть где-нибудь в другом месте, – сказал человек в треуголке.

– Сами вы юные борцы, – буркнул Эйч-Оу, но его никто не услышал.

– Мы не борцы за образ, – вмешался Ноэль. – Мы англичане, и вон тот человек сказал, что вы тоже англичане. А Мейдстуон в опасности, и враг в миле отсюда, а вы стоите и покуриваете.

Ноэль плакал (или готов был заплакать).

– Совершенно верно, – поддержала Элис.

– Чушь собачья, – фыркнул полковник.

Но человек в треуголке спросил:

– И как выглядит этот враг?

Мы в точности описали – как, и даже полковник признал, что, возможно, в наших словах что-то есть.

– Можете показать на карте место, где они стоят? – спросил он.

– На карте – нет, – ответил Дикки. – По крайней мере, я так не думаю, а вот на земле могли бы. Мы отведем вас туда за четверть часа.

Человек в треуголке переглянулся с полковником, и тот пожал плечами.

– Что ж, надо что-то делать, – сказал он как будто про себя. – Веди, Макдуф!

Полковник растормошил своих солдат трубным приказом, слова которого, к сожалению, автор не запомнил, и велел нам, мальчикам, идти впереди.

Это было прекрасно – маршировать во главе полка. Элис вез на своем коне Треуголка. У него был могучий серо-чалый конь, точь-в-точь как в балладе. Треуголка объяснил, что в Южной Африке серо-чалых называют «голубыми».

Мы вели британскую армию малолюдными дорогами, пока не добрались до ворот пастбища Сагдена на пустоши Уэйк. Тут полковник тихо приказал остановиться. Выбрав двоих из нас в качестве проводников, бесстрашный и проницательный командир вместе со своим ординарцем пошел дальше пешком. В качестве проводников он выбрал Дики и Освальда. Мы повели его к засаде и прошли через нее как можно тише. Но ветки всегда с треском ломаются как раз тогда, когда вы отправляетесь в разведку или по какой-то другой причине стараетесь остаться незамеченным.

Больше всех трещал ветками ординарец нашего полковника. Если полковник слишком далеко, чтобы узнать его по звездочкам на погонах, его всегда можно узнать по идущему за ним ординарцу, как в игре «следуй за мной».

– Осторожно! – сказал Освальд тихо, но повелительно. – Лагерь вон там, в поле. Вы увидите их, если посмотрите в брешь в кустах.

Он и сам посмотрел – и отпрянул, сбитый с толку, не в силах произнести ни слова. Пока он пытался взять себя в руки, британский полковник тоже заглянул в брешь, тоже отпрянул и произнес слово, которое ему не полагалось говорить… По крайней мере, когда он был мальчиком.

– Но они стояли там лагерем сегодня утром! – заверил Освальд. – Белые палатки, как грибы. Вражеский солдат, чистящий котел…

– Песком, – добавил Дикки.

– Очень убедительно, – сказал полковник, и мне не понравился его тон.

– Послушайте, давайте дойдем вон до того края засады… В смысле, рощи, – попросил Освальд. – Оттуда видны все дороги.

Мы так и сделали. Теперь все шли быстро: треск ветвей больше нас не пугал, так мы пали духом.

Когда мы подошли к краю рощи, патриотическое сердце Освальда взыграло.

– Вон они, на Дуврской дороге! – воскликнул он.

Наши указатели сделали свое дело.

– Клянусь Юпитером, юноша, ты прав! Идут колонной по четыре. Сейчас мы их разделаем под орех, ей-богу, разделаем!

Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь в жизни, а не в книге, говорил «под орех», поэтому понял: затевается что-то из ряда вон выходящее.

Полковник был человеком быстрым и решительным. Он послал ординарца передать майору, чтобы тот выдвинул две роты на левый фланг и укрылся. Затем мы повели полковника обратно через рощу, самым коротким путем, потому что он сказал, что должен немедленно присоединиться к основной группе.

Оказалось, основная группа очень подружилась с Ноэлем, Эйч-Оу и другими, а Элис разговаривала с Треуголкой так, словно знала его всю жизнь.

– По-моему, это переодетый генерал, – сказал Ноэль. – Он столько шоколада нам надавал! У него много шоколадок в седельных сумках.

Освальд вспомнил о жареном кролике, и ему не стыдно в этом признаться, но не сказал ни слова. Но Элис – отличная девчонка, она оставила две плитки шоколада для него и Дикки. Даже на войне девочки могут по-своему пригодиться.

Полковник вдруг заволновался и сказал:

– Прячьтесь!

Все солдаты спрятались в канаве, а лошади и Треуголка вместе с Элис отступили по дороге и скрылись из виду.

Мы тоже прыгнули в канаву. Там было грязно, но в тот опасный миг никто не думал о своей обуви.

Нам показалось, что мы просидели в укрытии очень долго. Освальд чувствовал, как вода хлюпает у него в ботинках. Мы прислушивались, затаив дыхание, а потом Освальд приложил ухо к земле, как индеец. В мирное время он бы так не поступил, но, когда родина в опасности, мало заботишься о чистоте ушей.

Стратегия лесных жителей не подвела. Освальд выпрямился, отряхнулся и сказал:

– Они идут!

Так и было. Теперь шаги приближающегося врага слышались отчетливо даже без прижатого к земле уха. Враг приближался с небрежной развязностью, не подозревая о том, какая ужасная участь его вскоре ждет, не подозревая, что ему вот-вот придется познать всю мощь и превосходство Англии.

Как только противник показался из-за поворота, полковник крикнул:

– Правое подразделение, огонь! – И раздался оглушительный грохот.

Вражеский офицер что-то сказал, и растерянные враги попытались прорваться в поле через изгороди. Напрасно! Теперь наши стреляли не только справа, но и слева. А потом наш полковник подошел к вражескому офицеру и благородно потребовал сдаться. Он мне так потом и сказал, а в каких именно выражениях он выразил свое требование, известно только ему самому и тому полковнику. Вражеский полковник ответил:

– Я скорее умру! – или что-то в этом роде.

Тут наш полковник вернулся к своим людям и отдал приказ:

– Примкнуть штыки!

Даже мужественный Освальд побледнел при мысли о том, какое ужасное кровопролитие сейчас начнется. Но никто никогда не узна́ет, что могло бы произойти, потому что в этот миг всадник на пегой лошади примчался с топотом копыт и перемахнул через изгородь так небрежно, словно воздух не был наполнен свинцом и сталью. За ним ехал еще один человек с пикой, на которой трепетал алый вымпел. Думаю, всадник на пегой лошади был вражеским генералом, который явился, чтобы приказать своим людям не отдавать понапрасну жизни: стоило ему заговорить, как враг сдался на милость победителя. Вражеский полковник отдал честь и приказал своим солдатам снова выстроиться в колонну по четыре. Мне показалось, он и сам был рад закончить битву. Оставив мысль о стойком сопротивлении до смертного часа, он свернул сигарету и имел наглость сказать нашему полковнику:

– Клянусь Юпитером, старина, на этот раз вы меня здорово потрепали! У вас, похоже, отличные разведчики, они точно нас вычислили.

Наступил момент гордости, когда наш полковник положил руку на плечо Освальда и сказал:

– Вот мой главный разведчик.

То была высокая честь, но вполне заслуженная, и Освальд признается, что покраснел от радости и гордости, когда это услышал.

– Вы предатель, молодой человек, – нахально сказал вражеский полковник.

Освальд это стерпел бы, потому что наш полковник не возразил, к тому же надо быть великодушным к поверженному врагу. Но трудно вытерпеть, когда тебя называют предателем, поэтому вместо того, чтобы с молчаливым презрением отмахнуться от слов врага, Освальд ответил:

– Мы не предатели. Мы – Бэстейблы, а вот он – Фоулкс. Мы просто незаметно смешались с солдатами противника и разузнали их тайные планы, как всегда поступает Баден-Пауэлл[38], когда в Южной Африке бунтуют туземцы. Денни Фоулкс придумал поменять местами дорожные указатели, чтобы вас запутать. А если мы и виноваты в случившейся битве и в угрожавшем Мейдстоуну вторжении, то только потому, что не верили, что в Великобритании и Ирландии могут тоже прорасти зубы дракона, как когда-то случилось в Греции. Кроме того, некоторые из нас посеяли эти зубы без спросу.

Тут к нам присоединился человек в треуголке, ведя свою лошадь в поводу, и заставил нас рассказать все с самого начала. Полковник тоже захотел выслушать мой рассказ, и вражеский полковник навострил уши – еще один пример его наглости.

Освальд рассказал всю историю в скромной, но мужественной манере, которая, как некоторые считают, ему присуща. При этом он не забыл похвалить остальных. Его рассказ не меньше четырех раз прерывали криками: «Браво!», и вражеский полковник еще раз доказал, какой он наглец, потому что кричал вместе с другими. К тому времени, как Освальд закончил рассказ, впереди показался еще один лагерь, на этот раз британский.

Полковник пригласил нас выпить чаю в его палатке, и вражеского полковника тоже пригласил, что доказывает, какими великодушными могут быть английские воины на поле боя. Вражина со своей обычной наглостью принял приглашение.

Мы ужасно проголодались и, когда выпили столько чаю, сколько в нас влезло, полковник пожал нам всем руки, а потом сказал Освальду:

– Ну, до свидания, мой храбрый разведчик. Я обязательно упомяну твое имя в донесении военному министерству.

– Его зовут Освальд Сесил Бэстейбл, а меня – Гораций Октавиус, – встрял Эйч-Оу.

Как бы мне хотелось, чтобы Эйч-Оу научился держать язык за зубами! Освальд прилагает все усилия, чтобы никто не узнал, что его второе имя Сесил. До сих пор и вы этого не знали.

– Мистер Освальд Бэстейбл, – продолжал полковник (он был таким достойным человеком, что не упомянул «Сесила»), – вы сделаете честь любому полку. Без сомнения, военное министерство вознаградит вас должным образом за то, что вы совершили ради своей страны. А пока, может быть, вы примете пять шиллингов от благодарного товарища по оружию.

Освальду было очень жаль ранить чувства доброго полковника, но ему пришлось заметить, что он всего лишь выполнил свой долг, а ни один британский разведчик не возьмет пять шиллингов за выполнение долга.

– Кроме того, – заметил он с той справедливостью, которая так свойственна его юному характеру, – другие сделали не меньше моего.

– Ваши чувства, сэр, делают вам честь! – сказал полковник (один из самых вежливых и проницательных полковников, каких я когда-либо видел). – Но, Бэстейблы и… и остальные… – Он не смог вспомнить фамилию Денни, ведь «Фоулкс», конечно, не такое интересное имя, как Бэстейбл. – …вы согласитесь хотя бы принять солдатское жалованье?

– Это вам не дребедень, это счастье – шиллинг в день![39] – в один голос сказали Элис и Денни.

Человек в треуголке обронил что-то о том, что мы никогда не разочаруем, и Киплинг не разочарует.

– Для солдата, конечно, шиллинг был бы счастьем, – сказал полковник, – но дело в том, что положено вычитать из жалованья деньги за паек. И если вычесть с каждого из вас два пенса за чай, останется ровно пять шиллингов.

Всего два пенса за три чашки чая, три яйца, клубничный джем и хлеб с маслом, которые съел Освальд? Так дешево? А ведь ели и остальные, и Леди с Пинчером получали кусочки! Но, наверное, солдатам всё поставляют дешевле, чем гражданским, и это правильно.

Освальд взял пять шиллингов, больше не испытывая угрызений совести.

Едва мы расстались с храбрым полковником и остальными, как увидели приближающегося велосипедиста. Это мчался дядя Альберта. Он спрыгнул с велика и воскликнул:

– Что, черт возьми, вы там делали, посреди военных учений?

Мы рассказали ему о диких приключениях этого дня. Выслушав нас, он признал свою ошибку и взял назад свои слова насчет учений. Но в душе Освальда были посеяны семена сомнения; он не мог избавиться от мысли, что в течение всего богатого событиями дня мы выставляли себя на посмешище. Тогда он промолчал, но после ужина поговорил с дядей Альберта о словах, которые тот взял назад.

Дядя Альберта не исключил возможности того, что драконьи зубы и впрямь проросли, как в старину. Но, с другой стороны, сказал он, возможно и то, что и англичане, и враги были всего лишь участниками военных сборов, человек в треуголке был не генералом, а врачом, а человек с красным вымпелом – арбитром, решающим, кто победил в учебном бою.

Освальд никому об этом не рассказал. Остальных распирало от радости, ведь они спасли свою страну, и было бы бессердечно объяснить, какого они сваляли дурака. Кроме того, Освальд чувствовал, что слишком взрослый для того, чтобы самому оказаться таким дураком. Да и дядя Альберта не был полностью уверен насчет зубов дракона.

Единственное, что заставляет Освальда думать о чудовищной ошибке – это то, что мы не видели ни одного раненого. Но он старается гнать такие мысли прочь. И если он пойдет в армию, когда вырастет, он уже не будет совсем зеленым новичком, теперь у него есть опыт военного искусства и пребывания в военном лагере, и настоящий полковник назвал его «товарищем по оружию», как лорд Роберт называл своих солдат в письмах домой.

Тень окончания отдыха нависла грозовой тучей над вашими преданными слугами. Как сказал дядя Альберта:

– Школа разинула пасть и жаждет проглотить свои жертвы.

Очень скоро мы отправимся обратно в Блэкхит, и вся пестрая прелесть деревни превратится в увядшие цветы нашей памяти. (Мне не очень нравится такой стиль. Это ужасно трудно – то и дело выискивать заковыристые слова и все такое).

Говоря обычным языком, наши каникулы почти закончилось. Мы провели потрясающее лето, но вот-вот должна была наступить осень. Мы очень об этом жалели, хотя, конечно, нам нравилось думать о том, как мы вернемся к отцу и расскажем другим ребятам о нашем плоте, открытом шлюзе, Таинственной Башне и обо всем остальном.

Когда до отъезда осталось совсем немного, Освальд и Дикки случайно встретились на яблоне. (Вы можете подумать, что мы залезли туда не случайно, но я просто веду правдивый рассказ).

– Осталось всего четыре дня, – сказал Дикки.

– Да, – ответил Освальд.

– Надо кое-что уладить. То проклятое общество… Мы же не хотим, чтобы и после возвращения домой оно не давало нам покоя. Надо распустить его до отъезда.

Дальше состоялся такой диалог:

Освальд:

– Ты прав. Я всегда говорил, что это чушь собачья.

Дикки:

– Я тоже.

Освальд:

– Давай созовем совет. Но не забывай – мы должны быть тверды.

Дикки согласился, и разговор завершился поеданием яблок.

Совет собрался в подавленном настроении, что облегчило задачу Освальду и Дикки. Когда люди пребывают в мрачном отчаянии по одному поводу, они соглашаются почти на все по-другому. (Такие наблюдения называются философскими обобщениями, говорит дядя Альберта).

Освальд начал свою речь так:

– Мы испытали затею с Обществом Послушариков, и, возможно, это пошло нам на пользу. Но теперь настало время каждому из нас быть хорошим или плохим самим по себе, без оглядки на других.

Остальные промолчали.

Освальд продолжал:

– Я предлагаю, чтобы мы бросили, в смысле, распустили Общество Послушариков. Его задача выполнена. Если мы справились плохо, вина его, а не наша.

– Верно! Верно! – подхватил Дикки. – Я голосую за это предложение вторым!

Дантист вдруг сказал:

– Я голосую третьим. Сперва я думал, что общество поможет, но потом увидел, что оно, наоборот, заставляет стремиться быть непослушным. Просто потому, что ты стал Послушариком.

Признаться, Освальд удивился. Мы сразу поставили предложение на голосование, пока Денни не передумал. Эйч-Оу, Ноэль и Элис проголосовали за роспуск общества, поэтому Дейзи и Дора остались, что называется, в безнадежном меньшинстве. Мы пытались скрасить эту безнадежность, позволив им зачитать вслух записи в «Книге Золотых Дел». Ноэль закопался в солому, чтобы мы вместо того, чтобы слушать, не смотрели, какие он корчит рожи, сочиняя стихи. А когда Общество Послушариков было окончательно распущено, он сел с соломинками в волосах и сказал:

– Эпитафия!

«Эн» – это сокращённо от «Ноэль», чтобы была рифма, понимаете?

Мы поняли, и кроткий поэт остался доволен.

На этом совет был распущен. Освальд почувствовал, что с его плеч свалилась огромная тяжесть, и, как ни странно, никогда еще не чувствовал себя таким хорошим и образцовым мальчиком.

Мы уже спускались по лестнице с чердака, когда он сказал:

– Но есть одно дело, которое надо провернуть до отъезда домой. Мы должны найти давно потерянную бабушку дяди Альберта.

В груди Элис, как известно, бьется честное и верное сердце.

– Именно об этом мы с Ноэлем говорили сегодня утром, – сказала она. – Осторожно, Освальд, паршивец, ты швыряешь мне мякину в глаза.

Она спускалась по лестнице прямо подо мной.

После того как младшая сестра согласилась с Освальдом, мы созвали еще один совет, но не на чердаке с соломой. Мы решили устроить его в совершенно новом месте и отвергли идею Эйч-Оу собраться в молочной и идею Ноэля собраться в погребе. Новый совет, решая, что делать, заседал на потайной лестнице. Это был очень интересный совет, и, когда он закончился, Освальд так радовался кончине Общества Послушариков, что добродушно, игриво, нежно, по-братски, любя толкнул Денни и Ноэля, сидевших ступенькой ниже, и сказал:

– Спускайтесь живей, пора пить чай!

Ни одному читателю, разбирающемуся в настоящей справедливости, даже в голову не придет винить Освальда в том, что те двое спустились, кубарем слетев с лестницы и распахнув своими телами дверь внизу. И хотел бы я знать, чья вина, что миссис Петтигрю в ту минуту оказалась по другую сторону двери? Дверь распахнулась, и стремительно катящиеся Ноэль с Денни врезались в миссис Петтигрю, опрокинув ее вместе с подносом, на котором она несла чай. Оба мальчика до костей промокли от чая и молока, пара чашек разбились, миссис Петтигрю упала, но ничего себе не сломала.

Ноэля и Денни хотели отправить спать без ужина, но Освальд заявил, что это он во всем виноват. Вообще-то он сказал так, чтобы дать другим шанс совершить благородное, золотое дело, поведав правду и очистив его доброе имя. Но в нашем мире ни на кого нельзя положиться. Денни с Ноэлем только потирали шишки на головах и молчали. Поэтому в постель отправили Освальда, и он тяжело переживал такую несправедливость.

В постели он прочитал «Последнего из могикан» и задумался. Когда Освальд задумывается, его почти всегда осеняет полезная мысль. Вот и теперь ему в голову пришло кое-что получше того, что мы придумали на потайной лестнице. Мы собирались дать в «Кентиш Меркьюри» объявление – дескать, если пропавшая бабушка дяди Альберта зайдет в Дом у Рва, ее ждут интересные вести. Но Освальду подумалось: почему бы не отправиться в Хейзелбридж и не найти бакалейщика мистера Манна? Того, кто привез нас домой и чья лошадь больше слушалась неправильного конца кнута? Бакалейщик должен знать даму в красной шляпе и на красных колесах, которая заплатила ему за то, чтобы он отвез нас домой в вечер кентерберийского паломничества. Конечно, она ему заплатила, ведь даже бакалейщики не настолько щедры, чтобы возить по округе совершенно незнакомых людей, да еще пятерых.

Как видите, несправедливость и укладывание в постель невиновного могут все-таки пойти на пользу делу, и пусть это послужит утешением каждому, с кем обошлись несправедливо. Ведь если бы братья и сестры Освальда благородно поддержали его, как он того ожидал, он не предавался бы в одиночестве размышлениям и не разработал бы великий план поиска бабушки.

Конечно, когда остальным тоже пришло время ложиться, все они явились, сели на кровать Освальда и стали твердить, как им жаль. Он с благородным достоинством отмахнулся от извинений, не желая тратить на них время, и сказал, что у него есть идея, по сравнению с которой все планы совета выеденного яйца не стоят. Но он не рассказал о своей задумке, а заставил всех ждать до утра – не из обиды, а по доброте душевной. Освальд хотел, чтобы им было чем занять свои мысли кроме воспоминаний о том, как никто не заступился за него, когда его ругали за распахнувшуюся дверь и за поднос с чаем и молоком.

На следующее утро Освальд любезно все объяснил и выкликнул добровольцев для форсированного марша на Хейзелбридж. Слово «доброволец» юный Освальд произнес не без душевной боли, все еще помня, как вчера никто добровольно его не поддержал, но, надеюсь, он может вынести любую душевную боль.

– Имейте в виду, – добавил он, скрывая обиду под кажущейся суровостью, – я не потерплю в экспедиции тех, кто засовывает в башмаки что-нибудь, кроме собственных ног.

Невозможно выразиться более деликатно и достойно, но Освальда часто понимают неправильно. Даже Элис сказала, что нехорошо попрекать Денни горохом. Когда маленькая неприятность рассосалась (нескоро, потому что Дейзи плакала, а Дора говорила: «Вот видишь, до чего ты ее довел, Освальд!»), нашлось семь добровольцев, а вместе с Освальдом – восемь, то есть в поход собрались все.

Те, кто отправился в Хейзелбридж, не запаслись ни шляпами с ракушками, ни сандалиями с лентами, ни посохами, ни сумками, ничем романтическим и благочестивым. Но в их душах было больше искреннего желания сотворить добро (по крайней мере, за душу Освальда я ручаюсь), чем во времена мерзкого Общества Послушариков.

Был прекрасный погожий день. И почти все лето было прекрасным и погожим, так оно запомнилось Освальду, а может, почти все интересные события происходили именно в хорошие дни.

С легким сердцем, без гороха в ботинках мы упорно шагали к Хейзелбриджу, захватив с собой закуску и наших милых собак. Впоследствии мы пожалели, что не оставили одного из псов дома. Но всем им так хотелось пойти с нами, да и Хейзелбридж ближе, чем Кентербери, что даже Марте разрешили одеться… В смысле, на нее надели ошейник и взяли с собой. Она труси́т медленно, но впереди был целый день и мы никуда не спешили.

В Хейзелбридже мы зашли в бакалейную лавку Манна и попросили имбирного эля. Нам его дали, хотя и удивились, что мы захотели выпить его прямо в лавке. Стакан был теплым, только что вымытым. Вообще-то мы спросили эля только для того, чтобы завязать разговор с Манном, бакалейщиком, и раздобыть у него сведения, не вызывая подозрений. Осторожность никогда не повредит.

После того как мы похвалили эль и расплатились, оказалось не так-то просто вытянуть из бакалейщика Манна хоть пару слов. Наступило тревожное молчание, пока он возился за прилавком среди мясных консервов и бутылок из-под соуса, со свисающей над головой бахромой подбитых гвоздями сапог.

И тут внезапно заговорил Эйч-Оу. Такой уж он человек, что вечно лезет «туда, где даже ангелы ступают с опаской», как выражается Денни.

– Послушайте, вы же помните, как отвозили нас домой. А кто вам заплатил?

Конечно, Манн, бакалейщик, не был таким простофилей (мне нравится это слово, оно подходит ко многим моим знакомым), чтобы сразу всё выложить.

– Мне хорошо заплатили, юный джентльмен, – ответил он. – Не дергайтесь.

Люди в Кенте говорят «не дергайтесь», когда имеют в виду «не беспокойтесь».

В разговор мягко вступила Дора:

– Мы хотим знать имя и адрес этой милой леди, чтобы написать ей и поблагодарить за то, что она была так к нам добра.

Мистер Манн, бакалейщик, пробормотал что-то о том, что адрес дамы – товар, который у него частенько спрашивают.

– Ну пожалуйста, скажите нам! – взмолилась Элис. – Мы забыли у нее спросить, а она родственница нашего двоюродного дяди, и нам хочется как следует ее поблагодарить. Кстати, если у вас найдутся самые крепкие мятные леденцы по пенни за унцию, взвесьте четверть фунта.

Это был мастерский удар. Пока бакалейщик взвешивал мятные леденцы, сердце его смягчилось, и как раз в тот миг, когда он закручивал кулек, Дора сказала:

– Какие славные кругленькие леденцы. Ответьте же нам!

Сердце Манна совсем растаяло, и он сказал:

– Это мисс Эшли, она живет в «Кедрах», примерно в миле отсюда по Мейдстоун-роуд.

Мы его поблагодарили, и Элис расплатилась за мятные леденцы. Освальд слегка встревожился, когда она заказала так много, но все было в порядке – у нее с Ноэлем нашлись деньги. Выйдя на Хейзелбридж-грин, мы остановились и переглянулись.

– Пойдем домой, – предложила Дора. – Напишем ей красивое письмо и подпишемся.

Освальд обвел взглядом остальных. Предложение было неплохое, но пришлось бы ждать ужасно долго, не зная, чем всё закончится.

Умная Элис угадала, о чем он думает, а Дантист угадал, о чем думает Элис – он еще недостаточно умен, чтобы угадать мысли Освальда, – и эти двое сказали дуэтом:

– Почему бы не пойти прямо к ней?

– Она ведь говорила, что хотела бы однажды снова с нами увидеться, – напомнила Дора.

Поспорив немного, мы отправились в путь, но не прошли и ста ярдов по пыльной дороге, как от всей души пожалели, что взяли с собой Марту. Она принялась прихрамывать, как прихрамывал паломник, имени которого я не стану называть, когда в его дурацких паломнических ботинках был расколотый горох.

Мы остановились и осмотрели ее лапы. Одна из них распухла и покраснела. У бульдогов вечно что-то случается с лапами, и всегда в самое неподходящее время. Эту породу вывели не для опасных приключений.

Нам ничего другого не оставалось, как по очереди нести Марту. Она очень толстая, и вы не представляете, какая тяжелая. Одна нерешительная, лишенная духа авантюризма особа (я не называю имен, но Освальд, Элис, Ноэль, Эйч-Оу, Дики, Дейзи и Денни поймут, о ком я) предложила вернуться домой и прийти сюда позже, уже без Марты. Но остальные согласились с Освальдом, который сказал, что осталась всего одна миля, и, может быть, нас подвезут домой вместе с бедным инвалидом. Марта была очень благодарна за нашу доброту и обвивала толстыми белыми лапами шею того, кто ее нес. Она очень ласковая. Если прижимать ее к себе, можно помешать ей все время вылизывать ваше лицо. Как сказала Элис:

– У бульдогов такие долгие, влажные, розовые поцелуи.

Миля – неблизкий путь, когда подходит твоя очередь нести Марту.

Наконец, мы добрались до живой изгороди, перед которой была канава, огороженная столбиками с цепями, чтобы люди не ходили по траве и не падали в канаву. На воротах золотыми буквами было написано «Кедры», а дальше начинался такой опрятный и аккуратный сад, что за ним явно ухаживал не один садовник.

Мы остановились. Элис опустила Марту на землю, кряхтя от усталости, и сказала:

– Знаете, девочки, я ни капельки не верю, что дама – его бабушка. Я уверена, что Дора права, она всего лишь его противная возлюбленная. Я чувствую это всем сердцем. Может, лучше бросим нашу затею? Нас наверняка накажут за то, что мы лезем не в свое дело. Нас всегда за такое наказывают.

– Крест истинной любви никогда не бывает легким, – заметил Дантист. – Мы должны помочь дяде Альберта его нести.

– Но если мы ее найдем и окажется, что она ему вовсе не бабушка, он на ней женится, – проговорил Дикки тоном мрачного отчаяния.

Освальда обуревали те же чувства, но он сказал:

– Неважно. Нам всем это не по душе, но, возможно, дяде Альберта только того и хочется. Кто может знать заранее? Если хотите совершить бескорыстный поступок по-настоящему, не понарошку, пришло ваше время, члены скончавшегося Общества Послушариков.

Ни у кого не хватило духу прямо заявить, что он не хочет быть бескорыстным. Но у бескорыстных сыщиков было тяжело на душе, когда они открыли широкие ворота и пошли к дому по гравийной дорожке между рододендронами и другими кустами.

Кажется, я уже объяснял, что старший сын называется представителем семьи, если отца нет рядом, вот почему Освальд взял командование на себя. Когда мы добрались до последнего поворота подъездной аллеи, было решено, что остальные устроят засаду в рододендронах, а Освальд пойдет дальше один и спросит, дома ли бабушка из Индии… В смысле, мисс Эшли.

Так он и сделал, но, подойдя к дому и увидев аккуратные клумбы с красной геранью, светлые, без единого пятнышка муслиновые шторы на окнах, зеленого попугая в клетке на крыльце, свежевыкрашенные ступеньки, не истоптанные ногами, он остановился, подумал о своих пыльных ботинках и пожалел, что с утра успел сходить на ферму за яйцами. Стоя в тревожной неуверенности, он услышал, как Элис тихо окликнула из-за кустов:

– Тс-с! Освальд, сюда!

Он вернулся к остальным, и все столпились вокруг предводителя, спеша поделиться радостными новостями.

– Она не в доме, она здесь, – прошептала Элис голосом, в котором, казалось, звучали одни шипящие. – Тут, рядом… Она только что прошла мимо с каким-то джентльменом.

– И теперь они сидят на скамейке под деревом на маленькой лужайке, и она положила голову ему на плечо, а он держит ее за руку. Никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь выглядел так глупо, – сказал Дикки.

– Это отвратительно, – процедил Денни: он стоял, широко расставив ноги и стараясь выглядеть очень мужественным.

– Ну не знаю, – прошептал Освальд. – Полагаю, с ней не дядя Альберта?

– Еще чего, – коротко ответил Дикки.

– Разве не видите, что тогда все в порядке? – потирая руки, с искренней радостью сказал Освальд. – Если она будет продолжать в том же духе с этим парнем, она захочет выйти за него замуж, и дядя Альберта будет в безопасности. И мы действительно совершили бескорыстный поступок, не пострадав за свое бескорыстие.

Мы решили, что лучше отвалить незамеченными, но не взяли в расчет Марту, которая, прихрамывая, отошла, чтобы исследовать кусты.

– А где Марта? – вдруг спросила Дора.

– Пошла туда, – показал Эйч-Оу.

– Так тащи ее обратно, юный болван! Зачем ты ее отпустил? – сказал Освальд. – Только смотри, без шума.

Эйч-Оу ушел. Спустя минуту мы услышали хриплый писк Марты – она всегда так пищит, когда ее внезапно хватают сзади за ошейник, – и негромкий визг, похожий на женский.

Потом мужской голос сказал:

– Эй! – И мы поняли, что Эйч-Оу опять полез туда, куда боятся ступать даже ангелы.

Мы поспешили к роковому месту, но было поздно. Мы как раз успели услышать, как Эйч-Оу говорит:

– Простите, если она вас напугала. А мы вас искали. Вы давно пропавшая бабушка дяди Альберта?

– Нет, – без колебаний ответила дама.

Мы подумали, что лучше не выводить на сцену еще семерых взволнованных актеров, и застыли неподвижно. Мужчина встал, и мы увидели, что это священник. Впоследствии я узнал, что он самый милый священник на свете, если не считать нашего мистера Бристоу в Люишеме, который теперь стал каноником, или настоятелем, или кем-то еще таким же величественным. А тогда незнакомый священник мне не понравился.

– Нет, эта дама не бабушка, – сказал он. – Могу я в свою очередь задать вопрос? Давно ли ты сбежал из сумасшедшего дома, бедное дитя, и где приставленный к тебе служитель?

Эйч-Оу во все глаза смотрел на даму и почти не обратил внимания на мужчину, только бросил:

– По-моему, вы грубиян, а если вы считаете себя клоуном, так вы не смешной.

Тут дама воскликнула:

– Боже мой, теперь я тебя вспомнила! Как поживают остальные? Сегодня вы снова паломники?

Эйч-Оу не всегда отвечает на вопросы. Он повернулся к мужчине и спросил:

– Вы собираетесь жениться на этой леди?

– Маргарет! – воскликнул священник. – Подумай только, до чего дошло: он спрашивает меня о моих намерениях!

– Если вы собираетесь на ней жениться, все в порядке, – успокоил Эйч-Оу, – потому что тогда дядя Альберта на ней уже не женится… По крайней мере, пока вы не умрете. А мы не хотим вашей смерти.

– Лестно, право слово, – нахмурившись, сказал священник. – Мне вызвать его на дуэль, Маргарет, из-за того, что он о тебе такого плохого мнения, или послать за полицией?

Элис увидела, что Эйч-Оу, хоть и держится твердо, сбит с толку и немного испуган, выскочила из укрытия и ворвалась на сцену.

– Не позволяйте ему издеваться над Эйч-Оу! – выпалила она. – Это все мы виноваты. Понимаете, дядя Альберта так хотел вас найти, что мы подумали: может, вы его давно потерянная сестра-наследница или старая няня, которая знает тайну его рождения, или что-то в этом роде, а когда мы его спросили, он сказал, что вы его давно потерянная бабушка из Индии. Мы подумали, что тут какая-то ошибка и на самом деле вы его давно потерянная возлюбленная, попытались совершить по-настоящему бескорыстный поступок и отыскать вас для него… Но вообще-то мы вовсе не хотим, чтобы он женился.

– Не потому, что вы нам не нравитесь, – вмешался Освальд, выходя из кустов. – Уж если ему приспичит жениться, лучше пусть на вас, а не на ком-нибудь другом, честно-честно.

– Великодушная уступка, Маргарет, – произнес странный священник, – очень великодушная, но дело запутывается все больше. Сейчас оно просто окутано густым туманом. Один или два пункта требуют пояснений. Кто эти гости? Почему они наносят утренние визиты, прячась в кустах, как индейцы? Зачем остальные члены племени, как я вижу, затаились в подлеске? Не попросишь ли ты остальных членов племени выйти и присоединиться к радостной толпе?

Теперь он начал мне нравиться. Мне всегда нравятся люди, которые знают те же песни, что и мы, те же книги, мелодии и так далее.

Остальные вышли к нам. Судя по виду дамы, ей было очень неловко, и она готова была заплакать. Но и она не смогла удержаться от смеха, глядя, как из кустов выходит все больше и больше народу.

– Но кто, во имя неба, этот Альберт? – спросил священник. – И кто его дядя? И что они и вы делаете на галерке… В смысле – в саду?

Мы все чувствовали себя довольно глупо, и вряд ли я когда-нибудь сильнее ощущал, что нас ужасно много.

– Три года отсутствия в Англии и пребывания Калькутте могут оправдать то, что я не знаю этих деталей, но все же…

– Думаю, нам лучше уйти, – сказала Дора. – Простите, если мы вели себя грубо и неправильно. Мы не хотели. До свидания. Надеюсь, вы будете счастливы с этим джентльменом.

– Я тоже надеюсь, – сказал Ноэль, но я знаю – он думал о том, насколько дядя Альберта симпатичней.

Мы повернулись, чтобы уйти.

Дама была вовсе не такой говорливой, какой была тогда, когда делала вид, будто показывает нам Кентербери, но теперь она как будто стряхнула с себя дурацкую задумчивость и схватила Дору за плечо.

– Нет, дорогая, нет, все в порядке, и вы должны выпить со мной чаю вот здесь, на лужайке. Джон, не дразни их больше. Дядя Альберта – тот самый джентльмен, о котором я тебе рассказывала. А это, дорогие мои дети, мой брат, мы с ним не виделись три года.

– Значит, он тоже давно потерянный, – догадался Эйч-Оу.

– Потом-потом, – сказала дама и улыбнулась.

Все остальные онемели от противоречивых чувств. Освальд онемел больше всех. Как же он сам не догадался насчет брата! Ведь в дурацких взрослых книгах, если девушка целует мужчину в кустах, значит, она в него не влюблена; он обязательно оказывается ее братом, только обычно позором всей семьи, а не респектабельным капелланом из Калькутты.

Дама повернулась к своему преподобному и удивленному брату и сказала:

– Джон, пойди и скажи, что мы будем пить чай на лужайке.

Когда капеллан ушел, она с минуту подумала, прежде чем заговорить.

– Я собираюсь рассказать вам кое-что, но хочу взять с вас честное слово, что вы будете молчать. Видите ли, я бы не каждому доверилась. Но дядя Альберта много рассказывал мне о вас, и я знаю, что могу вам доверять.

Мы ответили:

– Честное слово!

Освальд произнес это мрачно, слишком хорошо зная, что услышит дальше.

– Хотя я не бабушка дяди Альберта, я знала его когда-то в Индии, и мы собирались пожениться, но потом случилось одно… недоразумение.

– Вы поссорились?

– Поругались? – одновременно спросили Ноэль и Эйч-Оу.

– Да, поссорились, и он уехал. Он служил тогда во флоте. А затем… Ну мы оба сожалели о ссоре, но когда его корабль вернулся, мы уже отправились в Константинополь, а потом в Англию, и он не смог нас найти. И говорит, что с тех пор меня ищет.

– А вы ищете его? – спросил Ноэль.

– Ну, может быть, – сказала дама.

Девочки с глубоким интересом воскликнули:

– Ах!

Дама продолжала быстрее:

– А потом я нашла вас, а он нашел меня, и теперь я должна сообщить вам кое-что. Постарайтесь это выдержать…

Она замолчала. Затрещали ветки, и дядя Альберта, оказавшись среди нас, снял шляпу.

– Прости, что я рву на себе волосы, – обратился он к даме, – но неужели эта стая действительно тебя выследила?

– Все в порядке, – сказала она и, взглянув на него, неожиданно похорошела. – Я как раз собиралась им объявить…

– Не отнимай у меня этой гордой привилегии, – сказал он. – Детки, позвольте представить вас будущей миссис дядя Альберта. Или лучше сказать новой тете Альберта?

Перед чаем пришлось дать много объяснений – о том, как мы сюда попали и почему. Но, испытав сперва горечь разочарования, мы почувствовали себя далеко не так паршиво, как ожидали. Потому что дама дяди Альберта была с нами очень любезна, а ее брат оказался таким замечательным и показал нам множество первоклассных индийских диковинок, нарочно их распаковав: шкуры зверей, бусы, медные кувшины, раковины из разных диких стран, не только из Индии. А дама сказала девочкам, что надеется – они будут любить ее так же, как она любит их, а если им хочется новую тетю, она сделает все возможное, чтобы их не разочаровать.

Элис подумала о тете Мёрдстон Дейзи и Денни, о том, как ужасно было бы, если бы дядя Альберта женился на ней, и решила (как она призналась потом), что мы можем считать себя счастливчиками, ведь всё могло бы быть намного хуже.

Дама отвела Освальда в сторону, сделав вид, что показывает ему попугая, которого он перед этим внимательно рассматривал, и сказала, что она не похожа на некоторых женщин из книг. Выйдя замуж, она никогда не будет пытаться разлучить мужа с друзьями его холостяцких дней, она только хочет, чтобы они стали и ее друзьями тоже.

После мы пили чай, и за ним все подружились, а потом преподобный и дружелюбный отвез нас домой в двуколке. Если бы не Марта, не было бы ни чая, ни объяснений, ни двуколки, ничего. Поэтому мы ласкали ее и не возражали, что она, этакая туша, ходила у нас по коленям всю дорогу до дома.

Вот и вся история о давно потерянной бабушке и дяде Альберта. Боюсь, рассказ получился довольно скучным, но событие было очень важным (для него), поэтому я решил, что надо о нем поведать.

Все истории о влюбленных и женитьбе – занудные. Мне нравится такая любовная история, в которой герой в сумерках расстается с девушкой у садовой калитки и уходит, и с ним случаются всякие приключения, а девушку вы больше не увидите, пока он не вернется в конце домой, чтобы на ней жениться.

Думаю, от женитьбы не уйдешь. Дядя Альберта ужасно старый, ему больше тридцати, а леди уже в преклонных годах, на следующее Рождество ей исполнится двадцать шесть. Вот на Рождество они и поженятся. Девочки будут подружками невесты в белых платьях с меховой отделкой, и это их вполне утешило. Если Освальд иногда и ропщет, то про себя. Что толку ныть? Мы все должны встретить свою судьбу, и дяде Альберта не избежать ужасного закона жизни.

Поиск давно потерянной был последним из наших поступков, которым полагалось быть благородными. Прощайте, Послушарики, глав больше не будет. Но Освальд ненавидит книги, в которых под конец не рассказывается о будущем интересных читателю людей.

Итак, мы вернулись домой, в прекрасный дом в Блэкхите. Он казался таким величественным и похожим на особняк после Дома у Рва, и там все очень нам обрадовались.

Миссис Петтигрю всплакнула, когда мы уезжали, чем поразила меня до глубины души. Она подарила каждой из девочек по толстой красной подушечке-сердцу для булавок, а каждому мальчику – нож, купленный на собственные деньги (я имею в виду собственные деньги экономки).

Билл Симпкинс счастлив, трудясь помощником садовника у матери миссис дядя Альберта. Как я и думал, в том поместье есть три садовника. А наш бродяга все еще зарабатывает достаточно, чтобы всласть высыпаться у дорогого старого свиновода.

Все последние три дня в деревне мы наносили прощальные визиты нашим многочисленным друзьям, которые очень сожалели, что нас теряют. Мы обещали навестить их в следующем году. Надеюсь, так и будет.

Денни и Дейзи вернулись к отцу в Форест-Хилл. Вряд ли они когда-нибудь снова станут жертвами тетушки Мёрдстон, которая на самом деле их двоюродная бабушка и примерно вдвое старше нашей новой тети (будущей миссис дядя Альберта). Думаю, Денни и Дейзи набрались смелости и сказали отцу, что тетя им не нравится, хотя раньше такое им бы и в голову не пришло. Наш собственный грабитель говорит, что каникулы в деревне пошли его детям на пользу. Еще он говорит, что мы, Бэстейблы, научили Дейзи и Денни основам искусства делать дом счастливым. Наверное, вернувшись из Дома у Рва, они придумали несколько совершенно новых проказ и выполнили задуманное.

Мне бы хотелось, чтобы мы не взрослели так быстро. Освальд понимает, что скоро станет слишком взрослым для игр, в которые можно играть всей компанией, и чувствует, как к нему подкрадывается взрослость. Но довольно об этом.

Что ж, любезный читатель, прощай. Если что-нибудь в хрониках Послушариков заставит тебя попытаться стать хорошим, автор, конечно, будет очень рад. Но вот мой совет: не создавай для этого общество, без него быть хорошим гораздо легче.

И постарайся забыть, что у Освальда Бэстейбла есть еще одно имя. Я имею в виду то, которое начинается на «С». Может, вы пропустили место, где о нем говорилось – если так, не перечитывайте книгу, чтобы его найти! Ни один мужественный мальчик не хотел бы, чтобы его так называли (если он не врет). Освальд, как говорят, очень мужественный, и он презирает это имя и никогда не даст его своему сыну, когда тот у него будет. Даже если богатый родственник предложит завещать ребенку огромное состояние, Освальд будет тверд. Клянусь честью дома Бэстейблов!

Летний триместр в школах длится с апреля или мая по июнь или по июль.

Мисс Мердстон – жестокая старая дева, сестра отчима Дэвида Копперфилда из одноименного романа Диккенса.

Маркем (1830-1916) – английский географ и писатель.

Ричмал Мангнал (1769–1820) – английская учительница, автор знаменитого школьного учебника «Вопросы Мангнал». Учебник выдержал много переизданий и долгое время был пособием для учителей и гувернанток.

О.Р.Е. – Объединенное общество распространения Евангелия.

«Путешествие пилигрима» – книга английского писателя и проповедника Джона Баньяна, изданная в XVII веке.

Имеется в виду Ричард Гренвилл, английский морской офицер, мореплаватель и корсар, живший в XVI веке и наводивший страх на испанцев. Гренвилл был смертельно ранен, когда его корабль «Месть» («Revenge») дал бой испанской флотилии. Согласно легенде, однажды, чтобы устрашить пленных испанцев, обедавших за его столом, он разжевал и проглотил стеклянную рюмку.

Книга шотландского романиста Самюэля Крокета «Удивительные приключения сэра Льва Подхалима».

Баллиол – один из колледжей Оксфордского университета.

Рандольф Калдекотт (1846-1886) – британский художник и иллюстратор. Много иллюстрировал детские книги.

Диармайд – герой ирландских мифов.

«Правь, Британия» – патриотическая британская песня по поэме Джеймса Томсона на музыку Томаса Арна.

Денни (или Освальд) перепутал графит и гранит.

«Битва на Балтике» – военная патриотическая песня шотландского поэта Томаса Кэмпбелла (1777–1844).

«Элегия, написанная на сельском кладбище» – стихотворение британского поэта XVIII века Томаса Грея.

Имеется в виду стихотворение «Гораций» Томаса Бабингтона Маколея, британского государственного деятеля и писателя XIX века.

Томас Кэмпбелл, «Уллин и его дочь», перевод В. Жуковского.

Норфолкский пиджак – спортивно-охотничий твидовый пиджак, который, как считается, ввел в моду в середине XIX века Эдуард VII, часто охотившийся в окрестностях Норфолка.

Истоки Нила (их два) были открыты в середине XVIII века.

Фритьоф Нансен – норвежский полярный исследователь.

Уильям Коллинз считается одним из самых одаренных поэтов XVIII века. Известен как автор «Персидских эклог» и сборника «Оды».

«О смерть, расправься с королем!» – начало поэмы «Бард» Томаса Грэя.

Имеется в виду поэма Александра Поупа «Похищение локона».

Лоретто – мужская частная привилегированная школа близ Эдинбурга.

Во французских средневековых сатирических поэмах «Роман о Ли́се» лиса звали Рена́р или Рейнеке.

Эдит Несбит родилась 15 августа 1858 года.

«Сталки и компания» – роман Редьярда Киплинга о жизни мальчиков в частной школе-интернате.

Томас Уайет – английский дипломат и поэт XVI века.

Колесо свободного хода может вращаться, если велосипедист не крутит педали.

Из стихотворения Перси Биши Шелли «К жаворонку».

Шарлотта Мэри Янг – английская писательница, автор нравоучительных романов.

Томас Мур, «Ирландские мелодии».

Филип Сидни – английский поэт и меценат XVI века.

Паломники носили шляпы с эмблемой в виде раковины морского гребешка. Считается, что это отсылка к христианской легенде о том, что после смерти святого Иакова в Иерусалиме он был чудесным образом перенесен ангелами на атлантическое побережье Испании.

Томас Бекет – архиепископ Кентерберийский, убитый на ступенях алтаря Кентерберийского собора в 1170 году, как считается, по наущению короля Генриха II.

Святой Альфедж – епископ Кентерберийский. Попал в плен к датчанам (данам) в 1011 году после взятия Кентрбери, отказался от того, чтобы за него внесли выкуп, и был убит пирующими датчанами, которые забросали его костями.

Кентерберийская больница Истбридж была построена в XIII веке как лазарет для бедных.

Роберт Стефенсон Смит Баден-Пауэлл (1857-1941) – британский военачальник и писатель, основатель скаутского движения. Принимал участие в войнах с зулусами.

Цитата из стихотворения Редьярда Киплинга «Шиллинг в день», пер. Г. Зельдовича. Шиллинг в день – жалованье отставного британского солдата.

Редьярд Киплинг, «Томлисон», перевод А. Оношкович-Яцыны.