Собирая образ матери, познавая ее как человека и то влияние, которое она оказала на дочь, важно рассматривать определенный временной контекст – этап, на котором происходило то или иное событие. Неверно оценивать материнское влияние на ваше становление по ее сегодняшнему отношению к вам. Ваша Внутренняя Мать как часть вашей психики – это в первую очередь мать из вашего прошлого, часто очень далекого прошлого: начиная с периода ее беременности, затем рождения и последующего детства вплоть до подросткового возраста. Многое из того, что вас сформировало, вы не помните, но это не уменьшает его влияния.

Несмотря на то что опыт младенчества и первые детские годы являются наиболее значимым периодом для становления психики, активное развитие личности и важнейшие изменения продолжают происходить вплоть до окончания подросткового возраста. В дальнейшем полученный опыт трансформируется: компенсируется, излечивается или закрепляется, человек движется вперед или зацикливается на произошедшем, замораживая себя в давних событиях, находя подтверждение выводов, сделанных много лет назад на совершенно других людях (что в психологии описывается через два феномена – проекцию и отыгрывание). Во взрослом возрасте мы, конечно, меняемся и расширяем свою идентичность (в той или иной степени), но все-таки базовое в нас формируется очень рано и закрепляется наиболее прочно. Как показывает практический опыт, очень ранние довербальные травмы (о которых мы в первую очередь знаем по рассказам, а не помним) – крайне мощные и способны на протяжении всей жизни пробивать взрослую осознанную личность, проявляясь в приступах сильнейшей, казалось бы, беспричинной тревоги, эмоциональных срывах, непонятных слезах. Такими довербальными травмами может быть раннее разлучение, пребывание в больницах и других учреждениях (где с нами не могли быть родители), физические болезни в младенческом возрасте и сопутствующие им страдания, насилие любого рода.

Если сегодня у вас гармоничные отношения с мамой и вы плохо помните (или предпочитаете не помнить) события детства, это не означает, что прошлое не влияет на вас. По этому поводу я вспоминаю одну из своих клиенток – молодую женщину, которая на первых сессиях рассказывала о своих отношениях с родителями исключительно благостно. Она говорила о том, какая дружная пара ее отец и мать, как долго они вместе, как умеют друг о друге заботиться, как много замечательного в родительской семье. И только спустя время, и то скорее случайно, она упомянула, что в первые семь лет ее жизни отец был алкогольно-зависимым, что дома царило постоянное напряжение и часто случались скандалы. С тех пор прошли годы, и поскольку семья теперь живет счастливо, моей клиентке не приходило в голову, что ранний опыт мог как-то влиять на ее сегодняшнюю личную жизнь, которой она не была удовлетворена. Например, на ее недоверие к мужчинам, стремление полагаться только на себя, низкую самооценку. Влияние детского опыта на близкие отношения во взрослом возрасте я подробно описываю в книге «Любовь и Невроз: путеводитель по вашей истории любви» (2021), а потому в данном случае не стану вдаваться в подробности этого вопроса.

Моя собственная история – противоположная. В детстве я получила достаточно любви и поддержки. Во всяком случае, на сегодняшнем этапе жизни я субъективно чувствую это именно так. Моя мама хотела ребенка, хотя и «предчувствовала», что у нее будет сын (особенности этой материнской фантазии я рассматриваю в одной из последующих глав). Она любила меня, гордилась и любовалась мною в детстве, вдохновляла на смелые поступки и формировала уверенность в собственных силах. В буквальном смысле меня, довольно опасливую малышку, она призывала забраться повыше на детской площадке, преодолевать препятствия (в том числе в буквальном смысле перелезать через заборы, с чем к школьному возрасту я уже отлично справлялась), выражать и отстаивать свое мнение даже в присутствии взрослых, имеющих противоположную точку зрения. И порицала она больше за конформизм, чем за спор. Она учила меня рисковать, без страха и с любопытством относиться к новому, иногда, правда, теряя в своем стремлении чувство меры. Так, однажды, отдыхая в Кавказских горах, мама увлеченно потащила меня, шестилетнюю, по ветхому веревочному мосту, натянутому над ущельем, о чем впоследствии сама вспоминала с ужасом. Ее отчаянность во многом была связана с собственной биографией и крайне тревожным отцом (моим дедушкой), который предельно строго ограничивал ее свободу вплоть до замужества (в которое моя мама сбежала, окончив институт).

Многие годы мама вела борьбу со своим отцом: сначала с реальным, а после – с Внутренним (той частью психики, которая была сформирована под его влиянием). Ее душа была, да и остается, на войне, где мир делится на своих и чужих. Или мы, или они. И даже девизы, созвучные ей, были не из мирной жизни, например: «Не верь, не бойся, не проси» – тюремная поговорка, о которой в частности писал Александр Солженицын в своем произведении «Архипелаг ГУЛАГ» (2021). Когда-то я была для мамы «мы», после – перешла в «они». Сможем ли мы снова повернуть наши отношения в сторону эмоциональной близости и совместности, жизнь покажет. Но прежде чем случился поворот от своего к чужому, от близкого к далекому, прошли годы моего детства, замечательность которого сводится для меня не к благоприятности определенных событий и безоблачности (идиллическим мое детство не было), но к внутреннему ощущению простой радости и звонкости бытия, предельно чуткому восприятию простых и прекрасных вещей. Ведь в конечном счете детство не исчерпывается отношениями с матерью или отцом. Детство шире и разнообразнее. И даже если родители совершали ошибки, оказываясь неправыми и нересурсными, мы не станем обкрадывать себя, забирая удивительное ощущение выпуклости жизни, которое бывает в ранние годы: ощущение волшебства, обнаженность запахов, чудо текущего момента, капели, шлепанья башмаков по первым лужам, сочности яблок из чужого сада, проказ, божьих коровок, отпускаемых с ладони вместе с желаниями, сладости бесцельного сидения на дереве и сока, высасываемого из клевера. К счастью, радость красоты мгновения я легко могла разделить со своей мамой, в молодости особой мечтательной и романтической.

Мама говорила о моих талантах и красоте, интересовалась моими чувствами и мечтами, разговаривала со мной, как со взрослой, избегая уменьшительных слов и упрощенной морали. Она рассказывала о собственной жизни, пожалуй, слишком откровенно для меня в том возрасте. В определенный момент я стала ее маленьким психотерапевтом, что имело плюсы и минусы для моей дальнейшей судьбы. Так происходило до моих двенадцати-тринадцати лет – подросткового возраста, который разыгрался классически, но оказался критическим для моей мамы. Она не принимала перемен во мне, желание действовать самостоятельно, проявлять критичность ни к кому-то другому, а теперь к ней самой: ее мнению, верованиям, ценностям. В конечном счете я действовала ровно так, как она учила – думала своей головой, отстаивала право на свободу и выбор, но теперь я подвергала сомнению ни чьи-то чужие, а ее собственные слова, спорила ни с кем-то другим, а с ней самой, отделялась не от кого-то иного, а от ее сильной и властной фигуры. Наши отношения стали портиться. Как бывает в сказках и жизни, на смену доброй маменьке своевременно пришла злая мачеха – нервная, воинственная и отвергающая. Такие изменения стали новым значимым этапом развития, на котором я смогла научиться отталкивать и отталкиваться в направлении собственной воли и самостоятельной жизни. Без умения противостоять значимым родителям – это едва ли возможно.

Несмотря на то что в семнадцать лет я решила проблему «злой мачехи» удачным замужеством, сбежав от мамы к своему будущему мужу (как когда-то она сама), сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эмоционально оставалась не сепарированной от нее еще долгие годы. Я негодовала и жалела ее (в частности, в том, что она теперь живет одна и, возможно, одинока), держала удар и подстраивалась, боялась быть на нее похожей, но ожидала с ее стороны одобрения. В конечном счете я прошла через важные задачи: получила опыт любви и поддержки тогда, когда мне это было действительно нужно; опыт противостояния, когда окрепла и могла освоить борьбу; опыт выдерживать сильные смешанные чувства и смирение в невозможности менять, а после – угасание желания исправить как такового. На этом пути были радость, удивление, злость, ярость, усталость и снова злость, множество ранящих конфликтов, боли непонимания и отвержения, откровений и откровенности. Но и теперь это не пройденный путь, и ощущение гармонии периодически обрушивается, обнажая болезненное и до сих пор не отпущенное.

Суть принятия – внутреннее разрешение. Как ни странно, но часто мы не даем внутреннего разрешения тем явлениям и вещам, существование которых никак от нас не зависит. Мы говорим «нет» тем данностям, которые существовали и будут существовать, нравится нам это или не нравится. Как определенная погода за окном, последовательная смена сезонов, текучесть времени, рождение и смерть. Внутреннее разрешение моей маме быть такой, какая она есть, принятие того, что ее жизнь не исчерпывается материнской ролью, понимание того, что она в первую очередь – человек, живущий не затем, чтобы соответствовать моим ожиданиям, человек со своим характером, ресурсами, ограничениями и ошибками, который не обязан строить свою жизнь и отношения с окружающими так, как этого хотелось бы мне. Как точно подметили Каролин Эльячефф и Натали Эйниш, «старая ведьма, в конце концов, имеет полное право желать маленькой принцессе всего, чего она хочет, до тех пор, пока она не переходит от предсказаний к осуществлению своих смертоносных пожеланий, ведь вокруг колыбели собирается достаточно добрых фей, чтобы обеспечить будущее малышки»[8].

Моя мама научила меня смелости, и в конечном итоге я имею мужество жить без ее одобрения и с осознанием того, что это не страшно и не опасно для меня как взрослого человека. Как и она может жить без одобрения с моей стороны. И внутреннее разрешение быть неодобренными дает чувство свободы, возможность создавать новые идентичности и расширять себя, исходя из собственных ценностей и устремлений.

Чтобы исследовать, насколько ваша мать способствовала или препятствовала вашему психологическому рождению, необходимо обратиться к тому, какой она являлась много лет назад, когда вы были ребенком, в том числе проанализировать, насколько живой в целом и участной по отношению к вам она была. А также как менялось ее отношение по мере вашего взросления. Имели ли вы возможность меняться рядом с ней? Приветствовала ли она такие изменения? Что она одобряла, а что нет? Наказывала ли она за непослушание и несоответствие собственным ожиданиям? В данном случае речь идет о наказании самого разного рода: от грубого физического до тонкого манипулятивного (например, наказание прерыванием контакта, длительным молчанием, демонстрацией своего разочарования).

Мать не просто влияет на ребенка, она одновременно и почва, из которой он прорастает, и окружающая среда, которая на него воздействует. В совокупности это закладывает основу будущих отношений человека с самим собой, другими людьми и миром в целом. По истечении времени у вас может меняться отношение к матери, вы можете хорошо помнить детские и подростковые ссоры, высказанные и невысказанные обиды или, напротив, забывать происходившее. Но опыт ранней привязанности и ранних отношений в любом случае формировал вашу личность и во многом и сегодня определяет вашу самооценку, способность доверять и базовые убеждения. Поэтому крайне важно вглядеться в него, восстанавливая события не только через собственные воспоминания, но и расспросы близких.

Если вы были желанным ребенком, если мама была отзывчива и психологически благополучна, если чувствовала себя защищенной в первые годы вашей жизни, достаточно носила вас на руках и обнимала, то у вас есть хорошие шансы иметь высокую самооценку и веру в себя, даже если сейчас ваши отношения с мамой изменились, а может быть, и сильно ухудшились. Но также важно, каким человеком являлась ваша мать, насколько она – «богатая почва», какими интеллектуальными, эмоциональными и физическими ресурсами обладала, передавая их через гены, собственный пример и взаимодействие.

Проявление женщины в материнстве связано с ее личным опытом и отношениями с собственной матерью. Каждая мать в чем-то похожа на свою мать, иногда яростно противясь этому сходству и всеми силами стремясь его избежать. Но в чем-то она, конечно, иная. Даже если обнаруживаются схожие черты, человеческая уникальность строится не на них, не на отдельных личностных качествах, а на их сочетании и переплетении, дополненными пережитыми событиями, воспоминаниями, фантазиями, мечтами. В своей совокупности это создает неповторимый узор отдельной человеческой психики, одним из проявлений которой является то, как женщина раскрывается в материнстве. Оценивать такое проявление в терминах «хорошая» или «плохая» было бы недопустимым упрощением. И все-таки из раза в раз женщины задаются вопросом: хорошая ли я мать? На это можно ответить: иногда, чтобы быть достаточно хорошей матерью, можно просто быть чуть лучшей матерью, чем была ваша собственная.

Быть матерью биологически и быть матерью психологически – явления разные. Биологически стать матерью при желании (а иногда и вопреки желанию) может любая физически здоровая женщина, стать матерью психологически способна не каждая, хотя и каждая мать оказывает на своего ребенка сильнейшее психологическое влияние. Мы жаждем видеть в наших биологических матерях благостную мать – любящую, добрую, поддерживающую, взрослую, опытную, то есть позитивный архетипический срез, о котором мы говорили в предыдущей главе, а Тень матери (обратную сторону архетипа), выражаясь словами Юнга, стремимся отправить к чертовой бабушке. И это понятно, ведь пока мы – дети, мы остаемся крайне зависимыми от наших матерей. И отчасти ради собственной безопасности, а отчасти из любви к ним мы нуждаемся и хотим, чтобы они были доброжелательными и счастливыми. Мы желаем им и себе рядом с ними всего самого лучшего, а потому обращаемся: «Мамочка, будь благостной!» Мы ожидаем, что наши матери будут проявлять психологическую зрелость (ведь они же родители), но в действительности часто прозябаем годы в тщетных ожиданиях взрослых поступков от психологически незрелых людей. Ведь женщины, ставшие матерями, в первую очередь остаются людьми, часто эмоционально незрелыми и травмированными, не отделившимися от собственных родителей, не научившимися брать на себя ответственность, заботиться о себе, иногда имеющими психические расстройства и не умеющими адаптироваться в обществе. И все, что они способны дать, – это собственную боль и искаженную картину мира. Это не значит, что они не должны давать жизнь другому человеку – не нам решать. Это значит, что большое количество женщин не то чтобы не хотят быть хорошими матерями своим детям, они не могут ими быть. Но ценность дара жизни как вариации самых разных возможностей априори высока (или даже бесценна), и в этом смысле, какой бы ни являлась мать, именно через нее мы имеем возможность обрести этот дар – жить.

При этом то или иное психологическое влияние на ребенка оказывает любая мать. Даже отсутствующая в реальной жизни мать всегда присутствует в психическом/психологическом пространстве. Даже если физически мать отсутствует – отношения с ней существуют. И основная психотерапевтическая задача для взрослой женщины – налаживать отношения с матерью, живущей в собственной психике, а не отношения с реальной матерью, которые в силу разных причин далеко не всегда можно изменить.

Хотелось бы отметить и еще один момент. Когда мы ставим вопрос о том, является ли биологическая мать матерью психологической, то правомерно внести важное уточнение: в чьих глазах? Является ли алкогольно-зависимая отвергающая мать психологической матерью: а) в собственных глазах? б) в глазах родственников? в) в глазах психотерапевта? д) в глазах самого ребенка, а потом взрослого человека? И если в трех первых случаях ответ может быть отрицательным: нет, не является, то в глазах ее ребенка этот ответ положительный: да, является.

В предыдущей главе мы говорили о том, что в разных культурах существуют разные взгляды на материнство и особенности взаимодействия матери с ребенком. Социальные нормы материнства оказывают влияние на то, как отдельная женщина ведет себя со своим сыном или дочерью. Так, еще несколько десятилетий назад в западном мире матери в основном придерживались строгого режима в уходе за малышом. Кормление, сон, прогулки проходили по расписанию, а правильность наличия режима не подвергалась сомнению. Во многих странах детей рано разлучали с матерью, в том числе на какое-то время забирали от нее сразу после родов, впоследствии отдавали в ясли, круглосуточные сады, школы-интернаты. Позже специалисты стали говорить о негативном опыте и психологических травмах, которым в этом случае подвергаются и мать, и ребенок. Гуманистические взгляды, набиравшие популярность, подчеркивали важность индивидуального подхода в воспитании, значимость эмоциональной связи между матерью и младенцем, которая в случае разлуки может нарушаться, травмируя психику (далее в книге я также привожу примеры результатов исследований).

Сегодня на прилавках книжных магазинов вы обнаружите принципиально иную литературу и в другом объеме, чем могла найти ваша мама или бабушка (если у бабушки в принципе был доступ к какой-либо информации о детском развитии). В XXI веке, располагая изобилием информации, включая данные многочисленных исследований и контрастно другие социальные возможности, мужчины и женщины обнаруживают множество «непростительных ошибок», которые совершали их родители. Но посмотрим реалистично: ваши родители имели иной личный опыт, формировались и жили в другое время, часто сами выходили из сложных и деструктивных семей, переживали страшные исторические события и да, иногда делали неверные выборы. Но крайне редко эти выборы осуществлялись ими осознанно с целью причинить зло и навредить именно вам. Они совершали неправильные поступки, которые тогда им таковыми не казались и пагубность которых они могли осознать спустя годы или могут не осознавать до сих пор. Их отношение к прошлому поменялось или не поменялось. Они признали свою неправоту или нет. Но, по правде говоря, в действительности это мало что меняет. Прошлое прошло. Его нет. И если вы читаете эту книгу – значит вы выжили, значит, вы пережили свое детство и, будучи биологически взрослыми, имеете множество возможностей жить так, как хотите. Вы можете действовать по-другому, чем действовала ваша мама, относиться к себе иначе, чем относилась она, разрешать себе то, что она не разрешала, говорить «нет» тому, чему она не умела сказать «нет». У вас есть возможность оставить претензии или предъявлять их, закопать их поглубже или закопаться в них. У вас есть возможность пересмотреть свое детство, что-то оставить, что-то взять с собой, к чему-то изменить отношение и жить дальше в настоящем, а не в прошлом. У вас есть выбор, что делать со своим детским опытом, с расхождениями между вашей реальной матерью и идеальной, с возможными обидами и злостью на нее.

Одной верной модели воспитания не существует. Преобладающая и одобряемая модель в значительной степени – это культурно-социальный вопрос. Однако есть универсальный механизм, оказывающий влияние на отношения матери и ребенка, независимо от того, какие социальные нормы выдвигает общество к матерям, – это привязанность.

Центральной идеей теории привязанности является представление о том, что значимый взрослый (заботящийся человек) должен присутствовать и быть доступным, чтобы ребенок мог к нему привязаться и как следствие чувствовать себя в безопасности и нормально развиваться. Прежде чем сосредоточить внимание на индивидуальных различиях в привязанности, проявляющихся в течение всей жизни, Джон Боулби, основоположник теории привязанности, сосредоточил внимание на эмоциональном состоянии детей, разлученных со своими матерями. Его ранняя работа продемонстрировала, что разлука продолжительностью всего неделю может негативно повлиять на качество отношений между матерью и ребенком (Bowlby, 1969). Позже проводились и другие исследования, показавшие такое влияние и более краткосрочных расставаний[9]. Например, в исследовании Говарда с коллегами было показано, что даже несколько часов для маленького ребенка могут оказаться критическими[10].

Согласно теории привязанности, надежная привязанность является результатом оценки ребенком доступности объекта привязанности, которым чаще всего выступает мать. Доступность означает, что значимый взрослый доступен ребенку физически. Боулби назвал отсутствие доступа разделением или утратой, в зависимости от того, была ли разлука временной или постоянной[11]. В то время как Боулби подчеркивал важность физической доступности матери, Мэри Эйнсворт обратила внимание на два других аспекта, важных для привязанности младенца. Во-первых, у ребенка должна развиться уверенность в том, что также доступно и общение с матерью. Во-вторых, что мама ответит, если к ней обратиться за помощью. По мере взросления дети с надежной привязанностью – те, у которых сформирована уверенность в доступности матери, – лучше переносят физическую разлуку с ней, потому что доверяют, знают, что она вернется, ожидая воссоединения[12].

И все-таки физическая близость матери по-прежнему считается главным показателем ее доступности. Матери, покинувшие домашнюю среду, даже если они доступны по телефону, воспринимаются как недоступные. По мнению исследователей, независимо от причины, разлука с матерью обычно связана с младенческим дистрессом и чувством утраты, которые часто проявляются в поведении ребенка на дальнейших этапах развития[13].

Присутствие матери особенно важно в первые два года жизни из-за невозможности понимания ребенком причин ее отсутствия и сроков возвращения. Ребенок не воспринимает перспективу будущего, а потому разлука с объектом привязанности подобна вечности. К третьему или четвертому году жизни ребенок начинает понимать, что у его матери есть собственные планы и желания, и их отношения постепенно перерастают в «целенаправленное партнерство»[14]. Преимущественная доступность общения ребенка с матерью позволяет ему ощутить надежность связи и безопасность, несмотря на кратковременное расставание. В результате тревога разлуки обычно заметно снижается[15], хотя, конечно, ребенок может выражать нежелание расставаться и капризничать.

Несмотря на то что физическая близость со значимым взрослым является ключом к формированию привязанности, исследований, изучавших влияние временного разлучения с матерью на развитие детей, не очень много. Есть исследования, сосредоточенные на влиянии развода (например, Amato & Keith, 1991) и переезда родителей (например, Adam & Chase-Lansdale, 2002), а также длительных разлук (Bowlby, 1969, 1973; Moss et al., 2005; Crawford et al., 2009). Наиболее обширное исследование значимости короткой разлуки с матерью в раннем периоде развития было проведено Говардом Кимберли с коллегами[16]. Это лонгитюдное исследование влияния опыта раннего разлучения ребенка с матерью на дальнейшее развитие было проведено на широкой выборке (N = 3,001), где детей исследовали в течение первых пяти лет своей жизни.

Авторами исследования была обнаружена связь разлучения с детским негативизмом и агрессией на более поздних этапах развития. В частности, было показано, что влияние разлуки на агрессию ребенка в возрасте пяти лет опосредовано повышенным уровнем агрессии в возрасте трех лет, что в свою очередь определено пережитой разлукой с матерью на самых ранних этапах развития. Такие данные говорят о том, что даже относительно кратковременная разлука ребенка с матерью в первые два года жизни может иметь значение для его благополучия спустя несколько лет, что согласуется с предыдущими исследованиями социально-эмоциональных последствий нарушения привязанности[17]. При этом не обнаружено, чтобы ранняя разлука впоследствии влияла на проявление материнской эмоциональной теплоты, отзывчивость или, напротив, отстраненность. То есть пережитое в раннем возрасте разлучение может сказываться на повышенной агрессии у ребенка, независимо от того, как в дальнейшем проявляет свое отношение мать.

В исследовании детей дошкольного возраста[18] было показано, что те, кто в ходе развития испытал переход от безопасной привязанности к небезопасной/дезорганизованной привязанности, в большинстве случаев имели в своем опыте потерю одного из родителей, бабушек и дедушек или госпитализацию родителей в период между оценками типа привязанности. Более того, длительные разлуки на месяц или дольше до достижения пяти лет были связаны с усилением симптомов пограничного расстройства личности в подростковом и взрослом возрасте[19].

В зависимости от причин и обстоятельств разлука может оказывать большее или меньшее влияние[20]. Если разлука ожидаема (планируемый отъезд или отпуск, а не чрезвычайные ситуации, такие как болезнь матери, ребенка или другого члена семьи), то матери могут предпринять подготовительные шаги, чтобы свести к минимуму последствия для своего ребенка. Например, выбрать альтернативного опекуна, с которым у ребенка установились отношения, максимально сохранить привычное в жизни малыша, обеспечить, чтобы другие знакомые фигуры (например, другие родственники) находились в контакте с ним.

Кроме психологических последствий, которые разлука с фигурой привязанности имеет для ребенка, отсутствие матери также может рассматриваться как индикатор семейной нестабильности[21]. Ведь у материнского отсутствия обычно существуют значимые причины: нежелание матери заниматься воспитанием, ее серьезная болезнь, семейная трагедия (например, физическая смерть матери), существующий семейный конфликт, по причине которого мать вышла из семейной системы, или смешение ролей, при котором женщина, родившая ребенка, не смогла отстоять свое право заниматься его воспитанием. Таким образом, разлучение матери и ребенка может рассматриваться как нарушение нормальной семейной жизни и семейной системы, сигнализируя об определенных проблемах или общем хаосе. Ребенок, который в раннем возрасте переживает разлуку с матерью, часто испытывает нестабильность и хаос в других аспектах домашней среды и жизни, что обычно сопровождается эмоциональным дистрессом и ведет к социально-эмоциональным проблемам[22].

Я не стану более останавливаться на описании привязанности в данной книге – литературы по этому вопросу предостаточно. Например, в контексте детско-родительских отношений данный феномен прекрасно раскрыт в книге Людмилы Петрановской «Тайная опора: привязанность в жизни ребенка» (2015), а в контексте влияния привязанности на близкие отношения во взрослом возрасте я говорю об этом в одной из глав книги «Любовь и Невроз» (2021). Интересующимся я также могу рекомендовать классические работы Джона Боулби и Мэри Эйнсворт, а также сотни современных статей, посвященных вопросу феномена привязанности (attachment phenomena). В данном случае лишь акцентирую, что благодаря эмпирическим исследованиям, проведенным в последние полвека, о значении роли матери в психическом развитии ребенка можно говорить не голословно. Отношение ребенка к себе и к миру, его способность доверять, уровень тревоги, вера в себя и доверие к другим формируются в ранние годы на основе опыта взаимодействия с фигурой привязанности (значимым взрослым), которой часто является мать, а также присутствием или отсутствием матери как фактора стабильности и упорядоченности среды, в которой развивается ребенок.

1. Как проходил процесс вашего рождения? Были ли осложнения или родовые травмы? Оставались ли вы после родов с матерью?

2.  Разлучались ли вы с вашей матерью в течение первых лет жизни? Или с другой фигурой привязанности (значимым взрослым, заботившимся о вас)?

3.  Оставляли ли вас плачущую? Давали ли «прокричаться»? Учили ли «успокаиваться самой»?

4.  Менялись ли люди, которые заботились о вас в раннем детстве? Как часто?

5.  Оказывались ли вы младенцем в больнице? Если да, то при каких обстоятельствах и надолго ли?

6.  Отдавали ли вас в ясли? Если да, то в каком возрасте? Как вы на это реагировали?

Человек, как правило, не помнит свой довербальный опыт, но это ни в коем случае не уменьшает значение его влияния. Для того чтобы понимать себя, восстановить свою целостность, необходимо восстановить и свою историю, в том числе особенности ранней детской привязанности, ее надежности или ненадежности. Чтобы в себе что-то поменять, нужно знать, как вы устроены. А также иметь реалистичные представления о том, в какой степени и какие именно изменения возможны. Иногда остается изменить лишь отношение к имеющемуся. Например, при сформированной ненадежной привязанности делить свою тревогу в отношениях на десять и не вешать свои проекции на другого ничем не повинного человека, ища в нем всепонимающую и всепринимающую маменьку, которая никогда не оставит.

Если вы знаете, что в младенчестве или раннем детстве у вас была травма привязанности, то важно обнаружить в себе детскую часть, отнестись к ней с пониманием, а не отделываться от нее, принять, а не отвергать, обнять, а не осуждать. В психотерапии мы делаем это в совместном исследовании, но можно порефлексировать самостоятельно.

Представьте себя маленькой. Какой самый ранний образ рождается в воображении? Какой вы себя видите? При каких обстоятельствах? Присмотритесь к этому ребенку. В чем он нуждается? Чего хочет? Представьте, что сегодня будучи взрослой, возможно, и уже будучи матерью, вы оказываетесь рядом с той малышкой. Что вы могли бы сделать для нее? А что бы сделать хотели бы? Подойдите к ней, повзаимодействуйте, скажите те слова, которые ей нужно было бы услышать.

Подобный воображаемый контакт со своим внутренним ребенком крайне важен, особенно в случае пережитого в детстве травматического опыта (а у кого из нас в той или иной мере его не было?). Ежедневно, например перед сном, вы можете представлять себе то, как входите в пространство, где находится ваш внутренний ребенок, и взаимодействуете с ним: держите его ладошку, гладите, берете на руки, качаете, играете, хулиганите, разговариваете, отправляетесь вместе на прогулку… Позвольте вашему воображению развернуться, почувствуйте, что наиболее целительно в таком общении вашей взрослой и детской частей, следуйте этому.

Прошлое – в прошлом, но его опыт и образы являются частью настоящего, разворачиваясь в психике, влияя на чувства и поведение. К счастью, мы можем такие образы менять, тем самым влияя на самоощущение и самоотношение. В конечном счете, чтобы быть счастливым, каждому из нас необходимо стать хорошим родителем самому себе, и эта задача стоит перед каждым, независимо от того, насколько ресурсными и умелыми были реальные родители в прошлом.

Даже если вы не видели свою мать с рождения, у вас все равно есть с ней отношения. Отсутствующая мать также влияет на ребенка, на его жизнь и судьбу, предоставляя ему разбираться с фактом своего отсутствия. Мой опыт работы психологом говорит о том, что даже в случае наличия замещающей материнской фигуры, например, случаи, когда девочку воспитывала бабушка, тетушка или другая родственница, отсутствие реальной матери и ее любви является значимой эмоциональной потерей. Даже если девочка окружена любовью других людей, в разные периоды жизни отсутствие матери вызывает сложные переживания, особенно в обществе, где материнское участие в воспитании воспринимается как обязательное. Подобный случая я описываю ниже в истории Катерины.

Когда Кате было три, ее мама ушла от Катиного отца к другому мужчине, покинув город. Девочка осталась в отцовской семье на попечении бабушки, которая и раньше много времени проводила с единственной внучкой. Бабушка была внимательная и заботливая по отношению к Кате с самого ее рождения, но враждебна по отношению к «матери-кукушке» (так она ее и называла). Катин папа второй раз не женился. Спустя несколько лет после развода он сменил профессию и стал уходить в длительные рейсы. В семье появилось больше денег, но общение с отцом практически сошло на нет.

Катина мама в ее жизни больше не появлялась, и вскоре девочка стала забывать, как она выглядела и как звучал ее голос. Голос не помнила, а вот стук ее каблуков об асфальт память удерживала. Одно из немногих воспоминаний: вид стройных ножек в изящных туфлях, идущих впереди по сухому тротуару. Фотографий матери не сохранилось (видимо, бабушка или отец уничтожили их, но об этом Катя никогда не спрашивала, а потому не могла утверждать). Казалось бы, о ком скучать, но Катя тосковала. Особенно остро тоска по матери проявилась, когда девочка пошла в школу. Многих учениц отводили и забирали из школы именно мамы, они заплетали им косы-колоски, помогали с поделками. У Кати тоже были прекрасные поделки и две тугие косички, заплетенные бабушкой, но ее не покидало ощущение подделки и того, что она сама «какая-то второсортная». А в начале второго класса произошло ужасное. Учительница решила провести урок, посвященный профессиям. «Ну, ребята, кем работают ваши мамы?» – спросила она. Катя замерла на своей парте, вопрос пульсировал в висках, и она в оцепенении следила за тем, как один за другим отвечают ее одноклассники и очередь подступает к ней. Могла ли учительница не знать о ситуации в Катиной семье? Могла ли она не придавать значения тому, что у кого-то из учеников нет мамы? Катя не знала ответа и не знает до сих пор. На том уроке очередь до нее так и не дошла. Но страх и стыд перед собственным ответом и правдой жизни, что мать оставила ее, на долгие годы поселились в душе. С тех пор Катя стала жить в постоянном напряжении, предвосхищая возможность, что кто-то спросит ее о маме, и с ощущением собственной ущербности (раз она не нужна родной матери). Она стала замкнутой и неразговорчивой.

Здесь правомерно заметить, что до трех лет Катя жила вместе с мамой, а потому мама была фигурой привязанности, и соответственно ее уход мог являться для девочки травмой привязанности. Однако и в случае, когда ребенок с самого рождения отлучен от матери и передан в опеку другому человеку, ее отсутствие также оказывает влияние. Характер такого влияния не биологический (во всяком случае, не первостепенно биологический), но психологический. Личная история, ее символизм и смыслы влияют на то, как человек, даже совсем маленький, ощущает себя, что чувствует и какой жизненный сценарий формирует. Подобный взгляд, в частности, отражен в книге Каролин Эльячефф «Затаенная боль» (2011) – дневнике психоаналитика, к которому можно подойти скептически и недоверчиво, а можно – с любопытством.

В сотрудничестве со Службой социальной помощи Эльячефф работала психоаналитиком с детьми до трех лет, включая младенцев, которых на сеанс психоанализа приносила нянечка. Младенец, естественно, не способен рассказать о себе с помощью речи, но предположительно он говорит о себе и своих чувствах с помощью симптомов (в широком понимании этого слова): от физических симптомов болезни до самых разнообразных паттернов поведения – плача, сбоев дыхания, физических нарушений, неясных навязчивых движений. Во всяком случае, детские психоаналитики придерживаются именно такого взгляда – через «симптомы» выражается большее, чем биологические процессы, а именно – символическая деятельность ребенка[23].

К Каролин Эльячефф приносят болезненных младенцев, и она рассказывает им их истории, веря в то, что честный рассказ с приданием нового смысла и новых акцентов может менять самочувствие ребенка и поведение. В качестве примера я привожу одну из таких историй – случай Оливье, который не хотел дышать. Впервые его привезла сиделка, когда мальчику было всего два с половиной месяца, чтобы разобраться, что «у него не в порядке».

Воспитательница в присутствии Оливье рассказывает его историю.

Оливье попал в ясли, когда ему было всего двенадцать дней. Его мать, беременная уже в несчетный раз, решает родить анонимно. Она заранее оповещает Службу социальной помощи детям, что не сможет воспитать еще одного ребенка и желает, чтобы у него было лучшее будущее, чем она может ему обеспечить.

Когда подходит срок родов, она не успевает добраться до родильного дома и рожает прямо в машине «Скорой помощи». Перед тем как навсегда разлучить мать с младенцем, ей его показывают. Через сутки она покидает роддом, так как с трудом выносит плач чужих младенцев, но по телефону ежедневно справляется о состоянии своего сына. Когда Оливье прибывает в ясли на трехмесячный срок, в ожидании, когда его сможет усыновить приемная семья, мать приходит к сотруднице социальной службы, чтобы высказать свои пожелания относительно будущих приемных родителей для своего сына. Об отце Оливье известно лишь, что он является также отцом всех остальных детей в этой семье.

Первые пять недель своей жизни Оливье чувствовал себя очень хорошо. Но сейчас его физическое состояние внезапно ухудшилось – это и является поводом для консультации: его лицо и голова покрылись корками и струпьями, из-за бронхита он тяжело дышит, с шумом вдыхая и выдыхая воздух, но температуры у него нет.

Я смотрю на Оливье, а он смотрит на меня. Состояние у него и в самом деле плачевное: кожа покрыта сыпью, дыхание очень затрудненное, и он начинает плакать. Оливье плачет, а воспитательница рассказывает, что его мать очень понравилась персоналу роддома, а затем и яслей, и все думали (желали?), что она изменит свое решение и не откажется от ребенка. Все так думали, хотя и не говорили об этом вслух.

Во время очередной медицинской летучки сиделки стали обсуждать этот вопрос и сожалели, что, видимо, ошиблись. Сразу же после этой летучки Оливье и заболел, хотя не присутствовал на ней.

Я молча слушаю этот рассказ, делаю записи, смотрю на Оливье, а он смотрит на меня и плачет. Когда рассказ о его короткой жизни подходит к концу, он перестает плакать, и я говорю ему:

– У тебя очень хорошая и мужественная мать, она знает, что не сможет тебя воспитать, как ей хотелось бы, и она приняла решение, которое считает хорошим для тебя: пусть тебя возьмет и воспитает другая семья. Люди, которые тобой сейчас занимаются, ничего тебе об этом не говорили, но надеялись, что твоя мама изменит свое решение, – возможно, они внушили эту надежду и тебе. Сейчас они понимают, какая хорошая у тебя мама: она сказала правду, она действительно ради твоего блага хочет, чтобы тебя воспитала другая, приемная семья. Она хочет, чтобы у твоих приемных родителей кожа была не такая, как у тебя, а другого цвета. У тебя кожа черного цвета. Сейчас еще неизвестно, удастся ли найти для тебя приемных родителей с другим цветом кожи. Но тебе вовсе не нужно менять свою кожу. Ты всегда будешь сыном мужчины и женщины, которые тебя зачали, и твои настоящие, биологические родители навсегда останутся в тебе. До свидания, увидимся через неделю.

Неделю спустя Оливье прибывает ко мне на руках нянечки, которая привезла его из яслей. Я сразу вижу, что кожа у него совершенно очистилась, и это меня очень удивляет. Но я ничего об этом не говорю, нянечка тоже. Дыхание же, напротив, стало более затрудненным, чем прежде. И в яслях планируют подвергнуть ребенка серьезному обследованию. Пока нянечка говорит, Оливье засыпает и во сне дышит так же шумно. Нянечка рассказывает, что он много плачет, стремительно опустошает рожок с питанием, следит за ним глазами и улыбается после кормления. Она также сообщает, что скоро должно состояться первое заседание семейного совета и что мать Оливье не изменила своего решения. При этих словах Оливье открывает глаза, обращает к нам туманный взгляд, затем снова засыпает, но теперь он громко дышит уже не носом, а ртом.

Я начинаю говорить ему, поглаживая пупок сквозь рубашечку:

– Когда ты находился в животе у своей мамы, ты еще не дышал. Твоя мать кормила тебя через плаценту, с которой ты был связан, соединен пуповиной. Эта пуповина шла вот отсюда, где лежит моя рука. Когда ты родился, ее перерезали. То, что я трогаю рукой, – это твой пупок. Это шрам, который остался от пуповины. Когда ты родился, ты дышал, пуповину отрезали, ты отделился от своей матери, которая этого захотела. Может быть, ты дышишь так плохо потому, что надеешься снова найти мать, чтобы все было, как прежде – когда ты находился в твоей матери и еще не дышал. Но если ты решил жить, ты не сможешь жить не дыша. Твоя мать – в тебе, в твоем сердце. Тебя разлучили с ней не потому, что ты начал жить. И даже если ты не будешь дышать, тебе это не поможет снова ее найти.

Все это я говорю спящему Оливье. Постепенно его дыхание становится тише. Когда я замолкаю, то с волнением замечаю, что он дышит носом, его дыхательные пути очистились, шумы исчезли, я ощущаю только легкое дуновение от его дыхания. Я прямо-таки ошеломлена этим результатом. Мне хочется сказать об этом вслух, обратить на это внимание нянечки, словно я не верю собственным глазам и ушам.

Через месяц я узнаю, что дыхание у Оливье полностью нормализовалось. Уже подыскали и семью, готовую его усыновить. Через несколько дней состоится ее первая встреча с ребенком – ему исполнилось три месяца и неделя.

Возвращаясь к этому случаю (одному из первых), я очень четко вспоминаю свои мысли, чувства, ощущения: как в начале консультации я сомневалась, что сумею понять смысл болезненных симптомов, которые заметила у Оливье, выявить первопричину его страдания, как учил Лакан, а не просто лечить его внешние симптомы. Вспоминаю, какое волнение и страх я испытывала: ведь теория учит лишь общим правилам, как читать подсознание, но каждый сеанс – всегда первый и неповторимый. Помню, как сильно были напряжены у меня мышцы и психика, пока я слушала рассказ о ребенке, но как уже гораздо легче мне было выражать словами чувства и мысли, которые породил у меня рассказ о его жизни. И как мне помогла внутренняя убежденность, что он меня понимает. Но какая усталость и опустошение наступили у меня после консультации! И как согревало меня воспоминание о Франсуазе Дольто, которая принимала детей, уже не расставаясь с кислородным баллоном – в одном шаге от смерти и при этом такая живая. Еще одно расставание.

Мать Оливье сознательно дала ему жизнь. Отделение одного тела от другого было запрограммировано и произошло не в больнице, а в машине «Скорой помощи», то есть почти в домашних условиях. И сразу же после появления на свет ребенок попал под заботливую государственную опеку. Благодаря этому он ощутил свое тело. И ощутил себя субъектом, желанным для окружающих.

Персонал яслей не мог удержаться от разговоров по поводу его матери и вполне естественных рассуждений, что «если она хорошая мать, то не покинет своего ребенка». Выражая подобным образом свои мысли, нянечки принимали желаемое за действительное.

Как раз после этого у Оливье начались кожные высыпания, происхождение и характер которых врачи так и не установили. Он изо всех сил старался подчиниться воле своей матери – быть усыновленным семьей с иным цветом кожи, который он тоже сможет перенять. Известно, что малыши верят, что у них тот же цвет кожи, что и у человека, который заботится о них.

Но для того чтобы Оливье естественно и без осложнений привыкал к новым родителям, он должен знать, что его биологические отец и мать всегда будут оставаться в нем.

Так как нянечки надеялись, что биологическая мать Оливье вернется за ним, ребенок, настроенный позитивно по отношению к ним, не почувствовал пустоты, которую неизбежно порождает любая разлука с матерью. Но как только они вслух признали эту пустоту, Оливье сам пытается воссоединиться с матерью в единое тело, возвратиться к тому состоянию, когда он не был в одиночестве, а находился в своей матери – до того, как была перерезана пуповина. Перерезанная пуповина, неизбежно означающая отделение одного тела от другого, для Оливье стала означать еще и то, что с материнским телом он может воссоединиться не иначе, как только внутри себя.

Каролин Эльячефф рассказывает и другие случаи, когда психоаналитический пересказ истории ребенка, по ее мнению, позволяет избавиться от соматического симптома. Вполне ожидаемо, что подход Эльячефф может показаться мистификацией, ведь он не подкреплен экспериментальными данными о произошедших изменениях и не оценивает другие параллельные факторы, которые влияли на произошедшие изменения, например, работу врачей. Как у исследователя у меня возникает множество вопросов о сделанных автором выводах. Для ясности мне требуется контрольная группа детей, с кем бы проводились сеансы психоанализа без участия медиков. А лучше и вторая группа, с которой работали бы только медики без участия психоаналитика. Однако если сместиться из области доказательной науки в область интуитивного познания, то дневники Эльячефф могут быть весьма интересными, располагающими к дальнейшим размышлениям и переосмыслению раннего опыта взаимоотношений ребенка и его родителя.

Таким образом, независимо от того, кем и как именно будет скомпенсировано отсутствие матери, насколько заботлива и отзывчива будет замещающая фигура, отношение реальной матери к ребенку, ее безразличие или отвержение оказывают сильнейшее влияние на психику дочери и становление ее личности. Но в наших силах расставить в этой истории другие акценты, наполнить ее новым смыслом, который в конечном счете поможет интегрировать пережитый опыт, делая нас сильнее, а не расщепляя на части и разрушая. И в этом случае работа с психологом или психотерапевтом может быть крайне полезной.

Фактическое или психологическое отсутствие матери (когда мать существует номинально, но эмоционально отсутствует), особенно в ситуации, если нет другого заботящегося, любящего человека в жизни ребенка, создает острый дефицит внимания и лишает чувства безопасности, вследствие чего появляется страх доверия, тревога пробовать и рисковать, а соответственно развивать многое из того, что было заложено природой. Ведь чувство безопасности, которое обеспечивается не столько объективными факторами не-угрозы, сколько субъективным переживанием защищающего и любящего взрослого рядом, является базовым для гармоничного развития.

Недостаток близости с матерью в раннем детстве обычно приводит к попыткам компенсации в будущем. Если изначально близость и принятие с ее стороны отсутствовали, то впоследствии желание получить материнское одобрение и любовь становится жизненным лейтмотивом. Словно мамонтенок из старого советского мультфильма, проснувшийся после того, как все его сородичи вымерли, человек «скользит на льдине по пугающему морю» в поисках своей мамы, совершая попытки найти ее в других женщинах, а иногда и мужчинах, к которым хочется «забраться на ручки», у чьей «груди» успокоиться, чьего безусловного принятия и покровительства добиться. В этом случае уединение и время наедине с собой может не приносить радость, а напротив, усиливать тревогу и желание немедленно войти в контакт с другим человеком (порой любым и иногда совершенно неподходящим): написать, позвонить, пойти куда-то, к кому-то, быть с кем-то.

Многие взрослые женщины смотрят на мир через стремление обрести мать, быть ею одобренной и поэтому поступают так, как поступила бы она сама или как она хотела бы поступить, но не решалась. Через подобное подсознательное послушание они надеются быть принятыми своими матерями, обрести с ними связь, найти возможность, чтобы мама гордилась ими, продолжая действовать из детской позиции даже тогда, когда матери уже нет на свете.

Но многие женщины, наоборот, стремятся «скинуть» мать с себя, ее ожидания, ее послания, ее слова, сказанные когда-то. Но если от внешней матери убежать несложно, то от внутренней, живущей в психике, побег невозможен.

Нередко стремление быть одобренной и стремление мать отвергнуть разворачиваются одновременно, разрывая в две стороны и создавая мощнейшее внутреннее напряжение. Можно вытеснять, обесценивать, пробовать переключиться на что-то иное, но в определенный момент мы все равно оказываемся во власти Внутренней матери, если не сумели перестроить отношения с ней. От влияния Внутренней матери нельзя избавиться – его можно изменить, но прежде важно понять, как именно мама повлияла на вас, каким образом она живет внутри вашей психики, какое психологическое наследство (и ценное, и сложное) вы от нее получили.

Что есть мед? Что есть яд? Однако прежде чем искать ответы на эти вопросы, в данном случае следует взять в кавычки слово любовь. Потому как если это любовь, то яда в ней нет. Любовь – не поглощение, удушение или враждебное отыгрывание. Любовь там, где хорошо, где можно быть собой и есть чем дышать. Поэтому, говоря о «яде» и «меде» – о позитивном или негативном влиянии, благоприятном или травмирующем, корректнее употреблять слово «отношение».

Сегодня применительно к отношениям широко используется понятие «токсичность» (я не люблю этот термин за его ярую оценочность, но все же). Как случается со многими новыми психологическими терминами, вошедшими в обиход, им начинают называть и объяснять удивительную широту явлений. К слову, за полминуты Гугл выдает почти два миллиона результатов на слово «токсичность», где три первые страницы – исключительно про токсичные отношения и признаки токсичных людей. Если лаконично, то мораль такова: Вам плохо? Значит, вы в токсичных отношениях. В этой связи, конечно же, под прицел попадают и отношения с матерью, часто оцениваемые как токсичные. Но что такое токсичность и соответственно «яд» отношений?

Говоря о токсичности во взаимодействии, важно понимать, что обычно это – не какое-то универсальное поведение со стороны «токсичного» человека, но сочетание факторов: особенностей поведения одного участника общения, особенностей восприятия второго и характера контакта между ними. Кроме крайних случаев насилия и унижения, «отравляющим» для одного человека может быть то, что для другого таким не является. Здесь можно провести параллель с физическим отравлением, где один и тот же продукт в разных случаях может вызывать разную реакцию. А в случае аллергии самый безопасный, казалось бы, ингредиент может привести к сильнейшим симптомам.

Токсичность безусловно связана с личностными границами и индивидуальными ресурсами. У каждого человека есть его физическое и психологическое пространство. Оба достаточно пластичны и сужаются или расширяются в зависимости от обстоятельств. Физические границы проявляются:

а) в дистанции;

б) в особенностях контакта.

Ровно то же происходит и с личностными границами, только в данном случае дистанция и контакт – не физические, а психологические. Это значит, что мы можем физически взаимодействовать а) на разном расстоянии и б) разным способом. Например, можем стоять друг от друга в трех шагах (расстояние) и бросать друг другу мяч (тип взаимодействия). Или можем находиться на расстоянии вытянутой руки, но при этом не касаться друг друга. Мы можем доверять свое тело незнакомому человеку (например, врачу) или в определенные моменты не позволять подойти к себе близкому (например, будучи в ярости).

В разных ситуациях и с разными людьми нам комфортно и естественно то или иное расстояние и то или иное взаимодействие (разный тип контакта). Более того, в разное время с одним и тем же человеком нам то хочется физически контактировать, то нет; то одним способом, то другим. У кого-то большая физическая дистанция, у кого-то – меньшая. Так, например, по мере заполнения помещения кто-то садится подальше ото всех, а кто-то садится рядом, даже если вокруг много свободных мест. Иногда мы физически хотим, чтобы нас оставили в покое, не трогали, иногда нам просто хочется взяться за руки, а иногда мы желаем глубокого проникновения (например, в сексе).

Между матерью и ребенком изначально границы практически отсутствуют. Ребенок развивается в ее теле, питается из нее, после рождения – сосет ее грудь, требует внимания, теребит ее тело. Никаких границ ни мать, ни ребенок, по сути, не соблюдают. Но ребенок растет, и в определенный момент (обычно когда малыш достигает примерно двух лет, что совпадает с задачами развития постепенного отделения и обретения автономии) и мать, и дитя начинают друг на друга злиться. Злость – эмоция, сообщающая нам про границы, и в самом общем виде бывает двух типов: злость голода (когда что-то нужно вобрать в свои границы, наполниться) или злость усталости (когда, наоборот, что-то чрезмерно, оптимальные границы нарушены). Оптимальные границы начинают меняться между родителем и ребенком, то, что было нормально и полезно раньше, больше не работает. На практике мы видим, как в какой-то момент для матери оказывается чрезмерным, что ребенок продолжает виснуть у нее на руках, отнимает ее собственное время и пространство, она больше не хочет спать вместе, возникает естественная необходимость большей физической дистанции. Но в какой-то момент она снова хочет сблизиться с малышом, потискать его, провести вместе время.

Наши желания, а вслед за ними физические границы все время меняются, и это нормально. Шлепок или удар может быть переходом физических границ или нет. Равно как объятие или поцелуй. В каком-то случае они желанны, в каком-то – вызывают отвращение. И то, является ли какое-то действие по отношению к нам насилием или нет, определяется лишь тем, хотим мы этого действия или не хотим, согласны ли мы на него, или нет. То есть каждый раз мы договариваемся или передоговариваемся, в зависимости от своего желания и обстоятельств.

То же самое происходит и с нашими психологическими границами. В зависимости от своего желания и обстоятельств мы можем быть эмоционально ближе или дальше, откровеннее или скрытнее, допускать или не допускать ту или иную форму общения (характер психологического контакта), впускать в свою спальню (в буквальном или переносном смысле) или нет.

При определенных обстоятельствах мы хотим, чтобы нас ласково называли, при других это недопустимо. С некоторыми людьми и в некоторых случаях мы переходим на «ты», в других – это воспринимается как фамильярность или даже хамство.

То есть вне контекста и информации о том, чего хочет или не хочет другая сторона, не существует одностороннего действия, которое можно назвать нарушением границ. И именно потому, что универсального допустимого или недопустимого в отношениях не существует (в пределах гражданского и уголовного кодексов), нам необходимо уметь слышать самих себя и сообщать другому о том, что мы хотим, а что для нас нежелательно. И именно поэтому забота о собственных физических и психологических границах – наша собственная забота и ответственность.

Если наши границы регулярно нарушаются одним и тем же человеком – наше право на приватность, на дистанцию, на ту форму контакта, которая оптимальна для нас в определенный отрезок времени, – то мы можем говорить о том, что такие отношения токсичны. В ситуации общения двоих взрослых людей свободы обычно больше, чем в ситуации отношений родителя и зависимого от него ребенка. Взрослый физически и ментально здоровый человек в большинстве случаев может управлять контактом или не-контактом. У него намного больше ресурсов, чтобы отстаивать свои интересы и действовать самостоятельно: отделиться, не общаться какое-то время, полагаться на себя. Ребенок, как правило, не может себе этого позволить. Он зависим от своей матери, и сам контакт с ней оказывается ценнее, чем форма такого контакта, даже если данная форма взаимодействия отравляющая. Поэтому в отдельных случаях он обречен пить «яд» материнского отношения ради собственного выживания.

Яд материнского отношения – ее внутренние искажения, травмы и комплексы, которые она отыгрывает на ребенке и которые мешают его развитию и взрослению.

Токсичным может стать самое разное материнское поведение при потере чувства меры и несвоевременности. Так, слияние матери и ребенка на раннем периоде его жизни – прекрасно и необходимо, тогда как в подростковом возрасте – разрушительно для обеих сторон.

Яд материнского отношения – это удушающие, непомерные требования к ребенку и самой себе. В этом случае уровень тревоги усиливается вместе с сопутствующим контролем. Мать не оставляет пространства для возможности дышать и развиваться, по мере взросления позволить своему ребенку научиться удовлетворять голод самостоятельно, делать ошибки и быть неидеальным. Кроме того, такая мать истощает и изводит себя. Гиперзабота с потерянным чувством меры в «любви» – тесный колпак, под которым практически нет кислорода и места для роста. Такое отношение – не меньший «яд», что и отвержение.

Обобщая современные публикации про матерей и их влияние, можно выделить типы поведения, которые авторы чаще всего называют токсичными. Это:

1) Отстранение. Безучастность по отношению к ребенку, проявляющаяся в том числе в феномене «мертвой матери».

2) Слияние с ребенком (поглощение).

3) Противостояние и борьба.

4) Отвержение.

Однако все не так однозначно, поскольку токсичность поведения, как я уже говорила, определяется не столько определенным характером, сколько контекстом, несвоевременностью и потерей чувства меры. Кроме того, в токсичности практически всегда есть двойственность, которая заключается в том, что одновременно разворачиваются два вектора поведения: явный и скрытый (то, что называется «хорошей миной при плохой игре»). То есть внешне родитель может декларировать доброжелательность и заботу, а невербально (выражением лица, поведением) проявлять враждебность или равнодушие.

О четырех названных выше векторах материнского поведения и их соотношении друг с другом я буду подробно говорить в следующей главе книги. Пока же, оставляя за скобками то, что порой именно «неверное», «неправильное» парадоксальным образом оказывает на формирование личности неожиданное и противоположное влияние, можно все-таки говорить об особенностях благоприятного материнского отношения – «меде».

Мед материнского отношения есть любовь, вовлеченность, способность принять в ребенке его инаковость (непохожесть на себя), внимательность к его потребностям (что не означает их сиюминутное удовлетворение). Не власть над ним, но заботливое и заинтересованное отношение. Стремление не менять, а наблюдать и замечать (не только за ним, но и за собой).

Чем младше ребенок, тем больше он зависим от материнского отношения и участия. Но и во взрослом возрасте, даже когда дочь сама стала матерью, материнская любовь – нектар, питающий, наполняющий, исцеляющий и придающий силы. Женщина, не имеющая возможности обратиться в трудную минуту к своей матери, почувствовать ее доброе отношение, ищет его в других женщинах. И большая удача, если находит, например, в лице других родственниц, учителей, психотерапевта, старших подруг. И подчеркну – это не беда и не показатель вашего несчастья, если вы находите родительский отклик и заботу не в матери, а в других людях. Это просто жизнь, в которой по мере взросления мы научаемся не сводить все свои потребности и нужды к одному человеку. Ваша мать имеет право вас не любить или не любить так, как хотелось бы именно вам, но в жизни достаточно других людей, которые могут хорошо к вам относиться, любить и заботиться.

При этом, если вы не получили от матери ее доброты и мудрости, принятия и доброжелательности, это не значит, что ничего ценного она вам не дала и «провалила экзамен». Она дала вам жизнь, и вы сформировались благодаря ей, развив в себе определенные качества, произрастив себя из нее или оттолкнувшись, но в любом случае вы имели важнейшую отправную точку своего пути и возможность пути как такового.

В метафоре меда заложена характеристика не только сладости, но и умеренности – ведь то, что в умеренном количестве целебно, в большом часто токсично. Важна и обработка «лекарства» – как известно, при высоких температурах мед превращается в яд. В психологическом смысле это происходит, когда мать оказывается одержима своим материнством, когда роль матери становится первостепенной в ее идентичности. В этом случае женщина гипертрофирует представления о собственной важности и ответственности, что, кроме прочего, повышает тревогу. Стараясь сделать все правильно или даже идеально, женщина превращается в тревожную мать, жить с которой то еще удовольствие. Она полна страхов: страха того, что нечто плохое случится с ребенком физически, страха что-то проглядеть и не развить, нанести психологическую травму, «залюбить» и избаловать, страха чужого дурного влияния, от которого она не сможет уберечь свое дитя.

Чем больше тревоги – тем больше желания контролировать и найти единственно верный способ воспитания. Но педагогика – так себе наука, в том числе потому, что не дает гарантированных результатов. Цитируя Дмитрия Быкова: «Дети получаются хорошими или плохими в значительной степени благодаря случайным обстоятельствам – генам, воздуху эпохи, каким-то происшествиям на улице»[24]. В этой связи Быков приводит прекрасный пример поэта Марины Цветаевой: «Главный педагогический парадокс заключается в том, что она по всем параметрам была матерью совершенно неправильной, но при этом была матерью великой. Из всех живших в XX веке русских литераторов Цветаева была наименее приспособлена к идее родительства и вообще этой идее враждебна. Гениальный парадокс заключается в том, что именно у нее получилась лучшая дочь в истории русской литературы». Да, нередко у нерадивых родителей вырастают прекрасные, добрые, сильные и ответственные дети. Можно сказать, что вопреки, или дать этому психологическое объяснение вроде того, что в семьях, где родители не брали на себя ответственность, ее пришлось взять их детям. Однако здесь мы вынуждены признать силу неожиданного и парадоксального фактора Х. Ведь в качестве подтверждения обратного можно привести достаточно много противоположных примеров, где инфантилизм и наивность родителей наследовали их дочери и сыновья. Можно ли из этого делать вывод, что воспитание не имеет значения? Нет, нельзя. Можно ли заключить, что факторы, влияющие на то, каким вырастет человек, не исчерпываются факторами воспитания? Да, можно.

В самом общем виде отношение матери к ребенку я предлагаю рассматривать через систему координат, где одна ось пролегает между слиянием и сепарацией, описывая процесс индивидуализации, а вторая проходит между доброжелательностью и враждебностью, описывая характер отношения (рис. 2).

Рис. 2. Система координат материнского отношения

Между двумя осями разворачиваются четыре типа поведения: доброжелательное слияние (единство), враждебное слияние (симбиоз), доброжелательная сепарация (автономия) и враждебная сепарация (отвержение).

Ось слияние – сепарация описывает процесс индивидуализации и характер личных границ. Чем сильнее слияние – тем более размыты границы (вплоть до их отсутствия). Чем более дифференцированы отношения – тем яснее границы и зоны ответственности каждого. Ось доброжелательность – враждебность описывает характер отношения матери к ребенку и, по сути, отражает то, видит ли мать в ребенке угрозу для себя. Угроза снижает чувство безопасности и соответственно повышает градус враждебности. Ощущение угрозы у матери могут вызывать разные причины: от потери внешней привлекательности из-за беременности, родов и последующего ухода за ребенком до нежелательных изменений в образе жизни.

На пересечении осей находится противостояние (как открытая борьба или скрытое соперничество). Отстраненность (к которому относится и феномен «мертвой матери», о чем пойдет речь ниже) находится за пределами данной системы координат и говорит о невключенности матери в процесс взаимодействия с ребенком.

На отношения матери и ребенка важно смотреть в динамике. Как в лонгитюдном исследовании, где с определенной периодичностью делаются замеры тех или иных показателей, для определения характера влияния полезно проанализировать материнское отношение в разные периоды жизни. В предложенной системе координат (см. рис. 2) можно выстроить личный график динамики отношения матери. Конечно, часто ретроспективная оценка имеет значительные неточности, что связано с избирательностью памяти, и все-таки можно попробовать.

Благоприятная парабола располагается в нижней части системы координат и движется от слияния к доброжелательной сепарации. Ниже приведен пример благоприятной динамики (рис. 3).

Рис. 3. Пример благоприятной динамики материнского отношения

В свою очередь неблагоприятная динамика может быть отображена в противоположном графике, когда отношение матери изначально отвергающее (находится в секторе враждебной сепарации), но по мере взросления ребенка разворачивается в сторону слияния, что проявляется в контроле, высоких ожиданиях и требованиях. Иногда взрослые дети подобное поведение матери описывают так:

1. Какова динамика отношения вашей матери к вам?

2. Какие ситуации или события в вашей жизни могли бы быть примером каждого из меняющихся этапов такого отношения?

3. Если бы вы монтировали небольшое кино про динамику ваших отношений с мамой, то из каких «кадров» оно бы состояло?

Как уже говорилось, в разных ситуациях матери проявляют себя по-разному. Даже в один и тот же жизненный период они могут быть то ближе к ребенку, то дальше от него (движение по оси слияние – сепарация), то быть с ним ласковы, то резки и агрессивны (движение по оси доброжелательность – враждебность). Однако существует преобладающее отношение не к конкретному поступку, а к самому ребенку на определенном этапе.

Движение по векторам связано со сменой потребностей, задач детского развития и соответственно родительских задач. Неспособность матери удовлетворять какую-то жизненно важную для определенного периода потребность ребенка препятствует рождению у сына или дочери новых форм идентичности, сопровождающих личностное развитие. Об этом, в частности, пишет в своей статье «Феномен «мертвой» матери» Геннадий Малейчук, обращая внимание на то, что мать в этом случае лишает ребенка возможности психологического рождения как процесса открытия новых аспектов Я и взросления.

Потребность ребенка в матери не исчерпывается лишь необходимостью эмоционального контакта с ней, существуют и другие потребности, обретающие свою важность на разных возрастных этапах и соответствующие задачам развития. В определенное время каждая из потребностей имеет большее или меньшее значение. Ниже перечислены основные из них[25]:

1) Безопасная надежная привязанность: потребность в безопасности и стабильности, возможности доверять родителю, чувстве принадлежности.

2) Свобода в проявлении своих чувств: возможность делиться своими самыми разными эмоциональными состояниями без угрозы отвержения, наказания, порицания. В данном случае важно именно выражение (хотя и не в любой форме, а также без ожидания, что другие люди обязательно будут менять свое поведение из-за предъявленных эмоций).

3) Реалистичные ограничения: потребность в определенных границах, что обеспечивает чувство безопасности и предсказуемости. Обучение самоконтролю, соответствующему возрасту ребенка.

4) Автономия и компетентность: потребность в свободе и возможности самому выполнять соответствующие возрасту задачи.

5) Спонтанность и игра: возможность быть творческим, вести себя естественно, свободно себя проявлять без риска отвержения, критики или наказания.

Мать может в целом не удовлетворять базовые потребности ребенка или может быть не способной удовлетворить какую-то из них. В последнем варианте мы наблюдаем случаи, когда определенная женщина является прекрасной мамой для годовалого малыша, проявляя максимум заботы и участия, нося его на ручках и не отходя ни на шаг, но, сохраняя подобный тип поведения, становится невыносимой и препятствующей развитию матерью для пятилетки, жестко ограничивая его свободу, контролируя и пресекая всяческие попытки действовать самостоятельно. Таким образом, в силу собственных проблем мать оказывается не способной поддержать психологические задачи на том или ином этапе, препятствуя развитию ребенка. Причем, как правило, она не может помочь решить именно те задачи, которые сама не смогла решить.

Рассмотрим каждый из четырех векторов материнского поведения и реакцию на них со стороны дочери, а также лежащее на осевом пересечении противостояние и находящееся вне системы координат материнское отстранение, с которого мы и начнем.

Физическое рождение ребенка – первая и важнейшая материнская задача. Дать жизнь другому человеку, провести его в мир возможностей, где он сможет развиваться, совершать выборы, физически проживать свою жизнь. Для того чтобы дать ребенку физическую жизнь, женщине необходимо быть физически живой, чтобы дать жизнь психологическую – нужно быть живой эмоционально. Психологическое рождение ребенка – вторая важнейшая задача.

Иногда, родив ребенка физически, мать препятствует его психологическому рождению. Обычно это происходит в двух случаях:

1) Мать сама эмоционально не живая: находится в депрессии, тревожном фобическом состоянии или имеет посттравматическое расстройство.

2) Мать не принимает факт рождения ребенка как такового или именно этого ребенка. Например, в случае, когда он является нежеланным и/или его появление на свет – результат травмирующих или других болезненных событий (насилие, неудавшийся аборт, разрушенные отношения).

С одной стороны, это эмоциональный отклик на ребенка: контакт глазами, тактильный контакт, ласка, нежность по отношению к нему, внимательность к его нуждам и потребностям. С другой стороны, это эмоциональное (психологическое) состояние, в котором мать пребывает, ее общая внутренняя живость, активность, открытость, умение радоваться, витальность в широком смысле этого слова.

Мы не можем дать то, чего у нас нет. Это применимо как к физической возможности давать, так и к ментальной. Если внутри нас любовь и нежность – мы можем дать любовь и нежность, если внутри – злость и ненависть, то делиться можем лишь ими, если – опустошенность, то дать другому особо нечего. Чтобы быть эмоционально живой, нужно иметь для этого ресурсы. У мамы, находящейся на нуле, ресурсы минимальны. Ребенок изначально является берущей стороной. Конечно, он дарит множество позитивных эмоций, наделяет жизнь дополнительными смыслами, дает возможность проявить себя в родительской роли. Но в целом ребенок требует наличия у матери физической и эмоциональной энергии. Но всегда ли у женщины есть силы? Молодая мать может находиться в самых разных состояниях: быть наполненной или истощенной, чувствовать себя в безопасности или ощущать угрозу, радоваться или печалиться, получать удовольствие от жизни или переживать горе. Она может быть психически устойчивой, здоровой, а может иметь разного рода расстройства: находиться в депрессии, болеть, проживать личные трагедии. Есть матери, потерявшие другого ребенка и не успевшие пережить утрату, есть матери, кто на момент появления малыша проходит через развод, измену, расставание, или чей гормональный фон нарушен, сказываясь на резких перепадах настроения.

«Мертвая» мать – это отсутствующая мать, мать, не включенная в материнство. Она не замечает ребенка, не проводит с ним время, она эмоционально холодна (не в отдельные моменты, а постоянно). Психоаналитик Андре Грин описывает комплекс мертвой матери: женщины, которая остается в живых физически, но мертва психологически, впав в депрессию. Она хочет быть заботливым родителем, но не может – в ней слишком мало жизненных сил и энергии. На мой взгляд, феномен мертвой матери шире рассматриваемого Грином «комплекса», поскольку, как я уже говорила, безучастное отношение матери, ее неотзывчивость и сниженная собственная витальность хотя и часто, но не всегда обусловлены депрессивным состоянием.

То, как будет чувствовать себя ребенок рядом с отсутствующей матерью, определяется тремя обстоятельствами:

• интенсивностью взаимодействия с отстраненной матерью (как много времени он проводит с ней);

• наличием ряда других заботящихся взрослых (позволяющих компенсировать дефицит);

• психотипом ребенка.

Хотя, как и всегда, кроме понятных влияющих причин всегда найдется непредсказуемый фактор Х, который внесет свое решающее значение.

Негативное влияние слияния, как и других типов отношения матери к дочери, во многом определяется своевременностью. Симбиоз необходим младенцу, но разрушителен для взрослеющей дочери. Кроме того, слияние может проявляться в доброжелательной или враждебной форме, что по-разному сказывается на отношениях и чувствах их участников. В первом случае мы видим опекающую, обволакивающую мать. Во втором – жесткую и властную.

Когда мы говорим о слиянии матери с подрастающей, а тем более биологически взрослой дочерью, то речь практически всегда идет о матерях, которые сами не сепарировались, то есть не стали автономными. Может быть, такие женщины в прошлом не смогли получить от своих родителей достаточно защиты, любви и поддержки, а возможно, была другая причина, но так или иначе на психологическом уровне они остаются детьми, нуждающимися в человеке, который стал бы о них заботиться, никогда бы не покинул и безусловно любил. Ребенок может стать для матери такой фигурой, ведь изначально дети любят безусловно, и дети – это «навсегда». Мать может связать с дочерью главный смысл бытия, не разделяя свою и ее жизнь, может ожидать от дочери, чтобы та стала ее верной подругой. Иногда в моей практике женщины открыто говорят об этом: «Я мечтала о дочери, представляла, как мы сможем ходить вместе на мероприятия, по магазинам, путешествовать, говорить о сокровенном, что она, в отличие от других, никогда не предаст». В данном случае мы видим, сколь высокие ожидания возлагаются на дочь. Обычно таким женщинам не хватает в жизни друзей или общение с ними не устраивает. Часто они не доверяют другим людям, и иллюзорно предполагается, что дочь как родной человек их не покинет. А ведь девочка принадлежит к иному поколению, чем мать, и их связь первостепенно держится не на их совместных интересах и времяпровождении, а на привязанности, обусловленной их родством. Кстати, столь распространенное явление, как отсутствие общих интересов и взглядов у взрослой дочери и матери, почему-то часто воспринимается обеими как изъян отношений. Но нет, это совершенно нормально, если как личности вы интересны друг другу только потому, что состоите в тесном родстве. Для дружбы у вас есть все возможности выбрать себе кого-то другого.

Бывает так, что в дочери женщина видит не подругу или собственную символическую мать, но – маленькую себя. В этом случае она проецирует на девочку собственные детские потребности и желания. Факт схожести дочери (например, внешней) обычно усиливает такую параллель. В этом случае матери трудно увидеть индивидуальность и инаковость своего ребенка. Если женщина мечтала в детстве о красивых платьицах, то она может наряжать малышку, как куклу, даже если та предпочитает шлепать по лужам, а не «беречь белые колготки». Мать может отправить ее заниматься танцами, пением, рисованием, руководствуясь собственными нереализованными мечтами, а не предрасположенностью ребенка. Она может затачивать дочь на определенные модели поведения, в которых не преуспела сама, например, быть жестче или мягче, отстраненнее или соблазнительнее, смелее или осторожнее (в зависимости от того, чего ей самой когда-то не хватило). Фактически мать пытается сделать из дочери ту, кем хотела, но не стала сама.

В своей практике я встречалась с фантазиями женщин о своем новом рождении в дочери. «Я дам все, чего была лишена сама», «Я защищу тебя от той боли, что пережила», «Я окружу тебя вниманием и опекой». В этом случае женщина видит много общего между собой и дочкой, отождествляет себя с ней. Дочь становится ее продолжением, и, проявляя к ней любовь, мать пытается наполнить любовью саму себя. Однако в определенный момент подобная стратегия перестает работать. Женщина вдруг «взрывается», чувствуя себя истощенной и несчастной, обрушивая свое недовольство и усталость на ребенка самым неожиданным и часто некрасивым образом. Происходит это потому, что в действительности мы не можем наполнить себя опосредованно. Наш собственный Внутренний ребенок, по-прежнему оставаясь в том же дефиците, что и в детстве, продолжает чувствовать себя несчастным. Мы заботимся о дочери, но не заботимся о себе, мы одариваем ее, но экономим на собственных потребностях, мы говорим: я дам все то, что не получила сама, своему ребенку, вместо того чтобы наконец-то стать мамой самой себе: накормить, обогреть, начать баловать маленькую девочку в собственной душе, дать себе самой то, чего была лишена.

Порой, действуя по подобию, мать стремится дать не только то, что у самой было в дефиците, но и, напротив, то, чем с излишком обладает сама, в чем достигла успеха. В этом случае в качестве идеальной модели выбирается та, в которой мать как раз таки преуспела. Если дочь по своей природе послушна, то она изо всех сил пытается следовать навязываемой жизненной схеме, испытывая страх не соответствовать идеалу и разочаровать маму, а впоследствии и другие «материнские» фигуры (старших женщин, учителей, руководителей). Конечно, бывает и так, что дочь действительно обладает схожей природой и гармонично развивается в той же сфере, что мать. Так, мы можем видеть династии прекрасных врачей, юристов, актеров и представителей других профессий. В этом случае успех дочери может быть радостью для обеих женщин и создавать тандем, продолжая семейные традиции и преумножая семейные достижения. Но иногда, напротив, отношения проявляются не в сотрудничестве, а в соперничестве, о котором мы будем говорить в последующем разделе книги. Пока же вернемся к слиятельной модели поведения.

Рассказывая о дочери, женщина, находящаяся в слиянии, часто употребляет местоимение «мы» вместо «я» и «она»: «Мы пошли в школу», «Мы заболели», «Мы поели», «Нам нравится», «Нам не нравится» и пр. Она сливается с дочерью в желаниях, интересах, чувствах. Становится неясно, кому в действительности принадлежит то или иное эмоциональное переживание (интерес, радость, восторг, страх, стыд). В этом случае мать остро переживает разлуку с дочерью, ощущая, как лишается части себя самой; болезненно реагирует, если в жизни дочки появляются другие значимые люди, и бессознательно, боясь угрозы, пытается препятствовать их возникновению или вытеснить. Другой человек оказывается «третьим лишним», часто им становится и отец дочери. На практике это проявляется в недоверии женщины мужу в вопросах воспитания, в попытке отстранить его от родительских обязанностей, обосновывая это своим лучшим пониманием, умением, контактом с ребенком, но в действительности нежеланием и страхом впускать другого человека в свой союз с дочерью. Подобный симбиоз или коалиция матери и дочери может привести к разводу. Причем на осознанном уровне женщина, как правило, обвиняет мужа в безучастности, тогда как на неосознаваемом – всячески саботирует такое участие в воспитании.

История женщины, посвятившей себя дочери, отражена в греческом мифе о Деметре и Персефоне, переданном в известном гимне Гомера. Деметра, богиня плодородия, родила дочь – Персефону. Когда Персефона выросла, бог подземного царства Аид, возникнув из бездны, выкрал ее, пока она собирала на зеленом лугу цветы. Он умчал ее в своей золотой колеснице и сделал царицей темного подземного мира. «Разгневанная понесенной утратой, богиня не давала посевам прорасти и поклялась, что ноги ее не будет на Олимпе и побеги не прорастут до тех пор, пока ей не возвратят дочь <…> Люди вымерли бы от голода, а боги лишились бы своих жертвоприношений, если бы не на шутку обеспокоенный Зевс не приказал Аиду возвратить Деметре украденную Персефону. Суровый хозяин царства мертвых с улыбкой повиновался, но, прежде чем на золотой колеснице отослать свою королеву в верхний мир, он дал ей съесть зерно граната, чтобы Персефона вернулась к нему. Но Зевс оговорил, что с этих пор две трети каждого года Персефона будет проводить в верхнем мире в обществе богов и своей матери, а одну треть – в нижнем мире со своим мужем (оттуда она будет уходить, когда земля покрывается весенними цветами)», – описывает миф Дж. Фрезер.

«Комплекс Деметры» проявляется в том, что женщина, будучи недовольной своей личной жизнью, полностью отождествляет себя со своей материнской ролью. Ребенок становится смыслом и основным содержанием ее жизни. Соответственно и успехи или неуспехи ребенка она воспринимает как личные победы или провалы. То, какой ребенок, а особенно дочь, как она себя ведет, как выглядит, чего достигла, оценивается «Деметрой» как свидетельства того, насколько она хорошая мать. Ее самоотдача перерастает в одержимость и зависимость. В то время как по мере взросления ребенка мать должна научиться отделять себя от него, мать с комплексом Деметры, напротив, стремится максимально усилить связь. Часто связующими «тросами» становятся чувства вины, стыда и страха, которыми мать удерживает дочь, если та отдаляется. «Без меня ты пропадешь» (манипуляция на страхе), «Стыдно не уважать родителей» (манипуляция на стыде) или «Как ты можешь оставить меня, ведь я отдала тебе все» (манипуляция на чувстве вины).

Подобно тому как родители расширяют физическое пространство ребенка, они должны также научиться расширять и его психологическое пространство, предоставляя все большую самостоятельность для его действий, суждений и желаний. Но некоторые матери оказываются не в состоянии это сделать. Они не в силах отпустить потому, что отождествляют себя и свою жизнь только с ребенком. Отпустив себя от него (или его от себя), такая мать как бы совершает психологическое самоубийство, лишая свою жизнь смысла и радости.

Стремление к слиянию сопровождается стремлением к контролю. Чем выше тревога (в данном случае тревога отделения), тем сильнее контроль. Чем активнее дочь пытается уйти, тем настойчивее мать ее удерживает: силой и приказами, слабостью и упреками, болезнью или немощностью. Контроль может реализовываться через тираническую власть и жесткость, но может проявляться неявно, через более тонкие манипуляции. Например, мать может героически страдать в отсутствие дочери, неявно жаловаться на свое здоровье, но тут же добавлять: «Ничего-ничего, все в порядке, ты должна жить своей жизнью, а я как-нибудь справлюсь». И этим вызывать в ребенке еще большее чувство вины. «Ничего не прошу от тебя, просто буду тихонечко умирать» (это, конечно, говорится неявно, но читается между строк). И дочерям сложно не откликнуться, даже если они понимают, что мать могла бы больше делать для себя самой. Дочери злятся и раздражаются, но с большой вероятностью все равно вовлекаются, удивляясь, как точно мать умеет на «те самые кнопки нажать». Конечно, умеет, ведь эти кнопки она сама и устанавливала в течение многих лет.

Различными способами (вербально и невербально) мать сообщает дочери, какой она хочет ее видеть. Если дочь воспитана на чувстве вины или страха, ей, как правило, не хватает смелости и сил отстоять свою свободу. В этом случае она довольно быстро сдается и уступает, оставаясь «послушной девочкой», платя за это ценой собственной непрожитой жизни и несовершенных выборов. В этом случае она поддерживает слияние с матерью, вырастая жертвенной и уступчивой. Или бунтующей и враждебной внешне, но все равно внутренне ведомой: «ненавижу свою мать, но действую так, как она хочет». Дочь может хамить, но исполнять, злиться на мать, унижать ее, но тем не менее следовать ее малейшим желаниям, становясь ее слугой. В этом случае отношения развиваются по классическому треугольнику Карпмана, где двое отыгрывают три психологические роли: Спасателя, Преследователя и Жертвы. Дочь то спасает свою мать, то пытается ее перевоспитать (выступая в роли критичного родителя), то в конечном итоге после тщетных попыток исправить или осчастливить (что невозможно по ряду причин, о которых мы будем говорить) сама начинает чувствовать себя жертвой. После, передохнув, обычно снова берется за старое.

Рассмотрим случай, когда в качестве реакции на поглощение матерью дочь проявляет послушание, следуя ее воле, проявляя зависимость от ее установок и ожиданий, отождествляя себя с ней. Мать при этом а) идеализируется или б) воспринимается как устрашающая фигура. В первом случае дочь стремится соответствовать идеалу (конечно, недостижимому), во втором – может ненавидеть свою мать, но бояться бунтовать против нее. В обоих случаях дочь оказывается недовольной и неуверенной в себе, испытывая чувство неполноценности и вины.

На первую встречу Зоя пришла заблаговременно. Минут за пятнадцать до назначенного времени я получила от нее сообщение на мобильный телефон о том, что клиентка уже на месте. Я попросила ее подождать, а после пригласила войти в кабинет.

Передо мной молодая женщина двадцати пяти лет, среднего роста, с выразительными карими глазами и напряженной улыбкой. Она опрятно одета: аккуратный брючный костюм, под ним светло-розовая блузка с тщательно отутюженным воротничком и манжетами. В прямом смысле слова Зоя была застегнута на все пуговицы.

Она расположилась в одном из кресел, поставила рядом с собой сумочку и с предельно ровной спиной, обхватив кольцом из рук колени, посмотрела на меня смущенно и выжидательно. Обычно я даю возможность клиенту начать говорить самому, но в этом случае Зоя не решалась заговорить, ожидая, что начну я.

«Расскажите о себе то, что считаете нужным», – после нескольких вступительных фраз и формальных вопросов попросила я Зою. Она кивнула в ответ и стала говорить о трудностях своей жизни: дискомфорте на работе, непринятии себя коллегами, непонимании и, как ей казалось, враждебности с их стороны. Ее голос был высоким и напряженным, она поверхностно дышала и почти не артикулировала. Зоя рассказывала о том, что не вписывается в коллектив и что это типично для нее, поскольку, учась в школе, а потом в институте, они с сестрой были отличницами и чувствовали себя «белыми воронами». «Это так ужасно, когда ты не нравишься людям, хотя и стараешься быть спокойной, тихой… Другим ведь нравятся люди, которые им угождают. Людям нравятся лесть и комплименты. Мне хочется нравиться, хочется, чтобы люди ценили меня».

Как же часто (если не всегда) мы ожидаем, что то поведение, за которое нас хвалили в детстве, будет нравиться другим людям, когда мы становимся взрослыми. Зоя выучила, что хорошо быть послушной – в ее семье это было ценностью, поэтому она продолжала вести себя в рамках той узкой негибкой модели, что одобряла ее мама, распространяя это на всех окружающих.

В течение пятидесяти минут нашего разговора Зоя практически не сменила положения тела, так же монотонно и сдавленно звучал ее голос. Она старалась быть милой и вежливой. Слова были тщательно подобраны, как цвет ее блузки, сумочки и туфель. В конце сессии я обращу на это внимание, а пока стоит чуть больше узнать о Зое, ее истории и том, как она ведет повествование. Например, Зоя подменяет местоимение «я» на «ты», говоря о самой себе во втором лице: «ты хотела бы», «ты чувствуешь», «ты думаешь». Такое замещение почти всегда говорит о стремлении дистанцироваться от своих эмоциональных переживаний, а также избежать активной включенной позиции со всей сопутствующей ей ответственностью. Я обратила на это внимание, а также на то, что Зоя крайне часто использует слова «идеальный», «совершенствоваться», «правильный». «Чтобы все было идеально», «У меня идеальная семья», «У меня идеальная мама». «Она все делает правильно». Припомнился старый анекдот, когда старательной женой так все было до блеска начищено и убрано, что мужу «тьфу, плюнуть было некуда», разве что в нее саму. Я попросила Зою подробнее рассказать о правильности и идеальности ее мамы.

«Спокойная, самая зрелая в семье душа. Она вырастила нас сама. Очень хорошая», – начала описывать Зоя. «Идеальная» мама противопоставлялась «демонической» бабушке, которую Зоя определила как властную, эгоистичную, привыкшую командовать. «Незрелая», – сказала про нее Зоя. Черное/белое, плохое/хорошее, зрелая/незрелая: в такой стерильной стереотипизации было тяжеловато дышать.

– У тебя есть друзья?

– Да. Мне интересно с ними, мы можем все обсуждать, хорошо понимаем друг друга.

– А романтические отношения?

– Нет. Меня не интересуют мужчины. Я вижу, какие мужчины вокруг. Например, у моих подруг. Мне это неинтересно.

– А в прошлом? Ты когда-нибудь влюблялась?

– Нет.

– Был ли секс?

– Нет.

Зоя смущена и с неловкостью говорит, что это совершенно неважно для нее. Я пока отступаю от волнующей темы и в ее же терминах спрашиваю о том, какой она видит свою идеальную жизнь.

– Я бы жила в другой стране. В северной. Я люблю зиму. Я бы водила машину. Жила бы за городом со своей семьей. С сестрой, мамой. Мне нравится с ними жить.

– Ты любишь зиму. Ты родилась зимой?

– Нет, я родилась весной.

– Зимой родилась мама?

– Да, мама родилась в январе, третьего января.

Мама для Зои – непрекословный авторитет, подруга и поверенная во всех ее делах. Ее мнение воспринимается как истина, а сама она – вместилищем лучших качеств. Дочь стремится не только походить на свою мать, но и разделить с ней свою жизнь. Она посвящает мать во все свои тайны, делится душевными переживаниями и может посвящать ее в подробности своей интимной жизни, которая при такой связке есть далеко не всегда, как, например, у Зои, поскольку в семье сексуальность может вытесняться, рассматриваться как нечто порочное или доступное только взрослым, к коим дочь, независимо от своего возраста, не причисляется. В случае наличия у дочери интимной жизни мать может выспрашивать подробности, восполняя свою собственную женскую невостребованность.

«У нас женский клан», – с гордостью произносит Зоя, и я понимаю, что этот крепчайший клан – ее тыл, но и тюрьма.

Семья Зои – одна из тех, в которых нет мужчин. Об отцах ничего не известно или же правда о них забывается, вытесняется, а сами они обесцениваются. Мужчины выполняют функцию зачатия и по разным причинам исчезают из жизни женщин. Жизнь без мужчин становится психологическим сценарием с предписаниями не доверяй мужчинам, не радуйся, не будь сексуальной. Из женского клана сложно выбраться. Путь к освобождению лежит через преодоление чувства стыда, вины, злости, страха и требует большого мужества и честности с собой.

Зоя стала откровеннее на следующей сессии:

– И все же хочется выйти в «большую жизнь».

– Что такое «большая жизнь»?

– Жизнь вне моей семьи.

– Что там хорошего?

– Возможность самореализации. Опасно замкнуться только на своей семье. Человеку нужно расти.

– То есть быть только со своей семьей – это и безопасно, и опасно одновременно?

– Да.

– Чем именно? Можешь рассказать о такой безопасности и опасности подробнее?

– Безопасность в том, что ты знаешь, что тебя любят любой, принимают любой. Тебе ничего не нужно для этого делать. Семья – это главное ведь. – Зоя смотрит на меня, ожидая подтверждения, я не даю его, она продолжает: – А опасность в том, что можно всю жизнь прожить вместе с мамой. Я знаю одну семью, там взрослый сын всю жизнь живет с матерью – это ужасно и неправильно.

– Мне кажется, что ты несколько искажаешь свою безопасность жизни в семье. Тебя в ней принимают не любой, есть определенные ожидания и требования, которым ты должна соответствовать, чтобы быть принятой. Не любое поведение одобрит твоя мама или бабушка.

Работа с Зоей не была окончена. Однажды, незадолго перед сессией, она написала, что не сможет прийти, а после не позвонила, чтобы договориться о следующей. Подобное поведение в психотерапии называется сопротивлением. С одной стороны, человек хочет облегчения, но с другой – боится менять и меняться. Психика стремится сохранить статус-кво, поскольку перемены подразумевают неопределенность, сопровождающуюся большей тревогой, даже если эти перемены и ведут к лучшему. И если мотивация к изменению в большей степени осознанна, то сопротивление носит преимущественно бессознательный характер. Человек не то чтобы хочет сохранить свой «невроз», но он пытается удержать те его аспекты, которые приобрели для него огромную субъективную ценность и которые, в его сознании, сулят безопасность в будущем и удовлетворение[26].

Во время психотерапии у Зои поднималась сильная тревога, ее Внутренний родитель, во многом сформированный под влиянием ее мамы, устраивал ей «разборки» после откровенности в разговоре с психологом. Ровно так же, как после непослушания родитель говорит своему провинившемуся чаду, дескать, дома поговорим. Такие внутренние «разговоры дома» обычно способствуют возникновению всех тех чувств, которые испытывает ребенок во время наказания, после чего принимается решение больше не ослушиваться Родителя, соответственно визиты к «опасному» психологу прекращаются.

Предписания и запреты Зои были сильны. Она хотела изменений, но боялась и не хотела меняться сама. Она продолжала хвататься за идеализированный образ матери и искаженную картину мира, за «правильное» и «неправильное». Делала два шага вперед, один – назад. И через пару месяцев работы Зоя решила остановиться.

В связи с рассмотрением темы слияния матери и дочери полезно обратить внимание еще на одно убеждение: Я не могу быть счастлива, если мама несчастлива. Проявления данного убеждения могут быть довольно широкими и часто находят отражение в том, что дочери не могут выйти замуж, пока их мама одинока. На первый взгляд это может показаться странным, ведь, казалось бы, любая мать хочет видеть свою дочь счастливой, но в действительности это не всегда так, ведь бессознательные стремления и желания нередко бывают алогичными, эгоистичными и разрушительными.

В свою очередь подсознательная лояльность дочери может проявляться в ее желании быть верной своей матери, не покидать ее. В итоге мы встречаем случаи, когда мать и дочь всю жизнь живут вместе или неподалеку, становясь двумя старушками, личная жизнь которых не сложилась.

Бывают и другие проявления убеждения Я не могу быть счастлива, если мама несчастлива. Например, дочь не позволяет себе быть успешнее, чем мать, обладать более высоким статусом или стать финансово благополучной, путешествовать или покупать себе дорогие вещи. Многие дети испытывают острое чувство вины, если их родители несчастливы или счастливы не так, как они это видят. Мне самой знакомо это чувство. Но мы не отвечаем за счастье других людей, только сам человек может сделать себя счастливым или, напротив, независимо от внешних обстоятельств продолжать чувствовать себя несчастным. Более того, и нашу помощь, подарки, заботу он может принимать или отвергать. Как говорится, можно подвести коня к водопою, но заставить его пить нельзя. А иногда мы просто распространяем собственные ценности на других людей. Например, придавая ценность высокому качеству жизни и дорогим вещам, будучи готовыми сами за них платить (и деньгами, и временем), мы навязываем их своим матерям, желая, чтобы те лучше одевались, чаще посещали салоны красоты, занимались спортом. Но не всем матерям такое качество жизни нужно, или, во всяком случае, далеко не все из них готовы за это качество платить высокую цену, работая больше. Иногда личный покой, возможность расслабиться (или бездельничать, как мы оцениваем это со стороны), иметь больше свободного времени и меньше обязанностей являются более значимыми, чем разного рода материальные блага, сопровождающиеся высоким ритмом. Ваша мать вполне может жить проще, чем вы, и не стремиться это исправить.

Второй вариант реакции на властное поведение матери, стремящейся к слиянию, – это противостояние. В этом случае дочь часто оказывается в глазах матери предательницей. Противостояние обычно проявляется как бунт, разворачиваясь психологически благоприятно или, напротив, травматически.

Благоприятным противостояние бывает в случае здоровой конкуренции ребенка с родителем, которая позволяет обучаться и тренировать определенные навыки. В этом случае конкуренция исходит от ребенка как просьба «подержать планку», тогда как родитель скорее подыгрывает ему (до тех пор, пока ребенок не научится).

В свою очередь, неблагоприятным и травмирующим противостояние становится в ситуациях, когда конкуренция исходит от родителя, в нашем случае – когда мать начинает соперничать с дочерью психологически, видя в ней угрозу.

О противостоянии как развивающей и разрушающей конкуренции мы будем говорить позже, а пока рассмотрим борьбу как способ противостоять материнской власти.

В ответ на попытку поглощения матерью дочь часто решается бороться за свою индивидуальность, стремясь отделиться. По своей сути такое противостояние является естественным и нужным этапом в развитии любого ребенка на пути к его индивидуализации и взрослению, и впервые это наиболее ярко проявляется в кризисе двух-трех лет, а затем – в кризисе подросткового возраста. Ребенок разочаровывается в родителях-«полубогах», обесценивает их и сражается в попытках выровнять отношения, сделать их симметричными, стать равным. Он проявляет свою индивидуальность сначала через противоволю (противостояние воли другого, делание наоборот), а после – через творческую волю, как называет ее Отто Ранк[27].

Рассматривая взаимоотношения матери и дочери в динамике, можно сказать, что слияние является первой необходимой стадией развития, однако довольно скоро на смену ему приходит противостояние. В два-три года ребенок осознает себя как отдельного от матери, начинает говорить о себе в первом лице – «я» и вместе с этим пробует проявлять собственную волю и противоволю. До этого послушный, малыш осваивает слово «нет», отказывается выполнять простые действия, требует и протестует. Он больше не соглашается одеваться, идти спать, есть, пить, хотя его организм может нуждаться именно в этом.

По своей сути кризис двух-трех лет похож на кризис подросткового возраста и отчасти – кризис середины жизни. На каждом из этих этапов человек стремится разорвать пуповину и обрести право действовать самостоятельно сначала физически, затем психологически: отвоевать право жить так, как хочет сам, освободиться от доминирующего влияния сначала реальных родителей, а потом – Внутренних, живущих в психике, чьи голоса дают разрешения или ставят запреты. Подобное отделение чаще всего сопровождается бунтом. Чем выше родительские требования и деспотизм – тем сильнее бунт. Маленький ребенок может проявлять несогласие через крик и плач, топанье ногами, попыткой ударить, падениями на пол и упрямым отказом следовать просьбам. Подросток проявляет протест через попытки нарушить установленные социальные правила и запреты, грубость, хамство, нарушение принятых норм, через эксперименты со своей внешностью, сексуальностью, запретное курение, выпивку, наркотики. Взрослые люди – нарушением морали и психологических правил, господствующих в социальном окружении, отказом быть удобным, соответствовать чужим ожиданиям. Бывает так, что наиболее ярого «беса» мы обнаруживаем в «ребре» тех, кто не бунтовал в подростковом возрасте, кто продолжал быть угодливым и удобным, жил по правилам, фактически оставаясь послушным ребенком с «сединой в бороде».

На разных этапах жизни девочка, а после женщина может бунтовать против своей матери. Со временем мать может стать просто старшей, но может по-прежнему стремиться быть главной. И чем жестче ее власть – тем острее бунт. Если власть матери слишком велика, то отделение может потребовать от дочери крайних мер, например, отказаться не только от навязчивой материнской опеки, но и от всего того, что ее олицетворяет. Идея «Быть не такой, как она!» оказывается доминирующей и иногда приводит к поведению, описанному в старой шутке: назло маме отморожу уши. Но в этом случае речь, конечно, не идет о внутренней свободе.

Подобная сила защиты против всякого сходства с матерью была наглядно показана в исследованиях Фрайди[28], согласно которой большинство интервьюируемых уверяют: «Я не могу себе вообразить ни единого свойства, которое бы я унаследовала от матери. Мы совершенно разные люди»[29]. Однако в желании не быть похожими на мать дочери вытесняют многие из своих собственных ресурсов, желаний и потребностей (если они хоть чем-то, даже отдаленно, напоминают о матери), тем самым обкрадывая себя и вытесняя значимое. Аллегорически можно сказать, что они предпочитают избавиться от собственных рук, ног и прочих частей тела только потому, что они имеют сходство с материнскими. «Я лучше обойдусь без руки, раз она имеет то же строение, что у матери, и полюблю свою культю, поскольку у матери такой не было», – говорят они.

Если мать была жесткой и вспыльчивой, то дочь может бояться проявить малейшую долю агрессии, избегая конфликтов и стараясь максимально сохранять внешнее спокойствие и мягкость. В итоге она оказывается раздираемой страхом не быть жесткой, как мать, и отчаянным чувством того, что все вокруг ею пользуются. Также время от времени у нее случаются неконтролируемые эмоциональные вспышки, поскольку вытесняемая накопленная злость никуда не девается, и однажды дочь «взрывается», испытывая за это адский стыд и вину.

Если мать была домашней, хозяйственной, много времени посвящала ведению быта, то дочь может не выносить подобной заботы о доме, избегать готовки, плевать на чистоту. Стремясь избавиться от типичной женской роли и домостроевских идей, такие дочери предпочитают стереотипно мужские занятия. Но «делать все, лишь бы не быть похожей на собственную мать, такая же зависимость от нее, как пытаться полностью соответствовать ее ожиданиям»[30].

– Это похоже на дурной сон. Вы смотрели «Вечное сияние чистого разума» с Джимом Керри и Кейт Уинслет в главных ролях? Из памяти пытаются стереть все, что было связано с этим человеком, но его образ прочно живет в психике, перемещаясь и прячась из одного уголка в другой. Так и я много лет пытаюсь выжить из себя свою мать, но она снова и снова возрождается, возникает в самых неожиданных моментах и ситуациях. Я бегу от нее в отношения со своим первым мужем, мне всего шестнадцать тогда. Я ясно помню дождливый поздний вечер: мы сидим с парнем в стареньком автомобиле – в багажнике несколько пакетов с вещами, которые я собрала для переезда к нему. Я плачу, сморкаюсь, снова всхлипываю от вынужденного расставания с мамой: одновременно я так прочно привязана к ней и так яро хочу бежать от нее.

Моя мать перепрыгивала из роли в роль. То она была жестоким палачом, то жалким плачущим ребенком, свернувшимся калачиком в постели, на которой мы спали вместе. Она вообще бывала очень разной, и возможно, именно поэтому я и теперь обнаруживаю ее в самых разных местах своего сознания и подсознания. Я узнаю ее в категоричных оценках, которые я вдруг высокомерно кидаю своим собеседникам. Я ловлю себя на этом и ненавижу за это. Я замечаю ее в жестокой фразе по отношению к собственной дочери. «Дрянь!» – вырывается из меня, и я застываю в ужасе от собственного голоса. Мне невыносимо больно и невыносимо стыдно перед дочерью и перед собой. И хотя я не допускаю ударить ребенка физически, я точно знаю, что импульс есть и для этого. Моя мать била меня, но это ведь обычная форма наказания для людей того поколения.

Моя мать неожиданно появляется во взгляде моего второго мужа. Он осуждающе и как будто даже разочарованно смотрит на меня. Но я знаю, что это я приписываю ему – в реальности он не склонен к осуждению. И когда однажды моя мама скажет с теплом о том, как они с ним похожи, я вскиплю от возмущения. Черта с два они похожи! Ни капли! Мой муж абсолютно другой.

Я долго не осознавала властность своей матери. И даже сны с довольно очевидным значением еще несколько лет назад я толковала в розовых тонах. Вот, например, сон о том, как она берет сакральный камень и вбивает в мое темечко, чтобы у меня открылась верхняя чакра и я стала более духовной. Насилие, принимаемое за благо.

Впоследствии я многое пересмотрела, что-то приняла, что-то простила. Но где-то внутри меня продолжает существовать самая маленькая матрешка, полная противоречивых чувств к матери. Крохотное существо, пытающееся преодолеть собственную «плохость», незащищенность и страх материнского проклятия. И хотя я давно уже стала той, которая могла бы защитить, согреть, полюбить эту одинокую малютку внутри себя, я чувствую, что никак не могу ухватить ее, заключить в объятия. Чем ближе я приближаюсь к ней, тем стремительнее она отдаляется. Словно ее втягивает какое-то зыбкое, но мощное пространство, тянет вниз, точно в воронку. И я ничего не могу сделать для нее, для себя.

Анда отвергала профессию матери, ее увлеченность эзотерикой и йогой, стремление эффектно одеваться и настойчивые попытки купить Анде яркие вещи.

– Я не надела ни одной вещи, которые она подарила мне, хотя некоторые из них качественные и дорогие. Я не следую ее советам, даже если знаю, что она права. Я делаю все наоборот. Я понимаю всю детскость подобного поведения, но ничего не могу поделать. Во мне столько раздражения.

– Похоже, ты чувствуешь себя заложницей собственного протеста?

– Да, это так.

– Против чего ты протестуешь?

– Против власти над собой. Против того, что она всегда знала, что мне нужно, не только мне – всем. Как жить, каким ценностям следовать, что есть, пить и чему посвящать время. Она все всегда знает. Всезнайка! – Голос Анды звучит резко и надрывно.

– В твоих словах боль, возмущение и злость…

– Да, я злюсь на нее! Я ненавижу ее!

Анда плачет. После паузы я спрашиваю ее:

– О чем эти слезы?

– О несбывшемся… Мы так далеки с матерью друг от друга. Между нами пропасть, внутри которой слышны лишь крики и взаимные упреки. Она недовольна мной, я – ею. Наши бесконечные взаимные упреки так убоги. Я не могу их слышать. Хочется заткнуть уши, но голоса не замолкают.

– Ты слышишь их, потому что они внутри тебя.

– Да. Иногда кажется, что они исчезли. Что пропасть между мной и мамой далеко, что я на достаточно безопасном расстоянии, но вдруг понимаю, что это самообман, а я просто делала вид, что отошла и иду дальше, не оглядываясь на маму. В действительности я все время поглядываю, как она там…

У Анды яркое образное мышление, и в течение нашей работы мы неоднократно использовали метафоры и аллегории для осознания ее отношений с мамой. Это было похоже на сны наяву, освобождая ее разум от рационализации, как попытки уйти от чувств. Стремление все логично разложить по полочкам часто выступает в качестве механизма, защищающего от болезненных переживаний. Но именно проживание чувств является условием движения к личностным изменениям. В дальнейшей работе с клиентами, как и в случае с Андой, мы обязательно возвращаемся к рефлексии чувственного опыта, но не замещаем эмоциональное проживание умствованием. С новым опытом, полученным в ходе психотерапии, мы пробовали прийти к реалистичному пониманию того, какими могут быть отношения Анды с матерью, если не идеализировать и не демонизировать ее? Как могли бы выглядеть именно их достаточно хорошие отношения? Какой смысл Анда видит в них? Вместе мы искали ответы на эти вопросы.

На одной из встреч Анда сказала, что, пока ее мать жива, она сама может оставаться молодой. Мать словно закрывает ее от бездны.

– Мне кажется, что, пока она живая, до моей собственной смерти остается еще много времени. Я знаю, люди умирают и неожиданно рано, но все-таки. Мать принадлежит к старшему поколению, а значит, я – к молодому. Если ее не будет, я стану самой старшей в семье.

– Словно жизнь мамы продлевает твою молодость.

– Да. И отчасти мое детство. Когда я приезжаю в дом, где я росла, то возвращаюсь в воспоминания о том, какой я была когда-то. Я вижу тот же пейзаж, те же запахи наполняют двор, и это создает ощущение связи прошлого и настоящего, создает ощущение покоя и целостности. Мое детство не было плохим. Мы много времени проводили в играх, бегали друг к другу обедать (двери обычно не закрывались на ключ), окликали в окно родителей. Помню, как моя мама спускала нам в мешочке, закрепленном на веревку, горячие бутерброды в фольге. И была прекрасная беседка у дома, где мы с ней несколько раз сидели в летний дождь, наблюдая, как крупные теплые капли бьют по запыленной листве.

Когда обида и боль были выплеснуты, Анда понемногу стала вспоминать и приятные моменты, связанные с матерью. Ее мать по-прежнему оставалась в ее глазах категоричной, резкой и властной, но вместе с этим стали подниматься воспоминания о ее заботе, умении создать красоту в повседневном и интересные разговоры.

– У мамы всегда был превосходный вкус. Когда после развала Советского Союза рынки наполнились барахлом, а вместе с ними квартиры и шкафы многих наших знакомых, мама продолжала шить на заказ одежду из качественных тканей и так и не признала модное в то время небьющееся «французское стекло», ценя исключительно фарфор, который мы не оставляли для «особого дня», а пользовались ежедневно.

– Ты тоже одеваешься со вкусом, хотя, как говорила мне раньше, отвергаешь все, что подарила тебе мама.

– На прошлой неделе я перебрала гардероб и достала один подаренный ею джемпер. Думала надеть его, но пока не по погоде. И да, я тоже люблю хорошую посуду, хотя это далеко не всегда фарфор.

Пройдя через бунт против власти и категоричности матери, перестав испытывать за это вину, позволив себе открыто злиться и не соглашаться, Анда вскоре осознала, что «переросла» эту историю. Что много лет она уже сильнее собственной матери: физически, морально, финансово, что мать давно уже не опасна и не за что вести борьбу. «Глупо бояться стариков, – как-то сказала Анда, – занятая битвой с мамой, я не заметила, как она успела постареть». Анда поделилась, как по-новому увидела ее руки во время последней встречи в кафе, где они встретились на ланч. И хотя мама до сих пор делала маникюр, красила ногти, носила браслеты и кольца, это были старческие руки. В этот момент Анда испытала приступ нежности и грусти.

Между Андой и ее матерью так и не возникла глубокая эмоциональная близость, но, встречаясь ненадолго раз в месяц и на праздники, они общались непринужденно, обсуждая бытовые моменты и вспоминая прошлое. Анда перестала злиться, ожидать от мамы какого-то особенного отношения к себе и признания собственной неправоты. Также она оставила привычку делиться с мамой сокровенным, а после возмущаться ее реакции. Анда теперь разделяла то, что готова обсуждать с подругами, и то, что – с мамой. И мамины категоричные и иногда неделикатные реплики перестала воспринимать как катастрофу.

Анда стала ценить простое общение, простые разговоры о бытовом (до этого они казались ей пустыми и неинтересными). Теперь она видела смысл не в теме таких бесед, а в возможности поддерживать связь мирным способом, и не только межличностную связь, но и связь с самой собой, со своим прошлым, со своим детством, со своими корнями.

«Она увядающая королева, не признающая ошибок. По-своему она прекрасна и красива, но мне сложно находиться с ней рядом долго и часто», – делилась Анда на одной из сессий. Она оставила маму и себя саму в покое, не требуя друг от друга чего-то особенного, при этом стала внимательнее к своим границам и без чувства вины говорит маме «нет», если чего-то не хочет (выполнять, слышать, пускать). Постепенно размышления о матери сменились размышлениями о том, какая Анда сама мать. Ее дочь-подросток начинала бунтовать, не значит ли это, что в чем-то сама Анда проявляла излишнюю властность? Теперь этот вопрос стал ее волновать.

Следующая история, история Марты, которую я описываю, затрагивает собой несколько линий. Мы видим здесь и конкуренцию матери и дочери (Марта – Анна) за право быть младшей в семье, и материнское отвержение, и последующее противостояние Марты с ее Внутренней интериоризированной матерью (подробнее о феномене интериоризации речь пойдет в третьей части книги).

Марта обратилась ко мне вместе с мужем по поводу поведения своей дочери-подростка, которая, по правде говоря, была в гораздо лучшем эмоциональном состоянии, чем она сама. Дочь Аня, яркая и своевольная девочка тринадцати лет, при всех подростковых сомнениях была достаточно уверена в себе, открыта к общению, но порой резка и груба с родителями (что и было поводом для обращения к психологу). Она прекрасно училась в школе, играла на фортепьяно и была окружена вниманием сверстников, которые, как случается в этом возрасте, то подтрунивали над ней, то тайно отправляли любовные записки. При всех явных успехах дочери Марта сомневалась в том, хорошая ли она мать. Она испытывала двойственные чувства к Ане, и это сказывалось на том, что их отношения накалялись до предела. С одной стороны, Марта любила Аню, гордилась и любовалась ею, с другой – была к ней враждебна и часто холодна. Обычно это случалось в отсутствие мужа, когда Аня, по мнению Марты, становилась невнимательна к ее просьбам и игнорировала данные обещания. В таких случаях Марта замыкалась в себе, обижалась и по нескольку дней могла не разговаривать с дочкой. Хотя в действительности, как показало наше совместное исследование подобных случаев, реакция Марты была непропорционально сильной, что, как правило, говорит о том, что чувства не относятся к настоящему, а поднимают какой-то прошлый болезненный опыт.

Несмотря на то что уже на первой встрече стало ясно, что в помощи психолога больше нуждается сама Марта, чем ее дочь, понадобилось время, чтобы она дала себе разрешение ко мне приходить. И дело было совсем не в том, что Марта не хотела признавать свою ответственность в трудностях отношений с дочкой, а в том, что она не привыкла тратить деньги и время на себя саму, а соответственно позволить себе «каприз» и «роскошь» психотерапии было сложным решением.

Марта родилась в алкоголической семье. Ее мать была юной девушкой, случайно забеременевшей от одного из многочисленных мужчин, с кем она спала время от времени и которого Марта не знала. Бабушка, также алкогольно-зависимая, держалась покрепче, и в воспоминаниях Марты о ней есть несколько хороших эпизодов. Все они связаны с летом и дачей на взморье, куда съезжались соседские ребята, устраивая купания, игры и приключения. Счастливые воспоминания Марты о детстве, каких не так много, сводятся к сбеганию из дома. В них есть высокие деревья с широкими ветвями, на которых можно было подолгу сидеть, запах скошенной травы и сосен, плеск воды, сооруженный домик, высокие качели и ржавенький велосипед на ходу, но в них нет родителей.

Воспоминания Марты о матери вытеснены. «Я не хочу ее вспоминать», – говорит она с равнодушием. Марте практически удалось поверить в то, что мать для нее ничего не значит. Но ее напряженное тело, глаза, не способные плакать, острые боли в спине и тревожные сновидения говорят о том, что чувства есть, хотя и глубоко подавлены. Мы начинаем медленно и осторожно вынимать то, что было давным-давно замуровано. Зачем? Этот вопрос задает мне и Марта. Я пробую ответить на него:

– Если что-то глубоко вытеснено, это не значит, что этого не существует. Чувства, которые сейчас поднимаются и дают о себе знать через твое тело, говорят о том, что боль прошлого продолжает жить в тебе, хотя на сознательном уровне ты не возвращаешься к тому периоду жизни. Я вижу чувства в том, как твоя кожа сейчас покраснела, плечи и шея сильнее напряглись и пошли пятнами, руки сжаты в кулаки. Я не готова это игнорировать и не замечать. Похоже, что ты законсервировала свою травму. Но она влияет на физическое и эмоциональное самочувствие, на поведение, на отношения с другими людьми и в большой степени на отношения с твоей Аней.

И мы решаем идти за болью. Ведь эмоциональная боль, как и физическая, – сигнал о том, что что-то не в порядке. Боль призывает обратить внимание, это зов о помощи и сигнал к необходимости излечения.

До четырех лет Марта жила с мамой в маленьком провинциальном городке. Несмотря на юный возраст (ей тогда было чуть больше двадцати), мать Марты уже несколько лет была алкогольно-зависимой. Жили в нищете, о том, работала ли мать, Марта не знает, но помнит, что в доме регулярно появлялись мужчины. Они выпивали, занимались сексом, скандалили и время от времени били мать. Марта помнит тот первый дом фрагментами: деревянная стена с крохотным окошком у входа, туалет на улице – грязный, вызывающий отвращение, и помойное ведро в коридоре, куда можно было ходить по нужде. В доме – несколько комнат, все они темные и захламленные, со стойким затхлым запахом. Липкие и удушающие картины памяти сопровождаются у Марты отторжением, тошнотой и желанием исчезнуть.

Бабушка забрала ее от матери в ту осень, когда соседи увидели Марту, промокшую и голодную, оставленную во дворе на ночь. Оказалось, что почти неделю девочка ест выброшенный соседями хлеб, опавшие яблоки и пьет воду из собачьей миски.

Мать и бабушка Марты были психопатками. Они орали, унижали и били. Бабушка менее жестоко и реже. Мать – жестче и чаще. И если бы им случилось попасть к психиатру, то им был бы поставлен диагноз. Когда Марта пошла в школу, ее мать вернулась в родительский дом, и они стали жить впятером: бабушка, мать Марты, ее двоюродная сестра с ребенком и Марта.

Из всей семьи Марта – единственная окончившая школу и получившая профессию (медицинской сестры), она единственная непьющая и живет крепкой семьей. Больше всего она боится быть похожей на свою мать. Изо всех сил Марта старается быть хорошей (идеальной, как ей бы хотелось) мамой для Ани, но остается недовольна собой. В ужасе оказаться хоть чем-то похожей на своих родственниц, она запрещает себе малейшие проявления злости или инфантильности. Старается быть спокойной (даже голос ее звучит тихо), много работает, не позволяет себе отдыхать без крайней надобности. Она предельно ответственная, надежная и верная одному мужчине – своему мужу, за которого рано и, к счастью, удачно вышла замуж.

Но чувство злости – естественное чувство, и, как бы оно ни было неприятно, каждый из нас испытывает его, когда что-то происходит не так. Это чувство возникает в ответ на нарушение границ или на неудовлетворенную потребность. Благодаря злости (а спектр злости – от легкого раздражения до безудержной ярости), в организме вырабатывается адреналин, высвобождая энергию для обороны – защиты в широком смысле, или нападения – достижения желаемого. Гася в себе злость, мы ослабеваем и становимся психологически «беззубыми». Вытесненная злость трансформируется из активной в пассивную – в обиду, которую так часто испытывала Марта. Накапливающаяся пассивная агрессия ведет к деструктивному взаимодействию: нежеланию говорить, игнорированию, колким замечаниям, действиям «назло», обесцениванию того, что для другого важно.

Можем ли мы сказать, что у Марты не было и нет матери, как она сама привыкла о себе думать? Нет, не можем. Хотя психологически Марта являлась сиротой, ее мать оказала на нее огромное влияние, и более того, продолжала жить в ее психике, хотя в действительности умерла двадцать лет назад. Что это за Внутренняя мать? Она похожа на мать, с которой Марта провела первые годы жизни: отвергающая, жестокая, унижающая, демонстрирующая, что Марта ничего не стоит, что она не имеет права желать, что она может есть из собачьей миски, голодать, подвергаться насилию. Такие качества, проявившие себя в материнстве, во многом являлись следствием разрушения личности из-за алкогольной зависимости. Молодая женщина, родившая Марту, не была способна позаботиться даже о себе, а оказавшись с младенцем на руках, конечно же, не сумела дать необходимую физическую и эмоциональную заботу.

Первые и значимые выводы о себе и других людях мы делаем на основе взаимодействия с матерью. Вырастая, мы можем понимать, насколько искажена была ее картина мира, как не права она была, однако в глубине души часто продолжаем верить в то, что мама «рассказала» нам о том, чего мы заслуживаем и что собой представляем.

Марта очень старалась быть хорошей мамой для своей дочки, и нужно отдать должное – она совершила невероятный, мощнейший прорыв, ведь заботиться о своем ребенке так, как не заботились о ней самой, не имея примера, – во много раз тяжелее, чем в случае, если мы имеем такой пример. И хотя для Ани Марта стала внимательным и ответственным родителем, по отношению к себе самой она продолжала действовать в духе собственной матушки, оставаясь нечувствительной к своим потребностям, забывая поесть, откладывая визиты к врачу, не празднуя свои дни рождения, довольствуясь лишь самым необходимым.

Почти всегда для изменений привычного требуется осознание. Как отмечал Зигмунд Фрейд, признание проблемы – половина успеха в ее разрешении. Важно понять, каким образом опыт влиял на вас, какие качества характера сформировались под воздействием тех или иных факторов, что именно позволило адаптироваться и выжить, какой ценой это удалось.

Часто, чтобы справиться с травматическим опытом, психика «отключает» чувства. В этом случае человек становится «анестезированным», что позволяет сохранить себя, избежать невыносимой боли потери, унижения, эксплуатации. Однако в случае отключения эмоций мы «перекрываем кран» целиком, и в этом случае чувства удовольствия, радости, восторга, наполненности тоже снижаются. Осознание вытесненного позволяет «открыть кран», вскрыть закупоренные бочки боли, гнева, отчаяния, страха, прожить старые чувства, но теперь в безопасном пространстве с психологом или другим человеком, которому можно довериться, который не испугается силы эмоций. Получить поддержку и вместе с ней дать поддержку себе самому, услышать себя, попробовать понять другого, переосмыслить и, может быть (хотя и не всегда), простить.

Страх быть похожей на мать, стремление действовать противоположно – такая же несвобода, как и желание ей во всем угодить. Свобода начинается там, где ты надеваешь шапку, когда холодно, даже если того же хочет твоя мать. Устрашающий образ матери Марта видела ярче, чем саму себя. Вместо того чтобы слышать и понимать собственные потребности и желания, Марта была сконцентрирована на том, чтобы ни в коем случае не походить на свою маму. При этом, выросшая без материнской защиты и заботы, она тосковала по родительской любви, отчасти найдя ее в муже. Однако, видя в нем на символическом уровне в большой степени родительскую фигуру, Марта испытывала ревность к дочери. Одновременно она желала дать Ане все то, чего была лишена сама, но и завидовала тому, что дочь обладает всем тем, в чем так остро нуждалась она сама.

Иногда, протестуя, дочери прерывают всяческие контакты с матерью (подробнее об этом мы будем говорить в главе о материнской травме). По этому поводу Карин Белл (1998) приводит следующий пример:

Противостояние в форме конкуренции может быть двух типов: развивающее и разрушающее. В первом случае конкуренция исходит от ребенка и выступает образовательным механизмом, позволяющим подкачать мускулатуру достижения. Ребенок тренируется на родителе, а тот «держит оптимальную планку»: не слишком низкую, чтобы для достижения требовалось определенное усилие со стороны ребенка (в соответствии с зоной его ближайшего развития), и не слишком высокую, чтобы достижение было возможно – придавало уверенность, а не лишало ее. Родитель поддерживает состязательность для самых разных образовательных задач: от игры в шахматы до освоения умения отстаивать свое мнение.

Обратная конкуренция, исходящая от родителя, всегда разрушительна. Конкуренция матери с дочерью чаще всего разворачивается за статус, внимание и привлекательность. Например, мать отказывается принимать факт старения, который на фоне молодой дочери становится все более очевидным. Женщина, претендующая на роль Принцессы, оказывается не способной перейти в роль Королевы. В этом случае уязвимость и страх старения матери усиливаются по мере взросления дочери, и, как в сказке о Мертвой Царевне (или Белоснежке), «свет зеркальце» безжалостно сообщает о том, что мать увядает вместе с расцветом дочери. По этому поводу Светлана Лютова пишет: «Если женщина не готова еще отказаться от царского венца молодости в пользу наследницы, негативный аспект матери активируется в ее бессознательном, завладевая всей личностью. Мать, конечно, пробует осознать себя птицей Феникс: «пусть я сгораю, но в дочери восстану из пепла», но, увы, мачеха-завистница в ней часто берет верх»[31].

Мать может пытаться обмануть время, удерживая дочь в статусе ребенка, поддерживая своим поведением ее беспомощность и инфантильность. На ее фоне мать сохраняет статус цветущей женщины, превращая «Золушку» в замарашку или избавляясь от «Белоснежки», отправляя ее в дремучий лес. Волшебные сказки замечательно отражают распространенность материнской ревности как явления. Мать-колдунья может «пить кровь» дочери, вмешиваясь «материнским советом» или открыто проявляя враждебность[32], накладывать «чары» в виде жестких материнских предписаний. Наиболее ярко подобную конкуренцию можно наблюдать у женщин нарциссического склада характера, не способных смириться с потерей власти и внешней привлекательности, на основе которых они выстраивают свою идентичность.

Ревность по типу «Разве она красивее меня?» между матерью и дочерью особенно разрушительна, потому что переводит в соперничество то, что должно быть преемственностью. Подобный случай, в частности, описывается в романе Николь Авриль «Немилость» (La Disgrâce, 1981), где яркая и красивая Элиза Мартино-Гули испытывает ревность к своей старшей дочери Алис, чья красота, постепенно проявляясь, обещает превзойти материнскую. Сцена, которая живописует, как привлекательность дочери может затмить привлекательность матери, протекает на глазах у любовника госпожи Мартино-Гули:

«По сравнению с этой кожей, открытой солнцу, ветру, волнам и потому очень упругой, так плотно обтягивающей каждый мускул, что невозможно было допустить даже мысли о каких-либо недостатках, несколько чрезмерный загар Элизы приобретал слегка пожухлый оттенок. Прекрасная госпожа Мартино-Гули мгновенно почувствовала, что ее красота отныне перестала быть совершенной и главной сутью ее существования, что теперь достаточно будет одного взгляда, например того же Винсента, чтобы перевести ее в категорию всего лишь соблазнительных созданий или, что еще хуже, в категорию женщин, о которых говорят «все еще красива». На нимейском пляже, в десять часов утра, Элиза Мартино-Гули перестала быть несравненной». В конце концов ее молодой любовник переметнется к дочери. Раздавленная этим предательством, не в силах ни соперничать с собственной дочерью, ни высказать свою ревность, Элиза покончит с собой.

Иногда единственным способом выиграть «битву» за молодость оказывается отстраненность от своих детей. В книге «Элементарные частицы» Мишель Уэльбек (2013) описывает Жанин, мать главных героев – двоих братьев, Брюно и Мишеля, – движимую страхом перед старостью и ее отрицанием. В какой-то момент она полностью отстранилась от своих детей, отдавшись культуре хиппи, провозгласившей превосходство юности над зрелостью. Растущие рядом дети становятся очевидным свидетельством скоротечности времени, тогда как жизнь без детей стирает ориентиры, позволяя оставаться человеком вне возраста. В этом смысле решение «умереть» как мать дает надежду воскрешения жизни как девушки.

Диане двадцать шесть. Последние семь лет она живет отдельно от родителей, гордясь своей самостоятельностью и профессиональными успехами. Она отлично окончила школу, получила высшее техническое образование, работает в крупной международной компании, несколько лет живет с парнем, за которого собирается выйти замуж. Несмотря на свои достижения, Диана низко ценит себя и не уверена в своей женской привлекательности. И хотя природа наделила ее неплохими данными, она словно прячется в кокон своего тела. У нее лишний вес (с детства ее дразнили за это, в том числе сами родители), который с большими усилиями ей удалось сбросить несколько лет назад, а после – набрать снова. Как и многие другие женщины в моем кабинете, она рассказывает о своих отношениях с родителями и плачет. На прошлой сессии с помощью методики пустого стула мы подняли ее чувства к матери и отцу. Сидя напротив двух пустых кресел, она высказывала родителям то, что не решается сказать в реальной жизни. О том, как невыносимо больно ей было расти в тени своего старшего, горячо любимого ими брата, как много сил она прикладывала для того, чтобы быть ими одобренной, как они не замечали ее достижений, как критиковали, запугивали, стыдили, как подсмеивались над ее внешностью. Диана рассказывает о том, как «недотягивает» до сих пор, как родители, а особенно мать, обесценивают ее успехи или приписывают ее заслуги себе. «Ты этого достигла благодаря нам, потому что мы тебя так воспитали», – говорит мать дочери. «Нет, – снова и снова возражает Диана, – не благодаря вам, а вопреки вам». Она говорит, что испытывает к родителям (и к каждому в отдельности) любовь, нежность, но и горькую обиду – чувство, состоящее из двух других: подавленной злости и грусти несбыточного. И эти два чувства – гнев, доходящий до ярости, и печаль неслучившегося – мы проживаем и выплескиваем вместе.

– После прошлой сессии я долго не могла прийти в себя, – сказала Диана на последующей встрече. – Ревела в автомобиле по пути домой, после уже дома, слезы все не заканчивались, а потом внезапно стало легче, отпустило, и захотелось поехать к родителям, обнять их. Но папа сейчас в отъезде, а мама… Мама не поняла бы.

– Чего она не поняла бы?

– Моих чувств, порыва. Она бы отделалась, отшутилась…

– Откуда ты знаешь?

– Мама не любит говорить о чувствах и проявлять их – даже обняться ей сложно, она избегает этого. Ей проще чем-то помочь, чем говорить по душам.

Теперь, когда эмоциональный накал не столь высок, можно перейти к анализу отношений, понять, что происходило и происходит между Дианой и ее матерью. В психотерапии важно соблюдать баланс между эмоциональным проживанием и анализом происходящего: пока кипят чувства, голова не работает. Теперь, когда бочки слез уже не переполнены и не затапливают разум, я прошу Диану побольше рассказать о своей маме и их отношениях.

Регина (пусть Дианину маму будет звать так) выросла в многодетной семье, где, как часто бывает, родители хвалили мало, а требовали много. Регина была единственной дочерью из четырех детей, однако ее особое положение заключалось вовсе не в том, что она «принцесса», а в том, что она стала нянькой троим мальчишкам, один из которых был старше ее на пару лет и слушаться ее, конечно же, отказывался. Мама Регины была женщиной властной и, по словам Дианы, похоже, также опасалась расцвета собственной дочери, загружая ее работой и не позволяя «ехать на бал». А на бал Регине очень хотелось.

Необычайно хорошенькая в свои шестнадцать лет, она сбежала из дома, влюбившись в Виктора – своего будущего мужа. Через год у них родился первенец Денис – Дианин брат, похожий на Регину внешне, а еще через два года – Диана, больше похожая на отца. И хотя Регина не сомневалась, рожать или нет, роль матери не приносила ей радости. Больше удовольствия она по-прежнему получала от общения с друзьями и выхода в свет. По возможности они с Виктором продолжали ходить на танцы и в гости, оставляя детей то под присмотром кого-то из знакомых, то одних. Проводя время с детьми, Регина больше возилась с сыном, любуясь им и умиляясь, что задевало Диану, которая чувствовала себя растущей в тени брата. К Диане Регина была столь же требовательна, как когда-то были требовательны родители к ней самой, и отношения между ней и дочерью отчасти повторяли отношения с ее собственной матерью. Несмотря на то что сама Регина обожала наряжаться и ухаживать за собой, она не баловала дочь, закрепив за собой статус единственной красавицы и принцессы, чего ей так не хватало в собственном детстве.

Таким образом, на проявленном уровне Регина была матерью Дианы, а на внутреннем – любимой девочкой в семье, не терпящей соперниц. Диане разрешалось проявлять свой ум, целеустремленность, активность, но не женскую красоту, обаяние и сексуальность, на которых была выстроена идентичность ее матери. Регина дразнила Диану за лишний вес, подчеркивая собственную стройность; подмечала, что черты лица, которые Диана взяла от отца, подходят мужскому лицу, а не женскому; говорила о том, что Дианина манера одеваться совсем не изящна и даже безвкусна.

Несмотря на то что со стороны подобная конкуренция может быть довольно очевидной, сами участницы драмы редко осознают происходящее. Мать может любить свою дочь и желать ей успеха в тех сферах, которые не являются важными для нее самой, но остро реагировать на победы дочери в зоне собственных ценностей и уязвимости.

Отвержение матерью ребенка может различаться по форме: от непринятия отдельных черт характера до яростного всеобъемлющего отторжения. Оно может иметь разные причины и проявлять себя в разные периоды времени. При этом отвержение ребенка на самых ранних этапах развития обычно хуже осознается человеком впоследствии, хотя и глубже его травмирует. Я привела один из примеров раннего отвержения, описывая историю Марты. Но поскольку во многом речь шла и о противостоянии, то данный случай я решила отнести к предыдущему разделу. Напомню, что единой «стерильной» стратегии в детско-родительских отношениях вы не встретите – это всегда сочетание с преобладанием одной из линий на определенном этапе.

Отвержение связано с непринятием, внутренним и/или внешним сопротивлением, желанием изменить. Первично отвержение может возникнуть еще до рождения ребенка как непринятие самого факта беременности. Это может быть нежелательная или пугающая беременность. Женщина может не хотеть ребенка в целом или именно этого в конкретных обстоятельствах. Может пугать сам факт беременности, сопровождаясь страхом родов, изменений в жизненном укладе или во внешности.

К настоящему времени мне не встречались эмпирические данные о том, в какой степени идея сделать аборт в действительности влияет на тревогу и страх отвержения у ребенка в будущем. Обычно о материнских сомнениях человек узнает из семейных рассказов (или не узнает о них, потому что они давно забыты). Соответственно мы не можем знать, влияет ли на развитие ребенка факт материнских сомнений в период беременности как таковой или же влияет последующая информация об этом. Не все родители впоследствии сообщают своим детям о том, что думали об аборте. Нередко бывает, что в результате неожиданной беременности рождается горячо любимый ребенок, чья желанность после его рождения не подвергается сомнению. С большой вероятностью такие дети, а вместе с ними и психологи-исследователи никогда не узнают о факте непринятия во время беременности и соответственно не увидят реальной картины влияния сомнений во время беременности на дальнейшее развитие, о чем иногда любят порассуждать психотерапевты. В общем, трудно сказать, что в большей степени оказывает влияние на формирование тревоги отвержения у человека: идея аборта «там и тогда» или знание об этой идее «здесь и теперь».

Встречаются случаи, когда материнский инстинкт еще до рождения пересиливает негативную установку, в результате чего в дальнейшем между матерью и ребенком устанавливается прочная связь. Если к моменту появления ребенка мать по-прежнему не принимает его, то высока вероятность развития послеродовой депрессии, предпосылки для развития синдрома «мертвой» матери и последующие нарушения привязанности.

Вторичное неприятие может возникнуть, если ребенок не соответствует ожиданиям родителей. Такие неоправданные ожидания могут быть связаны с полом ребенка, его физическими и ментальными характеристиками, определенным поведением и привычками. Иногда для непринятия достаточно внешнего сходства с кем-то из нелюбимых родственников. В этом случае мы имеем дело с психологической проекцией на ребенка отношения к этому родственнику.

Таким образом, отвержение может разворачиваться от непринятия ребенка в целом до непринятия его отдельных черт и особенностей поведения. В этой связи Геннадий Малейчук выделяет три уровня принятия детей родителями, приводя их в форме метафоры:

Ты не имеешь права быть…

Ты имеешь право быть, если…

Ты такой, какой ты есть, и это здорово!

В первом случае (Ты не имеешь права быть…) отвергается само право ребенка на существование. Во втором (Ты имеешь право быть, если…) – речь идет об условном оценочном принятии, однако в отличие от первого уровня родителями дается право ребенка на жизнь: Ты имеешь право быть, что крайне важно.

Третий случай (Ты такой, какой ты есть, и это здорово!) в современном нарциссически организованном обществе встречается редко, хотя на ранних этапах развития ребенка крайне ценен, предоставляя возможность формирования высокой самооценки, доброжелательности к себе и радости от реализации собственных желаний. В дальнейшем безусловное принятие перестает быть столь необходимым, да и, по правде говоря, для взрослого человека и даже подростка ценность безусловного принятия как идея выглядит довольно утопической. Никто не станет принимать другого безусловно и безоговорочно, независимо от того, каков он и как себя ведет. В какой-то момент «прием» оказывается оконченным. Или, принимая человека таким, каков он есть, без попыток исправить, мы просто не хотим иметь с ним дело и прерываем общение. Мы хотим быть с теми, с кем нам хорошо, интересно, безопасно, вдохновенно (каждому – свое). Но вернемся к детскому развитию и родительскому непринятию.

Непринятие почти всегда соотносится с нелюбовью. Или условной любовью, которую можно отразить в посыле: я тебя люблю, если… или я тебя люблю при условии… В случае глобального непринятия ребенка он может быть «пристроен» на воспитание к другим родственникам, рано отправлен в ясли или школу с полным пансионом. В случае условного принятия («я принимаю тебя только в случае, если ты…», «ты имеешь право быть, если…») родители могут выполнять родительские обязанности (ухаживать, проявлять заботу, интересоваться жизнью своих детей), однако их отношение сопровождается частыми нравоучениями, отстраненным молчанием, неадекватным по форме проявлением раздражения и злости, подменой эмоциональной близости материальными откупами. В этом случае речь идет об условной родительской любви.

Эмоциональная холодность родителей далеко не всегда травмирует ребенка. Я акцентирую это, поскольку характер современной литературы иногда способствует формированию у родителей высокой тревоги перед возможностью нанести психологическую травму своему чаду практически на ровном месте. В результате матери не позволяют себе малейшего отстранения и проявления негативных чувств, даже когда это естественно, оправданно и полезно. С другой стороны, часто и сами выросшие дети начинают инвалидизировать себя, находя шероховатости в собственной биографии и драматизируя то или иное родительское поведение. Нет задачи растить в стерильности ни физической, ни психологической.

Мы все разные, кто-то более эмоционально живой, кто-то более отстраненный и закрытый, – и это не повод сокрушаться и оценивать свои личностные особенности как родительский провал. Для того чтобы эмоциональная холодность матери привела к психологической травме ребенка, должны совпасть ряд других факторов. Среди них: постоянство эмоциональной холодности, сопутствующее ей деструктивное поведение матери или других взрослых в семье, неблагоприятные семейные обстоятельства, отсутствие в жизни ребенка других эмоционально включенных, поддерживающих и заботливых родственников и, конечно, эмоциональная устойчивость и темперамент самого ребенка, поскольку то, что является травмирующим событием для одного, не является таковым для другого.

Если речь идет все-таки о травме отвержения, то обычно она формируется в раннем периоде развития вследствие нарушения привязанности и ее ненадежности (о механизме привязанности мы говорили выше в одной из глав). Это в свою очередь приводит к базовому недоверию другим людям и миру: то есть мир кажется скорее небезопасным, несущим угрозу, исходящую как от других людей, так и от возможных неконтролируемых событий.

Маша – младшая дочь Анны. Старшая на десять лет Ирина, родившаяся в предыдущем браке, с раннего детства жила отдельно, и воспитывала ее бабушка. Теперь Анна была замужем во второй раз, за мужчиной, с кем долгое время состояла в любовной связи, чьего развода ждала и который значил для нее гораздо больше, чем дети. Быть женщиной для Анны означало быть возлюбленной и женой, а не матерью. Но Володя, второй муж Анны, хотел дочь. У него было двое взрослых сыновей, а он мечтал о девочке. Анна была значительно младше его, и ей казалось, что она и есть его «девочка», беспечная и игривая, но для Володи это было не так. Они прожили пять лет вместе, но мечта о дочери не блекла. Отношения с Анной становились холоднее, прежняя страсть остыла, а новое хорошее не приходило, и тогда Анна решила, что, может быть, рождение девочки все-таки сблизит ее с мужем, что, подарив ему дочь, она сможет получить от него прежнее внимание и любовь. «А если будет мальчишка?» – размышляла Анна над возможной иронией судьбы, но судьба не стала шутить, и ранней весной родилась Маша. Имя для своей долгожданной девочки выбрал Володя. Много лет назад он придумал для дочери имя, а теперь взял ее маленькую на руки и больше не отпускал. А от Анны отдалился сильнее. Дочь, которую задумывали как инструмент получения внимания мужа, стала соперницей, легко одержавшей победу с первым криком и тут же получившей главный приз – безусловную и безграничную любовь Володи.

Анна защищала себя и отвергала Машу. На физическом уровне отвержение проявлялось и в том, что она не смогла кормить ее грудью – не было молока. А впоследствии, когда Маша стала подрастать, она крайне редко готовила ей еду – обычно это делал Володя. Анна старалась не замечать Машу, ее потребности, уходя в свои дела, мысли, а после в болезнь. Психологически она говорила ей: тебя нет. После того как Анна заболела, родственники, до этого осуждавшие ее безучастность, стали снисходительнее. Физическое недомогание и ограничения оправдывали ее в собственных глазах и глазах окружающих. Но не в глазах дочери. Маше нужна была мама, ей нужно было ее внимание, ее признание: ты есть.

Как мать Анна дала Маше мощнейшее предписание: «Не будь!» И много лет Маша жила с этим родительским посланием, ощущая экзистенциальную вину за собственные желания и потребности, за возможность проявиться, развиваться, жить. Любовь отца поддерживала Машу, но не была достаточна для того, чтобы компенсировать отвергающую мать. И потребовалось много времени и мужества, чтобы развернуться в сторону материнской травмы и излечить ее хотя бы отчасти, хотя бы в той мере, чтобы сказать себе и миру: Я есть! Несколько раз на терапевтических группах мне приходилось инсценировать рождение тем, у кого «не было права жить». С помощью других участников и при их свидетельстве происходило психологическое рождение, где человек мог всей силой своего существа заявить о своем существовании, утвердить свое право быть.

Я уже говорила, что отвержение матерью своей дочери может происходить в разных случаях, но в каждом из них на символическом уровне дочь воспринимается не как ребенок, а как угроза или напоминание о травматическом событии. Приведу примеры таких ситуаций:

• дочери, появившиеся на свет в результате сексуального насилия;

• дочери, появление которых способствовало расставанию с важным человеком;

• дочери, появление которых совпало с трагическими событиями и потерями в семье (в этом случае даже если само появление ребенка не было с этим связано, ассоциативно он может об этом напоминать);

• дочери, ставшие более любимыми/счастливыми, чем сама мать (о чем шла речь в разделе о противостоянии и соперничестве).

По этому поводу я хочу привести историю моей собственной мамы и отчасти мою собственную.

Юлия, моя мама, – второй ребенок в семье. Первенец, долгожданный мальчик, умер в день своего рождения от родовой травмы. Юля родилась в конце лета спустя два года после рождения и смерти брата. И хотя младенец прожил меньше суток, он навсегда остался членом семьи, оказывая, в том числе на свою сестру, сильное влияние. Будучи взрослой, мама рассказывала мне, что ее отец (мой дедушка) всегда хотел сына. Во многом этому способствовали и патриархальные взгляды, которым он был подвержен. По факту же он был окружен женщинами: жена, две дочери, потом внучка. «Папа переживал. «Эх, бабы!» – восклицал он с горечью и досадой», – говорила мама.

Юля видела прочную связь между собой и умершим братом. С присущим ей мистическим мышлением, веря в реинкарнацию, она предполагала, что умерший мальчик и она – одна и та же душа. С психологической точки зрения здесь можно ясно увидеть отождествление. Отвергал ли отец свою старшую дочь на самом деле или нет, менее значимо, чем то, каким образом она это воспринимала. К слову, ее младшая сестра подобного непринятия не ощущала. Более того, воспоминания детства моей тети связаны в основном с радостными событиями: прогулками с папой, ходьбой вместе на лыжах, играми в шахматы. У двух сестер были две разные субъективные картины детства и образа отца. И дело здесь не только в том, что для каждого из сиблингов семья разная (ведь кто-то рождается в семье без детей у молодых родителей, а кто-то у родителей постарше, в семье, где уже есть дети), но и в индивидуальном восприятии, зависящем от характера конкретного ребенка. И тетушка, как человек помягче и посмиреннее, чем моя мама, воспринимала происходящее с большей добротой.

Юлия ощущала вину за то, что она – не мальчик, что, как ей казалось, разочаровала отца. Вместе с виной в ней зрели и другие чувства: обида, злость, горечь, боль отвержения, из-за которых она бунтовала. Жизнь воспринималась ею как битва, где она отстаивала себя, а эзотерический взгляд поспособствовал тому, что она часто действовала как воинственная колдунья.

Отвержение родителями – глубокая травма, отвергнутый чувствует отказ от самой его сущности, понимая это как отрицание своего права на существование, и, отвечая на отвержение, может смириться или бороться.

Хотя чувство отвержения Юлия чаще описывала в контексте отца, она ощущала и непринятие со стороны матери, которое во многом определялось их очень разной природой, характером и ценностями. Моя мама и моя бабушка действительно не похожи друг на друга ни внешне, ни личностно. У них разные темпераменты, вкусы, ценности, интересы. Мама делилась тем, что моя бабушка не понимала ее, не давала того, что ей было важно и нужно, например, возможности обсуждения жизненных вопросов, разговоров о сокровенном, подлинной заинтересованности. Именно это мама с избытком давала в детстве мне, и это было ценно для нас обеих. Бабушка же заботилась прежде всего о телесном, вела хозяйство, готовила, но все это она делала без удовольствия. Об этом говорила моя мама, и это соответствовало тому, что я сама знала о ней – женщине, умеющей мужественно терпеть, но не умеющей радоваться жизни. Хотя моя тетушка помнит свою маму и другой: подшучивающей, активной. Но и отношения у них были другими, более близкими и душевными, возможно, потому, что они были больше похожи характерами и друг другу понятнее.

Даже теперь, спустя много лет, когда моей маме уже за шестьдесят, кажется, в ней по-прежнему много непережитых чувств. Она словно продолжает вести борьбу за право быть, отыгрывая это во множестве отношений. И здесь рядом с ней становятся многие другие матери и отцы, бабушки и дедушки, детство которых пришлось на послевоенные годы, чье формирование прошло в семьях, где было много потерь и боли, страхов и напряжения. В фильме Эмира Кустурицы «Андеграунд» (1995) один из главных героев Черный и его семья спустя двадцать лет после Второй мировой войны продолжают сидеть в подполье, уверенные, что война идет до сих пор. Так бывает и в жизни – война давно окончена, а человек все сидит в окопе, отстреливаясь из него, предчувствуя неминуемую опасность.

Как я уже говорила, поводы для отвержения родителем ребенка могут быть разные. Бывает, что женщины, находясь в разводе с отцом ребенка, в минуты злости и обиды подчеркивают его схожесть с «врагом». «Ты такая же фашистка, как твой отец», – из года в год повторяла мать одной женщины, практически не знавшей своего отца, а когда впоследствии она стала интересоваться его личностью, то с облегчением обнаружила, что папа был неплохим и интересным человеком, не имевшим к фашизму ни малейшего отношения. Более того, она открыла для себя возможность присвоения себе идентичности как дочери умного и яркого человека, которого до этого из-за материнских высказываний боялась и демонизировала.

Другая женщина, Лия, также не знавшая отца, делилась тем, что, когда ее лицо во время плача отекало от слез, мать саркастически замечала: «Вылитый Минаев после трех кружек пива». Девочка испытывала острое чувство стыда за то, что она дочь урода и пьяницы (именно так она себе его представляла). Примечательно, что в детстве у нее возникали сомнения, родная ли она дочь своей матери. Лия рассказывала, что не раз спрашивала об этом маму, на что та почему-то отвечать отказывалась. При этом девочка никогда не подвергала сомнению свое кровное родство с бабушкой и дедушкой (родителями матери), которые с любовью и нежностью к ней относились. Очень похожий опыт переживала и я сама в детстве, допрашивая маму, действительно ли я ее родная дочь, а она почему-то на этот вопрос никогда не отвечала, считая его просто глупым. Ее отказ отвечать мучал меня и доводил до слез.

Еще одной зарисовкой на тему отвержения (хотя здесь, как и в предыдущем случае, мы также видим и противостояние) является история Веры.

Вера – гетеросексуальная женщина средних лет – была против фемининности как модели традиционной женственности. Эта позиция была очень категоричной и ярой, хотя я и сама стараюсь избегать стереотипизации и смотрю на женственность шире скромного обаяния кисейных барышень, будучи убежденной, что патриархальная идея трех «К» (киндер – кюхе – кирхе) отсекает множество других замечательных женских проявлений: от силы интуитивного познания до женской мудрости и глубины рефлексии. Женщины по-разному проявляют свое женское начало, но какой бы ни была их идентичность, то, насколько она в действительности соответствует их внутренней природе, в большой степени отражается в эмоциональном состоянии – своего рода покое, без желания что-то кому-то доказать, без злости и раздражения. Но Веру переполнял гнев, свидетельствовавший о том, что ей плохо, что что-то не так. Она презирала «нарядных соблазняющих пустышек» (она многократно использовала это определение), и, конечно, в подобного рода высказываниях слышалась острая боль. Традиционная женская атрибутика не была безразлична Вере – она остро задевала ее. Вера не просто избегала обтягивающих фасонов, не носила юбок, не пользовалась декоративной косметикой и коротко стриглась, но делала это нарочито. В данном случае с ее манерой одеваться и выглядеть было все о’кей; не о’кей было ее эмоциональное самочувствие. И это приоткрывало завесу в ее судьбе и опыте общения.

Когда отношение к какому-то явлению (в данном случае – фемининности) проявляется столь сильно, то за ним, как правило, стоит личная история. Я задаюсь вопросом: Кто тот человек или люди, кому в действительности адресованы Верины злость и раздражение? Во время разговора мы выходим на несколько фигур: конкретные мужчины в Верином прошлом (мнение и отношение которых она обобщила и свела к категории «все») и Верина мама.

В жизни Веры было трое значимых мужчин: ее отец, ее первая любовь и мужчина, с которым в течение пяти лет Вера жила в гражданском браке. Все они выбирали «манипулятивных фемининных девиц». Одной такой «девицей» была Верина мама: изящная, кокетливая, наряжающаяся, соблазняющая, никогда не работавшая и живущая на деньги мужа. К женщине такого типа, только на пятнадцать лет моложе, впоследствии ушел Верин папа, исчезнув и из жизни бывшей жены, и из жизни дочери. Вера презирает мать за слабость и внутреннюю пустоту (это то, что на поверхности), однако когда Вера решается быть честнее с собой, то обнаруживает острую боль отверженности: для матери мужчины были важнее Веры. Говоря об этом, Вера плачет.

Первая любовь Веры – сокурсник Андрей – был харизматичным и ярким. Бас-гитарист, лидер творческой студенческой тусовки, он влюблял в себя с полувзгляда. Популярность Андрея и задевала Веру, и привлекала. Хотя теперь, оглядываясь назад, ей досадно за свой выбор, ведь она была одной из многих, кого Андрей не замечал, предпочитая тех самых «стандартных и миловидных». Безответность любви причиняла Вере страдание, а потому ей было проще обобщить и обесценить его выбор.

Болезненный опыт закрепился неудачными отношениями с третьим важным для Веры мужчиной – Федором. Он был выбран на классическом фрейдистском сходстве с отцом (кроме прочего, был значительно старше Веры) и, как часто бывает в подобных случаях, относился к Вере подобно ее реальному родителю: отстраненно, высокомерно, обесценивая. В начале отношений Вера была восхищена его остроумием и интеллектом – Федор был профессором, но довольно скоро стала ощущать пренебрежение с его стороны, в конечном счете перешедшее в унижение. За те несколько лет, что они прожили вместе, дважды ей становилось известно о романах Федора со студентками – обе были именно того ненавистного Вере миловидного фемининного типажа. Своего интереса к другим женщинам Федор не скрывал и открыто сравнивал Веру с другими женщинами (не в ее пользу).

Злость на любимых людей Вера выплескивала на женщин, которым она завидовала, к которым ревновала и кому проигрывала. Чувствуя себя неконкурентоспособной в типичной женственности и сексуальной привлекательности, Вера стала выстраивать контрастный имидж: резкий, мальчишеский, воинственный. В определенном смысле Вера и была на войне, она боролась за свое право быть. Ее кумирами стали мастера восточных единоборств, а из женских образов единственные, кто ей был созвучен, – амазонки: независимые женщины на коне, но не в сексуализированной художественной форме, какими они порой изображаются современными живописцами.

Обращаясь к мифологическим сюжетам, мне вспоминаются два образа: богиня охоты Артемида (Диана), натягивающая свой лук, и богиня мудрости, военной стратегии и тактики Афина Паллада (Минерва), закованная в броню. Хотя обе эти богини не вписываются в традиционную патриархальную концепцию женственности и являются в ней скорее исключениями, они отражают важную сторону женской природы. Сила, активность, умение постоять за себя и свои ценности могут быть для женщины столь же естественными, что и для мужчины. Но бывает так, что такой стиль поведения является не отражением внутренней природы, а копинг-механизмом, одним из способов адаптироваться в стрессе. В совместной работе с Верой нам предстояло понять, в какой мере отрицание ею традиционной женственности есть результат ее опыта отвержения, а в какой – естественен для нее, отражая ее природу и индивидуальность.

Во время одной из сессий Вера поделилась: «Иногда я смотрю на себя в зеркало и не понимаю, я ли это. Не выношу себя на камере и совсем не так, как хотелось бы, получаюсь на фотографиях. Внутри я вижу себя совершенно другой. Более тонкой, изящной, похожей на нимфу. Жуткое несоответствие. Я презираю свое тяжелое топорное тело». Так в процессе работы Вера рискнула взглянуть на себя за пределами привычного идеализированного образа мужественной и сильной женщины-воина. Она перешла к исследованию себя, и первые открытия оказались не очень-то радостными, да и, по правде говоря, не очень реалистичными.

Можно ли полагать, что в действительности Вера женственная, тонкая, нуждающаяся в защите женщина, вытеснившая свою уязвимость из-за недоверия и болезненного опыта в прошлом? Ответ на этот вопрос может дать лишь она сама. Здесь психолог/психотерапевт – не «эксперт», но помощник в том, чтобы себя понять.

Во время наших встреч Вере удалось открыть в себе многие из потребностей и качеств, которые прежде она осуждала в других. Проявившаяся «нимфа», находившаяся долгое время в тени, ворвалась ярко и неожиданно для Веры. Сначала показалось, что это крайне значимая и значительная ее часть, однако впоследствии стало ясно, что эта субличность не столь велика. Женщина-воин и Женщина-нимфа смогли познакомиться и в своей совокупности делали личность Веры более объемной и целостной. Моей клиентке удалось изучить, принять и интегрировать две разные стороны себя, а также осознать потребности и желания, связанные с каждым из этих двух состояний: потребность в мужском внимании и заботе и потребность в независимости и активности.

Часто женщины, не принимающие себя и свою женственность (в широком понимании этого слова), искаженно видят свое тело. Во время одной из наших встреч я предложила Вере нарисовать на большом листе бумаги свою фигуру в полный рост. Изображенные пропорции сильно отклонялись от реальных. Ноги и руки получились толстыми и тяжелыми, плечи шире и мощнее, а талия и бедра – менее выраженными. Такие отличия вызвали в Вере удивление. В действительности она была более женственной и хрупкой, чем казалась себе.

Женщине, не принявшей собственную женственность, труднее принять и женственность дочери. В моей семье мама неоднократно рассказывала, как отец не принимал ее из-за того, что ждал мальчика, однако впоследствии она сама также во многом не принимала проявления моей женственности, не в плане внешнего вида, но стиля поведения. Она поощряла типично мужские сопернические модели и не принимала ведомость и гибкость. Такое осознание пришло уже во взрослом возрасте, выстроившись в единую довольно грустную цепочку передачи психологического наследства. Мама часто возвращалась к воспоминаниям о том, как сильно ее отец желал сына, как она чувствовала себя отверженной им, при этом она делилась тем, что, будучи беременной, сама точно знала, что родится мальчик. До моего рождения она выбрала имя для будущего сына, а потому родившаяся девочка застала ее врасплох. Свое имя я получила лишь спустя два месяца после рождения, и выбрал его мой отец, тогда уже живший отдельно. Моя мама была уверена в рождении сына и шутила во время беременности, что если у нее родится дочь, то она выбросит ее в окно. Много лет я не придавала значения этой повествовательной виньетке, пока не увидела в ней довольно любопытный психоаналитический материал. Так, чувствуя себя отвергнутой отцом (в первую очередь из-за гендера), моей матери было непросто допустить даже идею рождения девочки. Тем не менее она очень многое мне, как девочке, смогла дать.

Мамы рассказывают нам сказки, мамы дарят нам свои собственные сказки, мамы создают сказки для нас. Какие-то из них становятся лейтмотивами нашей жизни, разворачиваясь как жизненные сценарии или любимые психологические игры, сюжеты, которые мы время от времени разыгрываем или согласно которым живем. У каждой из нас обычно несколько таких сказок, а бывает, целое сказочное собрание. Одна из моих собственных сказок – Сказка про Марию, которая много лет жила во мне, влияя на мои ценности, стремления и душевный поиск.

Жила-была Мария. Она выросла с приемной матерью-колдуньей Урсулой в медвежьей берлоге. Там было множество волшебных вещей: и магические барабаны, резонирующие со звучанием космоса, и маятники, отвечающие на сокровенные вопросы, и множество драгоценных камней, которые Урсула любила раскладывать причудливыми узорами. Мать-колдунья умела снимать боль руками, предсказывать направление ветра, читать знаки, которыми переполнен мир, оборачиваться большой медведицей и подниматься на ночной небосклон. Но она не умела плавать в Мировом океане и добывать черные жемчужины, что охватывало ее тоской по несбыточному. Она знала, что именно это самое важное – единственное по-настоящему важное для нее. Она рассказывала об океане Марии, о невероятных черных жемчужинах – прекраснейших на свете, чудеснее самых редких из драгоценных камней.

Она рассказывала, что в тоске по океану люди строят бассейны у дома. Выкладывают их синей плиточкой, стремятся сделать глубже и шире, и если на это есть деньги, то им это удается. Но все-таки не очень глубокими, чтобы не утонуть. И тогда они говорят: бассейн лучше океана – теплее и безопаснее. Урсула ненавидела бассейны и презирала тех, кто их строил.

Мария появилась у берлоги Урсулы нежданно. Лежала в большой ореховой скорлупе в полумраке весенних утренних сумерек. Скорлупа была мокрой и пахла океаном. Как? Ведь океана рядом не было. Урсула взяла малышку, крепко прижала к себе и сказала: «Это мой ребенок».

Они жили вдвоем. Урсула рано стала отпускать девочку гулять в ближайшем лесу, спать в поле под звездным небом, бегать к ручью. Ручей завораживал. «Это вода, – говорила Урсула. – Начинается бьющим ключом, переливается в ручей, разливается в реку, попадает в море, а там – в Мировой океан».

Ее голос затихал, и она становилась счастливой и очень несчастной одновременно. Она рассказывала о редчайшем черном жемчуге, о том, как самые сильные и смелые ловцы находят его в великолепных глубинах, о том, что однажды видела такую жемчужину и теперь не может забыть, что встреча с ловцом черного жемчуга – самое важное, что может произойти в жизни. Ведь это дает возможность нырнуть в самое сердце океана. Она рассказывала, как пробовала по ручью найти океан, как следовала по нему до реки, плыла, но сдавалась – она колдунья и воин, но не пловец. Для того чтобы найти свою жемчужину, ей нужен умелый ловец. Она такого не встречала.

Мария умела плавать. Ее никто этому не учил. Да и могла ли Урсула? Мать-колдунья плавала плохо, для удержания дыхания ей нужны были огромные усилия, а Мария ныряла легко, игриво, не прилагая особых усилий. В первый раз она попробовала поплыть в устье реки. Гуляя по лесу, она вышла на берег, вошла в сверкающую на вечернем солнце воду и поплыла. Это было удивительно. Она просто изначально умела это делать. Как дышать.

А еще она знала, как выглядят жемчужины. Настоящие белые, розовые и, конечно же, черные – самые редкие и причудливые. Она родилась там, в глубине Мирового океана, и кровь ее по составу была подобна ему.

Мария росла, и ей стало тесно в материнской берлоге. Однажды она ушла. Это было невыносимо больно для обеих. Но для Урсулы невыносимым стал не сам уход, а то, что Мария, в отличие от нее умеющая нырять и плавать как рыба, ушла жить не к реке, не к морю, а в Прекрасное Королевство. Почему? На это мог бы, наверное, дать ответ психоаналитик Марии, но его у нее не было.

Прекрасное Королевство совершенно не интересовало Урсулу. Лишь несколько раз она с некоторым презрением и высокомерием упоминала о нем. Именно там, по ее словам, были самые огромные и глубокие бассейны.

Мария стремительно вышла замуж за Короля. Он женился на ней сразу же, не раздумывая. В ней была глубина – это крайне ценилось, хотя и редко было востребовано в королевстве. Король хотел самый просторный, глубокий и удивительный на свете бассейн. Он не боялся в нем плавать, и Мария легко сконструировала его – создание любых самых причудливых искусственных водоемов было для нее занятием предельно легким.

Бассейн быстро наполнился теплой водой, Король иногда между завтраком и обедом плавал в нем. Мария легко ныряла, подолгу сидела под водой, затем одним движением поднималась на поверхность и удивлялась, как приезжающие к ним в гости знатные дамы и господа боятся даже окунуться («Для нас этот бассейн великоват», – говорили они).

Все восхищались королевским бассейном. А Марии сразу стало в нем тесно, и вода по составу была не такой, как нужно, – она знала. Ей снились жемчужины, океан и цунами. Цунами во сне накрывало все чаще и чаще. В нем были мощь и свобода. А однажды перед надвигающимся цунами рядом с ней оказался незнакомый ловец жемчуга.

Как-то Мария вырастила жемчужину. Вышло случайно. Принеся с берега реки ракушку, украшения ради она решила опустить ее на дно своего маленького личного бассейна (такой в Королевстве тоже имелся). Но острым краем плитки поцарапала палец. Кровь попала в воду и преобразила ее, а вместе с ней песчинку, застрявшую в ракушке. Одна из них и стала жемчужиной.

Довольно скоро Мария поняла, что вместо песчинок можно использовать любую крупицу, что основное значение имеют ее собственная кровь, меняющая состав воды, и младенческая память о том, как выглядят самые удивительные жемчужины.

Мария открыла мастерскую по изготовлению жемчуга. Он был превосходного качества, и те, кто знал, как выглядит природный жемчуг, не могли обнаружить отличий. Это были причудливые и крепкие жемчужины. Мария делала их редко – для самых крупных требовалось много крови – и никогда не продавала. Ей не нужны были деньги, которых в Прекрасном Королевстве было предостаточно.

Так и жила Мария: проектировала лучшие бассейны, по-своему любила своего красивого Короля и детишек, гуляла в саду, пела, танцевала и выращивала жемчужины на подарки. И никто не мог сказать, что жемчужина ненастоящая. Да и была ли она ненастоящей? А еще Мария тосковала по несбыточному, так же, как когда-то ее мать. В тайне ото всех она выращивала свое странное сокровище – особенную черную жемчужину, подобную которой сложно найти даже в самых глубоких океанских впадинах. Это была жемчужина-мечта.

Однажды в Прекрасном Королевстве появился Ловец жемчуга. Каким ветром его занесло? Возможно, заблудился. Как и Урсула, он презирал бассейны. Его не впечатляли дворцы и прекрасные сады. Хотя чуть позже, когда он волей случая или судьбы познакомится с Марией, он на время увидит ее глазами, как они по-своему красивы и изящны. Они ему понравятся. Но, по правде, Ловец любил только небо и океан. И много лет нырял в упрямой жажде найти свою черную жемчужину, одну из тех или единственную, о которой слагали легенды.

Мария открыла ладонь и показала несколько гладких перламутровых шариков. Такие Ловец видел много раз, он находил их сам и видел у товарищей. И все-таки он был удивлен: морские жемчужины в Прекрасном Королевстве, среди бассейнов? «Куплены в бутике?» – скорее утверждая, чем спрашивая, произнес он. «Нет, – ответила Мария. – Я их делаю».

Ловец положил жемчужины на ладонь и стал рассматривать. «Искусственно выращенные», – усмехнулся он, хотя внутри его разгоралось любопытство: может ли она создавать такие? Ведь они не похожи на искусственно выращенный жемчуг.

Никто никогда не видел ее жемчужины так, как он. Никто не пах океаном. Этот соленый запах свободы, глубины, воли – она знала его, хотя впервые почувствовала за всю свою сознательную жизнь. Весь океан в ней поднялся гигантской волной чувств, довербальных воспоминаний и снов, которые она видела множество раз. Она знала – он поймет ценность ее черной жемчужины. И она показала ему.

Жемчужина была такой, какую он всю жизнь жаждал найти в океане. Он разрыдался. Мария молчала, держа его за руку. «Она твоя – бери». Он не мог поверить, он бережно держал ее в руке, задыхаясь от восторга и нежности. Перед ним была его мечта, та, за которой он нырял многие годы. Но он знал: она не из океана, она – искусственно выращенная.

«Пойдем со мной, – сказал он Марии, когда она, вынырнув из своего глубочайшего бассейна, лежала на лужайке. – Пойдем со мной, поплывем к океану – ты ведь его даже не видела». Он знал, она умеет нырять так, как, возможно, не умеет он сам. Умеет изначально, потому что океан – ее стихия.

«Кто же будет строить лучшие в мире бассейны и дарить людям чудесный жемчуг?» – улыбнулась она.

«Это ложь, подделка, обман. Ты умрешь без океана».

«Океан внутри меня. Пока жива я – он во мне. Ты прекраснейший из ловцов жемчуга, о таком мечтала и рассказывала мне Урсула. Я думала, что ловцов жемчуга не существует. Я ошибалась».

«Откуда в твоей голове столько хрени?! Вот я, и я хочу быть с тобой. Мы доберемся до океана, я знаю дорогу, мы нырнем в него с головой, туда, где спрятаны самые великолепные жемчужины. Только ради этого стоит жить».

«Я выращу жемчужину, великолепную, а потом еще одну, и еще, я обучу этому своих детей».

«Этот жемчуг ненастоящий!»

«Это условности».

Ловец еще немного подержал в руке черную жемчужину, которую искал всю жизнь.

«Может быть, я никогда такую не найду, но я хочу подлинную, родившуюся в океане».

Мария родилась в океане. Но она долго жила в Прекрасном Королевстве, растила детей, проектировала невероятные бассейны и делала жемчужины: кремовые и розовые, на бусы. И лучших бус никто никогда не видел.

«Сказка про Марию» – это одна из моих собственных сказок, переданных моей мамой. Нет, она не рассказывала мне ее так, как рассказала ее я, но повествовала о ней через ценности, через жизненные истории, через то, чем она восхищалась и что, напротив, не ценила вовсе, по чему тосковала, чем не обладала и наличие чего видела во мне. Это сказка стала одним из любовных сценариев, но чтобы понять природу и принадлежность этого сценария, мне потребовались годы. Этот сценарий больше ее, чем мой, как мечта о Ловце жемчуга больше ее, чем моя. Ее вера в возвышенную подлинную любовь, требующую отказа от многого, в первую очередь от простой комфортной жизни, передавалась мне и в дальнейшем неоднократно влияла на мои поступки и выборы. Мне понадобилось время, чтобы осознать, переосмыслить и перестать отыгрывать этот сценарий, томясь о несбыточном, идеализируя далекое и обесценивая имеющееся.

Матери рассказывают сказки о том, как устроена жизнь. Они рассказывают о Добре и Зле, они превозносят свои идеалы и своих героев, высекают из мрамора злодеев и демонов. От матерей мы узнаем, что в жизни важно, а что нет, являемся ли мы главными героями в собственных мифах, или – второстепенными персонажами в чужих мифах, а может быть, наблюдателями или авторами.

«Мамины сказки» можно разделить на три группы:

1) Сказки, рассказанные на ночь и при других обстоятельствах. Сюжеты и идеи, которые мать передает дочери (рассказываемые сказки, показанные мультфильмы и фильмы, театр, в который мама водит девочку, и другие художественные формы передачи знаний о мире).

2) Родительские предписания (о них я достаточно подробно говорю в книге «Любовь и Невроз»).

3) «Сказка», в которой растет девочка. Особенности среды, в которой растет дочь, сюжет ее отношений с матерью и другими окружающими людьми.

Рассмотрим подробнее эти «сказки» и то, как они влияют на нас.

Пересказ историй – естественная форма взаимодействия, помогающая обмениваться опытом, быть друг с другом в интеллектуальной и эмоциональной близости. Знакомо ли вам удовольствие от чтения вслух, пересказа семейных преданий в уютной гостиной или на кухне, повествования занимательных жизненных историй и анекдотов, которым вы удивляетесь и улыбаетесь, благодаря которым открываете новое в рассказчике, других людях и, в конце концов, в самих себе? Люди пересказывают произошедшие события, окрашивают их новыми акцентами, проецируют на них имеющийся опыт и по-своему, порой крайне неожиданно, интерпретируют. Как говорится, никто не врет так, как очевидцы.

Все истории и произведения, по сути, сказки, а талант автора во многом определяется тем, какой он сказочник. Это же можно отнести и к таланту жить, определяющемуся тем, как человек умеет создавать истории и сопутствующее им волшебство. В «Лекциях по литературе» (2015) Владимир Набоков говорил, что всякий великий писатель – великий волшебник, и это в полной мере можно отнести и к режиссерам, и к музыкантам, и ко всем тем, кто «пишет» историю собственной жизни.

В любимом мною фильме «Крупная рыба» (The big fish) режиссера Тима Бертона повествуется о том, как герой Эдвард Блум имеет невероятный талант рассказчика и использует его, чтобы рассказывать приукрашенные и раскрашенные фантазией истории из жизни. Он повествует окружающим, в том числе своему прагматичному и скептичному сыну Уиллу, удивительную череду событий, включая фантастическое рождение самого Уилла, так яро протестующего против выдумок отца. В конечном итоге, добившись голой правды, Уилл услышал фактическое описание своего рождения, которое не пришлось ему по душе. Прозаическое повествование разочаровало и опустошило, однако и преобразило его понимание, открыв привлекательность преемственности фантазийного мира отца и возможность взаимопонимания. Ведь мы не хотим безликих фактов, мы жаждем историй.

Была ли девочка окружена волшебством жизни? Какого рода было то волшебство? Какие сказки формировались в ее душе в процессе взаимодействия с миром?

Мать раскрывает мир через сказки, фильмы, театральные постановки, музыку. Художественное разнообразие не только культурно обогащает, но развивает интеллектуально, эмоционально, душевно. И здесь культурный уровень самой матери, ее вкус, живость воображения, наблюдательность имеют первостепенное значение. Одна из наибольших ценностей, которые подарила мне моя мама, – это любовь к красоте сказок: от детских сказок и мифов, которые она увлеченно и необычайно артистично читала вслух, до умения увидеть символизм в, казалось бы, заурядных событиях.

Существует сказкотерапия как психотерапевтический метод «лечения» сказками, относящийся к артовым, но отчасти, хотя это и неочевидно, простирающийся к идеям логотерапии, основанным на поиске и анализе смыслов существования. Сказкотерапия помогает преобразить бытовое в смысловое, прозаическое в лирическое. Разнообразие художественных сюжетов учит тому, насколько разнообразен мир и события в нем, насколько широки возможности действовать в тех или иных обстоятельствах. Читающему открываются разнообразие и сложность характеров, возможность глубже понять мотивы героев и, как результат, – научиться многосторонне понимать свою собственную природу, личность и жизненный путь.

Возьмем, к примеру, одни из наиболее ранних сказок, сюжеты которых универсальны и лежат во многих последующих, – древнегреческие мифы. Знакомство с семью богинями, их качествами, силой и слабостями позволяет увидеть женскую природу шире, чем предлагает традиционный патриархальный взгляд, до сих пор господствующий в мире. В частности, мы можем узнать, насколько разнообразнее и шире женские проявления, чем три одобряемые роли: жены, матери и хозяйки. Мы расширяем свое понимание женской автономности и смелости через истории богинь-девственниц: Афины, Артемиды и Гестии; с большим принятием начинаем относиться к чувственным проявлениям, эротизму и игре через понимание полиаморности Афродиты (а вместе с ней научаемся быть доброжелательнее к своей собственной немоногамной природе); мы изучаем взаимозависимость Деметры и Персефоны; ревностную любовь Геры к мужу, ее мстительность и злобу в отношении других женщин. Каждая из богинь имеет свою силу и не похожие друг на друга проявления женственности. Знакомство с их историями может помочь девочке, а после девушке и женщине лучше понять и принять себя.

«Знание сокровенное, глубинное, не только о себе, но и об окружающем мире, безусловно, лечит, – пишет психолог и сказкотерапевт Татьяна Зинкевич-Евстигнеева[33]. – Сказка – это «слоеный пирог». В каждом слое свой смысл. Когда мы читаем сказку, следим за увлекательным сюжетом, наше бессознательное уже «обнюхивает» «слоеный пирог смыслов» и выбирает самый «вкусный» для себя. То есть тот «слой», тот смысл, который наиболее созвучен мироощущению на данный момент, тот, который может дать ответ на внутренний вопрос. В этом секрет «вечной молодости» сказок – в любом возрасте в них можно открыть нечто сокровенное и волнующее».

Уровень культурной образованности, широта взглядов матери и ее вкусы определяют то, какие «сказки» она рассказывает своей дочери. И в этом смысле мать не может дать больше, чем у нее есть. Если девочке повезло, то с самого детства она впитает в себя волшебство красочного мира с его колоссальным головокружительным разнообразием, усвоит, что одного-единственного верного решения, как правило, не существует, что жизнь больше похожа на приключение, чем на сдачу экзамена, где нельзя ошибаться, что драконы победимы, а иногда могут быть даже приручены, и тогда способность лететь на таком роскошном драконе – потрясающее чудо и мощь.

1. Рассказывала ли вам мама сказки? Читала ли книги?

2. Рассказывали ли другие женщины сказки в вашей семье?

3. Если да, то что это были за сказки? Чему они учили? Какие были любимые для вас? Какие волновали? Какие пугали?

4. С кем вы себя ассоциировали?

5. А какие сказки вам хотелось бы себе маленькой рассказать сегодня, имея уже свой собственный опыт?

6. Чему бы вы научили себя через сказки?

Всегда есть возможность такие сказки начать себе рассказывать, расширяя собственную картину мира и добавляя в нее доброты и места для чуда. А иногда крайне полезно, особенно тем «девочкам», у кого был дефицит сказок в детстве, отправиться в книжную лавку и выбрать для себя те издания, которые по душе и для детской части души.

Сказки, рассказанные мамой на ночь (и в другое время суток), касаются не только детской души, но и детской судьбы. Они затрагивают личное и закрепляются в психике. Одни из них становятся любимыми для прочтения, другие – для разыгрывания. В фантазиях или наяву девочка играет на заданный сюжет, отождествляет себя с героиней и другим персонажем. Маленькая Баба-яга. Маленькая разбойница. Кукла наследника Тутти. Сбегающая из дворца принцесса. Те, с кем ассоциировалась и в кого множество раз я сама играла, ставя пластинки на стареньком проигрывателе. И сотни белесых овалов на обоях гостиной комнаты были свидетелями моих театрализованных представлений. Знакомые со сценарными идеями увидят здесь и формирующееся стремление сделать по-своему, и бунт против глупой власти, и непокорность, и несовершенство, умение быть вне общепринятого, но в то же время сидеть на сильном плече оружейника (или держать на своем плече черного ворона). Любимые детские сюжеты рассказывают о многом, как повторяющиеся сны и грезы.

Мамы рассказывают о мире и дочери, расставляя в сказках акценты, проводя параллели в жизни, делая замечания или хваля, подмечая, оценивая или, напротив, обесценивая. Матери делают «прогнозы» о судьбе своих дочерей, рассказывают о том, что их ждет: проигрыши, победы, обыденная жизнь или удивительные приключения. Они запугивают или придают смелости, ставят запреты или дают решения. На резонансе или диссонансе (в случае протеста и бунта) с родительскими предписаниями и посланиями ребенок выстраивает образ себя, создает своего внутреннего героя, пишет историю своей жизни.

Матери рассказывают дочерям, как устроен мир, что в этом мире делать можно, а что делать не следует, повествуют о том, как нужно себя вести, какой следует быть. Матери вербально и невербально передают то, во что верят: словами, отдельными повторяющимися фразами, своей определенной реакцией на определенное поведение, и, конечно, создают ориентиры своим собственным примером.

Повествование начинается с того, было ли рождение дочери желанным, рад ли ей мир, с какими чувствами мама ее вынашивала (как данность, как обузу, как сокровище), как девочка появилась на свет, как ее встретили родственники.

Матери рассказывают дочерям о них самих. О том, какие они: красивые или страшненькие, изящные или неуклюжие, интересные или скучные, талантливые или заурядные, особенные или обыкновенные, яркие или невзрачные, умные или глупые. Такие рассказы строятся из повседневных фраз, которые мать и другие люди, конечно, тоже произносят в отношении девочки.

Руки у тебя не из того места растут.

Ты одаренна и талантлива.

Ты ужасно одеваешься.

У тебя отличный вкус.

С твоими ногами не стоит носить короткие юбки.

Носи, что хочешь, – на тебе все прекрасно сидит.

Сначала вырасти и поумней.

Ты умная девочка, сама разберешься…

Как говорил Эрик Берн[34], красота – это вопрос не анатомии, а родительского разрешения. Девочка, чьи родители уверили ее в своей красоте, вырастет и убедит в этом весь мир.

Перечень фраз, с помощью которых матери рассказывают дочерям о них самих, – широк. Но в самом общем виде их можно разделить на те, через которые дочь заключает: «Я – о’кей» (со мной все в порядке) и «Я – не о’кей» (со мной что-то не так, я не в порядке). О том, о’кей или не о’кей, матери «рассказывают» своим вербальным и невербальным поведением (улыбкой, объятиями или, напротив, осуждающим взглядом, равнодушным молчанием, отстраненностью). И девочке, которая с детства неоднократно убеждалась, что она «не в порядке», поверить в обратное не так-то просто, равно как и начать претендовать на лучшее (от лучшего отношения к себе до лучшего профессионального предложения).

В зависимости от матерей и семьи, в которой воспитывается ребенок, одно и то же поведение может быть желательным или нежелательным, поощряться или порицаться. Например, для одной матери крайне важно, чтобы ее дочь была как все, не хуже и не лучше, не выделялась; для другой подобная заурядность невыносима. «Будь не такой, как все! Не бойся!» – может говорить такая мать своей дочери. И у одного, и у другого предписания будут свои последствия. Причем вовсе не обязательно прямые, проявляющиеся в том, что в первом случае девочка будет середнячком, а во втором – местной знаменитостью со знаком «плюс» или «минус» (хотя материнские послания увеличивают шансы). Но гораздо более вероятны последствия в виде переживаний дочери. В первом случае, если она не захочет быть «как все», то столкнется с внутренним чувством стыда и вины за «непослушание». Ей потребуются силы и мужество, чтобы идти своим путем, а также мудрость понять, что мнение матери о том, какой следует быть, не является истинным, что на свете живет множество людей с разными мнениями, с разным стилем жизни, и в конечном счете всегда найдутся те, кто ее поддержит, и те, кто осудит. Схожие чувства с большой вероятностью будет переживать и девочка, которую мать «затачивала» на неординарность, но которая не сможет или не захочет таким образом проявлять себя. Скорее всего, ей будут присущи сомнения, достаточно ли она незаурядна, оригинальна ли в своих взглядах и поведении, и, выбирая «обычное» занятие, даже если оно ей самой по душе, будет испытывать чувство недовольства собой и стыда.

Матери рассказывают дочерям не только о них самих, но и о том, как устроен мир, какие люди в нем живут, и о том, как с ними нужно себя вести.

Не доверяй людям.

Обращайся к людям.

Опасайся мужчин.

Мужчины такие же люди и бывают очень разные.

Люби.

Играй.

Своди с ума.

Сходи с ума.

Отвергай.

Не принадлежи.

Настоящая любовь только одна.

Не будь сексуальной.

Соблазняй.

Замуж выходят один раз.

Нельзя ошибаться.

Нельзя разводиться…

Послания о том, как устроен мир и как себя нужно в нем вести, также можно разделить на те, через которые дочь понимает: «Мир – о’кей» (с другими людьми в целом все в порядке, мир доброжелателен) и «Мир – не о’кей» (с другими людьми что-то не так, а мир враждебен). Соотношение представлений дочери о себе и ее представлений о других людях и мире формирует одну из четырех базовых позиций Я, о которых, в частности, подробно написано в книге Томаса Харриса «Я – о’кей, ты – о’кей» и которые сведены в таблицу.

Табл. 1. Четыре позиции «Я»

Базовая Я-позиция ложится в основу самооценки дочери: низкой, высокой или компенсаторно завышенной, но все равно уязвимой, потому как позиция «я о’кей – ты не о’кей» по своей сути представляет собой нечто вроде: «Я не в порядке, но ты еще хуже».

Мать также повествует дочери о том, как устроен мир, через собственный пример. Будучи общительной или замкнутой, гостеприимной или избегающей людей, жизнерадостной или депрессивной, влюбленной в жизнь или, напротив, влачащей существование, мать передает дочери реалистичную или искаженную картину мира, окрашенную в те или иные тона. И поскольку мама для дочери до определенного времени является грандиозной фигурой, то ее пример формирует важные выводы о том, каков мир и что он делает «с моей грандиозной матерью».

Материнские послания в большинстве случаев «проглатываются» дочерью, не подвергаясь оценке и сомнению. Они закрепляются в психике до того, как сформируется способность к критическому мышлению, и допущение, что взрослые, в данном случае мать, могут быть неправы.

1. Какие предписания вы получили от своей матери? А какие от других женщин в вашей семье?

2. Что рассказали они о вас самих и о том, как устроен мир, своим примером, своими словами, своими реакциями одобрения и осуждения?

Возьмите лист бумаги и по возможности кратко сформулируйте каждое из таких посланий. Что, согласно им, вы собой представляете, что следует делать, а что нет, «что такое хорошо и что такое плохо»? Если в вашем воспитании участвовали несколько женщин, то от каждой из них вы получили психологическое наследство. Отличаются ли их послания друг от друга? Чьим вы следуете в большей степени?

Какие из посланий вы хотели бы оставить, а какие «вернуть назад»? Это можно сделать. Зачеркните те, которые мешают вам быть счастливой, не соответствуют вашей природе или просто не работают. Поверх них напишите новые на ту же тему, но которые будут поддерживать вас и освобождать. Напишите те послания, которые вы дали бы своему любимому ребенку, чтобы, руководствуясь ими, он стал счастливее и смелее жил.

Как я уже говорила, изначально мать для дочери – весь мир, а потому сюжет отношений с матерью ложится в основу жизненного сюжета или сценария. На любую жизнь можно посмотреть как на сказку: волшебную, мрачную или скучную, а иногда коротенькую сказочку вроде «Жили-были два гуся – вот и сказка вся» или «У попа была собака. Поп ее любил».

С самого начала ребенок определенным образом встраивается в жизненные сценарии других людей, оказывается включенным в их психологические игры, любовные связи или конфликты. Дочь рождается у доброй матери или, как Дюймовочка, появляется в цветке после долгих молитв женщины, которая не могла иметь ребенка. Она воплощает в себе символ чего-либо или становится инструментом (как, например, Маша, ставшая неудачным инструментом для обретения любви мужа). Она является коронованной особой или простолюдинкой, рождается в семье разбойников, волшебников или советских «товарищей», подвергается злым чарам, превращается в лягушку, несет на себе заклятие, подвергается испытаниям, совершает подвиги. Королевство, где она растет, ведет войну или живет в мире, там есть свои порядки, законы, герои и антигерои. В конце концов девочка оказывается главной героиней повести или второстепенным персонажем.

Жизненные истории могут быть произведениями разных жанров: историями ужасов, комедиями, философскими эпосами, детективами, триллерами. Переосмысление и пересказ в символической форме своей истории открывает широкие возможности для открытия новых смыслов и более глубокого понимания происходящих событий, а иногда и принятия новых решений. В конечном счете полезной задачей для человека является становление автором собственной жизни, что вполне возможно с достижением совершеннолетия. Родители больше не несут за вас ответственность, а большинство ограничений, когда-то являвшихся внешними, теперь чаще оказываются внутренними (то, в чем мы себя ограничиваем по привычке), а потому в вашей власти их преодолеть.

То, каким образом когда-то внешние ограничения трансформировались во внутренние, иллюстрирует феномен выученной беспомощности, открытый Мартином Селигманом в 1967 году. Заключается он в состоянии, при котором индивид (человек или животное) не предпринимает попыток к улучшению своего положения: не пытается избежать негативных стимулов или получить позитивные желаемые, хотя и имеет такую возможность. Выученная беспомощность, как правило, является результатом ряда неудачных попыток воздействовать на обстоятельства среды и характеризуется пассивностью, отказом от действия, нежеланием менять враждебную среду, даже когда это становится возможным.

Согласно исследованиям[35], выученная беспомощность сопровождается потерей чувства свободы и контроля, неверием в возможность изменений и в собственные силы, подавленностью, депрессивным состоянием и иногда ускорением наступления смерти. Выученную беспомощность можно наблюдать у людей (в нашем случае женщин), чьи попытки противостоять нежелаемым обстоятельствам многократно проваливались, например, в раннем детстве попытки противостоять тирании матери. Девочка вырастает, взрослеет физически, ее мать, напротив, слабеет и теряет фактическую власть, однако старые закрепленные поведенческие паттерны остаются: дочь по-прежнему боится возразить своей матери, задержаться, не ночевать дома, сделать что-то, чего хочет сама, но чего не одобряет ее мать. Психологическая власть матери не ослабевает, дочь остается психологически зависимой, хотя на социальном уровне – свободна.

В моей практике неоднократно встречались женщины, рассказывавшие, как до сих пор (кому-то из них было двадцать пять, кому-то тридцать, кому-то ближе к сорока) боятся ослушаться свою мать. Их ответы на вопрос, что случится, если они поступят по-своему, как правило, сводятся к эмоциональному наказанию: мама расстроится, обидится, разозлится, будет разочарована… То есть биологически взрослые женщины внутри до сих пор оставались маленькими девочками, всеми силами желающими угождать маме, боясь и испытывая перед ней иррациональные чувства страха и вины, поскольку рационального страха или вины в данном случае, конечно же, нет – реакция мамы не несет угрозы для жизни, да и просить прощение в данном случае чаще всего не за что.

Взрослые женщины ставят потребность в материнском одобрении выше других потребностей. Они могут становиться нечувствительными, не доверять своим чувствам, обесценивать свои желания. «Имею ли я право быть собой?» И ответ на этот вопрос в описанной ситуации обычно звучит как «нет, не имею». Подобная история описывается в русской народной сказке «Морозко», психологический анализ которой приводится в статье Геннадия Малейчука «Замороженная жизнь» (2014).

Содержание сказки хорошо передает обесценивающую и отвергающую среду, в которой росла девочка. Мачеха в этой семейной системе является доминантной фигурой, ей принадлежит вся власть, ее желания – закон для остальных. И мачеха придумала падчерицу со свету сжить, что отражает послание «Ты не имеешь права быть!». Родной отец в этой системе является слабым, не имеющим никакой власти, и на него нет возможности опереться ребенку, получить от него защиту. Он затужил, заплакал, однако делать нечего, бабы не переспоришь. Запряг лошадь и повез дочку в лес. Оставшись одна в зимнем лесу, девушка встречается с Морозко. «В содержании ее разговора с ним в полной мере проявляется ее абсолютная нечувствительность к себе, невозможность заявить о себе. Морозко как будто пытается обнаружить ту грань, за которой есть жизнь, но тщетно – она глубоко скрыта за толстым слоем льда»[36].

Девушка сидит под елью, дрожит, озноб ее пробирает. Вдруг слышит – невдалеке Морозко по елкам потрескивает, с елки на елку поскакивает, пощелкивает. Очутился на той ели, под которой девица сидит, и сверху ее спрашивает:

– Тепло ли тебе, девица?

Она чуть дух переводит:

– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.

Морозко стал ниже спускаться, сильнее потрескивает, пощелкивает:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Она чуть дух переводит:

– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.

Морозко еще ниже спустился, пуще затрещал, сильнее защелкал:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?

Девица окостеневать стала, чуть-чуть языком шевелит:

– Ой, тепло, голубчик Морозушко!

В картине мира девушки лежит убеждение, что выживание в мире возможно лишь путем отказа от своего Я, своих желаний, потребностей, чувств. «Ты не важна, ты должна быть удобной для других!» Такое убеждение является результатом всей ее прежней жизни. И данная ситуация в очередной раз подтверждает, укрепляет ее в правильности этого убеждения. Более того, она не только физически выживает благодаря своей стратегии, но и оказывается щедро вознаграждена.

Совершенно иное поведение демонстрирует мачехина дочка. Ее реакции на ситуацию адекватны этой ситуации. Она являет собой пример аутентичного человека, адекватного как внешней реальности, так и внутренней: сидит, зубами стучит. А Морозко по лесу потрескивает, с елки на елку поскакивает, пощелкивает, на старухину дочь поглядывает:

– Тепло ли тебе, девица?

А она ему:

– Ой, студено! Не скрипи, не трещи, Морозко…

Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать, пощелкивать:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, руки, ноги отмерзли! Уйди, Морозко…

Еще ниже спустился Морозко, сильнее приударил, затрещал, защелкал:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Ой, совсем застудил! Сгинь, пропади, проклятый Морозко!

Мачехина дочка честна с собой и с Морозко, но парадоксальным образом ее правдивость срабатывает против нее. «Оказывается, что быть аутентичной социально невыгодно и даже опасно. Здесь, на этом примере, очень ярко прослеживаются социальные мотивы сказок. Сказка выполняет социальный заказ, и в большинстве сказок прослеживаются яркие антииндивидуальные послания. Социальное послание сказок в том, что общественное намного важнее, чем индивидуальное. Так система заботится о себе, воссоздавая послушных, удобных для себя членов. В образе Морозко персонифицируется социальное послание и страхи за непослушание. Чтобы быть принятым в обществе, необходимо отказаться от себя»[37].

Замечательно, если «сказка», в которой растет девочка, позволяет ей поверить в собственные силы, понять, что жизнь по своей сути – это путь и путешествие, что похожа она не столько на смену черно-белых полос, а скорее на квадраты шахматной доски, на которой ты оказываешься в зависимости от сделанного хода. Для такого понимания совершенно необязательно, чтобы детство было безоблачным, без трудностей и фрустрирующих обстоятельств. Ведь как иначе получить опыт преодоления, если не встречаться с препятствиями и тем или иным «голодом»? Как обрести опыт умения действовать самостоятельно, если другие люди будут все делать за вас? Как достичь желаемого, если все удовлетворяется по первому требованию?

Утопические представления не дают возможности расстаться с наивностью, познать жизнь такой, какая она есть, охватывающей собой самые разные проявления. Но это, конечно, не означает, что мы должны стремиться к обратному – антиутопическому бытию.

История чаще всего разворачивается после того, как герой или героиня выходит за порог отчего дома – символа безопасности, оказываясь в неизвестности и непредсказуемости. К слову, готовность рисковать и смелость перед переменами во многом определяются вашей толерантностью к неопределенности, тем, насколько вы можете быть спокойны в неизвестности.

За порогом родного дома начинают происходить события и изменения (внешние и внутренние). Происходят встречи с драконами (олицетворяющими также и душевных пугающих чудищ), с помощниками, проводниками, добрыми волшебниками и злыми колдунами, для одоления которых необходимо развить в себе определенные качества, пройти путь, встретить самых разных существ, получить от них определенные дары и опыт взаимодействия. История – это путешествие по жизненному пути, позволяющее расширять собственную идентичность, открывать разные аспекты себя, присвоить обретенное, развить определенные качества и просто по-разному взаимодействовать с миром, расширяя свой опыт. На этом пути девочка развивает и формирует себя, вытачивает свою личность, постигает собственную индивидуальность, лишается невинности и наивности, становясь сначала девушкой, а потом – женщиной.