© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В одном большом городе моего любезного отечества – Германии – много лет тому назад жил сапожник со своей женой. Муж обыкновенно сидел в лавке на углу улицы и чинил башмаки. Случалось ему иногда шить и новую обувь, если находились заказчики, но для этого ему каждый раз приходилось покупать кожу, так как он по бедности не имел запасов. Жена торговала овощами и фруктами, которые разводила в небольшом садике, и многие охотно покупали у неё, так как она всегда была опрятно одета и умела красиво раскладывать свой товар.

У сапожника был сын, хорошенький мальчик, очень стройный, даже высокий для своего возраста. Он обыкновенно сидел на рынке подле матери и относил на дом купленную женщинами или поварами провизию. Редко случалось ему возвращаться без какого-нибудь подарка: то, бывало, принесёт какой-нибудь цветочек, то кусок пирога, а то и небольшую монетку.

Однажды жена сапожника сидела, по обыкновению, на рынке, а перед ней стояло несколько больших корзин с капустой и другими овощами, кореньями и семенами. В корзине поменьше лежали ранние груши и абрикосы. Маленький Яков – так звали мальчика – сидел подле матери и выкрикивал звонким голоском: «Пожалуйте сюда! Посмотрите, какая хорошая капуста, какие коренья! Не угодно ли ранних груш, яблок и абрикосов? Матушка дёшево продаёт, купите!»

Как раз в это время на рынке показалась какая-то странная старуха: платье на ней было оборвано, лицо острое, сморщенное, с красными глазами и длинным крючковатым носом. Она шла, опираясь на высокую палку, но всё-таки хромала, шаталась из стороны в сторону, как будто на ногах у неё были колёса, и того и гляди она могла шлёпнуться острым носом на мостовую.

Жена сапожника с удивлением поглядела на неё. Вот уже шестнадцать лет, как она изо дня в день сидела на рынке, но ни разу не случалось ей видеть такой странной особы. Она даже испугалась, когда старуха, хромая и пошатываясь, подошла к ней и остановилась перед её корзиной.

– Это ты Анна, торговка зеленью? – спросила старуха неприятным, хриплым голосом, беспрестанно тряся головой.

– Да, это я, – отвечала жена сапожника, – что вам угодно?

– А вот посмотрим, есть ли у тебя то, что мне нужно, – отвечала старуха и, нагнувшись над корзинами, стала рыться в них своими безобразными, чёрными руками.

Она вытаскивала коренья крючковатыми пальцами, поочерёдно подносила их к своему длинному носу и обнюхивала. Жене сапожника больно было видеть, как она обращается с её редкими травами, но она ничего не посмела сказать: ведь каждый покупатель имеет право осматривать товар, и к тому же старуха внушала ей невольный страх.

Наконец та, перерыв всю корзину, пробормотала:

– Дурной товар, дрянные коренья! Нет ничего, что мне нужно! То ли дело пятьдесят лет назад… Дурной товар… дурной.

Слова эти рассердили маленького Якова.

– Ах ты, бесстыжая старуха! – вскричал он с досадой. – Сперва рылась своими безобразными пальцами и перемяла всю зелень, потом перенюхала всё своим длинным носом, так что всякий, кто видел это, не захочет покупать у нас, а теперь ещё ругает наш товар! У нас сам герцогский повар покупает, не то что такие нищие, как ты.

Старуха покосилась на смелого мальчика, засмеялась противным смехом и сказала своим хриплым голосом:

– Вот как, сыночек! Тебе не нравится мой прекрасный длинный нос? Погоди, и у тебя будет такой же, до самого подбородка!

Говоря это, она перешла к другой корзине, в которой лежала капуста, и стала перебирать великолепные белые кочаны, сжимая их так, что они громко трещали, после чего швыряла их назад в корзину и говорила:

– Плохой товар… скверная капуста.

– Да не тряси ты так головой, – воскликнул боязливо мальчик, – твоя шея и так тонка, словно кочерыжка: переломится, и голова твоя упадёт в корзину. А уж её-то никто покупать не станет!

– Так тебе не нравится моя тонкая шея? – со смехом пробормотала старуха. – Ну что ж, у тебя её не будет совсем; голова будет торчать прямо из плеч, чтобы не сорвалась.

– Не говорите таких пустяков мальчику! – сказала наконец жена сапожника, рассерженная этим долгим осматриванием и обнюхиванием. – Если хотите купить что-нибудь, то поторопитесь: ведь вы только разгоняете у меня других покупателей.

– Хорошо, пусть будет по-твоему! – воскликнула старуха яростно. – Я куплю эти шесть кочанов. Только вот что: я ведь должна опираться на палку и сама нести их не могу, – так вели своему сынку, чтобы он снёс мне товар на дом. Я ему за это заплачу.

Мальчуган не хотел идти, потому что боялся безобразной старухи, но мать строго приказала ему последовать за нею, так как жалела слабую, дряхлую женщину. Мальчик повиновался, но со слезами на глазах. Взяв капусту, он пошёл вслед за старухой.

Шла она очень медленно, и только через добрых три четверти часа добралась до отдалённой части города и остановилась перед маленьким ветхим домиком. Там она вынула из кармана старый, ржавый ключ, проворно всунула его в замочную скважину, и дверь с шумом растворилась. Но как же изумился маленький Яков, когда вошёл в дом! Потолок и стены оказались мраморные, мебель украшена золотом и драгоценными камнями; пол же был весь из стекла и такой гладкий, что мальчик несколько раз поскользнулся и упал. Между тем старуха достала из кармана серебряный свисток и дунула в него. В ту же минуту по лестнице сбежало несколько морских свинок. Якова изумило, что они ходили на двух ногах, обутых вместо башмаков в ореховые скорлупки, носили человеческое платье и даже шляпы по последней моде.

– Где мои туфли, негодные твари? – крикнула старуха и так сильно ударила свинок палкой, что они с криком подскочили. – Долго мне ещё стоять тут?

Свинки мигом взбежали вверх по лестнице и, вернувшись назад с парой кокосовых скорлупок, подбитых кожей, проворно надели их старухе на ноги.

Тотчас же прежней хромоты как будто и не бывало. Старуха отбросила в сторону палку и проворно побежала по стеклянному полу, увлекая за собою маленького Якова. Наконец они остановились в комнате, служившей, по-видимому, кухней, хотя столы из красного дерева и диваны, покрытые драгоценными коврами, могли стоять и в любой роскошной гостиной.

– Присядь тут, – сказала старуха очень ласково, усаживая Якова в угол дивана и придвигая к нему стол так, чтобы он не мог оттуда выйти. – Присядь! Тебе ведь пришлось носить немалую тяжесть: человеческие головы не очень-то легки.

– Что вы такое говорите? – воскликнул мальчик. – Правда, я действительно устал, но ведь я нёс лишь кочаны капусты, которые вы купили у моей матери.

– Как же, много ты знаешь! – сказала старуха со смехом и, подняв крышку с корзины, вытащила оттуда за волосы человеческую голову. Мальчик чуть не обмер от страха. Он не мог понять, как такое могло случиться, но невольно подумал об опасности, которая угрожала его матери, узнай кто-нибудь о человеческих головах.

– Надо чем-нибудь вознаградить тебя за твою вежливость, – пробормотала старуха. – Вот подожди немного, я сварю тебе суп, которого ты не забудешь во всю жизнь.

Тут она снова засвистела. Сначала появилось несколько морских свинок в передниках; за поясом у них торчали кухонные ложки и поварские ножи. За ними вприпрыжку прибежали белки в широких турецких шароварах[1] и зелёных бархатных шапочках. Они, по-видимому, были поварятами. Проворно лазили они на стены, доставали с них горшки и блюда, приносили яйца и масло, коренья и муку и всё это ставили на плиту. Старуха же в своих кокосовых скорлупках бегала по комнате, и мальчик видел, что она старается сварить ему что-то очень вкусное. Вот затрещал огонь, в горшке закипело, и приятный аромат разлился по комнате. Но старуха продолжала бегать туда и сюда, и каждый раз, проходя мимо плиты, совала свой длинный нос в горшок. Наконец кушанье закипело, пар густыми клубами повалил из горшка, и пена полилась на огонь.

Тогда старуха сняла горшок с плиты, вылила содержимое его в серебряную тарелку и поставила её перед маленьким Яковом.

– Вот тебе, сыночек! – сказала она. – Покушай этого супа, тогда у тебя будет всё то, что тебе так понравилось у меня. Будешь и ты искусным поваром, но корешка – корешка-то не найдёшь, потому что его не оказалось в корзине твоей матери!

Мальчик не понял, о чём она говорит, да и не старался понять; всё его внимание было поглощено супом. Мать не раз готовила для него разные лакомые блюда, но такого супа он никогда ещё не едал. От него исходил чудный аромат трав и кореньев, при этом он был и сладок, и кисловат, и чрезвычайно крепок. Пока Яков доедал последние ложки, морские свинки принесли аравийский ладан[2], и комната наполнилась голубоватым дымом. Всё гуще и гуще становился этот дым, а запах ладана усыплял мальчика. Несколько раз он вспоминал, что ему пора возвратиться к матери, но его снова одолевала дремота: наконец он крепко заснул на диване старухи.

Странные сны виделись ему. Ему казалось, будто старуха снимает с него платье[3] и одевает в беличью шкуру. Теперь он мог прыгать и лазить не хуже белок. Он жил вместе с ними и морскими свинками и вместе с ними же прислуживал старухе.

Сначала ему поручали натирать до блеска маслом кокосовые скорлупки, служившие старухе туфлями. В доме отца ему часто приходилось исполнять подобную работу, он легко справлялся с ней.

Через год – снилось ему дальше – ему стали поручать более тонкую работу. Вместе с несколькими другими белками он должен был ловить и собирать пылинки, а потом просеивать их сквозь тончайшее волосяное сито. Старуха считала пылинки питательным веществом, а так как она за неимением зубов не могла разжевать ничего твёрдого, то ей пекли хлеб исключительно из пылинок.

Ещё через год он был переведён в разряд слуг, собиравших воду для питья старухи. Не думайте, однако, что она велела для этого вырыть бассейн или поставить во дворе бочку, чтобы собирать дождевую воду; нет, у неё дело было обставлено похитрее. Белки, а в том числе и Яков, должны были собирать в ореховые скорлупки росу с роз, а так как старуха пила очень много, то у водоносов работа была нелёгкая.

Прошёл ещё год, и ему поручено было содержать в чистоте пол, но так как пол этот был из стекла, то и эта работа оказалась не из лёгких. Чтобы вытирать пол, он должен был оборачивать ноги сукном и разъезжать так по всем комнатам.

Наконец на пятый год его перевели на кухню. Это была почётная должность, которой можно было достигнуть только после долгих испытаний. Яков прошёл все степени, начиная с поварёнка до первого повара, и достиг такой ловкости и уменья во всём, что касается кухни, что часто дивился самому себе. Самые замысловатые блюда, паштеты из двухсот снадобьев, супы из всевозможных кореньев и зелени – все это он научился приготовлять необыкновенно быстро и хорошо.

Так провёл он около семи лет в услужении у старухи. Но вот однажды она сняла кокосовые туфли и, взяв корзину и клюку, собралась уходить, причём приказала ему, чтобы к её возвращению он ощипал курицу, начинил её зеленью и хорошенько изжарил. Так Яков и сделал. Свернув курице шею, он обварил её кипятком, искусно ощипал перья, соскоблил кожу, чтобы она стала гладка и нежна, и вынул внутренности.

Потом он начал собирать коренья, которыми должен был начинить её. На этот раз он заметил в кладовой стенной шкафчик с приотворённой дверью, которого он до сих пор ни разу не видел. Он с любопытством заглянул туда.

В шкафу стояло множество корзинок, из которых исходил сильный приятный запах. Он открыл одну из них и увидел растение какой-то особенной формы и цвета. Стебли и листья его были голубовато-зелёные, а цветок огненно-красный с жёлтой каймой. Яков задумчиво посмотрел на этот цветок, понюхал его и заметил, что он пахнет совсем как тот суп, которым когда-то угостила его старуха. Запах был так силён, что он начал чихать так сильно, что проснулся.

Он лежал на диване старухи и удивлённо осматривался кругом. «Удивительно, какие бывают вздорные сны, – сказал он самому себе, – и такие ясные! Ведь я мог бы побожиться, что был белкой, товарищем морских свинок и, наконец, сделался великим поваром. Вот уж посмеётся маменька! Впрочем, не будет ли она меня бранить за то, что я заснул в чужом доме, вместо того чтобы помогать ей на рынке?»

С этими мыслями он поднялся, чтобы уйти домой, но всё его тело так онемело от сна, в особенности затылок, что он не мог повернуть головы. Он невольно рассмеялся над самим собою и над своею сонливостью, так как каждую минуту стукался носом то о шкаф, то о стену, то о косяк двери. Белки и морские свинки с визгом бегали вокруг, как будто желая проводить его. На пороге он обернулся и позвал их за собой, но они побежали обратно в дом и только издали провожали его жалобным писком.

Улица, куда привела его старуха, находилась в дальней части города, и он едва мог выбраться из узких переулков. Там была страшная толкотня. По всей вероятности, думал он, где-нибудь поблизости показывают карлика, так как поминутно слышались возгласы: «Ах, посмотрите на безобразного карлика! Какой у него длинный нос и как смешно голова торчит у него прямо на плечах! А руки-то, руки какие чёрные, безобразные!»

В иное время Яков и сам побежал бы за толпой, потому что очень любил смотреть на великанов или карликов и вообще на всякие диковинки, но на этот раз ему было не до того: он спешил вернуться к матери.

Ему стало как-то жутко, когда он пришёл на рынок. Мать всё ещё сидела на своём месте, и в корзине у неё оставалось довольно много овощей; значит, он проспал недолго. Но ему ещё издали показалось, что мать какая-то грустная: она не зазывала покупателей, а сидела неподвижно, подперши голову рукою; а когда он подошёл поближе, то ему показалось даже, что она бледнее обыкновенного. С минуту он постоял, не зная, что делать, но потом собрался с духом, подошёл к ней сзади, ласково опустил руку на её плечо и сказал:

– Что с тобой, мамочка, ты сердишься на меня?

Мать обернулась, но в ту же минуту отшатнулась от него с криком ужаса.

– Чего тебе нужно, безобразный карлик? – воскликнула она. – Прочь, прочь от меня, я терпеть не могу подобных шуток!

– Но, мамочка, что с тобой? – спросил Яков с испугом. – Тебе, верно, нездоровится, зачем же ты гонишь от себя своего сына?

– Я уже сказала тебе – убирайся прочь! – возразила она с гневом. – От меня ты не получишь ни гроша за свои шутки, уродливое создание!

«Господи помилуй, да она совсем помешалась! – подумал Яков. – Как бы мне отвести её домой?..»

– Милая мамочка, будь же рассудительна, посмотри на меня хорошенько, ведь я твой сын, твой Яков…

– Нет, это уж чересчур! – воскликнула она, обращаясь к соседке. – Посмотрите на безобразного карлика! Вот он стоит передо мной и разгоняет покупателей, да ещё осмеливается смеяться над моим горем. Этот урод не стыдится уверять, что он мой сын, мой Яков.

Тут соседки поднялись с шумом и осыпали Якова отборнейшей бранью; ведь торговки, как известно, на этот счёт мастерицы. Они ругали его за то, что он смеётся над несчастьем бедной Анны, у которой семь лет тому назад украли красавца сына. Они грозили, если он не уйдёт, сейчас же выцарапать ему глаза.

Бедный Яков не знал, что и подумать обо всём этом. Ведь не далее как сегодня утром он пошёл с матерью на рынок, помог ей разложить товар, потом пошёл за старухой, поел у неё супу, вздремнул маленько и скоро вернулся назад, а между тем и мать, и соседки толкуют о каких-то семи годах, да ещё называют его безобразным карликом. Что же такое случилось с ним?

Убедившись, что мать не узнаёт его, он с трудом удержался от слёз и печально побрёл по улице в отцовскую лавку. «Посмотрим, – думал он, – не узнает ли хоть отец меня; я встану у дверей и заговорю с ним». Дойдя до лавки сапожника, он остановился перед дверью и заглянул внутрь.

Отец был так занят работой, что сначала и не заметил его, но когда случайно поднял голову, то выронил из рук сапог, шило и дратву и воскликнул с ужасом: «Господи помилуй, что я вижу?»

– Добрый вечер, хозяин! – сказал карлик, входя в лавку. – Как идут дела?

– Плохо, очень плохо, маленький господин! – отвечал отец, к великому изумлению Якова: как видно, и он не узнавал сына. – Дело у меня не спорится: я одинок, становлюсь стар, а держать подмастерья мне не по средствам.

– Но разве у вас нет сына, которого вы могли бы приучить к делу? – продолжал расспрашивать Яков.

– Да, был у меня сын по имени Яков. Теперь он был бы уже стройным, ловким двадцатилетним парнем и мог бы стать мне отличным помощником: то-то была бы жизнь! Уже когда ему было двенадцать лет, он выказывал большое проворство и ловкость и кое-что смыслил в ремесле. И какой он был красавчик! Будь он при мне, я имел бы столько заказчиков, что перестал бы чинить старьё и шил одно только новое. Да, видно, этому не суждено быть!

– Где же теперь ваш сын? – спросил Яков дрожащим голосом.

– Про то знает один бог! – отвечал тот. – Лет семь тому назад его украли у нас на рынке.

– Семь лет! – воскликнул Яков с ужасом.

– Да, маленький господин, семь лет тому назад. Я как сегодня помню, как жена моя вернулась домой с криком и плачем, что мальчик целый день не возвращался и что она искала его повсюду, да не нашла. Я всегда опасался, что так случится. Яков был мальчик красивый – вот жена и гордилась им и была довольна, когда чужие его хвалили. Часто она посылала его с овощами в богатые дома; положим, это было выгодно, потому что его каждый раз щедро награждали, а всё-таки не раз говорил я ей: «Берегись, город велик, злых людей много, смотри в оба за Яковом!» Так беда и случилась. Однажды пришла на рынок безобразная старуха и накупила столько, что не могла сама снести всё домой; у жены моей сердце жалостливое, вот она и послала с ней мальчика, и только мы его и видели.

– И это случилось семь лет тому назад, говорите вы?

– Да, весной исполнится семь лет. Уж мы искали его, искали, ходили из дома в дом и везде расспрашивали о нём. Многие знали хорошенького мальчика, любили его и помогали нам в розысках, но всё было напрасно. Да и старуху, которая купила у нас овощи, не могли отыскать. Только одна старая-престарая женщина, прожившая на свете девяносто лет, сказала, что это, вероятно, злая волшебница, которая каждые пятьдесят лет приходит в город, чтобы закупить себе разные травы.

Сказав это, отец Якова снова взял в руки башмак и обеими руками вытащил дратву[4].

Яков же мало-помалу догадался, что то, что казалось ему сном, произошло в действительности и он в самом деле прослужил у старухи семь лет в виде белки. Сердце его преисполнилось горя и гнева: как, целых семь лет его юности украла у него старуха, и что же он получил взамен? Только то, что он может чистить туфли из кокосовых скорлупок, мести стеклянные полы, или то, что он научился от морских свинок всем тайнам поварского искусства? Так простоял он несколько минут, раздумывая о своей судьбе, пока отец не спросил его:

– Не угодно ли вам заказать что-нибудь, молодой господин? Может быть, пару новых туфель или, – прибавил он, улыбаясь, – футляр для вашего носа?

– Какое вам дело до моего носа? – спросил Яков. – Зачем мне к нему футляр?

– Ну, – возразил сапожник, – у каждого свой вкус. Что до меня, то, будь у меня такой нос, я бы непременно заказал для него футляр из розовой кожи. Посмотрите, у меня как раз есть кусочек. Правда, для вашего носа потребуется не меньше аршина[5], но зато, по крайней мере, вы будете в безопасности. Ведь вы, наверно, стукаетесь носом о каждую карету, от которой хотите посторониться?

Яков онемел от изумления. Он ощупал свой нос – о ужас! Нос оказался необыкновенно толстым, а длиной чуть ли не в две ладони. Итак, старуха изуродовала его! Вот почему мать не узнала его, вот почему все называли его безобразным карликом!

– Хозяин, – сказал он, чуть не плача, – нет ли у вас маленького зеркальца, в которое я мог бы посмотреть на себя?

– Молодой человек, – возразил отец серьёзным тоном, – у вас не такая наружность, чтобы быть тщеславным, и вам, право, не следовало бы поминутно глядеться в зеркало. Постарайтесь отучить себя от этой смешной привычки!

– Ах, дайте мне всё-таки посмотреться в зеркало! – сказал карлик. – Уверяю вас, что я делаю это не из тщеславия…

– Оставьте меня в покое! У жены моей есть зеркало, но я не знаю, куда она запрятала его. Если вам непременно хочется посмотреть на себя, то там, через улицу, живёт цирюльник[6] Урбан: у него есть зеркало вдвое больше, чем ваша голова; отправляйтесь к нему, а пока – прощайте!

С этими словами отец тихонько выпроводил его из лавки, запер за ним дверь на ключ и снова сел за работу. Яков же, глубоко огорчённый, отправился через улицу к цирюльнику Урбану.

– Здравствуйте, Урбан! – сказал он ему. – Я пришёл попросить вас о маленькой услуге: будьте любезны, позвольте мне посмотреться в ваше зеркало.

– С удовольствием, вот оно! – воскликнул цирюльник, смеясь, и все его посетители расхохотались вслед за ним. – Что и говорить, вы красавец хоть куда, стройный, изящный. Шея у вас как у лебедя, ручки как у королевы, а носик такой, лучше которого и не найдёшь. Правда, вы немного тщеславны, но так и быть, поглядите на себя! Пусть не говорят добрые люди, что я из зависти не позволил вам полюбоваться собою.

Неудержимый хохот присутствующих сопровождал слова цирюльника; Яков между тем подошёл к зеркалу и взглянул на себя.

Слёзы выступили у него на глазах. «Да, конечно, в таком виде ты не могла узнать своего Якова, милая маменька! – сказал он самому себе. – Не такой он был в те дни, когда ты гордилась им перед всеми!»

И действительно, перемена была ужасающая; глаза стали крошечными, как у свиньи, огромный нос висел ниже подбородка, шея как будто исчезла, так что голова прямо торчала на плечах и он еле-еле мог поворачивать её. Ростом он был не выше, чем тогда, когда ему было двенадцать лет.

За всё время он вырос только в ширину: спина и грудь у него были широки и выгнуты и походили на маленькие, туго набитые мешки. Это толстое туловище держалось на маленьких ножках, которым такая тяжесть была не под силу. Зато его руки были такой же длины, как у обыкновенного взрослого человека. Ладони были толстые, коричневые, пальцы крючковатые, и когда он вытягивал руки, то мог, не сгибаясь, достать ими до пола. Вот каким безобразным карликом стал теперь маленький Яков…

Он вспомнил то утро, когда старуха подошла к корзинам его матери. Всё, над чем он тогда смеялся: её длинный нос, её безобразные пальцы – всё это она передала ему, за исключением длинной дрожащей шеи.

– Ну что, налюбовался собою, мой принц? – сказал цирюльник. – Право, даже во сне нельзя вообразить себе ничего более смешного. А знаете, я вам сделаю предложение, маленький человечек! Хотя моя цирюльня и из лучших, но последнее время у меня не так много посетителей, как прежде, и виной тому мой сосед, цирюльник Пенки, который где-то отыскал великана, заманивающего к нему публику. Но великан-то не редкость, а вот такой человек, как вы, – это дело другое. Поступите ко мне на службу, любезный! Вы получите квартиру, стол, одежду – всё, что вам нужно, а вы за это должны будете каждое утро стоять у дверей и зазывать посетителей. Вы будете взбивать пену и подавать гостям полотенце, и мы оба не останемся внакладе. У меня будет больше посетителей, чем у соседа с его великаном, а вам все охотно станут давать на чай.

Яков в глубине души был глубоко возмущён. Но – увы! – он должен был привыкать к подобным оскорблениям! Поэтому он по возможности спокойно заявил цирюльнику, что у него нет времени для подобной службы, и пошёл далее.

Но, хотя злая старуха придала ему уродливый вид, она всё же ничего не могла сделать с его умом. Теперь он думал и чувствовал далеко не так, как семь лет тому назад. Яков был уверен, что за этот промежуток времени стал и умнее, и рассудительнее. И действительно, он не горевал о своей утраченной красоте, не плакал из-за своего безобразия: его огорчало лишь то, что его, как собаку, прогнали из родного дома.

Однако он решился сделать ещё одну попытку и поговорить с матерью.

Он подошёл к ней на рынке и упросил спокойно выслушать его. Тогда он напомнил ей о том дне, когда пошёл за старухой, напомнил ей разные случаи из своего детства, рассказал, как прослужил семь лет у волшебницы белкой и как она заколдовала его за то, что он посмеялся над ней на рынке.

Жена сапожника не знала, что и подумать. Всё, что он рассказывал о своём детстве, было верно, но когда он заговорил о том, что семь лет прослужил белкой, то она никак не могла представить себе, чтобы это было возможно. А когда она при этом ещё и взглядывала на карлика, то приходила в ужас от его уродства и окончательно отказывалась верить, что это её сын. Однако она сочла благоразумным переговорить с мужем. Собрав свои корзины, она велела Якову следовать за ней, и они отправились в лавку сапожника.

– Посмотри, – сказала она мужу, – этот человек уверяет, что он наш пропавший Яков. Он рассказал мне всё: как его украли у нас семь лет тому назад и как он был заколдован одной волшебницей.

– Вот как! – с гневом прервал её сапожник. – Постой же ты, негодяй! Ведь всё это я сам с час тому назад рассказал ему, а потом он отправился к тебе, чтобы надуть тебя. Так ты был заколдован, сыночек? Погоди же, я сейчас сниму с тебя колдовство! – С этими словами он схватил пучок ремней, которые только что нарезал, бросился на карлика и так хлестнул его по спине и длинным рукам, что тот закричал от боли и с плачем побежал прочь.

Нелегко найти сострадательную душу, которая готова была бы помочь несчастному, особенно с такой смешной наружностью. Бедный карлик оставался весь день без пищи и питья и вечером должен был избрать для ночлега церковную паперть[7], хотя ступени её были жёстки и холодны.

На другое утро, проснувшись на заре, он серьёзно задумался о том, чем бы снискать себе пропитание. Служить зазывалой у цирюльника или показывать себя за деньги ему не позволяла гордость; что же ему оставалось делать? Но вдруг он вспомнил, что, будучи белкой, сделал большие успехи в поварском искусстве. Он справедливо полагал, что не уступит в этом деле никакому повару, и решился воспользоваться своими познаниями.

И Яков отправился в город. Он знал, что герцог, повелитель страны, был большой любитель хорошего стола и собирал у себя искусных поваров из разных стран; к его-то двору и отправился наш карлик.

Когда он подошёл к воротам, караульные спросили его, что ему нужно, и стали над ним насмехаться. Но он потребовал, чтобы его повели к главному смотрителю над кухней. Караульные расхохотались и повели его через парадные двери. Повсюду слуги останавливались, глядели на него и сопровождали его со смехом, так что, когда он поднимался по лестнице дворца, за ним уже тянулся длинный хвост всяческой прислуги. Конюхи побросали свои скребницы[8], скороходы[9] бежали со всех ног, полотёры забыли выколачивать ковры; все суетились так, как будто неприятель стоял у ворот.

Со всех сторон раздавались крики: «Карлик, карлик! Видели вы карлика?»

Наконец в дверях появился смотритель дворца, держа в руке огромный хлыст.

– Что тут за шум? Разве вы не знаете, собаки, что герцог ещё спит?

С этими словами он взмахнул хлыстом и опустил его на спины ближайших конюхов и привратников[10].

– Ах господи! – вскричали они. – Да разве вы не видите? Ведь мы привели карлика, да такого, какого вы, наверно, никогда не видали.

Смотритель дворца теперь только увидел Якова и с трудом удержался от смеха, так как боялся уронить своё достоинство. Поэтому он разогнал хлыстом толпу и спросил карлика, что ему нужно. Но, услышав, что тот хочет видеть смотрителя над кухней, возразил:

– Ты, верно, ошибся, голубчик! Ведь ты хочешь ко мне, к смотрителю дворца? Ты хочешь сделаться лейб-карликом[11] герцога, не правда ли?

– Нет, господин, – отвечал Яков, – я искусный повар и умею готовить редкие блюда. Соблаговолите отвести меня к главному смотрителю над кухней: быть может, ему пригодятся мои услуги.

– Как угодно, маленький человек, а всё-таки ты неразумный малый. В кухню – вот выдумал! Ведь будучи лейб-карликом, ты мог бы ничего не делать, есть и пить вдоволь и носить прекрасное платье. Ну да мы ещё увидим, вправду ли ты настолько искусен, чтобы быть поваром у герцога.

С этими словами смотритель дворца взял его за руку и повёл в комнаты главного смотрителя над кухней.

– Милостивый государь! – сказал карлик и поклонился так низко, что коснулся носом ковра, покрывавшего пол. – Не нужен ли вам искусный повар?

Главный смотритель над кухней оглядел его с ног до головы и разразился громким хохотом.

– Как, ты хочешь быть поваром? Неужели ты думаешь, что сможешь достать до плиты, даже став на цыпочки? Нет, крошка, тот, кто прислал тебя ко мне, хотел, видно, поднять тебя на смех.

Говоря это, смотритель над кухней заливался смехом, а все бывшие в комнате громко вторили ему.

Но карлик ничуть не смутился таким приёмом.

– Послушайте, – продолжал он, – что вам стоит рискнуть парой яиц, небольшим количеством вина, муки и кореньев? Ведь у вас этого добра вдоволь. Прикажите мне приготовить какое-нибудь лакомое блюдо, дайте мне всё, что нужно для этого, и оно будет приготовлено на ваших же глазах.

Так говорил карлик, и странно было видеть, как он при этом сверкал своими крошечными глазками, как жестикулировал своими тонкими пальцами и как поворачивался во все стороны его длинный нос.

– Ладно, будь по-твоему! – воскликнул наконец смотритель над кухней и взял под руку смотрителя дворца. – Что ж, попробуем, хотя бы ради шутки! Пойдёмте все в кухню.

Они прошли несколько залов и коридоров и наконец пришли в кухню. Это было большое, просторное помещение. Под двадцатью плитами горел огонь; посередине комнаты протекал прозрачный ручеёк, служивший бассейном для рыбы. В шкафах из мрамора и красного дерева были сложены разные припасы, которые необходимо всегда иметь под рукой, а по обеим сторонам кухни тянулись десять залов, где хранилось всё, что только можно найти редкого и лакомого в любых странах Востока и Запада. Кухонная прислуга бегала туда и сюда, гремела котлами и кастрюлями, вилками и половниками. Но когда появился главный смотритель над кухней, они все безмолвно выстроились в ряды, так что слышен был лишь треск огня и журчание воды.

– Какой завтрак заказал герцог на сегодня? – спросил смотритель у первого повара.

– Его высочеству угодно было заказать датский суп и красные гамбургские клёцки[12].

– Хорошо! – продолжал смотритель над кухней. – Слышал ты, что заказал герцог? Считаешь ли ты себя способным приготовить этот суп? Что касается клёцок, то ты точно не сделаешь их, это – наша тайна.

– Нет ничего легче! – возразил карлик, к всеобщему удивлению. – Для супа дайте мне такие-то и такие коренья, такие-то пряности, кабаний жир и яйца. Что же касается клёцок, – продолжал он потише, так, чтобы его могли слышать только смотритель над кухней и первый повар, – то для них мне нужно мясо четырёх сортов, немного вина, утиный жир, имбирь и травка, называемая «желудочной».

– Да ты, верно, учился у какого-нибудь волшебника! – воскликнул повар с изумлением. – Ведь он назвал всё, что нужно, а про желудочную травку мы и сами не знали. Нет сомнения, от неё клёцки будут ещё вкуснее; положительно, ты не повар, а совершенство!

– Никогда бы не поверил этому! – сказал главный смотритель над кухней. – Ну что ж, пускай покажет образец своего искусства! Дайте ему всё, что нужно, и пускай он готовит завтрак.

Так и было сделано. Всё принесли, но тут оказалось, что карлик едва может достать до плиты носом. Тогда к плите приставили два стула, положили на них мраморную доску, и маленький человечек взобрался на неё, чтобы показать своё искусство. Кругом расположились повара, поварята и другая кухонная прислуга. Все с изумлением смотрели, как быстро и ловко всё спорилось у него в руках. Когда все приготовления были окончены, он приказал поставить оба блюда на огонь и варить до тех пор, пока он не велит их снять.

Потом он начал считать и, когда досчитал до пятисот, крикнул: «Стой!» Немедленно горшки были сняты с огня, и карлик пригласил смотрителя отведать его кушанье.

Главный повар приказал поварёнку принести золотую ложку, сполоснул её в ручейке и передал смотрителю над кухней.

Тот с торжественным видом подошёл к плите, зачерпнул ложкой суп, отведал его, зажмурил глаза и даже прищёлкнул от удовольствия языком.

– Великолепно, клянусь здоровьем герцога, великолепно! Не отведаете ли и вы, смотритель дворца? – Тот попробовал суп и тоже пришёл в восторг.

– Нет, положительно, господин повар, вы знаток своего дела, но так хорошо, как этот человечек, вы никогда ещё не приготовили ни супа, ни гамбургских клёцок.

Отведал и сам повар, после чего почтительно подал руку карлику и сказал:

– Да, крошка, ты знаток своего дела! Эта желудочная травка придаёт всему какой-то особенный, чудный вкус.

Как раз в эту минуту в кухню вошёл камердинер[13] герцога и объявил, что тот хочет завтракать.

Немедленно блюда были поставлены на серебряные подносы и отосланы герцогу, старший же смотритель над кухней взял карлика под руку и увёл в свою комнату, где вступил с ним в беседу. Но не прошло и нескольких минут, как явился посланный от герцога, чтобы позвать к нему смотрителя над кухней. Тот поспешно переоделся в праздничное платье и последовал за посланным.

Герцог съел всё, что ему было подано, и с довольным видом вытирал себе бороду, когда к нему вошёл смотритель над кухней.

– Слушай, смотритель, – сказал герцог, – я всегда был доволен твоими поварами; но скажи, кто сегодня приготовил мой завтрак? С тех пор как я сижу на троне моих предков, я никогда не ел ничего подобного. Скажи, как зовут этого повара, чтобы я мог наградить его.

– Государь, это престранная история! – отвечал смотритель над кухней и рассказал, как к нему привели карлика, который непременно хотел сделаться поваром.

Удивлённый герцог велел призвать к себе карлика и спросил, кто он и откуда. Бедный Яков, конечно, не мог сказать, что он заколдован и был раньше белкой. Он рассказал только то, что у него нет ни отца, ни матери и что он научился стряпать у одной старухи. Герцог и не стал более расспрашивать; его больше всего занимала странная наружность нового повара.

– Останься у меня! – сказал он. – Ты будешь получать ежегодно пятьдесят червонцев[14], праздничное платье и сверх того две пары панталон[15]. За это ты должен ежедневно готовить мой завтрак, следить за приготовлением обеда и вообще присматривать за моей кухней. А так как в моём дворце каждый получает от меня особое прозвище, то ты будешь называться Носом и занимать должность младшего смотрителя над кухней.

Карлик Нос поблагодарил герцога и обещал служить ему верой и правдой.

Итак, Яков был теперь пристроен. И надо отдать ему справедливость, он справлялся со своим делом как нельзя лучше. Он сделался знаменитостью. Многие повара обращались к смотрителю над кухней с просьбой позволить им присутствовать при стряпне карлика, а некоторые из вельмож добились позволения герцога посылать к нему в обучение своих слуг, что давало ему немалый заработок.

Впрочем, чтобы не возбуждать зависти в остальных поварах, карлик Нос делился с ними деньгами, которые ему платили.

Так прожил карлик Нос почти два года в довольстве и почёте, и только мысль о родителях омрачала его счастье. Жизнь его текла безмятежно, без всяких приключений, до тех пор пока не произошёл один случай. Карлик Нос умел удачно делать всякого рода закупки. Поэтому всякий раз, когда ему позволяло время, он сам отправлялся на рынок, чтобы закупать дичь и плоды. Однажды утром он отправился в птичий ряд за жирными гусями, до которых герцог был большой охотник. Несколько раз прошёл он по рядам, осматривая товар.

Вдруг в конце одного ряда он заметил женщину, также продававшую гусей, но, в отличие от других торговок, не зазывавшую покупателей. К ней-то он и подошёл и стал взвешивать и осматривать её гусей.

Найдя их достаточно жирными, он купил трёх вместе с клеткой, взвалил её на свои широкие плечи и направился домой. Однако по дороге ему показалось очень странным, что только двое из гусей гоготали, тогда как третья гусыня сидела тихо и вздыхала, словно человек. «Надо поскорее заколоть её, – подумал карлик, – не то она ещё околеет»[16]. Но тут гусыня совершенно внятно и громко проговорила:

– Если ты захочешь меня заколоть, я укушу тебя, если свернёшь мне шею, сам сойдёшь со мной в могилу.

Вне себя от изумления, карлик Нос поставил клетку наземь, но гусыня по-прежнему смотрела на него своими прекрасными, умными глазами и продолжала вздыхать.

– Вот чудеса! – воскликнул карлик Нос. – Да эта гусыня умеет говорить, как человек. Ну-ну, успокойся же, я не так жесток и не лишу жизни такую редкую птицу. Но я готов биться об заклад, что ты не всегда принадлежала к пернатым, – ведь и я когда-то был жалкой белкой.

– Ты прав! – ответила гусыня. – Я тоже родилась не в этом позорном обличье. Увы! Кто бы мог когда-нибудь предположить, что Мими, дочь великого Веттербока, будет заколота на кухне герцога…

– Будь спокойна, любезная Мими! – утешал её карлик. – Клянусь честью, тебе не будет сделано ничего дурного. Я устрою тебя в моей комнате, буду доставлять тебе еду и в свободное время стану беседовать с тобою. Поварам я скажу, что откармливаю тебя для герцога особенными травами, а при первом удобном случае выпущу тебя на свободу.

Гусыня поблагодарила его со слезами на глазах. И карлик сделал так, как обещал.

Он отвёл для Мими отельное помещение под предлогом, что хочет её откармливать для герцога. Но он не давал ей обыкновенного гусиного корма, а приносил разные сладкие блюда. Когда у него было свободное время, он беседовал с ней и утешал её. Они рассказали друг другу свою историю, и Нос узнал, что гусыня была дочерью волшебника Веттербока на острове Готланде. Веттербок как-то поссорился с одной старой феей, которая победила его с помощью хитрости и из мести превратила его дочь в гусыню. Когда же карлик Нос рассказал Мими свою собственную историю, она сказала:

– Я немного смыслю в этих делах: отец кое-что передал из своего знания нам с сёстрами. Ваш спор у корзины с овощами, твоё внезапное превращение, когда ты понюхал какой-то травки, и слова старухи, которые ты запомнил, доказывают мне, что если ты отыщешь ту траву, которую использовала фея, то избавишься от своего уродства.

Всё это, конечно, было плохим утешением для карлика: как, в самом деле, найти траву, которой не знаешь даже по названию? Но тем не менее он поблагодарил Мими, и в глубине души его затеплилась надежда.

Скоро после этого к герцогу приехал в гости его друг, один из соседних князей. Герцог по этому случаю позвал к себе карлика и сказал ему:

– Наступило время, когда ты можешь доказать, что ты мастер своего дела. Князь, который приехал ко мне в гости, считается величайшим знатоком по части еды, и кухня у него одна из лучших в мире. Постарайся же, чтобы мой стол удивил даже его. Старайся также, под страхом моей немилости, чтобы за всё время, которое он проведёт при моём дворе, ни одно блюдо не подавалось дважды. Всё, что тебе будет нужно, можешь требовать у казначея; хотя бы тебе пришлось растопить для этого моё золото и бриллианты, ты не должен остановиться ни перед чем. Я готов лучше остаться бедняком, чем ударить лицом в грязь перед своим гостем.

Так говорил герцог, и карлик отвечал:

– Воля ваша, государь, будет исполнена! Сделаю так, чтобы этому князю здесь всё понравилось.

Крошечный повар нашёл случай показать своё искусство во всём его блеске. Он не щадил сокровищ своего хозяина и себя не берёг: целый день его можно было видеть перед плитой, окутанным облаками дыма, и голос его беспрестанно звучал в огромной кухне, раздавая приказания целой армии поваров и поварят.

Князь провёл уже две недели в гостях у герцога и, по-видимому, чувствовал себя прекрасно. Ежедневно гость и хозяин пять раз садились за стол, и герцог был в высшей степени доволен искусством карлика, так как замечал восхищение своего гостя.

На пятнадцатый день герцог призвал карлика к столу, представил его гостю и спросил последнего, доволен ли он его поваром.

– Ты превосходный повар, – обратился гость к карлику, – и знаешь, как разнообразить стол. За всё время, пока я здесь, ты ни разу не повторялся, и все блюда тебе великолепно удавались. Но скажи, почему ты до сих пор ещё ни разу не подавал царя всех блюд – паштет-сюзерен?

Карлик испугался: он никогда не слыхал о подобном паштете; но он с видимым спокойствием отвечал:

– О государь, я надеялся, что ты ещё долго будешь гостить, – вот почему я и медлил с этим блюдом. Чем же другим мог я почтить тебя в день отъезда, как не царём паштетов?

– Вот как! – заметил герцог, смеясь. – А что касается меня, то ты, вероятно, ждал дня моей смерти, чтобы угостить меня этим блюдом. Ну нет, любезный, придумай что-нибудь другое для прощального обеда, а паштет этот ты должен завтра же подать на стол.

– Как угодно моему государю! – отвечал карлик и удалился. Далеко не весело было у него на душе. Он чувствовал, что наступил день его позора и несчастья: ведь он не имел даже понятия о том, как приготовить этот паштет. Он пошёл в свою комнату и залился слезами при мысли об ожидающей его участи. Но тут Мими, расхаживавшая по комнате, обратилась к нему с вопросом о причине его горя.

– Не печалься, – сказала она, узнав, в чём дело, – это блюдо часто подавалось за столом моего отца, и я приблизительно знаю, что для него нужно. Возьми того-то и того-то в таком-то количестве: может быть, это не совсем так, как надо, но надеюсь, что эти господа не разберут, в чём дело.

Услышав это, карлик радостно вскочил с места, благословляя тот день, когда купил гусыню, и стал готовиться к завтрашнему дню. Сначала он сделал маленький пробный паштет и нашёл его удачным; он также дал его отведать главному смотрителю над кухней, и тот, по обыкновению, рассыпался в похвалах его искусству.

На другой день он приготовил паштет как следует и послал его к столу герцога прямо из печки, предварительно украсив цветами. Сам он надел своё лучшее праздничное платье и отправился в столовую. Он вошёл как раз в ту минуту, когда один из слуг разрезал паштет. Герцог взял себе порядочный кусок, проглотил его, поднял глаза к потолку и сказал:

– Да, недаром называют его царём паштетов! Но ведь и мой карлик король всех поваров, не правда ли, любезный друг?

Гость ответил не сразу: он проглотил несколько кусков с видом знатока, но потом улыбнулся насмешливо и таинственно.

– Да, приготовлено недурно, – отвечал он наконец, отодвигая тарелку, – а всё-таки это не то, что называют паштетом-сюзерен. Впрочем, я этого и ждал.

Тут герцог нахмурил лоб и даже покраснел от стыда.

– Ах ты, собака! – воскликнул он. – Как осмелился ты так осрамить[17] своего государя? Ты заслуживаешь, чтобы тебе отрубили голову в наказание за скверную стряпню.

– Ради бога, государь, не гневайтесь: я приготовил это блюдо по всем правилам; здесь есть всё, что нужно, – сказал карлик, дрожа от страха.

– Врёшь, негодяй! – возразил герцог, толкнув его ногой. – Мой гость не мог ошибиться, тут чего-то недостаёт. Я велю разрубить тебя самого и запечь в паштет.

– Сжальтесь! – воскликнул карлик. – Скажите мне, чего не хватает в этом паштете, чтобы он пришёлся вам по вкусу. Не дайте мне умереть из-за какой-нибудь недостающей крупицы муки или кусочка мяса.

– Это тебе мало поможет, любезный Нос, – отвечал гость со смехом, – я вчера ещё был уверен, что ты не приготовишь этого паштета, как мой повар. Знай же, в нём недостаёт одной травки, которая здесь, в вашей стране, неизвестна и которая называется «чихай-трава». Без неё твоему государю никогда не удастся откушать паштет в таком виде, в каком он подаётся мне.

При этих словах герцог пришёл в ярость.

– А всё-таки мы будем есть его, – вскричал он со сверкающими глазами. – Клянусь моей герцогской короной, либо завтра я угощу вас таким паштетом, какого вы желаете, либо голова этого карлика будет красоваться на воротах дворца. Поди прочь, собака. Я даю тебе двадцать четыре часа срока.

Полный отчаяния, карлик снова ушёл к себе и стал жаловаться гусыне на свою горькую судьбу, так как до сих пор ни разу не слышал о подобной траве.

– Ну, если дело только за этим, – сказала Мими, – то я могу помочь твоему горю, потому что отец научил меня распознавать все травы. Быть может, в другое время тебе не избежать бы смерти, но, к счастью, теперь новолуние, а трава эта цветёт именно в начале месяца. Скажи мне, есть ли тут поблизости старые каштановые деревья?

– О да! – отвечал Нос с облегчением. – У озера, в двухстах шагах от дворца, их много; но к чему тебе непременно каштаны?

– Да потому, что эта трава цветёт только у корней старых каштанов! – сказала Мими. – Однако медлить нечего. Пойдём искать то, что тебе нужно. Возьми меня на руки и, когда выйдем из дворца, спусти меня на землю – я помогу тебе.

Он сделал так, как она сказала, и отправился с ней к воротам дворца, но тут караульный протянул к нему своё ружьё и сказал:

– Мой добрый Нос, дело твоё плохо: ты не смеешь выходить из дворца – мне строжайше запрещено выпускать тебя.

– Но ведь в сад я могу выходить! – возразил карлик. – Сделай милость, пошли одного из твоих товарищей к смотрителю дворца и спроси, могу ли я отправиться в сад, чтобы поискать трав.

Позволение было получено. Сад был окружён высокими стенами, так что убежать из него не было возможности. Когда карлик Нос с гусыней очутились под открытым небом, он осторожно опустил её на землю, и она быстро побежала к озеру, где росли каштаны. Сам он с замирающим сердцем последовал за гусыней: ведь это была его последняя, его единственная надежда! Если Мими не найдёт травы, то он лучше бросится в озеро, чем даст себя обезглавить. Но Мими искала напрасно. Она обошла все каштаны, теребила клювом малейшую травку – всё безуспешно. Из жалости и страха она даже заплакала, потому что ночь надвигалась и становилось всё труднее видеть в темноте.

Вдруг карлик взглянул на другой берег озера и воскликнул:

– Посмотри, вон там растёт ещё одно большое старое дерево. Пойдём поищем: быть может, там-то и расцветёт моё счастье!

Гусыня полетела вперёд, а карлик побежал за ней, как только позволяли его маленькие ножки. Дерево отбрасывало большую тень, и кругом было так темно, что почти ничего уже нельзя было видеть. Но вдруг гусыня остановилась, от радости захлопала крыльями, опустила голову в высокую траву, что-то сорвала и грациозно поднесла это в клюве изумлённому карлику.

– Вот твоя травка! Здесь её ещё много, так что у тебя не будет в ней недостатка.

Карлик задумчиво смотрел на травку: от неё исходил какой-то особенный аромат, который напомнил ему сцену его превращения. Стебелёк и листья растения были зеленовато-голубые, а среди них красовался ослепительно красный цветок с жёлтой каймой.

– Ну наконец-то! – воскликнул он. – Что за счастье! Знаешь, ведь, кажется, это та самая трава, которая превратила меня в жалкого карлика. Не попробовать ли мне сейчас же принять свой настоящий образ?

– Погоди ещё, – сказала гусыня, – набери горсть этой травы, и вернёмся в комнату. Там ты заберёшь свои деньги и всё, что скопил, а потом уж мы испытаем силу травы.

Так они и сделали. Сердце карлика едва не выскакивало из груди. Забрав пятьдесят или шестьдесят червонцев, которые он успел скопить, и уложив своё платье в небольшой узел, он сказал:

– Наконец-то я избавлюсь от этого бремени!

И, глубоко засунув нос в траву, он стал вдыхать её аромат.

Что-то словно затрещало в его членах; он почувствовал, как они вытягиваются, как голова его поднимается из плеч; он покосился на свой нос и заметил, что тот становится всё меньше и меньше; спина и грудь выравнивались, ноги становились всё длиннее.

Мими с изумлением смотрела на него.

– Ах, какой же ты большой, какой красивый! – воскликнула она. – Слава богу, теперь в тебе не осталось ничего, что напоминало бы о прежнем уродстве.

Обрадованный Яков, несмотря на своё счастье, всё-таки не забывал, как многим он обязан своей спасительнице Мими. Сердце звало его к родителям, но он взял себя в руки и сказал:

– Кому, как не тебе, обязан я своим исцелением? Не будь тебя, я никогда не нашёл бы этой травки и навеки остался бы карликом, а то и погиб бы от руки палача. Но я постараюсь отблагодарить тебя. Я отвезу тебя к твоему отцу – быть может, он, столь опытный в волшебстве, сумеет и тебя избавить от злых чар.

Мими заплакала от радости. Яков благополучно выбрался с нею из дворца, после чего пустился в путь к морскому берегу, родине Мими.

Не стану подробно описывать, как они совершили своё путешествие, как Веттербок снял чары со своей дочери и отпустил Якова с богатыми подарками, как последний вернулся в родной город и как родители его с радостью признали в красивом молодом человеке своего пропавшего сына, как, наконец, он купил себе за деньги, полученные от Веттербока, лавку с товарами и стал жить припеваючи.

Прибавлю лишь, что после его исчезновения из дворца герцога там поднялась страшная суматоха. Когда на другой день герцог, не получив паштета, захотел исполнить свою клятву и приказал отрубить карлику голову, последнего нигде не могли отыскать. Князь же утверждал, что герцог сам дал ему возможность убежать, чтобы не потерять своего лучшего повара, и упрекал его в нарушении слова. Так между обоими государями завязалась продолжительная война, которая известна в истории под названием «Травяной войны». Обе стороны дали несколько сражений, но в конце концов заключили мир, получивший название «Паштетного», так как на празднике в честь примирения повар князя подал к столу паштет-сюзерен, которому герцог и оказал должную честь. Вот так-то иногда маленькие причины ведут к большим последствиям, как оно и видно из истории карлика Носа…

Много лет назад, после полудня, калиф[18] Касид Багдадский отдыхал на роскошном диване. День был очень жаркий; калиф немного вздремнул и проснулся в счастливейшем расположении духа. Он покурил из длинного чубука[19] розового дерева, выпил несколько глотков кофе, поданного невольником, и с довольным видом погладил свою длинную бороду.

Калиф находился в самом милостивом расположении духа. В этот час никто не опасался приблизиться к нему, и как раз в это время к нему ежедневно являлся его великий визирь[20] Мансур.

Но сегодня великий визирь был задумчив и молчалив, и калиф спросил его:

– Что с тобой сегодня, Мансур?

Визирь, сложив руки на груди и почтительно склонив голову, отвечал:

– Великий государь, со мной ничего не случилось; но у ворот дворца стоит купец с такими превосходными товарами, что я чувствую себя несчастным, не имея денег на покупки.

Калиф, который всегда был милостив к своему великому визирю, тотчас повелел привести купца во дворец.

Прошло несколько минут, и перед калифом появился высокий толстый человек с загорелым лицом, одетый в поношенное платье. Это и был купец. Он принёс с собой ящик со множеством драгоценностей: там были жемчуга и перстни, богато украшенные пистолеты, золотые кубки и дорогие гребёнки.

Калиф и великий визирь внимательно пересмотрели товары. Калиф купил прекрасные пистолеты для себя и Мансура и гребёнку для его жены.

И вдруг он заметил небольшую шкатулочку и спросил, что в ней. Купец вынул из шкатулки табакерку[21], где был насыпан чёрный порошок и лежала бумажка с надписью; ни калиф, ни визирь не могли её прочесть.

– Я получил табакерку от одного купца в Мекке, – сказал торговец, – и не знаю, что тут написано. Если угодно, я продам вам её.

У калифа в библиотеке было много редких рукописей, обладанием которыми он гордился, хотя не мог разбирать их.

Он купил табакерку и отпустил торговца.

Исполненный любопытства, калиф спросил визиря, не знает ли он, кто мог бы прочесть и перевести надпись на бумажке.

– Повелитель, – отвечал Мансур, – недалеко от большой мечети[22] живёт человек, которого зовут Селим-учёный; он понимает все языки. Быть может, он прочтёт эту таинственную надпись.

Учёный тотчас же был призван.

– Селим, – сказал калиф, – я слышал, что познания твои обширны. Взгляни на эти письмена. Если ты прочтёшь их, я подарю тебе хорошую новую одежду; если же нет, я прикажу бить тебя палками по спине и по пяткам, и всякий будет знать, что Селим вовсе не такой мудрец, каким слывёт.

Селим почтительно поклонился калифу и сказал:

– Твоя воля, государь, будет исполнена.

Он внимательно рассмотрел бумажку и воскликнул:

– Боже мой, да ведь это латинская надпись! Если это не так, пусть меня повесят!

– Объясни нам, что это значит, – настаивал калиф.

Селим перевёл:

«Ты, в чьи руки это попадёт, возблагодари Аллаха[23] за его милость! Всякий, кто понюхает этот порошок и произнесёт слово «Мутабор»[24], может принять облик того животного, какого пожелает, и будет понимать язык зверей. Если он захочет снова стать человеком, он должен обратиться к востоку, поклониться три раза и опять повторить то же слово. Но он должен остерегаться, чтобы не засмеяться во время своего превращения; если он засмеётся, то позабудет магическое слово и навсегда останется животным».

Довольный калиф обязал Селима клятвой держать это в тайне, подарил ему новый халат и отпустил.

– А ведь это славная находка, Мансур! – сказал он визирю. – Я бы желал хоть раз в жизни сделаться каким-нибудь зверем. Приходи завтра утром. Мы вместе отправимся за город, понюхаем этот порошок и, может быть, начнём понимать язык тех, кто летает, плавает и ползает.

На следующее утро, как только калиф позавтракал, явился великий визирь, чтобы отправиться на условленную прогулку. Калиф спрятал табакерку за пояс, приказал своей свите оставаться в городе и вышел из дворца вдвоём с визирем. Сначала они шли садами калифа. Потом великий визирь сказал, что за стенами есть большой пруд, где он видел много разных животных, чаще всего аистов, важная поступь и резкие крики которых не раз привлекали его внимание.

Калиф решил отправиться к пруду. Они оба подошли к берегу. Вдоль пруда гулял аист, но он не обратил внимания на их приближение и продолжал охотиться за лягушками.

Тут они заметили в небе ещё одного аиста, который летел, спеша присоединиться к другим.

– Готов прозакладывать мою бороду, – сказал визирь, – что эти аисты многое могут рассказать друг другу. А не превратиться ли нам на время в аистов, государь?

– Превосходная мысль! – сказал калиф. – Только прежде постараемся запомнить хорошенько, что надо сделать, чтобы опять стать людьми. Мы должны поклониться три раза, повернувшись к востоку, и сказать слово «Мутабор»; тогда я снова стану калифом, а ты великим визирем. Только, ради Аллаха, не надо смеяться, а то плохо нам будет!

Тем временем аист, который был у них над головами, сложил крылья и медленно опустился на землю. Калиф быстро вынул табакерку и понюхал щепотку порошка; визирь последовал его примеру, и оба они крикнули: «Мутабор!»

Тотчас же ноги их стали тонки и красны: красивые жёлтые туфли превратились в птичьи лапы, а руки сделались крыльями; шеи их вытянулись аршина на полтора; бороды исчезли, а тела покрылись перьями.

– Хорош ты стал теперь с длинным носом, мой великий визирь, – сказал изумлённый калиф. – Это удачное превращение!

– Благодарю за комплимент, государь, – отвечал визирь с поклоном. – Могу сказать со своей стороны, что ваше величество даже красивее как аист, чем как калиф. Однако не присоединиться ли нам поскорее к нашим товарищам и убедиться, что мы понимаем их язык?

Тем временем второй аист уже опустился на землю. Он отёр свой клюв лапой, расправил перья и подошёл к пруду.

Два новых аиста последовали за ним и услышали следующий разговор:

– Здравствуй, Долгоногая! Раненько ты сегодня.

– Здравствуй, любезная Болтунья! Да, я уже хорошо позавтракала. А вы тут, должно быть, только щипнули кусочек ящерицы или лягушачьей лапки!

– У меня совсем нет аппетита. Кроме того, мне сегодня надо танцевать для отцовских гостей. Извините, если я вас оставлю. Мне надо повторить свой танец.

Молодая аистиха без церемонии покинула свою подругу и принялась повторять танец. Калиф и визирь с любопытством следили за ней. Но когда она вытянулась на одной ноге и стала приветливо помахивать крыльями, они не смогли удержаться и от души расхохотались.

Калиф первый вспомнил, как серьёзно было их положение.

– Вот так шутка, – воскликнул он, – от которой золотом не откупишься! Жаль, что мы своим хохотом спугнули этих глупых птиц, а то они, может быть, ещё и спели бы.

Великий визирь тоже сожалел, что они нарушили запрет смеяться. Он попробовал утешить себя, воскликнув:

– Клянусь Меккой и Мединой! Недурно будет, если мне весь век суждено оставаться аистом. Не можете ли вы, государь, вспомнить это глупое слово, которое у меня совсем выпало из памяти?

Калиф сказал:

– Надо три раза поклониться, обратясь к востоку, и проговорить: «Му-му-му…»

Но больше он ничего не мог припомнить, и ему с великим визирем суждено было навеки остаться аистами.

Грустно бродили они по полям, не зная, что готовит им судьба. Ясно было одно, что они – аисты.

Бесполезно было возвращаться в город и пытаться объяснить, что случилось; кто бы поверил аисту, если бы он сказал: «Добрый народ мой, я ваш калиф!» А если бы и поверили, разве согласились бы жители Багдада жить под управлением птицы?

Так проходил день за днём; они питались дикими плодами, было трудно есть с такими длинными клювами! К ящерицам и лягушкам они не чувствовали аппетита. Единственным их развлечением была возможность летать. Они часто летали в Багдад и с крыш наблюдали, что происходит в городе.

Дня через четыре после их превращения, сидя на крыше дворца калифа, они увидели великолепную процессию, следовавшую по улицам.

Звучали трубы и барабаны; человек, одетый в пурпур[25] и золото, ехал на великолепно убранной лошади, окружённый стражей. Толпа восклицала:

– Да здравствует Мизра, повелитель Багдада!

Оба аиста посмотрели друг на друга, потом калиф сказал:

– Понимаешь ли ты, Мансур, для чего я был заколдован? Этот Мизра – сын моего величайшего врага, могущественного волшебника Кашнура, который в минуту злобы поклялся отомстить мне. Но я не хочу впадать в отчаяние! Пойдём, товарищ по несчастью. Совершим паломничество[26] в Медину[27]. Быть может, в этом священном месте нам удастся вспомнить волшебное слово.

И они полетели по направлению к Медине.

Но они не привыкли летать так долго. Наконец великий визирь простонал:

– Великий государь, с вашего позволения, я должен отдохнуть. Вы летите слишком быстро. Приближается вечер; не поискать ли нам убежища на ночь?

Калиф согласился.

Они заметили в ближайшей долине какие-то развалины и полетели к ним. Когда-то это был замок. Несмотря на разрушения, можно было заметить остатки великолепных покоев.

Калиф и визирь с интересом осматривали их, как вдруг Мансур внезапно остановился.

– Великий боже! – прошептал он. – Было бы смешно, если бы великий визирь, даже в образе аиста, пугался привидений. Но мне слышатся вопли и стенания, и мужество оставляет меня!

Калиф остановился, прислушался и ясно различил тихие стоны и плач человека или какого-нибудь животного.

Он устремился вперёд, чтобы узнать причину этих стонов, но визирь ухватил калифа за крыло, желая уберечь его от возможной опасности.

Попытка была бесполезна: калиф и в образе аиста обладал мужественным сердцем и, вырвавшись с потерей нескольких перьев, бросился в тёмный коридор.

Вскоре он достиг полуобвалившейся лестницы, ведшей к притворённой двери, из-за которой слышались стоны.

Осторожно заглянул он в дверь и увидел разрушенную комнату, где на подоконнике сидела большая Сова. Крупные слёзы падали из её больших круглых глаз, и она горестно оплакивала свою судьбу. Но, завидя калифа и великого визиря, она испустила радостный крик. Быстро отерев слёзы крылом, она, к изумлению обоих пришельцев, проговорила на чистом арабском языке:

– Приветствую вас, добрые аисты! Вы вестники моего избавления. Давно было предсказано мне, что при помощи аистов я найду своё счастье.

Оправившись от изумления, калиф грациозно склонил голову и сказал:

– О Сова! Я вижу товарища по несчастью. Но, увы! Мы ничем не можем помочь вам. Вы поймёте это, когда узнаете нашу печальную историю.

Когда калиф окончил своё повествование, Сова молвила:

– Выслушайте же историю моих злоключений. Отец мой был царём Индии; я его единственная несчастная дочь. Зовут меня Луза. Волшебник Кашнур, который заколдовал вас, поразил и меня своими чарами.

Однажды он пришёл к моему отцу, прося выдать меня замуж за его сына Мизра. Отец мой выгнал его, и он поклялся страшно отомстить. Однажды, когда я гуляла в саду, он, переодетый рабом, подал мне чашу с напитком, который превратил меня в Сову. Тогда он перенёс меня в эти развалины и сказал:

«В этой ужасной башне ты останешься до самой смерти и спасёшься только в том случае, если кто-нибудь, невзирая на твой безобразный вид, согласится взять тебя замуж. Это моя месть тебе и твоему отцу!»

Уже многие месяцы я одиноко живу в этой мрачной башне. Красота природы не может утешить меня, потому что днём я слепа и вижу только ночью.

Сова умолкла и снова отёрла слёзы, вызванные грустными воспоминаниями.

История, рассказанная принцессой, заставила калифа крепко задуматься.

– Я вижу, – сказал он наконец, – что между вашим горем и моим есть большое сходство. Но где найти ключ к этой загадке?

Сова отвечала:

– Я знаю только то, государь, что, когда я была совсем ещё маленькой девочкой, одна мудрая женщина предсказала, что аист принесёт мне счастье. И кажется, я знаю средство, как нам освободиться от чар.

Калиф в изумлении спросил, что же это за средство.

– Волшебник, причинивший зло всем нам, – сказала она, – раз в месяц приходит сюда. Недалеко от этой комнаты есть большая зала. В ней он и ему подобные собираются на пир. Я не раз наблюдала за ними. Они рассказывают друг другу о своих злых кознях. Может быть, на ближайшем собрании кто-нибудь произнесёт то волшебное слово, которое вы позабыли.

– Любезная принцесса! – вскричал калиф. – Скажите нам, когда они собираются и где эта зала?

Сова, помолчав несколько минут, произнесла:

– Не считайте меня жестокой, но я отвечу на это только при одном условии…

– Назовите его, прошу вас, – воскликнул калиф, – каждая минута дорога, и нет такого условия, которое бы я счёл слишком тяжёлым!

Сова отвечала:

– Я тоже хочу освободиться; но это может произойти только в том случае, если один из вас пожелает жениться на мне. Вот моё условие.

Аисты, по-видимому, были смущены, и калиф отозвал великого визиря в сторону.

– Мансур, – сказал он ему шёпотом, – конечно, это нелепая мысль, но почему бы тебе не взять себе в жёны Сову?

– Это зачем? – сказал визирь. – Чтобы жена выцарапала мне глаза, когда я вернусь домой? Да посмотрите сами, ведь я совсем старик. Вы молоды и не женаты и могли бы предложить руку молодой и прекрасной принцессе!

– Это верно! – вздохнул калиф и с сомнением помахал крыльями. – Но откуда мы знаем, что она молода и красива? Не хотелось бы мне покупать кота в мешке.

Они поспорили ещё немного, но, когда калиф убедился, что визирь скорее готов на всю жизнь остаться аистом, чем сделать предложение Сове, он уступил и решил сам принять это условие. Сова была в восторге от результата их совещания. Она сообщила, что они встретились в особенно благоприятное время, потому что именно в этот день должно было происходить собрание волшебников.

Все трое вышли из комнаты. Тихо пробирались они по тёмным коридорам и наконец заметили свет, падавший из трещины в стене залы.

Они приблизились и тихонько устроились на камнях, с которых могли видеть всё, что было в зале. Посреди стоял круглый стол с отборными блюдами, а рядом на подушках сидели люди. Калиф узнал среди них разносчика, продавшего ему волшебный порошок. Сосед спрашивал его о последних похождениях. Тот рассказал ему историю калифа и его визиря.

– А какое слово ты назначил им? – спросил другой волшебник.

– Латинское слово: «мутабор», – был ответ.

Услышав это, аисты были вне себя от радости. Они побежали так быстро, что Сова с трудом поспевала за ними.

Наконец калиф сказал, обращаясь к ней:

– Спасительница жизни моей и моего друга, прими нашу горячую благодарность и осчастливь меня, став моею женой.

Потом он обратился к востоку, где первые лучи солнца уже показались из-за вершин гор, и вместе с великим визирем они склонили свои длинные шеи.

– Мутабор! – воскликнули они и в ту же минуту приняли свой прежний вид. Визирь и калиф плакали и смеялись от счастья в объятиях друг друга. Каково же было их изумление, когда они увидели прекрасную молодую девицу, которая стояла перед ними и, улыбаясь, подавала руку калифу.

– Узнаёте ли вы вашу ночную Сову? – сказала она.

Калиф, очарованный её красотой и грацией, не один раз повторил, как осчастливила его судьба. Все трое отправились вместе в Багдад. У калифа за поясом, кроме табакерки, был ещё кошелёк с деньгами. Это дало им возможность быстро добраться до города.

По прибытии калиф узнал, что его оплакивали как умершего.

Теперь народ радовался его счастливому возвращению. Толпа устремилась во дворец и схватила узурпатора Мизра и его отца. Старика калиф велел повесить в той самой башне, где томилась принцесса. Сыну, который не знал про колдовские дела отца, калиф предложил на выбор смерть или понюшку табаку. Когда он выбрал последнее, визирь подал ему табакерку. Добрая понюшка и волшебное слово, произнесённое калифом, обратили Мизра в аиста. Запертый в железную клетку, он провёл остаток своей жизни в дворцовом саду.

Калиф Касид с женой жили долго и счастливо.

Но самым приятным временем для них были те послеполуденные часы, когда приходил великий визирь и они вместе вспоминали свои странные приключения. Если калиф был в особенно весёлом настроении, он подшучивал над визирем: бегал взад и вперёд по комнате, размахивая руками, как крыльями, и кланялся, как это делал забывчивый великий визирь, приговаривая: «Му-му!» Эта сцена всегда доставляла удовольствие жене и детям калифа. Но после этого визирь обыкновенно просил, чтобы историю Совы рассказала сама супруга калифа.

У одного портного в Александрии была большая мастерская. Один из его мастеров, Лабакан, отлично знал своё дело и был ретив, так что нередко целыми днями шил, не разгибая спины, и иголка так и сновала в его руках. Правда, бывали дни, когда он подолгу сидел задумавшись, не замечая, что делается вокруг него. В эти дни хозяин и мастера смеялись над ним, говоря:

– Наш Лабакан сегодня опять замечтался.

По пятницам – мусульманским выходным, – когда народ возвращался домой из мечети, Лабакан важно прогуливался в праздничной одежде по базарной площади и на приветствия друзей и знакомых лишь снисходительно кивал головой.

Когда хозяин шутил: «Ты, Лабакан, не портной, а настоящий принц», Лабакан обыкновенно отвечал:

– Да, мне это часто и самому кажется, и я очень рад, что вы такого же мнения.

В эти дни хозяин тем не менее не сердился на Лабакана за его странное поведение, так как в целом тот был очень хорошим работником.

Однажды проездом в Александрии был принц Селим, брат султана; он прислал портному своё праздничное платье, которое нужно было перешить, и портной поручил эту работу Лабакану.

Когда настал вечер и мастера кончили работу, Лабакан остался один в мастерской и долго любовался роскошным платьем принца – шёлковым, с богатой вышивкой. Он не утерпел и примерил его; оно сидело на нём как нельзя лучше.

«Чем я не принц? – говорил он сам себе. – Чем я хуже Селима? Ведь и хозяин всегда говорит, что я больше похож на принца, чем на портного».

Глядя на себя в зеркало, Лабакан всё больше убеждался в том, что он высокого происхождения, и в конце концов решил покинуть свой город, жители которого были такие недалёкие, что видели в нём простого портного.

Ему казалось, что наряд принца послан ему в подарок доброй волшебницей, и вот, захватив с собой свои скромные пожитки, он вышел ночью из Александрии.

Вскоре, однако, новый «принц» заметил, что с его гордой осанкой и великолепным нарядом не подобает идти пешком, и недорого купил себе старую лошадь. Сесть на горячего коня он побоялся, так как был очень плохим наездником.

Едучи потихоньку на своей лошадёнке, повстречался он с всадником, который попросил у него разрешения его сопровождать. Всадник этот оказался очень любезным и добродушным молодым человеком. Он спросил у Лабакана, откуда и куда тот едет, и оказалось, что путь их лежит в одном направлении. Молодой человек назвался Омаром, племянником Эльфи-бея, каирского паши[28], и сказал, что едет по поручению умершего дяди.

Лабакан не был так откровенен и сказал Омару только, что он человек знатного происхождения и путешествует для своего удовольствия.

На другой день путники разговорились. Лабакан пожелал узнать, в чём заключается поручение Омара. Тогда последний рассказал ему следующее.

Эльфи-бей, каирский паша, воспитывал Омара с самых ранних лет; Омар же совсем не знал своих родителей.

Во время последней войны Эльфи-бей был опасно ранен в сражении и принуждён бежать, и тогда только он открыл своему воспитаннику, что тот – не племянник его, а только приёмыш, сын князя, который после одного предсказания, грозившего бедствиями молодому принцу, если тот останется при дворе отца, отослал его к каирскому паше.

Эльфи-бей не назвал ему имени отца, а велел, когда Омару исполнится двадцать два года, то есть на четвёртый день следующего месяца, Рамазана[29], быть в условленном месте – у столба Эль-Серуя к востоку от Александрии. Там его будут ждать люди, которым он должен вручить кинжал со словами:

«Я ТОТ, КОГО ВЫ ЖДАЛИ».

Если они на это ответят:

«Хвала пророку, сохранившему тебя», – то он может спокойно следовать за ними, и они отведут его к отцу.

Лабакан был поражён этим рассказом. Досада охватила его при мысли, что незнакомец так щедро одарён судьбой: он не только воспитанник могущественного паши, но и княжеский сын; он же, Лабакан, обладающий наружностью и всеми достоинствами настоящего принца, ведёт происхождение от людей простых и должен был заниматься портновским ремеслом.

Сравнивая себя с Омаром, он вынужден был признать, что тот красив и изящен, и всё же ему казалось, что отец принца обрадуется больше возвращению его, Лабакана, чем своего сына.

Думы эти преследовали Лабакана весь день, и с ними же он лёг спать. Когда на следующее утро он проснулся и взгляд его упал на спокойно спавшего Омара, ему пришла мысль силой или хитростью добиться того, в чём ему отказала судьба. Лабакан тихо вынул из-за пояса Омара кинжал и хотел вонзить его спящему в грудь. Но на убийство он всё-таки оказался неспособным; тогда он сунул кинжал себе за пояс, оседлал коня принца и быстро ускакал, прежде чем обманутый спутник его проснулся.

Сделал всё это Лабакан как раз в первый день Рамазана; следовательно, ему оставалось ещё четыре дня срока, чтобы доехать до хорошо известного ему столба Эль-Серуя, куда можно было добраться и в два дня. И всё-таки он спешил, опасаясь, как бы настоящий принц не нагнал его.

На второй день к вечеру Лабакан издали увидел столб Эль-Серуя на небольшом холме среди равнины. Сердце у него сильно забилось; хотя за эти два дня он и успел подготовиться к той роли, которую собирался играть, однако совесть укоряла его, и потому он не был уверен в себе.

Местность вокруг столба была пустынной, и Лабакан расположился на ночлег в отдалении под пальмами.

На другой день около полудня он увидел большой караван, подходивший к столбу Эль-Серуя. Караван остановился у подножия холма, на котором возвышался столб, и разбил здесь роскошные палатки. Лабакан догадался, что караван прибыл сюда ради него, и ему очень захотелось в этот же день явиться к прибывшим под видом их повелителя, но он всё же решил дождаться назначенного срока.

Наутро он вскочил на коня и поскакал к холму. Здесь он спешился, достал кинжал принца Омара и взошёл на холм. Около столба стоял величественный старик в расшитом золотом кафтане, подпоясанном белым шарфом, на голове его была чалма[30], украшенная драгоценными камнями. За ним стояли шесть человек свиты.

Лабакан подошёл к старику, низко поклонился и сказал, вручая ему кинжал:

– Я тот, кого вы ждёте.

– Слава пророку, сохранившему тебя, – ответил на это старик со слезами радости, – обними своего старика отца, дорогой мой сын Омар!

Портной был очень тронут и бросился в объятия старого князя.

Недолго, однако, пришлось ему наслаждаться своим новым положением; не успел старик выпустить его из объятий, как на равнине показался всадник, подъезжавший к холму.

Всадник и конь его представляли странное зрелище: лошадь то ли из упрямства, то ли от усталости еле переставляла ноги, несмотря на то, что всадник погонял её изо всех сил.

Лабакан тотчас узнал свою лошадь и настоящего принца Омара, однако решил упорно отстаивать свои незаконные права.

Всадник уже издали стал махать руками; подъехав к столбу, он слез с лошади и быстро взбежал на холм.

– Стойте! – воскликнул он. – Кто бы вы ни были, подождите! Этот негодяй вас обманывает! Я – Омар, а не он!

Все стояли в удивлении, особенно был поражён старик; в недоумении он глядел то на одного, то на другого.

– Отец и повелитель, – сказал Лабакан, стараясь сохранить спокойствие, – не смущайтесь словами этого человека. Это – сумасшедший портной из Александрии по имени Лабакан. Он заслуживает скорее сожаления, чем гнева.

Слова эти окончательно вывели принца из себя. Вне себя от гнева он хотел броситься на Лабакана, но окружающие удержали его, князь же сказал Лабакану:

– Ты прав, дорогой мой сын, этот несчастный помешан; свяжите его и посадите на одного из верблюдов; может быть, он ещё образумится.

Услышав это, принц разрыдался и воскликнул:

– Сердце говорит мне, что ты – мой отец. Умоляю именем моей матери, выслушай меня!

– Он опять начинает заговариваться, – сказал князь. – И откуда только взялись у него такие безумные мысли!

С этими словами князь взял Лабакана под руку и спустился с ним с холма. Здесь оба сели на прекрасных коней, покрытых дорогими чепраками[31], и двинулись во главе каравана по пустыне. А несчастного принца посадили со связанными руками на верблюда, причём двое всадников, ехавших по сторонам, приглядывали за ним.

Старый князь Сауд был султаном[32]. Долгое время он был бездетен; наконец у него родился желанный сын. Предсказатели, которых он спросил о судьбе мальчика, объявили ему, что до двадцатидвухлетнего возраста принцу будет грозить опасность, что враги будут строить ему козни.

Во избежание этого султан отдал мальчика на воспитание своему другу, Эльфи-бею, и с тех пор с нетерпением ждал его возвращения.

Все это султан рассказал своему мнимому сыну, любуясь им.

Когда они прибыли во владения султана, народ всюду встречал их с ликованием. Слух о прибытии принца быстро распространился по всем сёлам и городам. Улицы, по которым они проезжали, были украшены гирляндами цветов, дома были увешаны коврами, и народ радостно приветствовал принца.

Портной чувствовал себя на верху блаженства, но тем ужаснее было положение Омара, которого везли сзади связанным: никто не обращал на него внимания; если же кто и интересовался, кого это везут связанным, то конвойные, к отчаянию бедного принца, отвечали, что это – помешанный портной.

Наконец торжественный поезд прибыл в столицу султана, где встреча была ещё великолепнее, чем в остальных городах. Мать Омара, пожилая почтенная особа, ожидала их со всеми придворными в самом роскошном зале дворца. Пол этого зала был покрыт огромным ковром, стены были увешаны голубым сукном, подобранным золотыми шнурами с кистями.

Когда они прибыли, уже стемнело, и поэтому в зале были зажжены круглые разноцветные лампы, благодаря чему там было светло как днём. Ярче всего была освещена та часть залы, где сидела мать Омара; к золотому с аметистами трону вели четыре ступени. Четыре знатных сановника держали над ней шёлковый балдахин, а шейх мединский махал над ней опахалом[33] из павлиньих перьев.

Так ждала она своего супруга и сына; последнего она не видела с его рождения; впрочем, он не раз являлся ей в сновидениях, так что она была уверена, что немедленно узнает его даже среди тысячной толпы.

Наконец послышался шум приближавшейся процессии; звуки труб и барабанов смешались с ликующими криками толпы; вот уже топот коней раздался во дворе дворца; вот уже по комнатам слышны шаги, двери распахнулись, и султан, ведя за руку сына, поспешил мимо толпы придворных, павших перед ним ниц, к трону матери Омара.

– Вот, – воскликнул он, – я привёл тебе того, кого ты так долго ожидала!

Но супруга султана перебила его:

– Нет, это не мой сын, – сказала она, – это не тот, кто являлся ко мне во сне!

Султан хотел возразить ей, но в эту минуту в комнату вбежал настоящий принц Омар, преследуемый конвойными, из рук которых он вырвался; он бросился к ногам матери, воскликнув:

– Я умру здесь, вели меня убить, жестокий отец; я не могу больше выносить такого позора!

Все придворные смутились, они столпились вокруг несчастного, и стража уже хотела схватить его и снова связать, но его мать поднялась с трона.

– Стойте! – воскликнула она. – Это мой сын. Хотя я его никогда не видала, но сердце подсказывает мне, что это он!

Стража невольно отступила, но султан, вне себя от гнева, велел немедленно связать его.

– Меня вы должны слушаться! – крикнул он. – Нельзя же верить женским снам; у меня есть более верное доказательство – вот этот кинжал моего друга, Эльфи, вручённый мне моим сыном. – При этом он указал на Лабакана.

– Он похитил его у меня, – закричал Омар. – Я ему доверился, а он меня обманул!

Но султан не слушал сына; он был упрям и привык решать всё сам. Он велел силой увести несчастного Омара из залы, а сам ушёл с Лабаканом к себе, гневаясь на супругу, с которой прожил двадцать пять лет в мире и согласии.

Мать Омара была в большом горе; она была уверена, что прибывший с султаном принц – обманщик, а несчастный, которого султан считает помешанным, – её сын, которого она не раз видела во сне. Успокоившись немного, она стала раздумывать, как бы ей убедить в этом супруга. Дело было нелёгкое, мнимый принц привёз условленный знак и так много знал из рассказа Омара о его жизни, что прекрасно играл свою роль.

Она призвала к себе людей, сопровождавших султана к столбу Эль-Серуя, и подробно расспросила их, как было дело; потом стала советоваться с невольницами. Долго обсуждала она дело вместе с ними, и наконец старая умная черкешенка, Мелехзала, сказала ей:

– Если я не ошибаюсь, мнимый принц назвал того, кого ты считаешь своим сыном, – Лабаканом, помешанным портным?

– Да, – отвечала мать Омара, – но что же из этого?

– А может быть, обманщик и назвал твоего сына своим же настоящим именем? Если это так, то я знаю отличное средство, как изобличить самозванца. Но надо сохранить это в тайне.

И невольница шёпотом сообщила своей повелительнице план, который та вполне одобрила.

Супруга султана была умной женщиной; она хорошо знала слабые стороны мужа и умела ими пользоваться.

Она притворилась, будто подчинилась его воле и согласна признать сыном того, кого он желает, но только с одним условием. Султан, уже раскаявшись в своей недавней вспыльчивости, согласился на всё, и тогда она сказала:

– Я хотела бы испытать, кто из них двоих искуснее; другая бы заставила их состязаться в верховой езде, фехтовании и метании копий. Я задам им другую задачу, в которой они могут показать своё искусство и сообразительность. Пусть каждый сошьёт по кафтану, и посмотрим, у кого он выйдет лучше.

Султан засмеялся, говоря:

– Умно же ты придумала! Чтобы сын мой состязался с безумным портным, кто лучше сошьёт кафтан! Нет, этого не будет!

Но супруга напомнила ему, что он уже дал согласие на поставленное ею условие, и султан уступил, объявив, однако, что, как бы хорошо сумасшедший портной ни сшил кафтан, он всё равно не признает его сыном.

Султан сам пошёл к сыну и попросил его исполнить прихоть матери, которая непременно желала иметь кафтан его работы. Лабакан, услышав это, очень обрадовался; он знал, что шитьём он может угодить кому угодно.

Принцу и портному отвели две комнаты, где каждый из них должен был показать своё искусство. Им дали по куску шёлковой материи, ножницы и нитки.

Для выполнения работы им был назначен двухдневный срок; на третий день султан послал за супругой и велел принести кафтаны и позвать тех, кто их шил. Лабакан вошёл с торжествующим видом и развернул свою работу перед султаном.

– Вот, смотри, отец, – сказал он, – и суди сам, разве не прекрасно сделана работа? Я думаю, самый искусный придворный портной не мог бы тягаться со мной.

Супруга султана улыбнулась и обратилась к Омару:

– А где же твоя работа, сын мой?

Омар с досадой бросил на пол шёлковую материю:

– Меня учили укрощать лошадей и метать копья, – воскликнул он, – а с нитками и ножницами я обращаться не умею и считаю такое занятие недостойным воспитанника Эльфи-бея, каирского властителя!

– Вот настоящий сын мой! – воскликнула жена султана. – Ах, если б я могла обнять тебя и назвать сыном. Прости, супруг и повелитель, – сказала она, обращаясь к султану, – что я прибегла к хитрости. Неужели ты и теперь не убедился в том, кто принц и кто портной? Без сомнения, кафтан сшит прекрасно, и мне бы очень хотелось знать, у какого портного этот молодой человек научился портновскому искусству.

Султан задумался, недоверчиво поглядывая то на жену, то на Лабакана, который покраснел и смутился, поняв, как глупо он выдал себя.

– Этого доказательства недостаточно, – сказал наконец султан, – у меня есть ещё средство узнать правду.

Он велел оседлать лучшего коня и поскакал в соседний лес. Там жила добрая волшебница по имени Альзаида, уже не раз помогавшая своими советами в трудные времена предкам султана; туда и направился султан.

Среди леса находилась поляна, окружённая высокими кедрами. Там жила волшебница, и редкий из смертных решался явиться туда – всех удерживал страх.

Приехав туда, султан слез с лошади, привязал её к дереву, стал среди поляны и громко воскликнул:

– Если правда, что ты выручала моих предков советами в трудные минуты жизни, то не откажись помочь и потомку их.

Едва он успел произнести эти слова, как из ствола одного кедра вышла женщина в длинном белом одеянии.

– Я знаю, зачем ты пришёл, султан Сауд, – сказала она. – Ты хочешь узнать правду, и я помогу тебе. Возьми эти два ларчика. Пусть оба юноши, называющие себя твоими сыновьями, выберут по ларчику. Я знаю, что настоящий сын твой выберет то, что следует.

С этими словами она подала ему два ларчика слоновой кости, богато украшенные золотом и жемчугом; на крышках, которые султан при всём старании не мог открыть, бриллиантами были выложены надписи.

На обратном пути султан долго раздумывал о том, что могло находиться в ларчиках. Надписи не облегчали дела; одна была такова: «Честь и слава»; другая: «Счастье и богатство». Он подумал, что даже сам затруднился бы в выборе из этих двух одинаково заманчивых вещей.

Вернувшись во дворец, он призвал жену и рассказал ей о решении волшебницы; она очень обрадовалась, надеясь, что тот, к кому лежит её сердце, сделает выбор, доказывающий его высокое происхождение.

К трону султана придвинули два столика, и султан сам поставил на них ларчики, сел на трон и подал знак невольнику открыть двери залы.

Блестящее собрание знатнейших сановников наполнило помещение. Они уселись на роскошных диванах, поставленных вдоль стен.

Затем по второму знаку султана в залу ввели Лабакана. Гордо и самоуверенно прошёл он по зале, опустился на колени перед троном и сказал:

– Что прикажешь, мой отец и повелитель?

Султан поднялся с трона и сказал:

– Сын мой! Некоторые ещё сомневаются в том, что ты действительно принц Омар; в одном из этих ларчиков находится доказательство твоего происхождения, выбирай! Я уверен, что выбор твой будет удачен.

Лабакан подошёл к ларчикам. Долго обдумывал он, какой из них выбрать, наконец сказал:

– Дорогой отец, что может сравниться со счастьем быть твоим сыном, и разве я не богат твоей милостью? Я беру ларчик с надписью: «Счастье и богатство».

– Мы после узнаем, правильно ли ты выбрал, а пока сядь на диван рядом с мединским шейхом, – сказал султан и снова махнул рукой.

В залу ввели Омара; его унылый вид и грустное лицо тронули всех присутствующих. Он пал ниц перед троном и спросил, чего от него требуют.

Султан объяснил ему, что он должен выбрать один из ларчиков; Омар встал и подошёл к столу.

Внимательно прочитав надписи, он сказал:

– В последние дни я по опыту узнал, как непрочно счастье и ненадёжно богатство; но эти же дни научили меня, что единственное неотъемлемое сокровище – это честь и что слава вернее богатства. И хотя бы мне пришлось отказаться от короны, я избираю «Славу и честь»!

Он положил руку на избранный им ларчик; но султан остановил его и вновь подозвал Лабакана к столу.

При нём султан велел открыть ларчики, и крышки их, которые раньше не поддавались никаким усилиям, теперь отскочили сами.

В ларчике, выбранном Омаром, лежали на бархатной подушке маленькая золотая корона и скипетр; в ларчике же Лабакана – большая иголка с ниткой. Султан приказал подать себе ларчики. Он взял корону в руки, и она вдруг сделалась больше.

Тогда султан возложил её на голову своему сыну Омару, преклонившему перед ним колени, поцеловал его и усадил рядом с собой. Затем он обратился к Лабакану, говоря:

– Есть старая пословица: всяк сверчок знай свой шесток! Тебе, видно, не судьба расставаться с иголкой. Хотя ты и не заслуживаешь снисхождения, но за тебя просит тот, кому я нынче ни в чём отказать не могу: поэтому я дарую тебе жизнь, но советую поскорее убраться из моих владений.

Пристыженный, униженный, бедняга портной бросился к ногам принца, со слезами прося у него прощения.

– Верность другу и великодушие врагу – этому правилу всегда следовали наши предки, – сказал принц, поднимая Лабакана. – Иди с миром!

– Конечно, ты – мой сын! – воскликнул султан, заключая в свои объятия принца.

Сановники громко приветствовали принца; Лабакан же, пользуясь всеобщим ликованием и шумом, взял свой ларчик и тихо побрёл из залы.

Он пошёл в конюшню султана, оседлал свою старую клячу и выехал из города по дороге, ведущей в Александрию. Всё происшедшее казалось ему сном, и только ларчик напоминал ему дорогой о том, что это было в действительности.

Прибыв в Александрию, он подъехал к дому своего прежнего хозяина; здесь он слез с лошади, привязал её к дверям и вошёл в мастерскую. Хозяин сначала не узнал его, принял за важного заказчика и спросил, что ему угодно; когда же узнал в посетителе бывшего своего мастера Лабакана, позвал работников, и все они злобно кинулись на него, стали бить его утюгами и аршинами[34], колоть иголками и ножницами, пока Лабакан в изнеможении не упал на груду старого платья.

Хозяин осыпал его упрёками за увезённое платье. Напрасно Лабакан уверял, что он для того и вернулся, чтобы вознаградить хозяина за понесённый убыток, никто не слушал его; хозяин с мастерами снова стали бить его и выгнали из дому.

Весь избитый, он снова сел на свою лошадь и отправился на постоялый двор. Здесь, бросившись в постель, он стал размышлять о непрочности всех земных благ и заснул с твёрдым решением отказаться от любых честолюбивых помыслов и впредь честным трудом зарабатывать свой хлеб.

Он продал свой ларчик за дорогую цену ювелиру, купил себе дом и открыл мастерскую. Он повесил вывеску: «Портной Лабакан» – и в ожидании заказчиков принялся чинить иголкой с ниткой, взятыми из ларчика, свой кафтан, сильно пострадавший от побоев хозяина. Кто-то отвлёк его от работы; вернувшись же, он с удивлением заметил, что иголка сама продолжала шить мелкими красивыми стежками, и притом лучше, чем это сделал бы он сам.

Вот как полезен даже самый ничтожный подарок волшебницы! Но подарок имел ещё одно достоинство, а именно – нитка была вечная: сколько бы иголка ни шила, она не уменьшалась.

Вскоре к Лабакану стали являться заказчики, его завалили работой, и он стал первым портным в городе. Он только кроил и делал первый стежок – всё остальное доканчивала сама иголка. Все желали шить у него, так как он работал хорошо и брал недорого.

Так оправдалась надпись на ларчике: «Счастье и богатство». Лабакан разбогател и жил счастливо; когда же до него доходил слух о славе молодого султана Омара, когда ему говорили, как его любит народ и боятся враги, бывший принц думал про себя: «Хорошо всё-таки, что я остался портным, это много спокойнее, чем добывать себе славу и честь».

И Лабакан жил, довольный своей судьбой, уважаемый своими согражданами, и если иголка его не потеряла своей силы, то, наверно, и теперь ещё шьёт вечной ниткой доброй волшебницы Альзаиды.

Жил-был маленький человечек по имени Мукрах, но все звали его Маленький Мук. Прозвище это вполне подходило к нему, так как ростом он был не больше аршина с четвертью. На маленьком туловище его сидела огромная голова.

Мук жил совсем один в большом доме; и никто бы не знал, жив он или умер, если б он не выходил из дому раз в месяц, в определённый день. Это было большое веселье для уличных мальчишек. Они заранее собирались у дома Маленького Мука и ждали его выхода. Когда дверь отворялась, прежде всего появлялась большая голова в огромной чалме; затем – маленькая фигурка в полинялом цветном платье и просторных шароварах с широчайшим поясом, за которым был заткнут такой огромный кинжал, что трудно было определить, то ли кинжал привязан к Муку, то ли Мук к кинжалу. Когда человечек выходил, мальчишки бросали вверх свои шапки, прыгали и плясали вокруг него, припевая:

Маленький Мук не обижался и не гнался за мальчишками, как бы им ни хотелось, но добродушно приветствовал их наклоном головы и медленно двигался дальше в своих огромных туфлях. По окончании прогулки он возвращался домой и опять не выходил целый месяц.

Все знали, что Маленький Мук богат, но он никогда не носил другой одежды, кроме описанной. Почему это так – я вам сейчас расскажу.

Это одеяние было единственным наследством Мука, доставшимся ему от отца, когда тот умер. Муку было тогда около шестнадцати лет. Отец его был высок, платье его оказалось не в пору сыну-карлику. Но Мук обрезал то, что было слишком длинно; сбросил свои лохмотья, оделся в отцовское платье, заткнул за пояс кинжал наподобие шпаги, взял в руки палку и отправился в путь искать счастья.

Прохожие смеялись над его потешной внешностью, но он будто не замечал этого. Отец Маленького Мука стыдился сына-карлика и не выпускал его из дома; и теперь Мук впервые наслаждался свободой и ярким солнечным сиянием. Когда лучи солнца золотили купол мечети вдали или сверкали в волнах озера, маленькому человечку казалось, что он попал в волшебную страну. Но увы! Усталость и голод вскоре вернули его к печальной действительности.

Он скитался два дня, и только дикие лесные плоды были его пищей, а жёсткая земля постелью. На третий день утром он увидел вдали большой город. Собрав последние силы, он зашагал к нему и около полудня вошёл в городские ворота. Мук радовался, думая, что жители будут выходить из домов и приглашать его поесть и отдохнуть, но никто не предлагал ему гостеприимства. Наконец, когда он засмотрелся на большой красивый дом, одно из окон его отворилось, из него выглянула старая женщина и принялась кричать нараспев:

Дверь дома отворилась, и Мук увидел, что в неё устремилась толпа кошек. Ободрённый, он последовал за ними. Когда он вошёл, старуха спросила, что ему нужно.

– Вы сзывали всех к обеду, – отвечал Маленький Мук, – а я голоден, вот и вошёл.

Старуха расхохоталась и сказала:

– Откуда ты пришёл, маленький смешной человечек? Весь город знает, что я готовлю обед только для своих кошек да приглашаю иногда их приятельниц.

Маленький Мук рассказал старухе, что после смерти отца он остался один-одинёшенек. Старуха, которую звали Ахавци, пожалела маленького человечка и предложила ему остаться у неё в услужении.

Работа здесь была не тяжёлая, но довольно скучная. У Ахавци было шесть кошек. Каждое утро Мук должен был причёсывать их, а вечером укладывать спать на шёлковые подушки и укрывать красиво вышитыми одеяльцами. Ещё ему приходилось смотреть за маленькой собачкой, но с ней было меньше хлопот.

Поначалу Мук был счастлив: и кормили его хорошо, и работы было немного. Но потом такая жизнь стала ему надоедать. Когда Ахавци уходила из дому, с кошками сладу не было: они бегали взад и вперёд по комнатам, всё роняли, разбивали дорогие чашки. Но, едва заслышав шаги хозяйки, они тотчас принимали такой смирный вид, будто никогда и не проказили. Ахавци, находя беспорядок в комнатах, обвиняла во всём Мука, бранила и била его ни за что ни про что.

Видя, что здесь ему не найти счастья, Мук решил оставить службу у старухи. Но прежде он решил узнать, что скрывается в одной комнате, которую старуха держала всегда на замке.

Однажды утром, когда Ахавци ушла, маленькая собачка, которая привязалась к Муку, подошла к нему и стала дёргать его за шаровары, как будто хотела сказать: «Ступай за мной».

Мук пошёл за ней, и собачка через потайную дверь провела его в ту самую комнату, куда он так желал проникнуть. Он внимательно осмотрел её, но не нашёл ничего, кроме старого платья и кувшинов странной формы. Один из них особенно заинтересовал его. Он был хрустальный, с красивым узором. Мук взял его в руки, чтобы получше рассмотреть, но, к ужасу своему, уронил, и кувшин разбился вдребезги.

Мук стоял как громом поражённый. Ясно было, что теперь уйти необходимо, иначе старуха избила бы его до смерти.

И тут собачка шепнула ему:

– Возьми эту пару больших туфель и тросточку с львиной головкой: в них твоё счастье.

Мук быстро снял свои башмаки, надел огромные туфли, взял тросточку, выбежал из комнаты, поспешно навертел на голову отцовскую чалму, заткнул за пояс свой кинжал и побежал вон из дома, а там и из города. Бежал он быстрее, чем когда-либо в жизни, и не мог остановиться, как будто какая-то тайная сила тащила его. Наконец он заметил, что его несли туфли. Он пробовал остановиться, но не мог. Наконец он крикнул в отчаянии: «Ох! Ох! Стойте! Ох!» Туфли остановились. Мук в изнеможении упал на землю и заснул глубоким сном.

Во сне он увидел маленькую собачку, которая шептала ему:

– Маленький Мук, повернись три раза на правом каблуке своей туфли, и ты полетишь куда захочешь; а тросточка твоя может указывать клады: где зарыто золото, она ударит в землю три раза, где серебро – два раза.

Проснувшись, Мук вспомнил эти слова; он тотчас же надел туфли и попробовал вертеться на правом каблуке. В первый раз он упал и разбил себе нос. Тогда он вспомнил о своей тросточке. С её помощью ему легко удалось повернуться. Он пожелал очутиться в далёком большом городе. Туфли тотчас подняли его и понесли по воздуху.

Не успел Мук опомниться, как он уже очутился в огромном городе перед королевским дворцом. Привратник спросил, что ему нужно. Мук отвечал, что желал бы занять место первого скорохода при дворе.

– Ты, карлик?! – рассмеялся привратник. – Ступай прочь; я не затем стою здесь, чтобы слушать глупые шутки!

Но когда Мук стал уверять, что говорит серьёзно, привратник пошёл к королю и рассказал ему о странном маленьком человечке. Король был весёлый человек. Он приказал, чтобы его подданные собрались на площади перед дворцом, где в присутствии всего двора будет устроено состязание скороходов.

И все поспешили к назначенному месту, чтобы посмотреть, как будет бежать маленький карлик.

Король с сыновьями и дочерьми заняли приготовленные для них места. Когда они сели, Маленький Мук и лучшие из придворных скороходов вышли вперёд. Со всех сторон раздался хохот: до этих пор никто не видывал в городе такой потешной фигурки. Но едва началось состязание, как смех сменился изумлёнными криками. Мук дал своим соперникам пробежать немного вперёд, но всё равно в своих огромных туфлях легко обогнал их всех и стоял, дожидаясь у призового столба, пока остальные бежали, задыхаясь от усталости. Толпа рукоплескала победителю и кричала:

– Да здравствует Маленький Мук, победитель скороходов!

Король подозвал его к себе и сказал:

– Маленький Мук, я назначаю тебя первым придворным скороходом. Жалованья тебе полагается сто золотых монет в год, и ты каждый день будешь обедать с моими придворными.

Маленький Мук надеялся, что нашёл, наконец, своё счастье. Но вскоре он заметил, что придворные завидуют ему. Это огорчило его, и он стал думать, как бы расположить их к себе.

Раздумывая об этом, он зашёл однажды в отдалённую часть дворцового парка. В руках у него была тросточка.

Вдруг он почувствовал, что она толкнула его и стукнула в землю три раза. Мук сделал на ближайшем дереве заметку своим кинжалом и вернулся во дворец. Ночью он взял заступ[35] и вернулся на отмеченное место. Разрыв землю, он нашёл котелок, полный золотых монет. Маленький Мук набрал золота сколько мог взять с собой; потом разровнял землю, отнёс своё сокровище домой и спрятал под подушку.

На следующий день он начал щедро раздавать золото придворным, думая приобрести таким образом их дружбу. Но придворные, видя такое богатство, стали ещё больше завидовать ему.

– Он колдун, – говорили одни.

– Нет, он просто вор, да ещё глупый, – говорили другие. – Он обокрал царскую казну, где давно уже обнаружили пропажу.

Когда слухи об этом дошли до короля, он приказал тайно следить за Муком, чтобы поймать его на месте преступления. Когда настала ночь и Мук с заступом в руках отправился взять ещё золота из своего тайника, за ним крались королевские домоправитель Ахули и казначей[36] Архаз. Подсмотрев, как он доставал золото, они схватили его и привели к королю. Разбуженный король очень немилостиво встретил своего скорохода. Его хитрые придворные принесли с собой котелок, который был зарыт в земле, и платье Мука, где было спрятано золото. Казначей сказал, что видел, как Мук сразу нашёл в парке место, где оказалось золото.

Король спросил Мука, правда ли это и где он взял золото, которое зарыл в землю.

Маленький Мук отвечал, что он нашёл золото зарытым в земле и доставал его оттуда, а не закапывал.

Придворные громко захохотали при этом заявлении, но король воскликнул с гневом:

– Что ты выдумал, негодяй! Неужели ты считаешь, что король твой так прост, что поверит этой выдумке? Архаз! Скажи-ка, столько ли здесь золота, сколько пропало у нас из казны.

Казначей отвечал, что из казны пропало ещё больше и он может поклясться, что это то самое золото, которое было украдено.

Король приказал посадить Маленького Мука в железную клетку и запереть в одной из башен дворца. Но прежде всего казначей должен был тут же на месте пересчитать золото.

Когда всё золото было высыпано из котелка, к всеобщему удивлению, на дне оказалась бумага, где было написано: «Сын мой должен пощадить всякого, кто бы ни нашёл этот клад. Подписано: Король Саид». Король Саид, отец царствовавшего государя, зарыл это сокровище во время войны и не успел перед смертью сообщить об этом сыну. Король убедился, что Маленький Мук был жертвой клеветы. Он приказал казнить казначея, который сам оказался вором. А Маленькому Муку сказал:

– Я дам тебе свободу, если ты откроешь мне секрет твоего быстрого бега.

Маленький Мук сказал, что секрет его заключается в туфлях, но тайны полёта, если повернуться три раза на каблуке, не сообщил.

Король сам надел туфли, чтобы убедиться, правду ли Мук говорил, и побежал вокруг парка. Он бегал как безумный, не зная, как остановиться. Маленький Мук ничего не говорил, предоставляя королю бегать, пока тот не упал от изнеможения. Придя в себя, король сильно разгневался на Маленького Мука.

– Я обещал дать тебе свободу, – сказал он, – но теперь ты должен немедленно покинуть моё королевство, иначе я велю повесить тебя на одной виселице с казначеем.

Маленький Мук ушёл из этой страны ещё беднее, чем пришёл, потому что туфли и тросточку отобрали у него и поместили в сокровищницу короля.

Он вошёл в густой лес, где протекал ручей, окружённый фиговыми деревьями. Здесь он решил отдохнуть. Увидев спелые фиги на ветвях, он обрадовался, нарвал и поел вкусных плодов.

Потом он подошёл к ручью, чтобы утолить жажду, но отскочил, увидев своё отражение в воде. Голова его была украшена длиннющими ушами и огромным носом. В ужасе схватил себя за оба уха.

– Я заслужил ослиные уши, – воскликнул он, – потому что, подобно ослу, растоптал ногами своё счастье!

Грустный Мук отошёл от ручья, и так как всё ещё по-прежнему был голоден, то съел ещё несколько фиг, сорвав их с другого дерева. Немного погодя ему пришло в голову спрятать свои длинные уши под чалмой. И тут он заметил, что они уменьшились. Мук поспешил к ручью и с радостью увидел, что и нос, и уши его стали прежними. Он понял, что здесь было два сорта фиг: одни делали человека уродливым; другие возвращали ему обычный облик.

Наш герой нарвал с того и дру гого дерева столько плодов, сколько мог унести с собой, и отправился в ближайший город. Здесь Мук купил фальшивую бороду и краски, при помощи которых совершенно изменил своё лицо. В таком виде Мук вернулся ко дворцу короля, у которого недавно служил, и сел у ворот.

Ему недолго пришлось ждать, когда вышел эконом[37]. Плоды тому понравились, и он тотчас же купил их для королевского стола.

В этот день король был особенно доволен своим обедом и несколько раз принимался хвалить эконома за прекрасный выбор яств и разнообразие блюд. Эконом, думая о фигах, только улыбался и приговаривал: «Всё хорошо, что хорошо кончается», «Иногда вечер бывает лучше полудня». Это подстрекало любопытство принцев, которые догадывались, что он готовит какой-то сюрприз.

Когда наконец появились фиги, все воскликнули:

– Ах, какие прекрасные плоды!

– Великолепно! – сказал король. – Наш эконом заслуживает величайшей похвалы!

Десерт так понравился королю, что он дал каждому принцу и принцессе только по две фиги, придворным дамам и сановникам по одной, а всё остальное скушал сам.

– Ах, папа! – воскликнула принцесса Амаза. – Какой у тебя странный вид!

Все оглянулись на короля с изумлением. Страшные уши торчали у него на голове, а лицо украсилось громадным носом. Но и лица всех, кто ел фиги, были также обезображены. Можно представить себе ужас всех присутствовавших. Король тотчас же созвал всех докторов, но их пилюли и микстуры не помогали; они пробовали обрезать носы и уши, но те тотчас же вырастали снова.

Теперь-то настал час Маленького Мука. Он изменил свою внешность, надел длинные одежды и явился, требуя, чтобы его представили королю как доктора, который лечит носы и уши. Сначала никто не верил ему, но, когда одна из принцесс, скушав лечебную фигу, получила свой прежний облик, все захотели у него лечиться.

Король привёл Мука в свою сокровищницу и сказал:

– Вот все мои богатства; выбирай что хочешь, только избавь меня от этой ненавистной болезни.

Мук тотчас же заметил свои туфли и тросточку. Он медленно обошёл комнату, делая вид, что хочет что-нибудь выбрать; наконец, дойдя до своих туфель, он быстро надел их, взял свою тросточку, сорвал фальшивую бороду и явился пред королём в настоящем своём виде.

– Лукавый король! – воскликнул Мук. – Ты нечестно поступил со мной. Оставляю тебе ослиные уши и длинный нос на память обо мне.

Он трижды повернулся на каблуке и исчез, прежде чем король успел позвать кого-нибудь на помощь.

Куда пожелал перенестись Маленький Мук, этого никто никогда не узнал; известно лишь, что при помощи своей тросточки он стал богатым человеком.

Впоследствии он вернулся с приобретённым богатством в свой родной город и прожил там всю оставшуюся жизнь.

Как было сказано в начале этой истории, он выходил из дому только раз в месяц, к великой радости уличных мальчишек, которые потешались над его забавной фигурой и необыкновенным нарядом.

Шарова́ры – широкие штаны, сужающиеся внизу.

Ла́дан – ароматическая смола.

Пла́тье – раньше так называли любую одежду, надеваемую поверх нижнего белья, а не только женскую.

Дра́тва – толстая нитка для шитья обуви.

Арши́н – чуть больше 71 сантиметра.

Цирю́льник – в старину так называли парикмахера.

Па́перть – площадка перед входом в церковь.

Скребни́ца – щётка для чистки лошадей.

Скорохо́д – слуга, которого отправляли доставить поручения, гонец.

Привра́тник – сторож у ворот или у входа в здание.

Лейб-ка́рлик – то есть главный карлик.

Клёцки – маленькие кусочки теста, сваренные в воде или в бульоне.

Камерди́нер – слуга, помогал одеваться хозяину и выполнял его мелкие поручения.

Черво́нец – золотая монета.

Пантало́ны – нижнее бельё свободного кроя.

Околе́ть – умереть.

Осрами́ть – опозорить.

Кали́ф – титул правителя у мусульман.

Чубу́к – деревянный стержень с трубкой для курения.

Визи́рь – министр, государственный советник в восточных государствах.

Табаке́рка – коробочка для табака.

Мече́ть – мусульманское строение для молитвы и собрания.

Алла́х – бог в исламе.

Я превращаюсь (лат.).

Пу́рпур – дорогая одежда из красной ткани, признак роскоши.

Пало́мничество – путешествие в священное место.

Меди́на – священный город мусульман.

Паша́ – высокий титул в средневековой Турции, Египте и некоторых других мусульманских странах.

Рамаза́н, или Рамада́н – месяц поста у мусульман.

Чалма́ – головной убор в виде куска ткани, обмотанного вокруг головы.

Чепра́к – подстилка под седло, служащая для украшения.

Султа́н – высший титул правителя в мусульманских государствах.

Опаха́ло – большой веер.

Арши́н – здесь: линейка длиной 71 сантиметр.

За́ступ – лопата, суживающаяся к концу.

Казначе́й – хранитель денег и ценностей.

Эконо́м – заведующий хозяйством.