Настоящая история представляет собой настоящий вымысел и (или) художественное сочинение. Эта вот история не исключение. Все совпадения героев, событий, географических зон, названий, учреждений, исследований, топонимов, симптомов, биохимических процессов, совершенно секретных сведений, обстоятельств и дат с реальными следует считать случайностью.

Не ищите их в хрониках и на картах. А если найдете, автор не виноват.

Утро было теплым, ветер слабым, небо ясным, а местность однообразной, но величественной. Сверху она напоминала неровное пятно, выстриженное трясущейся рукой на бескрайнем мохнатом боку — например, темно-зеленого бизона. Густой смешанный лес, вырубленный за сотню лет вдоль рек, а потом железной дороги, северо-западнее плавно переходил в тайгу, а южнее и восточнее — в болотистые лесостепи. Ни их, ни выстриженное пятно Земских не видел почти год. Вот тоже мне летчик-ас, подумал он так, что даже неспетая строчка прозвучала хрипловато, и так же хрипловато рявкнул набегающий поезд.

Обухово было не станцией, а полустанком, поезд, прибывший в семь ноль пять, в семь ноль семь двигал дальше, и обычно никто из него не выходил ни покурить, ни купить горячей картошечки с укропом и малосольных огурцов, а тем более никто не сходил с концами. Потому что зачем?

Оттого не было здесь ни бабок с картошкой, ни таксистов, ни даже урны на узком дощатом перроне. И в здании полустанка, возможно, не было никого — то ли по утреннему часу, то ли по жизни. Только репродуктор из-под низкой крыши дудел какую-то малоразборчивую классику.

Капитан Земских не был здесь ни разу. Прилетел он в Михайловск как нормальный офицер ВВС, на военном, пусть и антикварном, Ли-2 — и дальше собирался летать, как велел разум, давший нам руки-крылья, а не ползать по чугунным тропкам. Летную перспективу Михайловск временно утратил, но теперь она возвращалась — прямо сейчас, по чугунным тропкам.

Земских прикинул и встал там, где должен остановиться пятый вагон.

Угадать, естественно, не удалось. Вагон миновал перрон и остановился так, что расстояние от пола тамбура до насыпи позволяло тренировать начинающих десантников. Пассажир, впрочем, спрыгивать не стал, а очень аккуратно сполз, утвердившись сперва на одной, потом на другой ноге, — и Земских насмешливо подумал, что парень-то себя бережет, — а руку с дипломатом отведя для сохранения равновесия. Иного багажа у капитана, похоже, не было. С одной стороны, и правильно — какой там багаж у командированного на пару недель офицера: рубашка, бритва да пара трусов. А с другой — странновато.

Пассажир отсалютовал свободной рукой проводнице и направился к спешившему навстречу Земских.

Сошлись капитаны, когда поезд, заорав, тронулся и побежал прочь.

Говорить в этих условиях было бесполезно, поэтому они молча обменялись рукопожатием и после приглашающего жеста Земских зашагали не к перрону, а сразу по спуску к объездной.

На татарина Сабитов был похож не больше, чем, например, сам Земских.

Как, впрочем, и все татары, встречавшиеся капитану. Подпольный какой-то народ, за любой другой сойдет — ну и из других выскребать легче, подумал Земских.

Капитаны были вообще как одного калибра: примерно одинакового роста, сложения и возраста — ну, Земских на пару лет постарше, ему уже сорок, но это в глаза не бросалось, а Сабитов не по сезону загорелый, что тоже, понятно, не национальная, а служебная особенность. Оба, хоть с дороги и после раннего подъема, отглажены, выбриты и пахнут одеколоном «Саша». Есть такая профессия — быть огурчиком с ранья.

— Земских Владимир Васильевич, замначальника авиационной комендатуры, — заговорил Земских, как только стало возможно. — Добро пожаловать. Начальник, Денис Федорович, ждет вас с нетерпением. Да все мы ждем, потому что сил уже никаких.

Он улыбнулся, ожидая встречной шутки или хотя бы вежливого вопроса в развитие темы, но Сабитов лишь кивнул, будто соглашаясь, что да, как такого красавца-то не ждать.

— Так себе не по небу-то дистанции преодолевать, а?

— Мы привычные, — сухо сказал Сабитов и бросил взгляд, кажется, выразительный, на открывшуюся им брезентовую крышу уазика.

А ты думал, «Волгу» тебе зарядим или «Чайку» маршальскую, мстительно подумал Земских и объяснил:

— Стратегическое средство для стратегических условий. По таким дорогам ни на чем другом и не проехать. Но мучиться недолго, до части шестьдесят километров, в полтора часа всяко уложимся. Заодно прикоснемся к цивилизации, как без этого.

Сабитов ждал объяснений без улыбки.

— Через поселок проедем, — сообщил Земских, не сходя с легкого тона уже не собеседника ради, с ним более-менее все ясно, а из упрямства и самоуважения. — Он такой, малый, но милый. В любом случае ничего интереснее в округе нет и вряд ли ожидается.

— Я только за, — сказал Сабитов. — Немножко без интересного — это ровно то, что нужно.

— Неинтересного насыплем с горкой, — пообещал Земских.

На душе у него полегчало: похоже, важный квартирьер не понтовался и кислую морду носил не из вредности и не из-за скверного владения русским, что случалось. Говорил гость без акцента. Просто по жизни сурьезный такой. Ну так это часть служебных обязанностей замначальника — делать серьезные обстоятельства не такими серьезными, особенно когда речь идет о шкурных интересах и светлом будущем вверенной части.

Уазик тронулся под бравурный марш, сменивший в репродукторе Чайковского: началась утренняя радиопередача.

— Доброе утро, дорогие товарищи, — бодро заявил диктор. — С началом первой рабочей недели лета вас!

— И тебе не хворать, — пробурчала Антоновна, на миг отвлекаясь от вливания вонючей подкормки в цветочные горшки.

Подкормка была новой, на перебродившем сусле. Ее рецепт давеча рассказал в телепередаче «Наш сад» довольно малахольного вида профессор, но комнатные цветы, взращенные им при помощи подкормки, даже в черно-белом изображении поразили воображение Антоновны.

У нее самой цветы были неплохими, и было их немало — да что скрывать, горшки в три уровня уставили половину залы и все пространство вокруг кровати в спаленке Антоновны, то есть больше трети одноэтажного деревянного домика, типового для Михайловска. И только необходимость перемещаться по дому несколько отодвигала окончательный триумф красоты над жильцами.

Антоновна прекрасно обошлась бы и парой узких тропок между шеренгами пластмассовых горшков, керамических бадеек и жестяных банок. Увы, внучка ее Райка, создание молчаливое, но упрямое, бабкиной страсти не разделяла. Цветы Райку, кажется, побаивались — во всяком случае, не выживали в ее комнате, а вдоль постоянных маршрутов внучки жухли и сохли. Антоновна даже подозревала ее в мелком вредительстве, пока другой малахольный профессор в той же передаче не рассказал, что цветы чувствуют недоброе отношение и погибают от переживаний. С той поры Антоновна растила Райку в окружении не только красоты, но и добрых побуждений и постоянных напоминаний о том, что только блохастые собаки на других кидаются, а человек, особенно девочка, ежели не сучка какая, должен быть добрым ко всем, кроме, конечно, всякой сволочи, от которой спасу уже нет.

Откровенно говоря, спасу всякой сволочи и ее окружению не было как раз от Антоновны — в силу не столько тщательно лелеемой вредности последней, сколько изворотливости и упорства. Антоновна была гением изощренного товарообмена, прикладной комбинаторики и челночной дипломатии. Герой анекдота про внучку Рокфеллеров выглядел сосунком рядом с нею, с утра выходившей из дома с двумя брикетами киселя и ржавым селедочным хвостом, а чаще с пустой трехлитровой банкой, а возвращавшейся после сложной цепочки напористых бесед, быстрых перемещений и непредсказуемых безналичных операций с кульком кедровых орехов, пачкой чая, связкой черемши и свежей батарейкой «Крона» — а то и, был такой случай, с гигантской клешней сахалинского краба, выеденная и залакированная мумия которой до сих пор украшала верхнюю полку серванта. Население Михайловска при виде ушлой бабки разлеталось, точно капли по раскаленной плите, но Антоновна была еще и проворна вопреки колченогости.

Сусло для подкормки Антоновна выцыганила у кладовщика Гордого, мужичка бестолкового, но в хозяйстве и натуральном обмене удивительно полезного, всю ночь скакала вокруг банки, затянутой резиновой перчаткой, под напором газов быстро расправившейся в стандартный «привет Горбачеву», время от времени оттягивала манжету и умиленно принюхивалась к букету одуряющей мерзости. Было понятно, что от столь невыносимого уродства могла родиться только совершенно невыносимая красота.

Антоновна почти склонила Райку к тому, чтобы и та принюхалась как следует и прониклась прогнозами, масштабными и ослепительными, как Продовольственная программа СССР. Райка сорвалась с крючка в последний момент, невнятно сославшись на внеклассное задание, которое у нее почему-то всегда сводилось к вязанию макраме и веревочных шишиг. Ничего, на ее и Антоновны век хватит подкормок, телепередач и малахольных профессоров. В следующий раз не увернется. А вдвоем они таких мичуринских успехов добьются — ведущие сами примчатся в Михайловск с телекамерами наперевес.

И профессора первыми. Десять штук, один малахольнее другого.

Тут диктор как раз заговорил про новый уникальный гибрид декоративного цветка, выведенный батумскими селекционерами.

— Хоть кто-то в стране делом занят, — констатировала Антоновна, изготовившись внимать.

И, естественно, самое интересное заглушил басовитый лай. В соседнем дворе большой лохматый Рекс яростно гавкал на недалекий лес.

Антоновна решительно, но аккуратно, чтобы не пролить, отставила банку с подкормкой и как была, в клеенчатом переднике поверх цветастого халата, а тот, в свою очередь, поверх безразмерных трикошек, выскочила во двор с пронзительным воплем:

— Да будет покой здесь, в конце-то концов? Что кабыздох, что хозяева его, ни толку ни проку, знай гавкают да хвостом вертят с утра пораньше!

С Викуловыми отношения у нее были как у СССР с Китаем — потому, что с них взять нечего, голытьба, и потому, что чем ближе сосед, тем он хуже.

Внучку, вышедшую было на крыльцо следом, Антоновна, конечно, не заметила. Райка, рослая симпатичная девочка в сатиновом платье и с типичной для шестиклассницы стрижкой полукаре, поспешно юркнула в дом от стыда подальше.

Рекс Антоновну проигнорировал. Он увлеченно бухал, устремив свирепую морду к лесу. И вдруг выключился, как от щелчка рубильника: замолк, потупился и виновато покосился через плечо.

На крыльцо босой ногой ступила хозяйка Валентина, стройная, строгая и аккуратная даже в комбинации. Больше цыкать она не стала: стояла, полуприкрытая дверью, и грозно смотрела, как Рекс, потоптавшись, понуро семенит через весь двор, втягивается в будку и вздыхает там горестно и громко.

Антоновна, вытирая руки о бока, проследовала к забору в предвкушении скандала.

Валентина исчезла в доме, мягко притворив дверь.

Ей было не до скандалов — и вообще, и особенно сейчас. Она почти опаздывала на работу.

«Почти опаздывала» в картине мира медсестры михайловского госпиталя Валентины Викуловой означало «оказывалась на посту не за полчаса, а за десять минут до начала смены» — и это был стыд и срам, неприемлемый и недопустимый. Поэтому Валентина металась из зала в спаленку и обратно в форсированном режиме, слегка разбросанно, но приятным стороннему глазу образом. Да только не было стороннего глаза, способного оценить. Не то что давно не было, а примерно никогда. Был любимый паразит Серега двенадцати лет, с глазами то нахальными, то сердитыми, то счастливыми от очередной сочиненной глупости.

Сейчас глаза были деловитыми и опущенными к газетному листу. Серега, рассевшись за обеденным столом, занимающим середку зала, вместо того чтобы шустро позавтракать и выметаться в школьный лагерь, самозабвенно тащил свою долю ответственности за организацию семейного досуга. Он подчеркивал в телепрограмме интересные передачи, милосердно не забывая сто лет нормальным пацанам не нужную фигню вроде «От всей души» или «Песни-87», и вежливо кивал время от времени ЦУ, которыми его бомбила мама:

— Хотя бы в первый день не опаздывай! Как придешь, нагрей воду и помойся, грязную одежду положи в корзину. Рекса в дом ни в коем случае не впускай. Обед в лагере не пропускай, я вернусь поздно, опять отчетная проверка какая-то, да и в магазине опять шаром покати, в чипкé тоже. Хоть бы талоны ввели поскорее, в области вон, говорят, даже мясо свободно лежит. Ладно хоть молоко еще привозят. Допивай живо!

Чипком назывался гарнизонный магазин, исторически служивший предметом зависти для соседних поселков — ведь там появлялась даже тушенка со сгущенкой, а разок детям на радость случился завоз польской жвачки, фантики от которой до сих пор выступали в подростковых махинациях самой конвертируемой валютой районного масштаба. Последние полгода не было там ни тушенки, ни сгущенки, ничего не было, кроме мешков с крупами, ежедневно обновляемых полок с двумя сортами хлеба, белым и серым, — ну и молочки с соседней фермы.

Серега, покосившись поверх кружки с молоком на экран со строгой дикторшей, недовольно ответил:

— Да ну его на фиг, этот лагерь. Какой это лагерь вообще? Это школа, если в чо.

— Если чо, — машинально поправила Валентина и тут же спохватилась: — Не чокай!

— А чо?

— Капчо, села баба на плечо и сказала горячо, вот чо.

— Мам, ну чо ты как в садике. Летом школа отдыхает. А мы фигли не отдыхаем? Так нечестно. Главное, все наши в нормальном пионерлагере, купаются и тащатся по-всякому, а я один как дурак… с бабами.

Последнее, под нос, уточнение Валентина, на счастье Сереги, не расслышала.

— С пионерлагерем, может, на вторую смену получится, я с профкомом поговорю. Зато школьный тебе дисциплину подтянет и меньше будешь с барбосом этим по улицам шляться. Тем более пока поводок нормальный не купили. Мало мне претензий от Антоновны? А вдруг курицу задушит или укусит кого? Вовек не рассчитаемся. В лес не вздумай, понял? Ногу сломаешь или бешенство подцепишь. Там колючая проволока кругом… Запретки…

Лисы… Призраки…

Теперь и она произнесла последние слова вполголоса и машинально, скользя взглядом по полке с сиротливым косметическим набором одиночки, махнувшей на себя рукой: треснувший тюбик помады, перекошенные от древности картонные коробочки с тушью и пудрой, пыльный флакончик духов.

Валентина без удовольствия посмотрела в зеркало, заправила в хвост выбившуюся прядку и вдруг заметила в отражении, что Серега давно не слушает и не бурчит. Он уставился в телевизор, в котором ладно изгибались под музыку стройные девушки в купальниках с неимоверными вырезами: началась «Ритмическая гимнастика».

Валентина прошагала к телевизору, выключила его и свирепо уточнила:

— Предохранитель забрать?

Серега поднялся, хмуро собрал со стола посуду и унес ее к раковине.

Валентина окинула его оценивающим взглядом. Ни на образцового школьника, ни на ударника лагерной смены сын не тянул. Был Серега не слишком спортивен, лохмат, как Рекс, и расхлябан куда хлеще: штаны, перелицованные из старой формы, выглядели жеваными, а клетчатая рубашка с закатанными рукавами — маловатой. Но для летнего лагеря сойдет.

Молча ткнув пальцем в часы, на циферблате которых лукаво водил глазами клоун — жутенький, честно говоря, — Валентина влезла в парусиновые тапочки и вышла из дома.

Едва дождавшись хлопка войлочной обивки двери о косяк, Серега кинулся к телевизору, включил его, переминаясь от нетерпения, пока лучевая трубка медленно разгоралась и выдавливала изображение из своих глубин, и окаменел, вперившись в замысловато изгибающихся фигуристых девушек. Он не услышал, как открылась входная дверь.

Валентина пересекла комнату и снова выключила телевизор. Серега вздрогнул, но тут же, нахально улыбнувшись, заверил:

— Иду-иду.

Валентина сунула руку в тылы телевизора, на ощупь вынула предохранитель и убрала его в кармашек сумочки под вопль Сереги:

— Ну зачем!

— С работы в школу позвоню, и упаси тебя бог там не вкалывать уже, как папа Карло, — пригрозила Валентина. — Ты просто не можешь представить себе глубины неприятностей и страданий. А потом буду приводить тебя за ручку, как маленького. Каждый день!

Валентина сопроводила прогнозный план взглядом лазерной мощи. Серега ответил таким же исподлобья. Валентина кивнула и почти строевым шагом двинулась прочь. По пути к калитке она довольно ловко воспроизвела движение аэробики. Рекс, робко наблюдавший из конуры, поднял голову и просительно повел ушами, но тут же сник под строгим взглядом Валентины. Он еще не освоил грозный семейный арсенал Викуловых.

В комнате Серега мрачно перевел взгляд с окна на пустой зеленоватый экран и попытался передразнить мать. Отражение в экране беспощадно подтвердило, что попытка не удалась. Серега сместился к зеркалу и принялся злобно кривляться, пока не зацепил глазами рамку с нечетким черно-белым фото бравого майора. Фото стояло на комоде возле портрета юной Валентины с ребенком на руках.

Серега подхватил портрет майора и, держа его возле уха, попробовал найти сходство. Преуспел он в этом, лишь когда пригладил лохмы и чуть выпятил челюсть. Серега гордо улыбнулся и вернул портрет на место, а рядом водрузил пластмассового индейца с выставленным копьем. Серега выменял его в третьем классе на кляссер с вьетнамскими космическими марками у Стасяна, одноклассника, у которого этих индейцев, ковбойцев и солдатиков была огромная коллекция, потому что он приехал из ГДР. Серега полгода опасался, что Стасян передумает и затребует индейца обратно, и, когда тот вместе с отцом отбыл на другой конец страны, ревел не только горько, но и с облегчением.

Накрыв макушку левой ладонью, правой Серега козырнул портрету и коротко свистнул. Рекс, едва не снеся конуру, рванул к дому, звучно распахнул дверь и, мотая хвостом, набросился на братана с ликующим порыкиванием.

Валентина взяла с места в карьер уже за калиткой, но почти сразу пришлось затормозить. Дорогу преградила хорошо организованная группа бабок, которые от ласковых приветствий без заминки перескочили к жалобам на различные недомогания и просьбам посмотреть тут, пощупать там и подсказать правильное лечение.

Валентина слушала их нетерпеливо, но доброжелательно и со старательным сочувствием, при этом руки держала при себе и упорно советовала каждой обратиться к настоящему врачу.

— Дак к нему двадцать верст ехать! Фершала-то сократили! Да Валюшка лучше всякого фершала в наших недугах понимат! — наперебой галдели бабки.

Валентина клятвенно заверила, что лично примет каждую в госпитале и, если надо, покажет лучшим врачам, и поспешно сбежала.

Старикам немного надо: чтобы суставы гнулись, дети были здоровыми, а еда мягкой — ну и маленько внимания. Валентина это помнила и пыталась не отказывать хотя бы в том, что есть.

Так что бабки продолжили обсуждать ее в самом одобрительном ключе.

Идиллию разрушила Антоновна, подковылявшая с пустой трехлитровой банкой в авоське:

— Подлизывается она к вам, сю-сю-сю, вы и рады, дуры старые.

Бабки замерли, со свистом набирая в легкие воздух для отповеди. Первой успела Галина Владленовна, матриарх и моральный камертон:

— Ты, Антоновна, главно дело, язык не прикуси, ядом своим отравишься насмерть.

— Д-да?! — радостно воскликнула Антоновна, готовясь к развернутой полемике.

Но бабки уже расходились по домам, сочувственно поглядывая на Райку. Та поспешно шагала прочь под выкрики переключившейся на нее Антоновны:

— Из школы сразу домой, рассаду высаживать будем!

Райка на выкрики не реагировала. Она нервно, не глядя, довязывала на ходу куколку из веревочных узелков.

Рекс был страшным врагом, хитрым, изворотливым и безжалостным.

Нападающим команды соперников он был тоже ничего, танком — чуть похуже, а боевым слоном просто никаким, потому что норовил удрать из-под седла и чуть не порвал Сереге штанину. Но Серега все равно победил в каждом раунде, кроме последнего, в котором поскользнулся на крашеной половице, а скорее просто поддался, чтобы Рекс не очень переживал.

Рекс и правда не стал переживать, а мгновенно облизал братану лицо и игриво скакнул из стороны в сторону так, что задребезжали полки с посудой.

— Э, поаккуратней давай! — рявкнул Серега, садясь и испуганно оценивая размах ущерба.

Некоторый кавардак присутствовал, но не бедственных размеров. А вот длинная стрелка встала между ерзающими глазами клоуна почти вертикально.

До восьми, времени первого сбора летнего лагеря, осталось две минуты.

Серега, испуганно выдохнув что-то неразборчивое, вскочил и кинулся обуваться, едва не растянувшись опять на скользкой половице. Рекс, решив, что начинается новый раунд, с ликующим гавканьем бросился следом. Объясняться времени не было, поэтому Серега просто выполз за порог и похромал к калитке, на ходу вбивая ступни в раздолбанные, но любимые кроссовки. Рекс, впавший в полное счастье от перспективы совместного забега по поселку, вывернулся из калитки, отпихнув Серегу. Вдавить его обратно оказалось не проще, чем вернуть излишек зубной пасты в тюбик. На это ушел десяток драгоценных секунд, по истечении которых Рекс принялся громко страдать, перемещаясь вдоль забора. А Серега вчесал по главной, она же единственная, если не считать переулков, она же Мира, улице поселка.

За неполную неделю, прошедшую с начала каникул, школа вроде бы не изменилась: то же двухэтажное бревенчатое здание посреди вытоптанного двора, чуть менее утоптанное футбольное поле позади, почти уткнувшееся в опушку леса, а справа подсобное хозяйство: две цепочки грядок, сарайчик и несколько теплиц. А вот горки реек, сложенной рядом с теплицами, раньше не было.

Перед крыльцом маялся десяток школьников, оставленных в июне без пионерлагерей, курортов и ссылки к бабушкам, — в большинстве своем выросшие из пионерского возраста старшеклассники. Они подкалывали друг друга, а заодно Людмилу Юрьевну Романову — подпольная кличка Ромашка, — пригожую и отчаянно юную, но не по возрасту замотанную учительницу, поставленную надзирать за лагерем. Трио младшеклассниц следило за юношеской дерзостью с опасливым восторгом. Райка, в одиночку представлявшая среднюю ступень, тоскливо накручивала веревочку поодаль ото всех. Заслышав топот Сереги, она просветлела лицом.

Людмила Юрьевна подколы игнорировала. Недовольно взглянув на подлетевшего Серегу, который, тяжело дыша, тщетно пытался затеряться за чьими-нибудь спинами, она отметила:

— Викулов, как всегда, замыкает строй. Спасибо, что удостоил. Повезло тебе сегодня: будешь с Ереминой приводить в порядок книги. Там от шефов посылочка пришла, полкузова, из библиотеки после ремонта, все в пыли и известке. Протрите и расставьте поаккуратней.

— По авторам, тематике или жанрам? — деловито уточнила вдруг Райка.

Людмила Юрьевна явно хотела ответить неласково, но почему-то сдержалась:

— На твое усмотрение. Хоть по цвету корешков.

Старшеклассники заржали и принялись предлагать более интересные варианты. Райка молча кивнула и покосилась на Серегу. Тот был явно недоволен распределением, но протестовать не решился. Райка нахмурилась, чтобы сдержать улыбку.

— Мальчики из одиннадцатого… — начала Людмила Юрьевна и замолчала, чтобы переждать взрыв восторга: старшеклассники радовались тому, что они всё еще мальчики, но куда сильнее — тому, что из девятого класса перешли сразу в одиннадцатый. За неделю этот извив школьной реформы, дотянувшейся до области, успел позабыться, а теперь наполнил сердца везунчиков новым ликованием.

Особенно буйным был, как всегда, Андрюха, чувствовавший себя вольготно, поскольку последний год вместе с корефанами и Миланой проучился в Первомайском, соседнем райцентре: михайловская школа была неполной средней и выпускные классы не готовила.

— Успокоились? — осведомилась Людмила Юрьевна, когда буря подыссякла. — Надеюсь, не меньший энтузиазм проявите в столярном деле.

Видите рейки?

— Где?! — спросил Андрюха, приставив ладонь ко лбу козырьком. — Ой, не вижу. Рейки — это же про пиратов что-то? Реи, мачты, это самое…

— Такелаж, — подсказал ему корефан Димон, не отрываясь от коробочки с «Игрой 15».

— Рангоут, — сказала Людмила Юрьевна. — Это деревянные части, а такелаж — веревочные снасти, как у Ереминой вон.

Райка поспешно спрятала за спину вывязываемую по пятому разу куклу.

Людмила Юрьевна продолжила, не позволяя вверенным ей учащимся отвлечься:

— Прокопов, не боишься, что к вечеру вся твоя моднявая одежка в такелаж превратится? Тут трудовой лагерь все-таки, а ты вырядился как на дискотеку.

До девятого класса Андрюха изводил учителей возмутительно неформальными прическами с дурацкими названиями типа «брейк» или «финский мальчик». Особенно страдала завуч Нонна Мефодьевна, известная в лучшем случае как Медведевна — эта партийная кличка была самой мягкой из множества. В девятом эстафету мучений приняла завуч первомайской школы.

Размахнуться пошире Андрюхе мешала обязательная школьная форма. Летом это ограничение отпало, так что в лагерь Андрюха заявился в итальянских джинсах «Супер-Райфл» и безусловно импортной футболке с импортной же надписью.

— Джинсы, Людмила Юрьевна, это рабочая одежда американских ковбоев и вообще пролетариата, про это в журнале «Ровесник» писали, — объяснил Андрюха.

Корефан Саня продекламировал:

— Не носите джинсы «Левис», в них…

Он осекся, поймав предостерегающий знак Димона, зыркнул на Ромашку и заржал без особого смущения. Та, сделав вид, что не услышала, сказала Андрюхе:

— Вот излячкаешь или порвешь, родители устроят тебе диктатуру пролетариата.

— Ага. Они мне еще привезут. Я и для вас могу попросить, Людмила Юрьевна, со скидочкой, за сто двадцать всего. Вам пойдет, у вас фигура четкая.

Попросить? — нахально осведомился Андрюха.

Парни несмело заржали, девочки слились в осуждающем перешептывании.

Людмила Юрьевна, смерив Андрюху уничтожающим взором, сказала:

— Девочки, мы на уборку центрального сквера. Прокопов, ты здесь за старшего. Обед в двенадцать тридцать. Чтобы как минимум одну теплицу к этому времени обновили. Идемте, девочки.

Антоновна проводила нестройный девичий рядок суровым взглядом и понесла этот взгляд вдоль забора школы. Убедившись, что Райка мелькает в открытом окне библиотеки со стопками книг, Антоновна явно успокоилась, вернулась на большую дорогу и немедленно напала на бредущего мимо кладовщика Гордого. Тот, как всегда, был небрит, нестрижен и немыт, к тому же облачен в дедовское засаленное обмундирование не по погоде: пиджак на фланелевую рубашку, обвисшие штаны и внезапные грязные полукеды, отчего выглядел гораздо старше пятидесяти, вписанных в трудовую книжку.

— Душегуб ты как есть, сахар жалешь, ягоду жалешь, бурда у тебя кислая, мало не отрава! — заголосила Антоновна без артподготовки, подступая к Гордому вплотную и потрясая банкой в авоське.

Гордый молча вытерпел словесный шторм, неопределенным кивком встретил требование дать скидку постоянной клиентке на следующую банку с бражкой, а сверх того еще немножко сусла для цветочной подкормки, и убрел дальше. Довольная Антоновна отправилась закручивать новые комбинации.

Райка, которую слишком знакомые вопли отодвинули подальше от окна, протирала и расставляла по стеллажам книги из стопок, небрежно собранных у гардероба. Серега гулко транспортировал их через непривычно пустой коридор.

Райка решила сортировать книги по категориям, а внутри категорий ранжировать авторов по алфавиту, что повлекло за собой перемены и в расстановке старого фонда. Библиотекарша Алла Александровна, конечно, убьет, но когда еще это будет.

Райка пыталась увлечь Серегу зачитыванием интересных кусочков, но тому показались одинаково скучными и «Библиотечка журнала „Советский воин“», и «Справочник ветеринара». Куда интереснее была настоящая жизнь, бурлившая за окном. Там старшеклассники, сожалея, что побег на лесной карьер бессмыслен: вода холодная, а тарзанка сгнила, — с воплями вроде «От такую тебе стропилу!» разбирали стройматериал на подручные средства для игры в палки, вариант городков с несколькими линиями для бросков, от «рядового» до «полковника».

— А вот, слушай, вообще интересно, — воскликнула Райка, открывая брошюру «Тайна „Отряда 100“» из «Библиотечки журнала „Советский воин“».

— «17 августа 1945 года. Небо было пронзительно-синим, бескрайним и каким-то очень ощутимым…»

Против военных приключений в экзотических местах устоять не мог никто, Райка знала.

Серега тоже не устоял. Он смылся.

— Я щас, — пробормотал Серега, садясь на подоконник, перебросил ноги наружу, сполз вниз и исчез.

— Вообще интересно, — мрачно повторила Райка, откладывая брошюру и подходя к окну.

Серега уже несколько угодливо вился вокруг Андрюхи, упрашивая принять его в игру. Тот снисходительно разрешил. Трех человек для «палок» все-таки маловато, это все знают.

Счастливый Серега нырнул в сарайчик и тут же, как чертик на пружинке, выскочил обратно с метлой, у которой вместо черенка была прилажена палка от клюшки «ЭФСИ». Серега бойко демонтировал метлу, поясняя, что сам весной ее и сделал вместо нечаянно сломанной, а теперь это прямо идеальная палка для игры, с которой можно, если в чо, сразу майором стать. Парни, добродушно похохатывая, предложили показать класс.

Серега, даже не взглянув в сторону Райки, занял стартовую позицию.

Райка уныло перетащила брошенные им пачки поближе к столу, отжала тряпку, взяла отложенную брошюру и снова прочитала начало, прикидывая, куда ее пристроить: на историческую, военную или приключенческую полку.

Небо было пронзительно-синим, бескрайним и каким-то очень ощутимым.

Оно висело над глазами, точно поля шляпы, а если поднять глаза, протыкало их ослепительным солнцем. Солнце казалось небольшим, но полыхало люто и бодро, будто раздраженное тем, что внизу осталось что-то крупнее и подвижнее песчинок. Солнце старалось это недоразумение извести. А капитан Баскаков старался не изводиться.

Вокруг во все cтороны до горизонта была гребенчатая пустыня, исчерканная короткими черными тенями, и только впереди — колонна Баскакова, с разномастным урчанием ползущая на юго-восток.

Баскаков с тоской оглядел окрестности, снял с пояса горячую фляжку и тут же, взглянув на часы, повесил ее обратно, потому что с предыдущего глотка еще не прошло получаса. Карта обещала колодец через двадцать километров, но с утра она соврала дважды, а еще пару раз соврать карте помогли японцы и их пособники, которые отравили колодцы, заминировали переходы да еще раскидали пикеты смертников, где замаскированные, а где и мобильные.

«Виллис» головной разведгруппы взобрался на вершину очередной дюны и замер. Сержант Загитов, сидевший рядом с водителем, вскочил на сиденье и подал знак стоять. Колонна, еще не забывшая утренние объезды минных заграждений, встала в одно движение — ну, в полтора.

— Шустрей, — буркнул Баскаков, и Харцевич утопил педаль, проворно объезжая колонну.

Жар отходил от капотов и брони плотными слоями. Почти сварившиеся бойцы поглядывали на командирский «виллис» с усталой надеждой. Колонна ползла по степи, переходящей в пустыню и обратно, вторые сутки.

«Виллис» командира выскочил на гребень и встал как вкопанный вровень с головным, хоть линию черти. Ас и пижон Харцевич все-таки.

Загитов, как всегда щеголеватый, отутюженный и пахнущий не потом, а трофейным одеколоном, оглядывал округу в бинокль. Он ничего не стал говорить, а Баскаков — спрашивать. Капитан тоже поднес бинокль к глазам и принялся изучать постылые дюны, вдруг перечеркнутые совершенно нелепой и неуместной здесь асфальтовой дорогой — узкой, однорядной, полузанесенной песчаными языками и даже барханами, но вполне настоящей, целехонькой и не слишком древней. Дорога уходила чуть западнее курса, который держала колонна, и исчезала в неровности горизонта.

— На карте, конечно, шиш, — отметил капитан.

— Даже сопок этих нет, — сказал Загитов. — Пустыня и сухая степь до Хайлара. Сопки через десять километров начинаются, и сильно восточнее.

— И колодцев никаких, — задумчиво напомнил Баскаков. — А пастухи, ты говоришь, туда ходить не велели.

— Подземные черти на мертвых лошадях, — подтвердил Загитов.

— На гниющих, — поправил снайпер Отуков, не открывая глаз.

Он, как всегда, дремал, распростершись на заднем диване «виллиса»

гигантской тряпичной куклой с чайника. Винтовка, замотанная в ветошь, смотрелась как его малость причудливо закинутая рука или нога.

Водитель Ларчиев, юный, носатый и ушастый, завертелся юлой. Баскаков, кажется, слышал дробь, издаваемую коленом водителя в ожидании команды.

Загитов, коли так, услышал ее определенно, но не стал одергивать бойца при командире, а начертил, не отрывая бинокля от глаз, свободной рукой быструю загогулину перед животом, и Ларчиев унялся и собрался.

— Ладно, — сказал Баскаков. — Разведайте, что там, только тихо и нежно.

Слышьте, фонтан «Дружба народов», приказ ясен?

— Обижаете, товарищ капитан, — ответил Загитов, проворно садясь, и Ларчиев прыгнул с вершины тем же рычащим манером, что минуту назад запрыгнул на вершину Харцевич.

— Воспитал Бастер-Китонов, — проворчал Баскаков. — Всех чертей распугают.

— А что я-то, товарищ капитан, — возмутился Харцевич, пытаясь не улыбаться. — Эти сопляки сами кого хошь научат, Ларчиев мотор перебирает быстрей, чем я карабин. Их там в ремеслухе туго учат, я так понимаю.

— Учат всех одинаково, а вот учатся все по-разному, — ответил Баскаков, переводя взгляд с часов на «виллис» разведчиков — тот уменьшился до точки, которую слизнула черта горизонта. — Но только у тебя, Харцевич… Так.

Слышишь?

Он вскинул бинокль.

— Никак нет, товарищ… — начал Харцевич и оборвал себя: — Да. Взрывы.

Черта горизонта на миг стала цветной и снова сгустилась. За горизонтом, стало быть, вскинулись взрывы или всполохи пламени.

— К бою! — крикнул Баскаков, повернувшись к колонне.

Уловив, что команда принята и пошла к хвосту, капитан шагнул назад, плюхнулся на заднее сиденье и едва успел дернуть пальцем в направлении сопок, как «виллис» бешеной кошкой скакнул к трассе. Выждав, пока колеса встанут на асфальт, Баскаков разжал мертвый хват, которым удерживал себя в машине, встряхнул кистями и принялся расчехлять зенитный пулемет, установленный сзади на турели. Утром пулемет спас отряд от пике явного смертника: капитан умудрился попасть в боезапас, самолет взорвался в воздухе и падал в барханы частыми, но далекими фрагментами.

Когда колонна выбралась на дорогу целиком, над сопками уже поднимался жирный черный дым.

За сопками дым торжественно затягивал все небо, а стрекот автоматов и пулеметов, а также почему-то надсадное конское ржание прорывались даже сквозь рев мотора и свист ветра в ушах.

Пустыни здесь уже не было, была окольцованная сопками и явно искусственными насыпями долина, неожиданно зеленая и даже цветущая.

Асфальтовая дорога рассекала долину, упираясь в четырехметровые ворота. От ворот в обе стороны расходилось трехрядное заграждение из колючей проволоки, за которым гремели взрывы и раздавались странно, по-игрушечному звонкие очереди. Они звучали дергано и неравномерно, будто подпевая основному солисту — пулемету, бившему с вышки у ворот.

Заметив «виллис», пулеметчик в несколько движений развернул ствол к дороге. Пулемет заголосил басовитее. Пули со стоном ударили в асфальт, гулко — в дерн справа и слева от машины, и опять в асфальт.

Ларчиев отчаянно крутил руль. «Виллис» умудрялся проскакивать между очередями, но пулеметчик был хорош: новая очередь брязнула перед самым носом джипа. Загитов, вцепившись одной рукой в край ветрового стекла, другой в сиденье, внимательно следил за Ларчиевым и за Отуковым, который растопырился на заднем сиденье, ловя пулеметчика в прицел.

— Тормозни, — негромко сказал Отуков.

Загитов скомандовал:

— Стоять!

«Виллис» резко остановился. Разведчиков бросило вперед, потом назад.

Винтовка сухо щелкнула, и Отуков, проворно убрав ее на колени, так же негромко сказал:

— Поехали.

Разобрать его голос было невозможно: пулемет рокотал бесконечной очередью. Ларчиев, досадливо сморщившись, глянул на Загитова. Тот кивнул.

«Виллис» рванул к воротам, не обращая внимания на японского пулеметчика, который так и давил на спуск, сползая на дощатый настил гнезда. Грохочущий ствол постепенно задирался к слепящему даже сквозь дым солнцу. Пулеметчика солнце не слепило: один глаз у него закатился, вместо другого возник кровавый сгусток.

Ларчиев был готов врезаться в ворота на полном ходу, но Загитов, оценив толщину балок, остановил его. «Виллис» тормознул у ворот, Ларчиев схватил автомат, ждавший между сиденьями, и принялся воинственно поводить стволом, вглядываясь в щели между балками. Отуков без особой спешки выстрелил раз и другой и сказал:

— Можно.

Загитов, будто выброшенный батутом, подлетел почти до верхней балки ворот, в два движения добрался до карниза и замер.

— Можно, — повторил Отуков, не отрываясь от прицела.

Загитов прыгнул на опору дозорной башни, пулемет на которой наконец замолк, белкой пролетел по столбу вверх, перепрыгнул на соседний столб и съехал по нему уже с той стороны ворот.

Ворота лязгнули, створка поехала навстречу «виллису». Ларчиев, едва дождавшись, пока щель разинется до пригодных размеров, втек внутрь.

Загитов, который уже снова летел вверх по лестнице, крикнул:

— Влево от плаца прими, там вройся!

«Виллис» метнулся через прямоугольный плац к ангару, откуда неслось тонкое нестройное ржание и тяжело растекался запах конского навоза, едкий даже сквозь дым и гарь. Полыхало со всех сторон.

Отуков дважды выстрелил в неподвижную вроде тьму, тут же, вскинув ствол, снял пулеметчика на второй вышке, выбрался из машины и, бросив Ларчиеву: «Проверь там», побрел на полусогнутых по периметру, неритмично стреляя через плац. Россыпь японских солдат с винтовками и переносными огнеметами сновала вдоль длинных бараков, стены которых были забраны частыми прутьями. За прутьями мелькали костлявые руки и лица. Солдаты суетливо палили в них.

Группа палачей заметно поредела, прежде чем поняла, что происходит.

Один из огнеметчиков, поймавший пулю в затылок, ширкнул, валясь, огневой струей не в пространство между прутьями, откуда сипло безнадежно кричали, а по стоявшему рядом стрелку, и тот, полыхая и вереща, побежал, а потом покатился по плацу. Лишь тогда остальные обнаружили нашествие убойной силы и двинулись на нее перебежками. И тут на них обрушился, вбивая в цементную крошку и сам угловато раскатываясь между стенами, грохот сверху:

Загитов наконец-то зарядил новую ленту.

Половина японского отряда осела наземь, остальные проворно попрятались, не открывая огонь. Ларчиев даже решил, что они готовы сдаться, а то и просто драпают, бросив оружие. Сам он успел пробежаться вдоль неровно подсвеченных, равно жарких и вонючих до слез денников — ангар впрямь оказался конюшней, — раскидать несколько очагов и пошептать успокаивающе десятку лошадей, распяленных привязями и изнемогающих от ужаса. Людей, если не считать двух срубленных Отуковым японцев при огнемете, в конюшне не было, вокруг нее — тоже.

Ларчиев шагнул наружу, чтобы донести эту догадку до Отукова, скрывшегося, как один он умел, в какой-нибудь безнадежно мелкой щели, но тут же юркнул обратно. Над крышей двухэтажного блочного здания, вдоль которого и распростерся плац, кто-то шевельнулся — и тут же линию тени перепрыгнули фонтанчики пыли под нестройный хор автоматов. Последний, невидимый, фонтанчик тюкнул цементной крупицей по штанине Ларчиева — и сразу на два баса заговорили пулеметы, установленные, видимо, на противоположных краях плоской крыши.

Пулеметчики прижали Загитова к настилу — и японцы тут же стремительными серыми группками, похожими на стайки крыс, метнулись к вышке и блочному зданию, старательно, похоже, укрепленному и вооруженному.

Ларчиев вскинул автомат и тут же отвалился в сторону. Две автоматные строчки забежали вглубь конюшенного коридора, а пулеметная очередь разнесла раму крайнего оконца и осыпала осколками лошадь, которая отчаянно закричала и забилась на раздернутых ремнях.

Ларчиев выпустил несколько коротких очередей по пулеметчику на крыше и по автоматчикам на плацу, всякий раз перебегая к новой щели. Ни в кого он, кажется, не попал, но хотя бы отвлек стрелков на себя, позволив проявить меткость то ли Загитову, то Отукову. Зато японцы его заметили: к ангару побежали, пригибаясь, сразу трое, причем один из них на ходу расправлял гибкий морщинистый шланг с узким раструбом. «Сожжет вместе с лошадьми», понял Ларчиев, высадил в огнеметчика половину диска, но промазал и вынужден был, кашляя от дыма, отползти под встречным огнем автоматчиков.

«Товарищ сержант, Отуков, снимите гада», подумал Ларчиев отчаянно, но огнеметчик, похоже, уже вбежал в слепую для красноармейцев зону. Ларчиев попятился вдоль ржущих и оглушительно бьющихся в пол и стены лошадей к противоположному торцу, рывком переводя мушку с приоткрытой двери к раскатанным воротам и обратно, услышал сзади щелчок, упал, споткнувшись и ссаживая лопатки о неровный бетон, заляпанный сухим навозом, и, закинув автомат за голову, вслепую выстрелил в ту сторону, куда отступал, и слепящее пламя выжгло воздух перед носом и тут же ушло, будто втянутое сказочным драконом.

Ларчиев поспешно перекатился в сторону, пытаясь высмотреть что-нибудь в белом прямоугольнике дальнего входа, но поверх него на сетчатке так и вихрились завитки пламени, и не мог он разглядеть огнеметчика, который медленно, опираясь о косяк, вставал с бетона, взамен с еле слышным плеском роняя на бетон горсточку крови, и Отуков с Загитовым огнеметчика разглядеть не могли, а огнеметчик видел Ларчиева прекрасно, а больше не видел ничего, потому что не отрывал от Ларчиева глаз, пока ловил болтающийся у колен раструб шланга, неловко, но упорно. И он его поймал. И поднял.

Пальба и рев пламени были не слышны в подвальной лаборатории. Зато одиночные выстрелы здесь звучали оглушительно.

Десяток мужчин и женщин в белых халатах смирно сидел рядком на стульях, выставленных посреди лаборатории, а два обер-офицера стреляли каждому в затылок. Человек в белом халате, дернув головой, валился или сползал на пол, а обер-офицер делал шаг в сторону, навстречу другому обер-офицеру. От входа за ними, опершись о стол, наблюдал штаб-офицер в белом халате поверх мундира, Кавада, начальник Девятого лагеря «Отряда 100», официально известного как Отделение Квантунской армии по предотвращению заболеваний боевых лошадей, а неофициально — как один из основных центров разработки биологического оружия для военных нужд Японии.

При каждом выстреле Кавада морщился — не от шума или неудовольствия, а от мигрени. Одна рука штаб-офицера лежала на тетради в твердой обложке, пальцы другой касались продолговатого полированного футляра.

Дальняя стена лаборатории была стеклянной. За ней был оборудован огромный виварий, заставленный разнообразными клетками и вольерами. В них бесновались бесчисленные подопытные животные: мыши, крысы, кролики, кошки, собаки, лисы, вороны и голуби. Многие из них были скальпированы, выпотрошены или, наоборот, оснащены дополнительными лапами и головами.

Лаборатория была разгромлена и засыпана осколками стекла и обрывками бумаги. Документы и результаты исследований догорали в муфельных печах.

Карты Маньчжурии, Китая и СССР, висевшие на стенах, персонал сорвать то ли позабыл, то ли не счел нужным. Каждую из карт неровно раскрашивали багровые пятна, дополненные стрелками, цифрами расчетов и иероглифами пояснений.

Кавада предполагал, что хотя бы профессор Сайто попробует что-нибудь сказать напоследок, но он, как все его сотрудники, даже не поднял глаз от пальцев, вцепившихся в колени. Это добавило бы штаб-офицеру решительности, испытай он когда-нибудь ее нехватку.

Закончив с расстрелом, обер-офицеры убрали пистолеты в кобуры и, на ходу стирая мелкие брызги с костяшек пальцев, разошлись к противоположным стенам. Они слаженно щелкнули рубильниками электрощитов. Взвыла сирена, под потолком тревожно замигала красная лампа. Дверцы всех клеток и вольеров за стеклянной стеной, щелкнув, распахнулись. Животные кто поспешно, кто опасливо выбирались наружу, сшибаясь, кусаясь и визжа. Вскоре пол вивария покрылся толстым подвижным ковром, который время от времени бугрился, взрывался и тут же опадал отдельной оскаленной пастью.

Обер-офицеры подошли к Каваде и вытянулись в ожидании новых приказов.

Что ж, приказ был подписан давно — и не им.

Штаб-офицер, полистав тетрадь, показал им нужную страницу. Обер-офицеры по очереди прочитали приказ, одинаково замерев глазами на подписи и печати, поклонились и переглянулись. Симода, двадцати двух лет, родом из Нагасаки, из семьи рыбаков, встал к стене по стойке смирно и закрыл глаза.

Миямото, двадцати одного года, сын разбогатевшего крестьянина из Хоккайдо, вытащил и перезарядил свой пистолет, отдал его Каваде и последовал примеру Симоды. Штаб-офицер выстрелил в лоб Симоде, потом Миямото. Оба одинаково повалились на пол, но навылет оказался пробитым почему-то только череп Симоды: кровь из затылка заляпала висящую на стене карту в районе советского приграничья.

Положив пистолет на стол, Кавада вынул из полированного футляра короткий меч для сеппуку, перешагнул через тела обер-офицеров и забросил тетрадь в печь. Бумага занялась и сгорела мгновенно.

Штаб-офицер прислушался. Наверху не стреляли. Это было уже неважно.

Все важное было у штаб-офицера в руках.

Кавада протянул руку и щелкнул еще одним рубильником. Стеклянная дверь в стеклянной стене, заныв, медленно открылась.

Море зверей хлынуло в лабораторию.

Наверху бой уже кончился. Его исход первым же кругом по плацу решил «виллис» Баскакова, влетевший в ворота задним ходом: зенитный пулемет в три секунды порвал огнеметчика, уронил палачей носом в бетон и, выбив из парапета крыши осколки с кулак величиной, заставил притихнуть оба гнезда на крыше. Полминуты спустя в лагерь ворвалась, разворачиваясь, остальная колонна.

Японцы не сдались. Красноармейцы не настаивали.

Через несколько минут они уже поспешно ломали двери горящих бараков, вытаскивая заключенных. Заключенные были в основном китайцами. Наверняка утверждать оказалось невозможно: большинство было тощим и изможденным до потери возраста, расы и пола.

Сержант Акуленко, успевший полгода поучиться на фельдшера, метался между неподвижными телами, тормоша, переворачивая и командуя оттащить этого в тень, а того накрыть брезентом. Заключенные на перемещения, вопросы и грохот обрушившихся балок не реагировали. Только старик в разбитых очках, которого тащил на себе Загитов, что-то пытался объяснить ему по-китайски, то тыча в блочный корпус кривым пальцем, то запретно им размахивая и то и дело прикрывая рот и нос ободранной ладошкой. Загитов, ссадив старика возле прочих спасенных, попытался его успокоить по-русски, потом на всякий случай по-татарски. Старик продолжал лопотать, размахивая пальцем.

— Давай-ка проверим аккуратненько, — сказал Загитов то ли себе, то ли Ларчиеву, с трудом несшему в охапке щуплую старушку в мешке вместо одежды.

Ларчиев думал первым делом выпустить несчастных коней, но, разглядев первого же повнимательней, отшатнулся и побежал спасать людей, бормоча:

«Подземные черти на гниющих лошадях». Лошади, точнее то, чем они стали, могли потерпеть — раз уж дотерпели до этого момента.

Освободившись от ноши, Ларчиев зашагал, разминая руки, следом за Загитовым.

Дверь корпуса распахнулась, и оттуда на крыльцо и плац излилась толстенная струя визжащих животных. Заключенные, оставшиеся в сознании, наконец ожили: они сипло кричали, тыча в крыс и собак и судорожно прикрывая горло и пах.

Бойцы на плацу поспешно отступили, открывая огонь, товарищи бросились им на подмогу, срывая автоматы с плеч.

В дверях появился штаб-офицер Кавада. Штаб-офицера Каваду и вообще человека в фигуре узнать было непросто: вся она от макушки до сапог была облеплена мышами и крысами. Штаб-офицер с трудом выпрямился, вонзил короткий меч себе в живот и упал, подбитый под колени очередной волной зверья.

Пальба смолкла. Бойцы, возбужденно переговариваясь, медленно сходились, разглядывая трупы животных. А Харцевич уже сколотил группу, занятую освоением огнеметов.

Заключенные слабо шептались, так и прикрывая уязвимые места руками.

Отуков, держа винтовку на изготовку, выстрелил раз и два, срубая готовых к прыжку собак.

— Это тихо и нежно? — с упреком спросил Баскаков Загитова, убирая пистолет в кобуру.

— Ти-ихо вокруг, ветер туман унес, — напел Загитов, посмеиваясь и отмахиваясь от дыма, но тут же оборвал себя: — Виноват, товарищ капитан, я сейчас.

Он быстро зашагал к крыльцу. Капитан и бойцы потянулись следом, мельком оглянувшись на рев огнеметов.

Ларчиев разглядывал лежащего ничком на ступенях штаб-офицера, из спины которого торчал кончик клинка.

— Самурай, — пояснил ему Загитов. — Благородная сволочь, плебейской пулей побрезговал, харакири сделал.

Ларчиев попробовал почесать ссаженные лопатки, но не дотянулся.

Попробовал перевернуть труп штаб-офицера ногой, но не преуспел.

— Ат-тставить! — скомандовал Загитов.

Но Ларчиев уже, нагнувшись, схватил штаб-офицера за плечи и перевернул.

Фронтально тело штаб-офицера оказалось изодранным и искусанным до костей. Кулак, сжимающий рукоять меча, ушел глубоко в дыру живота. Та же дыра скрывала голову лисы, которую придавил штаб-офицер, падая.

Лиса задрала залитую кровью морду к Ларчиеву, издала пронзительный звук, похожий на смех, и кинулась на бойца.

— А я майор, а я майор! — донеслось через открытое окно.

Уазик ехал мимо поселковой школы, во дворе которой несколько подростков деловито размахивало палками довольно угрожающих размеров.

Впрочем, на драку или даже игру в мушкетеров мизансцена не тянула, соответственно, вряд ли требовала взрослого, тем более военного вмешательства.

Про майора орал явно один из подростков, столь же явно, хоть и не слишком удачно, воспроизводя мелодию и ритм песни про вернисаж, которой Гостелерадио с начала года мучило всех телерадиослушателей Советского Союза, практически не прерываясь.

— Вот так, товарищ капитан, — весело отметил Земских. — Пацан уже майор, а нам до второго просвета как до Китая раком.

Водитель Игорь с готовностью засмеялся. А Сабитов, хмуро отвернувшись от окна, сказал:

— Китай-то тут рядом.

Земских, заулыбавшись, быстренько придумал ответ, элегантно увязывающий вареных раков с красной книжечкой Мао, но Сабитов уже брезгливо поинтересовался:

— А это что за беззаботный бродяга Радж Капур?

Он смотрел через лобовое стекло на бредущего по обочине навстречу Гордого.

— О, это местная достопримечательность. Кладовщик, кличка Гордый, из Дома-с-привидениями. Вот как раз проезжаем.

Земских указал на серый домик не самого жилого вида: краска на нем облезла, стекла затянулись многослойной мутью, забор покосился.

— Он еще и бражку гонит для половины поселка.

— Так в милицию его сдать, — предложил Сабитов.

Земских такая решительность явно смутила:

— Ну как сдать. Участковый в курсе, его, похоже, все устраивает. Хотя бы водочных бунтов не будет, как в городах. Тут же бабки-дедки в основном, им бражка самое то, раз водку запретили.

Сабитов слушал, не выказывая ни согласия с доводами, ни казенной принципиальности. Земских добавил:

— Еще такой момент: для нас бич на удивление полезный. У него на ответхранении полторы тонны нашего хлама. Оснастка, запасы, расходные, некоторым по десять лет. Списать нельзя, держать негде, следить некому, даже инвентаризировать толком не смогли. А Гордый принял, не пикнул, и хранит все просто с медицинской, понимаете ли, аккуратностью.

Сабитов, пожав плечами, снова уставился в лобовое стекло, на которое надвигались ворота части.

— Вот и приехали, — подтвердил Земских.

— А я майор, а я майор! — совсем немелодично горланил Серега, впавший в полное ликование.

Ему страшно везло. Он вырос от «рядового» до «майора» быстрее старшеклассников, не потеряв ни одного хода. Палка от клюшки оказалась снайперской битой, сшибающей флакон из-под шампуня, даже когда бросать приходилось издали и с неудобной руки, чтобы не зацепить нарочно вставшего слишком близко Андрюху. Разок она ударилась о землю за метр до флакона и все равно отскочила как надо, смахнув его в сложном пируэте, заставившем Димона с Саней взвыть от восторга, а Андрюху выругаться. И отбить увесистую палку хлипкой рейкой, какими вооружились старшие пацаны, было, конечно, нереально. Часовой у банки в момент броска Сереги просто отходил от греха подальше: перед началом каждый успел крикнуть «За костыли не отвечаю», так что спасение от нечаянного прилета дубинкой по ногам или в голову признавалось ответственностью самого спасающегося.

— Слышь, майор, сдриснул пока, — сказал Андрюха, выходя на «лейтенантскую» линию, с которой не мог сдвинуться уже четвертый раунд.

Серега поспешно отошел за горку реек. Предыдущий бросок Андрюхи едва не расколотил ближнюю теплицу. Парни испуганно загоготали, доведя Андрюху до бешенства. Так что теперь в сторонке держался не только Серега. Саня подчеркнуто удалился от флакона, всем видом показывая, что хоть он и часовой, но совершенно не намерен мешать полету Андрюхиной рейки в любом угодном ей направлении. А Димон и вовсе уткнулся опять в свою «Игру 15».

Андрюха богатырски размахнулся и тут же взорвался яростными проклятьями.

Рейка полетела не в сторону флакона. Она звонко хряпнулась, сломавшись пополам, о низенький забор прямо перед Гордым. А тот даже не вздрогнул: так и пялился, будто на чудо заморское, на то, как Димон водит пальцем по ладони — вернее, перемещает костяшки с цифрами в плоской коробочке.

— Вот хрена ли ты там встал, бичара, а? Вылез деловой такой, как мертвый с косой, пугает, бросок мне верный сорвал!

Серега с Саней переглянулись и отвернулись, чтобы не заржать. Димон закрыл коробочку, убрал в карман и завертел головой, соображая, что пропустил. Гордый заморгал, будто лишь сейчас поняв, что произошло, развернулся и быстро удалился под гневный вопль Андрюхи:

— Вали давай, а то торчит как столб! Палку лбом поймаешь, отвечай потом за тебя, бичеган!

Продолжая ругаться, он дошел до сломанной рейки, повертел ее в руках, отшвырнул и сказал чуть тише:

— Так, ну его в жопу. Невозможно так играть, колдыри туда-сюда бегают, Людочка ща прибежит.

— Теплицу фигачить будем? — с готовностью спросил Серега.

Уходить от старшеклассников, тем более к книжкам и Райке, ему категорически не хотелось.

— Фигачь, блин, если хочешь, — раздраженно сказал Андрюха. — Я лучше этому алкашу хату расфигачу. — Он тут же загорелся этой идеей: — Ага, в натуре, устроим карательную акцию в Доме-с-привидениями? Мож, и привидения найдем. А нет, так просто в кровать ему насрем, чтобы вел себя нормально.

— Думаешь, он с этим сам не справился? — спросил Димон.

— Там, наверное, весь дом засранный, — подтвердил Саня. — Мамка говорит, в той халупе всегда помойка была, а Гордый вообще довел. Заразу подцепим, и вся радость.

— Столбняк и сифилис, ну, — сказал Андрюха с иронией. — Или этот, как его — СПИД.

— А запросто, — отметил Димон очень серьезно.

Серега незаметно для себя сделал шаг назад.

— Вот вы ссыклы-ы, — протянул Андрюха с изумлением.

— А ты косой.

— Ты что сказал сейчас?

— Что слышал.

Саня завелся не меньше Андрюхи и отступать не собирался.

Серега сделал еще шаг назад. Он вспомнил, что Андрюха с Саней цапались постоянно, а весной, по слухам, дрались на пустыре за первомайской школой, последний раз до крови — после чего неожиданно и начали нормально общаться. Выходит, только временно.

— Так, народ, — сказал Димон. — Ножички с собой?

— Ты шизой накрылся? — спросил Саня. — На ножах, как пираты, махаться предлагаешь?

Остальные явно разделяли Санино изумление.

Димон поморгал, гоготнул и сообщил:

— Вот вы деби-илы. За такие шутки в зубах бывают промежутки. Пошли в ножички играть. В «землю» там…

— В «кораблики»! — влез Серега, у которого, конечно, как и у всех, перочинный ножик был в кармане.

— У-уй, — одинаково сказали Саня и Андрюха и заржали.

Гроза отодвинулась.

— Хоть в «кораблики», ну, — согласился Димон. — Только не здесь, Людочка нашими же ножиками нам бошки и отпилит.

— Партизаны не сдаются, ватово-этово! — заявил Саня.

Андрюха предложил:

— Валим на полянку.

Настороженно так, явно не исключая, что Саня раз уж взялся перечить, то продолжит по всем пунктам. Но тот пожал плечами, показывая: «На полянку так на полянку».

Гроза миновала.

Лето было ранним, утро жарким, а кабинет начальника авиакомендатуры вспомогательного аэродрома Нитенко — небольшим, ветхим и душным.

Бакинский кондиционер честно выл, иногда подхрюкивая, но ощутимой прохлады не давал. Зато мужики, воссевшие вокруг гигантского, не по кабинетику, письменного стола царских, похоже, времен, давали жару — ладно только в прямом смысле. Все, кроме капитанов, — и майор Нитенко, и представители района — оказались корпулентными и вскоре должны были начать задыхаться и потеть. Затягивать совещание, тем более установочное, не стоило.

— Спасибо, товарищи, что собрались, — сказал Сабитов. — Прошу прощения, что в такую рань, но дело, сами понимаете, важное.

— Государственной важности, — веско поддакнул Пахомов, зампред райисполкома, лысый усатый пенек предпенсионного возраста, пиджак которого был засален почти как роба авиатехника-ветерана.

— Ну… Да. Товарищ майор сказал, что я прибыл с инспекцией, так точно, но я не ревизор и не контролер. У меня задача — помочь быстрому решению в общих интересах всех здесь присутствующих. И полномочия соответствующие.

Нитенко кивнул, стараясь не выдать скорби.

— Аэродром и военный городок существуют еще с военных времен, район, я знаю, всегда оказывал максимальную поддержку части, та отвечала тем же.

Все дружно закивали, а Пахомов явно собрался развить мысль максимально торжественным образом, поэтому Сабитов поспешно продолжил:

— Но последние три года часть находится в резерве. С одной стороны, для приема авиаполка, выводимого… оттуда, это самое то.

— Из Демократической Республики Афганистан, — подсказал Пахомов.

Сабитов, стараясь не раздражаться, завершил:

— С другой — нужно сделать всё, чтобы передислокация прошла гладко, благополучно и в полной секретности. Никаких утечек о том, что авиаполк в порядке ротации будет выведен из Баграма не в Карши, а сюда, к китайской границе, сами понимаете, быть не может. Я должен сразу предупредить, что не интендант и не особист. Я обычный летчик, просто летать больше не дают.

Перевели из зама по боевой в зампотехи, а теперь вот сюда отправили, о товарищах позаботиться. Так вот. Я позабочусь. Как уж смогу, но изо всех сил.

Спасибо.

— Ранение? — вполголоса уточнил Земских.

— Да, — ответил Сабитов, садясь.

Надежда провести установочное совещание быстро, без пафоса и лирики, таяла. Нитенко, похоже, это понял и выступил неожиданно лапидарно и деловито:

— Значит, рамки у нас такие. Часть пустая, как раз под такой случай.

Аэродром обслуживается минимальным штатом из пары взводов, ангары свободны, если Ли-2 не считать — он за музейный экспонат сойдет, хотя вполне на ходу. Но в целом и полоса, и хозяйство в сохранности. Нужно только кое-что подлатать, стёкла вставить. Ну и вокруг подчистить, а то лес вплотную подступил, а он тут заселенный. Медведи и лисы на поле пока не выбегают, и то хлеб. Но тут же и птицы, сами понимаете. Надо вырубать, в общем. А первым делом, конечно, восстановить сеть радаров.

— Это лучше прямо сегодня начать, — согласился Сабитов.

— Перестройка на марше! — старательно пошутил Пахомов.

Все засмеялись — кроме Сабитова.

«Он вообще улыбаться умеет, интересно?» — подумал Земских и уточнил у Пахомова:

— С техникой-то поможете, если что? Там краны, бульдозеры и лесовозы могут понадобиться, ну и дороги пригладить надо будет, наверное.

— Надо будет — найдем сразу, у нас тут мораторий на волокиту и прочие застойные явления, — заверил Пахомов. — Как отказать родной армии, тем более героям, выполняющим интернациональный долг!

Пахомов льстиво улыбнулся Сабитову. Тот раздраженно опустил глаза.

— Все, что надо, изыщем, лучших специалистов! Воюют не числом, а умением! Суворов, помним! — браво подытожил Пахомов.

Никто не заметил, что лицо Сабитова при этих словах окаменело.

— Ну вот и ладушки, — подытожил Нитенко, широко развел руками, но, оглядев всех, сказал явно не то, что собирался: — Еще раз спасибо огромное, Вадим Капитонович, что собрались, приехали, содействуете. Как говорилось в свое время, цели поставлены, задачи ясны, за работу, товарищи. Немедленно и приступим. И, как всегда, народ и армия едины. Рады опираться на вашу помощь и поддержку.

Пахомов, явно ожидавший чего-то более приятного, чем быстрое выпроваживание, мгновенно пришел в себя и вместе со свитой, подчинившейся, видимо, малозаметному сигналу, поднялся, заверил собрание в совершеннейшем почтении и удалился в сопровождении Земских.

— Да надоел, — как бы ответил Нитенко, хотя Сабитов ни о чем не спрашивал. — Еще чутка — и начал бы передовицы «Правды» целиком цитировать. Решил, видимо, что вы не просто так прибыли, а с полномочиями еще и гражданскую власть проверить. На предмет верности курсу.

— Я же русским языком сказал, что наоборот, — удивился Сабитов.

— Вот тут он все и понял. Человек такой. Потому и слинял без звука.

— И приглашать, как обычно, не стал, — добавил Земских, успевший вернуться.

— Вот и ладушки, — сказал Нитенко. — Пошли, значит, своим кругом, без посторонних и без сопливых посидим.

Сабитов попытался что-то сказать, но Нитенко и Земских, ласково приобнимая, вытолкали его в коридор и шустро проводили в офицерскую столовую.

— Вот, — гордо сказал Нитенко, протискиваясь мимо замершего на пороге Сабитова. — У гражданских норма жизни трезвость, у нас норма — ГСМ.

Давайте-ка слегка позагораем и смажемся — чем уж, как говорится. Тут у нас, значит, дары земли дальневосточной, тут — земли сибирской, а вот тут стратегический запас Светланы Трофимовны, супружницы моей. Сама солила, от души.

Стол, составленный из нескольких, ломился. В центре поблескивало каре разномастных бутылок, в том числе экспортной «Столичной», а от него тремя шеренгами расходились два крыла блюд, тарелок и мисок с мясной и рыбной нарезкой, в том числе остродефицитной копченой колбасой аж трех видов, зеленью и разносолами, салатами новогоднего уровня выделки и майонезности и еще чем-то, способным на короткое время насытить весь личный состав вверенной майору части. Сало работы любимой супружницы занимало почетное место поближе к стулу, на который предполагалось усадить Сабитова.

— Прошу! — торжественно воззвал Нитенко, указывая на стул. — Отметим встречу как следует, без чинуш и рассказов про ускорение и госприемку.

— Спасибо, товарищ майор, — сказал Сабитов, не двигаясь. — Я не голоден. И предпочел бы, как и собирались, немедленно приступить к решению задачи, ради которой прибыл. Предлагаю начать с радаров. Это первоочередное, вопрос безопасности, и технически самый затратный, так что лучше взяться не откладывая, чтобы не оказалось, что нам как раз пары часов не хватит, которые мы тут прокушаем богато и красиво.

— Конечно, — легко согласился Нитенко. — Полностью солидарен, сейчас вместе и двинем. Но, может, вы хотя бы бутербродик куснете, с дороги-то?

— Нет, спасибо, — сказал Сабитов. — Вы ешьте, если недолго, я у машины подожду.

— Кого подожду? — возмутился Нитенко. — Вместе идем. Владимир Васильевич нас догонит.

Земских кивнул и подозвал жестом томившуюся поодаль завстоловой Маргариту, а Нитенко, подхватив Сабитова под локоток, повел его к машине — не очень быстро, так, чтобы Земских с Маргаритой успели собрать дорожную котомку для выездного мероприятия.

Вместо того чтобы вырулить на ухабистую дорогу, теряющуюся в лесу, уазик бодро встал на обратный путь через поселок.

— За лебедкой на склад заехать надо, тут недалеко, — объяснил Земских, теперь сидевший рядом с Сабитовым — переднее место занял майор. — Без нее глубоко в лес лучше не соваться: дороги давно заброшены, места дремучие, не докричишься. А с лебедкой «козлик» сам себя вытащит.

Склад впрямь оказался рядом. Помня облик кладовщика и его хоромы, Сабитов ожидал увидеть нежилой аналог Дома-с-привидениями, дырявую времянку, обитую расслоившейся фанерой и кусками древних плакатов.

Увиденное его изумило. Здание склада скорее напоминало салун из фээрговского фильма про индейцев и ковбоев: стены сложены из мореных балок, жестяная крыша сверкает на солнце, дверь присобачена от грузового вагона, с заклепками то ли подтравленными, то ли покрашенными. В сторону она отъехала как по маслу, от легкого движения Земских.

И пахло на складе не тавотом, не мокрой ржавчиной, не крупяной пылью и даже не бражкой — которую кладовщик-многостаночник мог ведь гнать, в соответствии с призывами партии к ускорению и интенсификации производства, и не отходя от рабочего места, — а мятой и полынью. Впрочем, склад как таковой был скрыт перегородкой с еще одной откатной дверью, оставляя посетителям лишь узкий тамбур с узким шкафом и конторкой из такого же, как стены и пол, мореного дерева. Конторка была поразительно чистенькой: гроссбух, шариковая ручка, будильник — всё.

Гордый понуро сидел рядом с конторкой на мореном табурете и меланхолично водил пальцем по ладошке, будто пытаясь перерисовать линии жизни, любви и какие там еще, по словам цыганок, бывают.

— Привет, дядь Гена, — бодро сказал Земских. — В лес собрались, так что, прости, опять тебя побеспокоить приходится…

Он замолчал, потому что Гордый, без звука и кивка поднявшийся при первых словах капитана, уже скрылся за дверью, отъехавшей так же легко, беззвучно и ровно на ширину его плеч. За дверью было темно и покойно.

Земских не слишком уверенно объяснил Сабитову и Игорю:

— Ему не то чтобы скучно с нами стало, просто схватывает все с полуслова.

Игорь закивал. Сабитов предпочел не реагировать.

В глубинах склада дважды бумкнуло, и почти сразу дверь сдвинулась еще на полметра, выпуская платформенную тележку, блестящую от истовой, в несколько слоев, покраски. На тележке лежала лебедка с тросом, отдельно — крепежный кронштейн. Толкал тележку Гордый, все так же не смотревший на военных. За спиной его неясно вырисовывались загруженные стеллажи.

— Как в аптеке, — сказал Земских, не скрывая облегчения. — Игорь, грузи все в багажник, только осторожно, котомки там не помни. Дядь Ген, с тобой приятно иметь дело. Давай распишусь, и помчимся.

Гордый отошел за конторку, раскрыл, развернул и подтолкнул гроссбух к Земских, а сам понуро замер, глядя, кажется, не на страницы, а в пол. Земских, привычно заполняя строку четким убористым почерком, пояснил Сабитову:

— Хорошо, что с ранья выдвигаемся. Наугад толкаться придется.

Картографы то ли схалтурили, то ли архивы на утилизацию отправили. На новых картах ни проселочных дорог, ни большей части объектов, которые сняты с баланса части.

— Обычное дело, — заметил Сабитов.

— Оно так, но до смешного доходит, — сказал Земских, отложив ручку. — Натыкаемся на что-нибудь в лесу: ладно бы заграждение с колючкой, хотя на нее наткнуться, мягко говоря, неприятно, особенно на бегу, а то на капитальный бункер заваленный, а что это — хрен знат. И спросить некого, и карт старых по нулям… Это что такое?

Он посмотрел на кипу замусоленной бумаги, которую Гордый, молча достав из шкафа, шлепнул на конторку, потом на самого Гордого. Гордый изучал носки чумазых полукед. Земских, недоумевая, развернул верхний лист, хмыкнул и сказал:

— Ох ты ж елки. Штабная карта района, как наша, только шестьдесят первого года. А тут? Шестьдесят пятый. Семидесятый. Фантастика.

Сабитов принял пару карт, шурша, подвернул их нужными квадратами вверх и пристроил на конторку, увлеченно сравнивая. Земских принялся, водя пальцем, вполголоса объяснять ему про отвал на просеке, но спохватился и спросил Гордого:

— Откуда это у тебя?

— Ответхранение, — буркнул Гордый.

Сабитов, поняв, что подробностей не будет, снова уткнулся в одну из карт и, агакнув, ткнул в проплешину посреди лесной зелени.

— Идеальная точка для радара.

— Да? — с сомнением сказал Земских и тут же как будто с сожалением согласился: — Да. Похоже. А это вообще… Кто тако-ой? Почему не зна-аю?

Явно зачищенная территория, а я что-то не помню, и не бывал, и… Ну точно, тут хоть бы намек был.

Он показал Сабитову на собственной карте, извлеченной из планшета, никак не выделенный кусок нетронутого леса, отбросил ее на пол и принялся копаться в архивной кипе, не обращая внимания на Гордого, который немедленно брошенный лист поднял, сложил как следует и пристроил на конторку.

— Кто у нас тут самый древний? Семьдесят четвертый… Шестьдесят восьмой… Ага, пятьдесят девятый, значит. И здесь мы видим… Вот! Объект консервации номер три-два, доступ строго запрещен. А почему?.. А нипочему.

Ладно, а что у нас тут? Хренушки. Это семьдесят четвертый. Шестьдесят пятый — хренушки. Шестьдесят восьмой — само собой. Шестьдесят первый? Тоже.

Он отложил карты и с недоумением сказал Сабитову:

— Что характерно, ни в одном документе никакой объект три-два, да вообще никакая запретка не упоминается. Я мог пропустить, конечно, — но нет, не мог.

— Ну вот и посмотрим, — подытожил Сабитов.

Офицеры повернулись, чтобы выйти. И тут Гордый сказал горячо и жалобно:

— Товарищ капитан! Ну пожалуйста.

Земских, остановившись, закатил глаза, вздохнул и утомленно оборотился к Гордому. Гордый стоял весь преображенный, как дуб из бессмертного произведения Льва Николаевича Толстого.

— Товарищ капитан, — продолжил Гордый будто с полуслова, как включенная на середине кассета, которая до того включалась и выключалась десятки раз. — Ну чисто символически, взлет-посадка, и все. Вам нетрудно, а мне позарез… Я и керосин оплачу, и все, что потребуется, всегда сделаю. Вы же знаете. Вообще всё, клянусь.

— Дядь Гена, я таких решений не принимаю, — ответил Земских с ужасно серьезным лицом. — Это начальство решает. Я с ним переговорю.

— Давайте я сам, — горячо предложил Гордый, смещаясь к выходу. — Он же в машине сидит?

Земских мягко преградил ему дорогу.

— Не-не-не, самому точно не надо, хуже сделаешь. Надейся и жди.

Гордый послушно замер, отступил и снова плюхнулся на табурет, тоскливо наблюдая в щель, как Земских, с трудом сдерживающий ухмылку, и второй капитан усаживаются в уазик и тот шумно трогается, оставив пустую тележку тосковать у двери. Палец Гордого вяло гулял по линиям ладони.

— Валентина Викторовна, зайдите ко мне, пожалуйста, — сказал Коновалов, высунувшись из кабинета ровно тогда, когда Валентина везла мимо в автоклавную тележку с биксами.

Подслушивал, что ли? Впрочем, биксы бренчали так, что в противоположном крыле слышно.

Главврач успел вернуться за стол, что было удивительно, учитывая его габариты и вальяжность. Он показал Валентине на гостевой стул, дождался, пока она неохотно присядет на краешек, и сказал, упреждая сетования на занятость:

— Да я быстро. Тамара не подошла, с вас начну. В Заречном районе вспышка кишечной инфекции. Пока вроде сами справляются, но предупредили, что, если еще день-два будет продолжаться, начнут тяжелых к нам перебрасывать.

— Как, вертолетами?

— Это сами уж как-нибудь решат. Явно вертолетами или «Аннушками», по земле тут здорового-то пока довезешь, от всего лечить придется. Я к чему: надо, во-первых, подготовиться к такому повороту, второй этаж расконсервировать и так далее. Во-вторых, надо иметь в виду, что вспышка может и до нас доползти.

— Это мы, конечно, всегда имеем в виду, Константин Аркадьич, но толку-то, если нас тут полторы калеки.

— Людей найдем, не волнуйтесь. И на временной основе, и я уже про постоянную думаю, в свете предстоящего роста нагрузки — ну, вы знаете про авиаполк.

Валентина кивнула. Скорая переброска в Михайловск авиаполка из Афганистана считалась строжайшей военной тайной, говорить о которой вслух было просто неприлично, но знал ее, как предписано классикой, каждый Мальчиш-Кибальчиш района.

Коновалов продолжил:

— Соответственно, сегодня я в Калинино поеду, там интернов из Томска привезли, надо присмотреться и тех, что получше, отобрать. Можем вместе съездить. А вечерком в кино — как раз новую французскую комедию крутят, «Трое мужчин и младенец в люльке». Коллеги обещали билеты оставить.

Кто бы сомневался, подумала Валентина, давя вздох. Коновалов подбивал к ней клинья давно и разнообразно, то нежно, то дружески, то деловито, как сейчас. При этом никогда не пережимал — и вообще мужик был неплохой, невредный и разведенный. Ну и что? На Земле пять миллиардов человек, почти половина — мужики, многие наверняка неплохие, невредные и разведенные либо ни разу не женатые. Это не повод любезничать. Каждого вниманием одаривать — внималка порвется.

— Спасибо, Константин Аркадьич, — вежливо сказала Валентина, вставая.

— Я комедии не люблю, а мужчин и люлек мне уже хватило.

Она вышла из кабинета, не слушая, что Коновалов говорит вслед, и не глядя, как крутит головой, хмурится или что он там делает в знак неодобрения.

Возможно, он ничего не говорил и не делал, экономя творческие способности для следующего раза. Флаг ему в руки.

Лебедка не пригодилась, но лесная дорога впечатляла. Ее трудно было назвать даже направлением. Уазик то и дело проламывался через кусты, ухал в ямы, а на корнях, валежинах и ухабах выплясывал «Яблочко» так усердно, что экипаж машины боевой ежеминутно пробовал прорвать головами брезентовую крышу, временами громко и больно попадая и в стальную штангу рамы.

Земских комментировал аттракцион с растущим ожесточением. И Нитенко, дядька вроде предельно мягкий и к унасекомливанию подчиненных не склонный, все-таки обратился, потирая отбитую макушку, к Игорю с горячей и довольно продолжительной речью. Игорь затравленно сгорбился над рулем.

Сабитов, конечно, помалкивал.

— Вроде прибыли, — несмело сказал Игорь в разгар выступления майора.

Нитенко по инерции произнес еще несколько слов и замолчал, озираясь.

Уазик, подскочив последний раз, вырвался на обширную поляну, покрытую кустарником. Невидимая под подростом дорога вела к ржавым воротам в заборе из колючей проволоки. На воротах виднелась ржавая, но разборчивая табличка «Хода нет! Опасно!». За воротами возвышался заросший бурьяном и молодыми деревцами холм в пару человек высотой.

Игорь остановил уазик у ворот, выключил движок и отвалился на спинку, обиженно глядя в сторону. Без рева мотора и скрежета коробки и демультипликатора было удивительно тихо. Даже птицы, кажется, помалкивали.

Только листья пробормотали коротко под порывом ветра и снова притаились.

Нитенко бодро сказал:

— С другой стороны, довез, причем почти живыми, — значит, боевую задачу выполнил. Молодец, ефрейтор. Не сердись.

Игорь повел плечом, показывая, что не сердится, и надулся уже с облегчением.

Офицеры вышли из машины, разминаясь и потирая отбитые фрагменты.

Сабитов сразу прошелся вдоль забора, прицельно разглядывая холм, профиль поляны и ее открытость. Вернувшись к машине, он подтвердил:

— Точка для радара идеальная. Чуть подчистить там и там, холм подровнять — и как специально подготовленная площадка будет. Но стоял здесь явно не он. А что тогда?

— Черт его знает, — ответил Нитенко, озабоченно ощупывая поясницу. — Что-то армейское, а что именно, уже не установить. Я на хозяйстве второй год, раньше тут авиаполк ПВО стоял, а до него после Даманского чехарда была. Три, что ли, части друг друга меняли. А уж что до того было, и старожилы, как говорится, не припомнят.

Сабитов тем временем, задумчиво покачав створку ворот, раскрутил и отбросил ржавый пруток, сцепивший ее с соседней, приподнял створку, чуть переставил и скользнул сквозь образовавшуюся щель к холму.

Нитенко качнулся было следом, но, оценив размер щели и собственного живота, предпочел остаться на месте, лишь напутствовал:

— Осторожней там, на арматуру не напоритесь. Или в щель ногой запросто можно.

Земских, возясь у откинутого борта уазика, добавил:

— Ага, тут руки-ноги только так ломаются. По слухам, до войны и сразу после вокруг вообще была глухая запретка с лагерем. А радар вроде дальше стоял, на вырубке в трех километрах северо-западнее.

Сабитов сказал, проворно карабкаясь на холм:

— Это слишком далеко. Контрольный периметр размыкается, получается дыра в безопасности.

Он достиг вершины и принялся изучать окрестности с новой точки, медленно поворачиваясь на месте, будто модель радара.

Из-за деревьев офицеров с интересом изучала небольшая рыжая лиса.

Пасть ее растянулась как будто в улыбке.

Земских, не обращая особого внимания на маневры Сабитова, весело пересказал Нитенко беседу с Гордым. Нитенко, хохоча, объяснил Сабитову:

— Бич этот мечтает на самолетике прокатиться. Идея фикс просто. Причем непременно какого-то там июня, вроде как на этой неделе уже. И за это готов всему личному составу ноги мыть и воду с лица пить. Как майские проходят, так только держись: Гордый пикирует почти в ежедневном режиме. Меня, говорит, предыдущие командиры за особые заслуги раз в год катали, и как бы нам тоже об этом договориться. А я, говорит, в долгу не останусь. Представляете?

— А мне лета-ать охота, — пропел Земских. — А нам пожра-ать… Товарищ капитан! Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

Он уже проворно выставил еду и выпивку из дорожных котомок на откинутый задний борт уазика.

Сабитов, скользнув брезгливым взглядом по гастрономическому великолепию, холодно сказал:

— Благодарю, некогда. Есть смысл немедленно поискать документы, подтверждающие режим консервации. Если их не существует, надо именно здесь ставить один из радаров, и приступать как можно скорее.

Он ткнул пальцем себе под ноги.

— Да тут пол-леса в древних секретках, на каждую документов не напасешься, — добродушно заметил Нитенко. — Проверим, конечно, ничего не найдем и, засучив рукава, дружно, весело и с песня́ми примемся за работу.

Предложение совершенно правильное, верно, товарищ капитан?

— Так точно, товарищ майор, — сказал Земских. — Вот только технику у района выпросим. Своих бульдозеров мы, понятно, не держим.

— В общем, всё на контроле и на мази, — подытожил Нитенко. — А пока надо это большое дело спрыснуть.

Он двинулся к импровизированному дастархану, потирая руки.

— Если техника такая проблема, я лично этот квадрат зачищу сегодня же.

Пара ФАБ-250 у вас найдется? Прямо сейчас запрошу у округа разрешение, бомбы к Ли-2 прицеплю и сровняю тут все, — сухо сказал Сабитов.

Он сбежал с холма, выскользнул в щель между створками ворот, прошел мимо уронившего руки Нитенко и двинул к помятым зарослям, демонстрируя, что сейчас уйдет в часть пешком.

Лиса отбежала в глубь чащи и замерла там, с любопытством следя за развитием событий.

У самых кустов Сабитов остановился и повернулся, выжидая. Земских пожал плечами. Нитенко сделал вялый жест, сел на переднее место и хлопнул дверью. Земских, сплюнув, собрал края покрывала, расстеленного в качестве скатерти, завязал углы, не обращая внимания на звяканье, швырнул тюк в багажник — Игорь от звука страдальчески поморщился, — с лязгом закрыл багажник и тоже вернулся в уазик. Сабитов ровным шагом дошагал до машины и присоединился к остальным.

Обратный путь был не легче, но никто не проронил ни слова, ни оха.

Нитенко, приложившийся о стальную распорку уже виском, даже не покосился на ссутулившегося над рулем Игоря — растер ушиб, не отворачиваясь от окошка в двери.

Земских и Сабитов тоже старательно смотрели в разные стороны, как орел на царском гербе. На выезде из леса уазик миновал громкую группу подростков, скучившихся на вытоптанном пятачке: видимо, играли в монетки или ножички.

Сабитов опустил веки и не открывал глаз, пока вопли и хохот не покинули пределы слышимости.

— А я майор, а я майор! — взвыл Серега с триумфом.

Ему адски везло и в ножички. Обычно Серега выступал совершенно не мастерски в любом деле, да и паршивый ножик норовил упасть и после того, как острие глубоко вонзалось в землю. Но сегодня Сереге перло, как Петьке-картежнику из анекдота. Полураскрытый ножичек прочно вставал на мостик и неширокую спинку, а разок умудрился даже замереть вверх тормашками на незаточенной кромке короткого лезвия.

Удачливость Сереги и его вокал Димона веселили, Саню раздражали, а Андрюху бесили все сильнее. Серега, захваченный ликованием, ничего, конечно, не замечал. Когда его ножик после особенно ловкого кульбита чуть не воткнулся в кроссовку Андрюхи, тот рассвирепел.

— Ты офигел, на фиг? — рявкнул он и пнул ножик.

Подошва скользнула, и Андрюха чуть не плюхнулся наземь, смешно взмахнув руками. А ножик, подлетев на метр, воткнулся рукояткой параллельно земле, десятиочковым способом. Пацаны заржали, Серега громче и восторженнее всех.

— А я! Май!.. — прогоготал он, в изнеможении валясь на траву.

Андрюха взорвался и заорал:

— Майор ты, борзый самый, да, блин?

Он выдернул Серегин нож из земли и зашвырнул далеко в лес.

— И батя у тебя майор, да, блин? Герой-испытатель, да, блин?

Андрюха наскочил на Серегу, который никак не мог перестать смеяться, поднял его за шкирку и звучным пинком направил в сторону школы, продолжая орать:

— А где, блин, твой батя, и кого, блин, он испытывает?

Серега, отлетевший на несколько шагов, с трудом устоял на ногах. Он обернулся с испуганной улыбкой, надеясь, что Андрюха просто шутит.

— Андрюх, ты чего как припадочный? — спросил Димон.

Саня тоже смотрел без одобрения.

Серега, заметив это, нерешительно шагнул к пацанам.

— Вали отсюда! — рявкнул Андрюха. — Заманал, блин, Лайка Ваймуле!

Иди, блин, папочке-майору жалуйся!

— Андрюх, завязывай, — посоветовал Саня.

— Я тебе ща рыло завяжу, соваться будешь! — громко сказал Андрюха и ткнул пальцем в сторону Сереги: — Вали, понял? Еще сунешься — голову оторву на фиг, никакие мамкины врачи не пришьют.

— Андрюх, ну ты чего? — плаксиво протянул Серега.

— Что ты сказал? — спросил Саня Андрюху неприятным тоном, имея в виду явно не наезд на Серегу, а выпад в собственный адрес.

— Народ, вы чо загнались, ну? — снова влез Димон.

— Ты вообще заткнулся, — скомандовал Андрюха и бросил Сане, не поворачиваясь: — А ты невнятно понял, в уши долбишься?

— Так ты проведи по-взрослому, коли дерзкий такой, — сказал Саня, неторопливо снимая часы с запястья.

— Жди, поня́л? — велел Андрюха. — Ща с этим дюкóм разберусь, до тебя дойдет.

Серега не стал дожидаться, пока до него дойдет очередь, и пошел к поселку, сперва медленно, то и дело оборачиваясь, чтобы не пропустить, как старшеклассники расхохочутся и Андрюха скажет, что они просто прикалывались, и позовет играть дальше. Но никто не хохотал, Андрюха с Саней угрожающе сошлись, а Димон застыл рядом с ними, что-то пытаясь разъяснить, и Серега понял, что никто его играть не позовет, что они цапаются всерьез, и орал на Серегу Андрюха всерьез, псих недоразвитый, и обидеть хотел всерьез, потому и про маму говорил, и про папу почему-то, и, наверное, правда оторвет Сереге голову, если тот попробует приблизиться, так что все мечты о классных каникулах, которые Серега проведет вместе со старшеклассниками в играх, беседах, забавах и чем там еще старшеклассники занимаются, так что, когда Славян с Юросом вернутся из лагеря, не они будут хвастаться тамошними «Зарницами» и ночными набегами с зубной пастой на бабские палаты, а Серега им — вернее, ему даже хвастаться не придется, они сами увидят, что он закорефанился со старшеклассниками, и офигеют, — так вот, все эти мечты, сладко распиравшие Серегу, как вторая подряд бутылка лимонада, рухнули, сгорели синим пламенем и осели горьким дымком, беспощадно евшим глаза.

Сереге было двенадцать, и он был абсолютно несчастен.

Он всхлипнул, попробовал удержаться и заревел в голос, отчего перешел с быстрого шага на бег вслепую по пустой, к счастью, улице. Никто его вроде плачущим не видел. Во всяком случае, сам Серега не видел никого — особенно Райку.

Та устало вышла из школы, с мрачным сочувствием проводила взглядом спотыкающийся забег Сереги и села на крыльце ждать Людмилу Юрьевну, которая обещала грандиозные неприятности каждому, кто уйдет домой без отчета о проделанной за день работе.

Сабитов вышел из уазика сразу за КПП, захлопнул за собой дверь и молча козырнул. В кабине ответили тем же.

Выждав, пока машина с хмурыми офицерами отъедет подальше, он огляделся и направился в чипок.

Гарнизонный магазин навевал грусть. Чипок был небольшим, прилавок со стеклянной витриной метра на три и полдесятка полок за спиной, заставить их чем-нибудь было несложно. Их и заставили — не чем-то даже, а чем попало.

Попало немного. Даже вечной кильки в томате, кабачковой икры и трехлитровых банок с березовым соком не было — только еще более вечные морская капуста и выстроенные в пирамиды пачки соли. Ну и хлеб аж четырех видов: белый и серый кирпичи, черный каравай и нарезной батон. У задней стены выстроились початые мешки с крупами разных оттенков серого и несколько высоких алюминиевых бидонов — один, очевидно, с подсолнечным маслом, с чем остальные, непонятно. Молоко и сметана на такой жаре скисли бы в пять минут. Впрочем, в витрине-холодильнике молóчка была представлена не хуже, чем в московском гастрономе. Точно, тут же ферма рядом, вспомнил Сабитов.

Мясозаготовками и птицеводством по соседству увлекались явно меньше: в соответствующем отсеке охлаждаемой витрины скучали несколько заветренных костей трудноустановимого происхождения и возраста, а также вызывающе неприятная ливерная колбаса. Сабитов, как и его родители, гастрономические заветы предков не считал чем-то значимым. Некоторые приятели весело цитировали по этому поводу Хайяма. Сабитов же предпочитал не многочисленные рубаи про винопитие, а стишок про два правила жизни: «Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало». И строго соблюдал с юных лет. Было непросто, зато не разочаровался ни разу. В отличие от упомянутых приятелей.

И о решении не укушиваться в обнимочку с принимающей стороной Сабитов не жалел. Ну, почти.

Отогнав виденья столов с мерцающими в полутьме мясными нарезками, он заверил себя, что денек спокойно посидит на творожной или кефирной диете, а отладкой нормальной цепочки пищевых поставок займется завтра.

— Девушка, творог и сметана у вас свежие? — спросил он, впервые посмотрев на продавщицу.

Та была вопиюще стереотипной героиней карикатуры в «Крокодиле»: под сорок, крупная, одутловатая, в несвежем белом халате и такой же наколке, криво сидящей на крашеном перманенте. Она навалилась массивной грудью на откидную крышку прилавка и не очень ловко, поскольку локтей от скатерки старалась не отрывать то ли из лени, то ли по иной таинственной причине, наливала воду из графина в стакан.

Сабитов терпеливо дождался, пока продавщица гулко опростает стакан и вернет его на блюдо, и спросил:

— Вы не в бидонах молочку храните, в холодильнике? Не траванусь я с них?

Продавщица принялась наполнять стакан заново, сосредоточенно уставившись на струю.

Ей начальство, что ли, успело позвонить с просьбой подинамить наглого командированного, с веселой злостью подумал Сабитов, снова дождался, пока дама так же звучно опорожнит второй стакан, и очень доброжелательно сказал:

— Девушка, дайте, пожалуйста, мыла хозяйственного, каравай, грамм по двести масла, творога и сметаны, ну и кефира, если свежие все. Если нет, то…

Продавщица, медленно моргнув, принялась наливать третий стакан. Почти пустой графин гулял в пухлой руке, как диковинный сельскохозяйственный инструмент. Лучи высокого еще солнца выхватывали известковые вихри, устремившиеся в горлышко. Сабитова они загадочным образом взбесили больше, чем тупое молчание продавщицы.

— Слушайте, вы на работе или где? — спросил он, подступая к ней. — Вы обслуживать покупателей вообще… Вы пьяны?!

Продавщица впервые подняла на него глаза, светлые и совершенно, кажется, ничего не соображающие, и как будто от этого непривычного движения сильно покачнулась.

— Ну и порядочки… — яростно начал Сабитов, замолчал и потянул носом.

Запах изо рта продавщицы был сильным. Но пахло не водкой, не вином и не перегаром. Пахло сладкой химией.

— Все хорошо, — уверенно сказал Сабитов, прихватывая продавщицу, чтобы не падала, за будто поддутые и очень холодные и влажные пальцы. — Не беспокоимся, сейчас всё уладим. Выйти можете?

Продавщица покачнулась сильнее и засипела.

Сабитов, примерившись, без изящества, но быстро перелез через прилавок и сумел соскочить рядом с продавщицей, ничего не вывихнув, — боль от лодыжки до бедра оказалась терпимой. Он, обхватив продавщицу за необъятную спину, чуть отодвинул ее, чтобы поднять крышку, открывая выход, и продавщица с облегчением обмякла у Сабитова в руках. Сабитов, крякнув, успел удержать ее за сырые подмышки. Боль прострелила ноги и прыгнула через хребет до макушки, но колени не подломились. Сабитов потоптался, приноравливаясь, откинул крышку, которая шарахнула по графину, сбив его вместе со стаканом на пол, и медленно то ли повел, то ли потащил продавщицу наружу.

Она дышала мелко и часто, глаза держала закрытыми, но сознания вроде не теряла и не сразу, но делала шаги, повинуясь мягким понуканиям Сабитова. Он поискал глазами телефон, не обнаружил и решил, что на свежем воздухе продавщица оклемается, так что можно будет, прислонив ее к стеночке, сбегать к воротам позвонить в скорую или сразу к комендатуре за уазиком.

За порогом продавщица вправду слегка ожила, перестала висеть на капитане всей массой и даже что-то промычала ему нечленораздельно, но настойчиво, скользя рукой по своему бедру и вяло тыча в дверь. Сабитов с трудом сообразил, что надо закрыть магазин, извлек из кармана ее халата ключи и сумел, привалив продавщицу к стенке, найти нужный, запереть дверь и уронить ключи обратно в карман.

Продавщица промычала благодарно и шагнула прочь, чуть не рухнув плашмя. Сабитов успел ее удержать и понял, что до госпиталя, который, как он запомнил, был неподалеку, придется волочь самостоятельно.

Он быстро приноровился идти так, чтобы путь стал не пыткой, а марш-броском с очень полной выкладкой. Дежурный на воротах, безусловно, оставить пост не мог, но хотя бы заранее и без вопросов распахнул сперва одну, потом другую дверь КПП.

И все равно к крыльцу госпиталя Сабитов добрел мокрым насквозь и обессиленным настолько, что втащить продавщицу на эти пять ступеней никак не сумел бы. К счастью, кто-то метнулся навстречу, подхватил ношу с другой стороны и помог Сабитову одолеть ступени. «Интересно, что у всех учреждений, предназначенных для приема больных, страждущих, малоподвижных, да просто бесконечных бабок, непременно рекордное число ступеней, лестничных маршей и высоких порогов, — раздраженно думал он, чтобы отвлечься от рези, раскалывающей кости ног. — Вот где перестройка нужна, а не в культурке всякой».

Всю дорогу рядышком квохтала невидимая старушка, неся стандартную пургу: «Ох, да что же это!.. Оль, ты чего удумала? Да она помират никак!

Бледная совсем! От тут ступенечка ишшо, осторожно!» Потому, наверное, бесконечные бабки Сабитову на ум и пришли — хотя эта бабка была никак не слабосильной, коли умудрялась болботать, таща на себе с полцентнера.

Сам Сабитов смог заговорить, лишь когда по команде «Скидай, скидай сюда, сынок, от на лавочку тута» сгрузил совсем обмякшую продавщицу на затянутый коричневым дерматином топчанчик. Убедившись, что сидячее положение, в которое та тяжко перевалилась, стабильно, Сабитов заговорил, разгибаясь медленно, чтобы не стронуть ломы, будто застрявшие вдоль хребта и костей ног и плеч:

— Тут либо предынсульт… Либо, судя по запаху ацетона… Диабетический приступ. Она прямо за прилавком вырубилась… И воду перед этим хлестала как заведенная…

— Да, похоже на диабет, — подтвердил женский голос, но не старческий, а молодой и приятный, пусть и слегка запыхавшийся. — Тома, каталку сюда, срочно, подозрение на прекому, диабетическую!

В том конце коридора брякнуло, и загудели, приближаясь, колесики под нагрузкой. Сабитов туда не смотрел. И на бабушку, суетившуюся рядом, не смотрел, хотя она смело сочетала опять же стереотипную старушечью внешность с модерновым шмотьем: вместо ситцевого халата или ветхого шушуна на ней были трикотажные штаны с лампасом и футболка с олимпийским мишкой, а венчала великолепие фуражечка с розоватым целлулоидным козырьком.

Сабитов смотрел на медсестру, которая, получается, и тащила продавщицу под левую руку.

Медсестра была статной и пригожей: не юркая красоточка в подрезанном халатике и не мрачная княжна в самом соку, а очень спокойная женщина слегка за тридцать с формами как у манекена масспошива, одежда с которого вечно не находит покупателя, потому что среднестатистических размеров не бывает: у красоток ноги длинней, а талия тоньше, у остальных бока растут быстрее бюста.

У этой медсестры размеры были такими — среднестатистическими, а можно сказать, и эталонными. Лицо у нее тоже можно было назвать что так, что эдак: человечество выиграло бы в любом случае. Черты правильные, глаза внимательные и удивительно лучистые. Особенно Сабитову понравилось, что медсестра обошлась без косметики и даже парикмахерских ухищрений: темно-русые волосы были собраны в строгий пучок. И никаких украшений — ни сережек, ни обручального кольца.

А тебе-то какая радость и печаль до всего этого, спросил он себя, опомнившись, и коротко кивнул, потому что медсестра одновременно закончила пристраивать продавщицу на каталку и говорить:

— На учете Ольга точно не стояла, ни у нас, ни в районе, мы бы знали.

Спасибо, товарищ капитан. Спасли вы ее, похоже.

Надо было, наверное, что-то ответить сдержанно, но мужественно. Но слова в голову не шли. Сабитов хотя бы удержал себя от повторного кивка, как последние минуты удерживал в себе тряску: ноги уже не орали от боли, а расслабленно вибрировали, и сладко-тошнотная вибрация норовила разойтись по всему организму.

Медсестра улыбнулась и вместе с Тамарой, тоже дамой видной, но относящейся к следующей возрастной категории, проворно увезла каталку, видимо, к процедурной, дверь в которую захлопнули, да она снова отошла, так что было видно, как Тома и эталонная медсестра хлопочут вокруг каталки.

Ходила и даже хлопотала сестра тоже вполне эталонно. Смотреть на нее было приятно.

Сабитов сел на топчан и стал смотреть.

Рядом немедленно примостилась олимпийская бабка с пылким рассказом про то, что люди смертны, особенно коли не соблюдают диеты и не проверяются у хороших врачей, не обязательно светил, иные сестры получше профессоров будут, от как Валечка, которая после работы меня обсмотрела и проводить вызвалася.

Валечка, значит, подумал Сабитов, принимая крайне утомленный вид. От бабкиного потока красноречия это его не спасло, конечно, ну да свою назойливость она уже отработала именем — а могла отработать и ценными данными.

Какие данные, капитан Сабитов, одернул он себя. Ты здесь по важнейшему делу, государственной важности. Совсем не повод распускать хвост и пялиться на посторонних дамочек.

А он и не пялился. Он просто отдыхал. Имел право. Он тетеньку спас, Валечка так и сказала. Теперь вот посидит немножко, а там увидим, что будет. В крайнем случае просто выгонят из госпиталя.

Его, конечно, не выгнали.

Едва Серега влетел в калитку, Рекс попытался его повалить и свирепо сожрать, но сразу понял, что не время, страшно расстроился и попробовал, прижимаясь к ноге, на бегу заглядывать братану в глаза. Упражнение не удалось: Серега ворвался в дом не останавливаясь. Рекс чуть не врезался в косяк — вернее, немножко врезался, жалобно тявкнув, и продолжил попытки. Сереге было не до него. Он метался по дому, ругаясь сквозь всхлипы на Андрюху, на остальных пацанов, на собственный язык и беспомощность, на удачливый ножик, который теперь не найти, и на ноющего Рекса — когда тот подсекал братана, почти валя на пол.

Наконец Серега вытер лицо ладонями, а ладони обтер о штаны, подошел к комоду, схватил фото майора и принялся горячо жаловаться ему:

— Пап, я не майор, я просто прикалывался! А они докопались, потому что дебилы! Им завидно просто! Что я так четко играю! И что ты-то майор, настоящий, хоть я тебя и не помню! Если в чо, ты бы им врезал, конечно! А у них такого!..

Серега замолк, снова, не опуская портрета, вытер, теперь совсем тщательно, глаза и всмотрелся в нечеткую фотографию. Потом он постарался заглянуть под рамку, оттянуть ее от стекла, не преуспев, перевернул портрет, выдернул крепежные гвоздики и картонку, отслоил снимок от стекла — и обнаружил, что это не фотокарточка, а вырезка из журнала. Нижняя ее кромка была подогнута. На ней можно было разглядеть полусрезанную подпись «В роли майора Ларионова засл. арт. РСФСР Н. Беглов».

— Эн Беглов, — сказал Серега без выражения. — В роли майора.

Ларионова.

Он брезгливо отбросил разъятый портрет на комод, — отчего игрушечный индеец, выставленный утром в караул, слетел на пол, — гневно потоптался и вскинул кулак, чтобы расколотить фальшивку, но замер, зацепив взглядом соседнее фото. На нем совсем юная Валентина держала на руках грудничка и сияла счастливо и безмятежно.

Серега уронил руку, развернулся, убрел в свою комнату, каждым вторым шагом отпихивая Рекса, и упал лицом в подушку. Рекс, подскуливая и шумно дыша, с минуту тыкался мокрым носом то в бок, то в бедро Сереге. Серега не реагировал. Рекс вздохнул и скорбно удалился в конуру.

Когда Валентина вернулась домой, Серега был в кровати — для нее «уже», для себя «еще». Он намеревался лежать, изнывая от жалости к себе и обиды на всех остальных, до самой смерти, желательно скорой. Но все-таки пришлось разок, когда свист в животе стал оглушительным, прошаркать на кухню и сжевать, не отходя от холодильника, стылую котлету в мерзких запятых жира, а потом пару раз сбегать в туалет. Когда совсем стемнело, Серега нехотя разделся и укрылся, бросив вещи на пол, но к приходу матери еще не спал. Потому нахмурился и зло закрыл голову одеялом, услышав голоса: мать была не одна.

Впрочем, второй голос, мужской, звучал еле слышно: провожатый явно не стал переступать порог, пожелал спокойной ночи и удалился.

Валентина, прикрыв дверь, привалилась к ней спиной и некоторое время стояла так, улыбаясь. Ей мучительно хотелось посмотреть в окошко вслед Сабитову, но это совсем скверно сочеталось с требованиями, предъявляемыми обществом к солидным хозяйкам семейств, — тем более с требованиями, предъявляемыми к себе самими хозяйками. Мечтательные улыбочки под пулеметный стук сердца в моральный кодекс тоже вписывались неважно, но тем хуже для кодекса.

Валентина вполголоса позвала:

— Сереньки-ий. Спишь уже?

Тут взгляд ее дошел до клоунского циферблата. Валентина охнула, тряхнула головой, поспешно разулась и начала ритуальный контрольный забег. Постояв у двери в детскую, она убедилась, что сын дома, проверила холодильник и мойку, покачала головой и беззвучно прошла к Сереге. Тот не шевелился.

Валентина осторожно убрала покрывало с сердитого лица сына, полюбовалась им в синеватом полумраке, подобрала с пола вещи и так же беззвучно вышла, прикрыв дверь. По пути к корзине грязного белья она наступила на упавшего индейца и убрала игрушку в кармашек платья, а потом — в карман сыновьих штанов, которые предварительно отчистила от былинок и глиняных мазков. Даже орудуя щеткой, она время от времени расплывалась в улыбке, которую тут же сгоняла — усердно, но не совсем успешно.

Бросив рубашку в корзину, Валентина вернулась в зал, повесила штаны на спинку стула и лишь тут заметила беспорядок на комоде. Все еще немножко сияя, она взяла фото майора — и улыбка растворилась, как соль в кипятке.

Валентина некоторое время пыталась убедить себя, что сын не разобрал торчащую из-под рамки подпись и не сообразил, что она значит, но быстро сникла. Понуро постояв с рамкой в руке, Валентина убрала ее в ящик комода, сдвинула свое фото к середке и устало пошла в умывалку, погасив свет в зале.

Теперь на всей улице не горело, кажется, ни одно окно. Лишь в соседнем доме чуть теплился неяркий отсвет, похожий на опрокинутое отражение луны, висевшей в небе растущим серпиком. Это Райка в свете ночника плела что-то из веревочек под курлыканье никогда не выключаемого радио на кухне и тихий храп в спальне Антоновны. Когда голос диктора сменился речью Горбачева, храп перешел в сердитое бормотание. Райка беззвучно погасила свет.

Бормотание умолкло. Теперь из спальни не доносилось ни звука.

Райка, поколебавшись, встала, медленно, пытаясь не скрипеть, прокралась в спальню и прислушалась.

В спальне стоял кислый и немного хмельной запах, привычный до незаметного, и тишина стояла — почти полная. На кухне еле слышно вещал про перестройку и новое мышление Горбачев.

Райка подошла вплотную к кровати и наклонилась к самому носу Антоновны, напряженно всматриваясь и вслушиваясь. Антоновна не шевелилась и не дышала.

Лицо Райки плаксиво исказилось. Она схватила Антоновну за плечо и встряхнула. Антоновна, оглушительно всхрапнув, заерзала, разлепляя глаза, и, подняв голову, принялась озираться.

Райки в спальне уже не было: ее как ветром сдуло в свою комнату. Райка вытянулась за косяком, часто дыша и улыбаясь с облегчением.

Храп возобновился. Райка села, включила ночник и вернулась к плетению — трясущимися пальцами, быстро восстановившими твердость.

Нитенко в своем кабинете досадливо закусывал с Земских распечатанную в сердцах элитную водочку мятыми колбасой и салом, вываленными на газету посредь колоссального стола.

— Типчик, а? — сказал майор. — Надо бы повентилировать его прошлое, чтоб знать, к чему быть готовыми.

Капитан кивнул, поднимая рюмку. Майор, помедлив, мрачно добавил:

— Времена такие, что из-за пустяка не только погоны, а головы полетят.

— Хороший летчик по частям не летает, — сообщил Земских и выставил рюмку настойчивей.

Майор тюкнул в нее бочком своей рюмки, и они накатили еще по пятьдесят.

Типчик Сабитов шагал по совершенно темной улице спокойный и сосредоточенный, как всегда. Он почти не хромал, хотя, в принципе, уже мог позволить себе расслабиться после того, как довел пригожую медсестру до дома. И он совсем не спотыкался: дорога была удивительно приличной для таежного поселка, а растущая луна сияла удивительно яростно. На такую только волкам и выть. Ну или лисам.

Издали донесся малоразборчивый лесной голос: то ли уханье ночной птицы, то ли тявканье лисы. Капитан замедлил шаг, прислушиваясь, но тут же вернулся к прежнему темпу.

Валентина долго не могла уснуть, а встала по будильнику, потому была вялой и задумчивой не по делу. Даже за молоком к калитке она сходила, лишь обнаружив, что Серега уже сел завтракать. Не завтракать, вернее, — стол был пуст, Серега не удосужился ни достать что-нибудь из холодильника, ни нарезать хлеб, ни хотя бы включить самовар, — угрюмо пялиться в пустой экран телевизора.

«Предохранитель-то я так и не вернула», — вспомнила Валентина с неловкостью, но решила не суетиться, чтобы не получилось, что она чувствует себя виноватой. А она чувствовала себя виноватой.

Валентина сама долила и включила самовар, нарезала батон, вынесла его на стол вместе с творогом и вареньем из холодильника и начала наливать молоко, когда Серега мрачно спросил:

— Кто мой отец?

Валентина подняла бутылку, осторожно, без стука, отставила ее, подвинула кружку поближе к сыну, помедлив, подвинулась сама и положила ладонь ему на лохматый загривок. Серега ерзнул, сбрасывая ладонь, и уточнил:

— Он был вообще?

Валентина села рядом с ним и устало сказала:

— Был, конечно. Хороший парень, умный, красивый. Как ты, в общем.

Молодой просто очень. Ну и он не готов оказался к тому, что случилось.

— А что случилось? — угрюмо осведомился Серега.

Валентина грустно улыбнулась. Он не понял, конечно. И не поймет пока.

— Самое лучшее случилось. Ты случился.

Серега смотрел с выражением: «А где прикол?»

Валентина, кажется, все еще улыбаясь, не столько объяснила ему, сколько напомнила себе:

— Он сказал: мне институт закончить надо, потом аспирантура, а с этим потом успеем. И мама с папой расстроятся. Сама, говорит, разберись, ты медичка, тебе проще.

Серега ждал все с тем же выражением.

— И я разобралась, — завершила Валентина, и улыбка ее снова стала настоящей. — Ты мое счастье.

— А он?

— А он никто. Сережа, нам же с тобой хорошо вдвоем?

— Втроем, — сердито уточнил Серега, мотнув голову в сторону комода, где раньше стоял портрет лжеотца.

Валентина рассмеялась.

— Да это просто картинка. Ты маленьким все спрашивал: «А кто мой папа, а какой мой папа», вот я и…

Серега непримиримо подхватил:

— Вот ты мне и врала всю жизнь: «Майор, майор!» А я верил и, как дурак, всем…

Он вскочил, опрокинув стул, и утопал прочь из дома, почти не задержавшись, чтобы обуться как следует. «Задники раздавит, кроссовки и так на ладан дышат, пару недель такой носки — и на выброс, а новые я не найду», машинально подумала Валентина, понуро глядя сыну вслед.

Серега выскочил на улицу, едва не пришибив Райку, которая с независимым видом дежурила у калитки. Не обратив внимания ни на Райку, ни на ее приветственный взмах, Серега рявкнул на возмущенного Рекса, накинул запор на калитку и двинул к лесу, деловито распихивая по карманам мотки бечевок.

Райка, скомкав красиво сплетенный поводок, сунула его в карман сарафана и побрела в школу.

Валентина тяжело встала, медленно подняла опрокинутый стул, без удовольствия выпила не тронутое Серегой молоко, убрала еду и посуду и направилась к двери. У зеркала она приостановилась. Отражение Валентине совершенно не понравилось. Она принялась было поправлять прическу, сникла и вышла из дома.

— Увидим, кто у нас настоящий герой-испытатель, — пыхтел Серега все более ожесточенно и отчаянно.

Он со скоростью реактивного истребителя примчал к карьеру и на кураже взлетел почти до середины высоченной лиственницы, к которой исторически присобачивалась тарзанка. В прошлом августе она окончательно истлела и оборвалась, чуть не угробив Саню, о чем вся школа до сих пор вспоминала по самым различным поводам и с приложением всех возможных чувств. Новую веревку так и не приладили — не столько в связи со строгими запретами родителей и школьной администрации, сколько в связи с завершением купального сезона. Новый был на подходе, вода в карьере уже поднялась и согревалась на глазах. Но бултыхаться в ней просто так было скучно. А надежды на то, что Андрюха с друзьями наладят тарзанку, после вчерашнего у Сереги почти не было. Вот он и решил проявить инициативу, а заодно продемонстрировать, кто тут настоящий, — в общем, он это и бормотал.

Продемонстрировать не получилось. На высоте было страшно и ветрено, за шиворот сыпались иглы и мелкий мусор, дерево шумело и пугающе сильно раскачивалось, ветки скрипели и трещали, указывая, что к ним тарзанку лучше не привязывать, а корявость развилок, производивших более солидное впечатление, грозила быстрым разлохмачиванием бечевок. Которые и без того сплетались в единый трос не так ловко, как планировал Серега. А крепкий узел образовывать просто не хотели: запутывались, и всё.

Серега пыхтел и ругался, пытаясь размотать колтуны и не уронить при этом мотки, отступал по бечеве ниже и ниже, а когда справился, когда заплел серые жилы в трос как на военно-морской картинке, дважды обмотал его вокруг развилки и затянул, мучительно припоминая несколько подсмотренных в энциклопедическом словаре узлов, то ли штыковых, то ли выбленочных, а для верности сверху накинул несколько детсадовских, разве что без бантика, — так вот, когда он со всем справился и всех победил, выяснилось, что эта победа — как название яхты в мультике про капитана Врунгеля. Только в мультике оторвались две буквы, а у Сереги, когда он дернул тросик, проверяя, — две бечевки.

Сердце ухнуло вниз, Серега чуть не ухнул следом, в последний момент схватившись за развилку. Два мотка, легко стуча по веткам, ускакали к земле.

Серега осторожно, прижавшись к стволу так, что кора больно царапала сквозь рубашку, выпрямился, подышал, чтобы прийти в себя и, если получится, сдержать слезы, злобно повертел в руке последний моток, дернул его — бечевка звонко лопнула — и отправил вслед за остальными.

Теперь надо было спуститься самому — но так, чтобы не попасться никому на глаза. Кто-нибудь мог ведь пригулять к карьеру, заметить Серегу и догадаться о его позоре.

Серега, вцепившись в ветку, мрачно обозрел округу: сперва ближние подступы, потом дальние. Людей не было, зверей он, скорее всего, просто не различал, а птиц, разнообразно мелькавших там и сям, игнорировал с той секунды, как перестал их пугаться.

Округа была красивой и могучей. За карьером лес превращался в изумрудно-черный океан до горизонта. Ближе к поселку и дороге покров выглядел менее монолитным: были различимы изъяны вроде древних вырубок, ограждения из колючей проволоки, рассекающего лес ближе к воинской части, радаров с параболическими антеннами в том же направлении и старой, но заметной просеки в противоположной стороне.

Серега задумался, что это за просека, но не вспомнил. Надо разведать.

Он засек направление по компасу, извлеченному из кармана, сполз вниз — куда медленнее, чем поднимался, — подобрал на всякий случай мотки и пошел в направлении просеки.

Идти оказалось непросто: ветер к земле не прорывался, так что воздух был густым и душным, досаждали комары, чаща местами была непролазной, к тому же путь то и дело преграждала древняя колючая проволока, натянутая между покосившимися столбами. Приходилось закладывать длинные петли, сверяясь с компасом. А еще с разных сторон доносились подозрительные звуки, иногда просто из ближайшего кустарника. Серега порывисто озирался, но никого не обнаруживал. В том числе, конечно, лису, наблюдавшую за ним с безопасного расстояния.

Вдоль очередного звена заграждений пришлось почти бесконечно брести по буграм, сбегающим в неожиданно глубокие впадины, засыпанные листвой и валежником. Прореха между сгнивших опор обнаружилась, когда Серега, совсем притомившись и оголодав, собирался плюнуть и повернуть к дому и обеду. Он даже поразмышлял об этом, разглядывая свернувшиеся спиралями обрывы ржавой колючей проволоки и плотный бруствер кустарников за ними, но все-таки двинулся дальше, слегка поскользнувшись на закопанной в палой листве ржавой табличке с надписью «Запретная зона!».

Разбирать надпись Серега не стал. Он снова замер на границе кустарников, вслушиваясь в далекий, но безостановочный шум. Когда шум, так и не прояснившись, начал удаляться, Серега стал продираться через кусты. Они хватали его за штаны и рукава, лезли под подол рубашки и ставили подножки скользкими корнями. Серега, разозлившись, с силой рванул вперед, выскочил из зарослей и ойкнул, размахивая руками, чтобы удержать равновесие.

Он стоял на краю обрыва, глубокого, узкого и длинного. Стены обрыва были довольно отвесными и, как и дно, заросшими буйным кустарником.

Кустарники, мох и многолетняя палая листва на дне обрыва почти полностью скрывали остов разбившегося и местами сгоревшего самолета.

Пара бульдозеров и вездеход «КамАЗ» ползли по буеракам к местам, которые указал Сабитов. Сабитова с ними не было. Он сидел в кабинете Земских, как обычно гладко выбритый, свежевыглаженный, спокойный до скучности, и внимательно слушал.

— Никакими документами секретность и неприкосновенность участка не подтверждается, — сказал Земских, водя ладонью над расстеленной картой. — В штабе округа тоже ничего не знают. Технику мы у района одолжили, она уже приступила к расчистке участка. Округ все согласовал, техслужба закрутилась, к середине лета и там, и еще в трех согласованных точках радары будут. Как мы вчера и говорили.

Сабитов кивнул, сделал паузу, показывая, что не только понял, но и оценил, и спросил, ткнув в дальний от себя угол карты:

— А тут вот что за «НЛА» со знаком вопроса помечен?

— О, это такой наш микро-Баальбек, — оживился Земских. — «НЛА» — это «неопознанный летательный аппарат», так сказать, древнейший местный источник легенд, сказаний и непереводимого фольклора.

Сабитов показал, что заинтригован. И Земских торжественно сообщил:

— В общем, посреди леса с давних, чуть ли не военных пор лежит разбитый то ли самолет, то ли что-то похожее.

— Далеко?

— Никак нет. Километра четыре отсюда, если по прямой.

Километрах в четырех от авиакомендатуры, если по прямой, подвывающий от восторга Серега сполз, обрушивая глиняные ручьи, на дно оврага и с хрустом побрел к черной дыре кабины, от которой не отрывал горящего взгляда.

Земских продолжал:

— Местный исполком, говорят, в свое время требовал у части провести расследование и убрать обломки, особисты копали, военная прокуратура — и без толку. У военных потерь и пропаж не было, ни у тех, кто здесь тогда базировался, ни у соседей. Да и борт не наш, а чей — неизвестно.

Опознавательных знаков нет, и вообще на серийный самолет не похож: ни на советский, ни на японский или китайский. Может, это Кулибин какой газонокосилку с вертикальным взлетом строил.

Серега, то и дело проваливаясь в скрытые валежником неровности, медленно прошел от разбитого хвоста к крылу, ведя пальцами по борту.

Сцементированные глиной слои листвы обваливались кусками, открывая местами черный от сажи, местами выгоревший до грунтовки и омытый дождями и снегом металл. Горько пахло гарью и чем-то еще.

— Соответственно, по военной линии расследовать и тем более убирать обломки отказались, пусть, сказали, гражданские власти разбираются, — добавил Земских. — А не хотят, так пусть лежит дальше. Колючкой на всякий случай этот район обнесли, хотя туда никто и не забредает, там же бурелом, ну и вообще местность сильно пересеченная. Чудеса, и леший бродит. Никому посреди чащи НЛА не мешает, а придет кто убирать, вот и узнаем чей. Никто не пришел, все про него забыли, даже картографы. Разве что бабки страшные истории внукам рассказывают.

Сабитов уточнил:

— Посмотреть-то можно?

— Да хоть сейчас, — легко подхватился Земских, сворачивая карту.

— Нет, сейчас по ВПП и ангарам погуляем, завтра с утра — военный городок, а вечером, если время останется, уже в лес сходим.

Земских предложил:

— Можно с приятным совместить. Устроим охоту на лис в английском таком стиле. Их что-то развелось, охотхозяйство уже депеши рассылает, отстреливайте, мол, пока бешенство не вспыхнуло, а где стрелков взять? В поселке бабки да детишки, взрослые все в Калинине, если не на вахте. Тут мы и пособим. Стрелять так стреля-ять!

Последнюю фразу он хрипло пропел на манер Розенбаума.

Сабитов, успевший подняться, вроде чтобы не сидеть при вскочившем уже собеседнике, не отреагировал ни на охотничий призыв, ни на вокальное упражнение. Земских сменил тон:

— Если тихую охоту предпочитаете, по грибы можно. Подберезовики уже пошли, наверное. Совсем чутка, конечно, но тут главное же участие, а не результат. Меня батя всей семьей с пяти лет в лес таскал, а я своих. А вы не любитель?

— Пойдемте аэродромное хозяйство осмотрим, — сказал Сабитов, надел фуражку и вышел.

Земских, беззвучно ругнувшись, последовал за ним.

Серега чувствовал себя, как Али-Баба в пещере с сокровищами. Он влез в кабину лишь после того, как, трижды поглазев с разных сторон, убедился, что не видать там проспавшего весеннюю побудку медведя и не слыхать шипения гадюки. И даже сползши в устеленный лиственно-хвойным мусором лаз, осваивался с робостью, готовый при первом подозрительном звуке катапультироваться сразу на склон оврага и чесать домой во всю дурь.

Постепенно он осмелел, расхрабрился, вернул себе обычную размашистость и громкость, выкинул и повычерпал бол́ ьшую часть мусора, освободив остовы кресел и остатки приборной доски, и принялся разнообразно осваивать находку.

Серега поработал летчиком, идущим на взлет, на посадку, на таран и на перехват звена вражеских бомбардировщиков с нейтронными бомбами, побывал десантником, отрабатывающим затяжной и слепой прыжок, а когда сильно ушиб лодыжку, переквалифицировался в партизана, поджидающего с топором, пока каратель сунется в землянку. К сожалению, роль топора пришлось играть куцей ветке: вместо ножичка в кармане обнаружился почему-то пластмассовый индеец. Серега погоревал, вспомнив, что ножичка у него так и нет, и неуверенно обещал себе по пути домой обшарить опушку в районе вчерашней игры — вдруг найдется, раз день такой удачный. Целый секретный самолет нашелся, так чего же ножичку отставать?

Индейца Серега, подумав, поставил на относительно ровный выступ приборной доски, строго велев охранять, пока Чапай отдыхать будет.

Отдыхать Чапай улегся не сразу: сперва еще немножко побарагозил, играя в стрелка-радиста, космонавта и раненого комиссара, попутно попытавшись найти, открутить или отломать в кабине что-нибудь полезное или интересное.

Ничего такого в кабине, выгоревшей до металла, а местами до совсем толстого металла, который прятался под листами металла потоньше, не нашлось. Так что Серега все-таки лег в дырчатый остов одного кресла, потом другого, потом снова первого — никак он не мог сообразить, которое пилота, а которое штурмана, второго пилота, пассажира, в общем, не такого главного человека: от штурвала, ручки управления или рычага, если они когда и были, не осталось следа. Растянувшись на неровном ложе в очередной раз, Серега окончательно понял, что пилот сидел не здесь, а по соседству, но решил, что перелезет чуть попозже, когда слегка отдохнет, и замер, сонно рассматривая голубое небо через неровные дыры над собой и лишь иногда вяло пришлепывая комаров — мошки́ юное поколение, на свое счастье, и не знало: она откочевала в чащу после начала вырубок леса и осушения болот.

Индеец бдел, как и было велено.

Серега правда как-то сильно устал. Понятно с чего: в обычный день его притомило бы одно только покорение вершины — ну хорошо, середины высоченного дерева, — а он ведь и до, и после этого накрутил марш-бросков, какие не всякий взрослый солдат выдержит.

Не марш-бросок это был, конечно, а неспешный кросс по слегка пересеченной местности с символическим приближением к боевым условиям.

Отделение грузно топало вдоль бетонного поля, по голенищам сапог щелкали стебли, дуром повылазившие из щелей между плитами. Солдатики были в противогазах, старых, с трубкой, уходящей в брезентовую сумку к металлическому фильтру, который больно бил по бедру или заду на каждом «Р-ряз-двэ!».

«Р-ряз-двэ!» — твердил, как заведенный, прапорщик лет сорока без противогаза, трусивший рядом с нестройной колонной.

Сабитов и Земских наблюдали за кроссом от второго ангара, в котором только что любовались единственным, зато вполне уникальным представителем летного парка части: военных еще времен здоровенным поршневым транспортником Ли-2 в учебной модификации. Сабитов, физиологически, кажется, не приспособленный улыбаться, оказался максимально близок к демонстрации благожелательного возбуждения. Он обошел самолет, задрав голову, дотошно расспросил о его истории, состоянии и особенностях техников, которым Земских велел слушаться приезжего капитана как местного, посидел в кресле пилота и был, по всему, готов рассказать связанную с этой моделью личную историю, да передумал в последний момент и вышел из ангара, задушевно со всеми попрощавшись.

Прапорщик Совпель заметил офицеров издали. Поравнявшись с ними, он скомандовал «Стой!», отчеканил строевой шаг и, поприветствовав с козырянием, доложил:

— Товарищ капитан, отделение наземного обслуживания проводит плановое занятие физподготовкой!

— Вольно, — скомандовал Земских прапорщику и отделению, и без того отдувавшемуся внутри противогазов не то что в вольных, а в разнообразно скрюченных позах. — Натаскиваем постоянно. Тяжело в учении — легко в бою.

Сабитов, поморщившись, прошел вдоль тяжело дышащего строя.

Срочники, оттягивавшие край резиновой маски под челюстью, при его приближении спешно вытягивали руки по швам. Сабитов остановился возле рослого ефрейтора, который дышал вполне непринужденно, да и пятна пота на его гимнастерке были поменьше, чем у остальных, и согласился:

— Легче легкого, вижу.

Переместив лицо к окулярам ефрейтора, он вполголоса добавил:

— Сам себя не перехитри, ефрейтор. Смерть от зомана — штука неприятная.

Сабитов тюкнул пальцем себе под нос и, козырнув, ушел к следующему ангару.

Земских, окатив свирепым взглядом прапорщика, поспешил следом.

Совпель, выкатив глаза, рявкнул:

— Доскин, ко мне! Снял противогаз быстро!

Он протянул руку. Ефрейтор, подойдя, неохотно содрал маску с не слишком утомленного и совсем не испуганного лица и подал ее прапорщику. Ощупав клапанную коробку, тот швырнул маску обратно Доскину и скомандовал, вытирая пальцы о брюки:

— Клапан на место быстро вставил, десять кругов в темпе, пока отделение отдыхает, и два дня на воротах стоишь, а по вечерам три километра в противогазе. С клапанами. Еще один такой фокус — на губе сгною, внял?

Выполнять.

Совпель проследил за тем, как Доскин, пошарив в кармане, неохотно прилаживает на место лепесток вдыхательного клапана, показал, чтобы тот надел маску, и скомандовал:

— Ефрейтор Доскин, десять кругов бего-ом! Ар-рш! Р-ряз-двэ, р-ряз-двэ, в темпе, я сказал, р-ряз-двэ!

Отделение безмолвными слониками наблюдало за удалявшимся ефрейтором.

— Отделение, противогазы ыс-снять! — рявкнул прапорщик и неожиданно нормальным, вернее, задушевным дикторским голосом добавил: — Приступаем к водным процедурам.

Они побрели к умывалке под стук одинокой пары сапог по бетону. Стук был негромким и каким-то сиротливым. Любые другие звуки аэродром будто отменил: не слышно было ни птиц, ни мошки или комаров, ни шелеста кустарников, ни рычания техники в лесу.

Зато на поляне рычание оглушало. Поляна сильно изменилась: раскатанные по бревнышку ворота бывшей «секретки» канули в траве, окрестности холма были перепаханы гусеницами, а сам холм наполовину срыт. Уцелевшую половину с двух сторон атаковали бешено тарахтящие бульдозеры. Из-за деревьев за ними наблюдала лиса.

Ножи бульдозеров уперлись в невидимое препятствие. Двигатели взревели.

Машины, качнувшись, снесли препятствие.

Странный лопающийся звук как будто отдался эхом в дрогнувшей земле, потемневшем небе и между лиственницами, вдруг ссыпавшими горсти иголок и чешуйчатой пыли.

Лиса бросилась наутек, а разные люди в окрестностях отреагировали на неслышный им звук удивительно остро.

Валентина, спешившая по коридору госпиталя, и Сабитов, размеренно подходивший к четвертому ангару, одинаково поежились, чуть замедлив ход.

Гордый, все так же медленно водивший пальцем по ладони, крупно вздрогнул, едва не свалившись со складского табурета, выбежал на улицу и принялся отчаянно вглядываться в пустое небо.

А спавший в останках пилотского кресла Серега на миг скорчился, как перед сокрушительным столкновением.

Он жадно вдохнул, приходя в себя, и вскочил, едва не грохнувшись от чрезмерности усилия, ругнулся и замолчал, прислушиваясь. Сверху, но совсем неподалеку, раздалось поскуливание лисы.

Звуки бульдозеров досюда не долетали.

В кабине было совсем темно, а небо быстро серело.

Серега, почесывая укусы, тихо сполз из разбитой кабины на землю и снова прислушался. Скулеж, кажется, приблизился.

Серега вдруг вспомнил, что вообще-то малость боится темноты и леса. Он принялся шарить под ногами, то и дело тревожно задирая голову: подобрал ветку, отбросил, стукнув оземь, потому что оказалась трухлявой, подобрал что-то мелкое, отряхнул, повертел и сунул в карман, наконец подхватил крепкую палку, даже формой напоминающую палицу, и с нею наперевес набежал на стенку оврага.

Выбраться удалось удивительно быстро, зато осматривался Серега долго, поводя перед собой палкой и явно ожидая коварного нападения. Ничего не дождавшись, он, сверившись с компасом, двинулся к опушке, так и выставив боязливо дубинку перед собой. Несколько раз Серега замирал, съежившись и затаив дыханье, и в дальнейший путь пускался, лишь убедившись, что шум либо почудился, либо не представлял угрозы.

Когда деревья расступились, открывая фонари переулка 22-го съезда и освещенные окна крайних домов поселка, Серега отшвырнул палку, распрямился и сделал несколько шагов вразвалочку, как крутой. За спиной треснула ветка. Серега сорвался в отчаянный бег и помчал к фонарям, чудом не ломая ноги на неровностях.

Лишь ближе к освещенной детской площадке перед садиком, на углу 22-го съезда и Мира, Серега замедлил бег. С площадки доносились голоса, не детские, конечно, и бренчание гитары. Серега усмирил дыхание, опасливо оглядываясь, заметил, что сам больше походит на некрупного лесовика, чем на пионера, торопливо заправился, застегнулся и принялся стряхивать со штанов мусор и мазки глины.

Площадку оккупировали старшеклассники, рассевшиеся на трех из четырех лавок вокруг песочницы, в которую упирал сноп света уличный фонарь. Гитару терзал, естественно, Андрюха, издевательски повизгивая на условном английском «Йомахó! Йомасó!» как бы из песенки Modern Talking и что-то совсем невоспроизводимое как бы из песенок Bad Boys Blue и Joy. Димон как мог воспроизводил ритм евродиско с помощью трескучей коробочки «Игры 15», Милана, Лена и Снежана заливались хохотом, а хитрый Саня подпевал, похохатывал и подъезжал по лавке к Милане все плотнее.

В полумраке, конечно, процессы протекали бы естественнее и шустрее.

Именно поэтому на затемненных участках площадки: у горки, грибков, вертикальных и наклонных лесенок — сидячих, а тем более лежачих мест не было.

— Лучше выпить чашку гноя, чем услышать песню «Джоя», — заметил Димон, поглядывавший на маневры Сани с завистью.

Сам-то он сидел рядом со Снежаной из девятого, тихонькой и средненькой во всех отношениях: ни поболтать, ни потрогать. Впрочем, текущая мода вообще не сильно облегчала излияние страстей, а все девочки, включая Милану, были одеты модно: в штаны-бананы нежных расцветок и яркие хлопчатобумажные свитера: у Миланы с эмблемой Игр доброй воли — сестра привезла, — у остальных в широкую полосу. К такому прикиду полагались высокие кроссовки, желательно фирмовые, но с ними в области было как со стройными ножками в пушкинской России: три пары сыскать за счастье. В части кроссовок это счастье обошло Михайловск стороной, зато ножкам улыбнулось, «бананы» не дадут соврать. На таких условиях легко было смириться и со спортивными тапочками вместо кроссовок. Тем более что Милана и Лена не забыли о боевой раскраске: губы блестели, жирная подводка тянулась от носа к виску, параллельно ей лежали густые тени и мощный румянец, взбитые волосы искрились.

— Лучше х-х-хвост засунуть в печь, чем услышать Си-Си-Кэч, — откликнулся Саня и заржал, довольный тем, как резво выкрутился из стихотворной засады.

Милана, прыснув, ткнула его локтем в бок. Саня умер с ликованием и тут же нежно ткнул в ответ.

— А что тебе нужно, «Гоп-стоп», «Скворец» или «Музыканта» опять? — осведомился Андрюха, начиная проигрыш мегапопулярного дворового хита.

— «Мальчики-мажоры», — буркнул Димон. — Или «Праздник общей беды».

— «Не хотим советское, а хотим немецкое»! — сказала Милана с усмешкой, пояснив: — Медведевна так нонешнюю молодежь клеймит, ей в газете про это написали.

Все заржали, а Андрюха довольно ловко, всего пару раз сбившись, наиграл Still Loving You группы Scorpions. На последних переборах он значительно посмотрел на Милану и только тут заметил поползновения Сани.

Взгляд его стал совсем значительным. Милана села прямо и независимо. А Саня, прибрав руки, сообщил:

— Какие «Скорпы», «Крафтверк»! Йа твой слу-га! Йа твой ра-ботнек!

— За меня работаешь, в смысле? — осведомился Андрюха с недоброй улыбкой.

Он явно намеревался обострить разговор, но заметил Серегу, который, набравшись смелости, как мог невозмутимо подходил к площадке.

В планы Сереги не входило быть замеченным на дальних подступах, а тем более напороться на громкую встречу. С другой стороны, оно и к лучшему: какой-никакой запас времени на случай, если Андрюха не забыл обещание сразу оторвать голову.

— А я майор, а я майор! — пропел Андрюха с неопределенным акцентом, ударив по струнам. — Всю грязь из леса вам припер!

Серега несмело улыбнулся и примостился на краешек свободной скамьи.

Немедленное расставание с головой ему, похоже, не грозило: Андрюха был настроен миролюбиво или хотя бы снисходительно.

Райка, нервно наблюдавшая за площадкой с темной стороны улицы Мира, чуть расслабилась.

— В натуре Кузька, ну, — сказал Димон, хмыкнув.

— Ты чего как из берлоги? — спросила Милана. — Мать убьет.

— Не, — солидно сказал Серега. — Не убьет.

Ему страшно хотелось похвастаться находкой, но, пока он подбирал слова, Димон уже процитировал: «Убить не убьет, но попинает крепко», Андрюха ответил словами из другого анекдота, Саня из третьего, видимо, неприличного, Милана звонко шлепнула его ладошкой по лбу, а он вместо того, чтобы шлепнуть в ответ, заржал и бортанул так, что Милана чуть не слетела с отполированной поколениями скамейки, в последний момент успев зацепиться длиннющими ногами за бортик песочницы.

— Штаны чуть не порвал, ослина! — сказала Милана, ощупывая швы.

— Дай-кось проверю, — деловито предложил Саня, придвигаясь.

— Э! — рявкнул Андрюха.

Все покатились, даже Милана и Серега. Тому было малость обидно, что его не слушают, хотя он готов рассказать страшно интересные вещи, а бабам, что бы те ни вякнули, внимают, затаив дыхание, как телепередаче «Вокруг смеха», и ржут с соответствующей готовностью. Но Серега был готов к реваншу.

Однако его опять опередил Андрюха, явно решивший поменять направление наезда на более конструктивное и перспективное:

— Кстати, про «Скорпов». Ты кассету когда вернешь, орел?

— Завтра, — пообещал Саня. — Приду к тебе со своим мафоном, перепишем.

Андрюха, снова заиграв Still Loving You, небрежно сообщил:

— Батоно грозился двухкассетник привезти. Тогда ничего таскать не надо будет, девяносто минут, р-раз, и кассета готова, обе стороны.

— Огогошеньки! — сказала Лена. — Андрюш, может, тебе и видик привезут?

Андрюха многозначительно поиграл бровями, не отвлекаясь от музицирования.

— Ага, привезут, сразу двухкассетный тоже, — ехидно сказал Саня. — Они знаешь сколько стоят? И потом, ну привезут видик, а с кассетами как?

— А что с кассетами? — удивилась Лена. — Тоже привезут, делов-то.

— Тоже привезут, — передразнил Саня. — Сколько их с собой увезешь?

Две, ну, даже четыре — и полчемодана забиты. И еще чемодан — видак. А у специалистов норма багажа строгая вообще, да ведь, Андрюх?

Андрюха неопределенно пожал плечами и прекратил играть. Ему явно хотелось возразить по существу, не обременяя при этом родителей и себя невыполнимыми обязательствами. Достойных слов он не нашел, поэтому буркнул пару недостойных — почти про себя, учитывая обстоятельства, — и заиграл начальную тему из Dark Side of the Moon.

— Потом, привез ты даже десять кассет — и что? Если сразу с фильмами, то они на английском или там арабском, фиг поймешь. А если как обычные кассеты, мафонные, то что записывать?

— С телика, — предположила Снежана.

Все захохотали.

— А что, там бывает интересное, в «До и после полуночи» видеоклипы, например… — начала было Снежана, но поняла, что бесполезно, и умолкла.

— А чего это трех кассет мало? — удивилась вдруг Лена. — На кассету же фильм вмещается целый или концерт, правильно?

— Два даже, — авторитетно сообщил Димон.

— Ну. Сань, у тебя обычных кассет, допустим, сколько?

— Восемь, — гордо сказал Саня. — На девятую почти накопил, хромовую куплю, под классику. Дио запишу.

— Если дадут тебе записать, — пробормотал Андрюха, ухмыльнувшись. — Кому книжку «Тихий Дон», кому порванный…

Саня скорчил свирепую рожу, а Лена продолжила:

— Ну. Три кассеты — шесть фильмов. Записать самые классные и пересматривать. Или красивые просто, чтобы интрига, тачки и одеты все, как в «Бурде».

— А детектифа — эта любо-оф?! — пропищал Саня.

— Не-е, детектифа — это бах, трах, бум! — с готовностью подхватили Андрюха и Серега — последний на всякий случай шепотом.

— Ладно детектифа и любоф, — сказал Димон. — Их никто и не записывает. У кого видик есть, у тех в основном комедии и боевики — ну там, каратисты, шпионы и прочие супермены стреляют и махаются. Мне братила рассказывал. А у одного знакомого пацана две кассеты есть, так он сам их и не смотрит. Один раз посмотрел, утром еле проснулся — а башка седая наполовину. Вторую половину бережет пока.

Девчонки ойкнули, а Андрюха понимающе кивнул и заиграл похоронный марш.

— А, ужасники.

Димон, кивнув, задумчиво сказал:

— Братила как сессию сдаст, к нему поеду. У его друганов видеосалон в общаге, он договорился меня в углу сажать, чтобы смотреть на халяву. Я попрошу у того пацана тоже кассеты взять.

— То есть седым вернешься? — уточнила Лена, прицельно разглядывая Димона. — Ага, тебе пойдет.

— А что это вообще? — спросила Снежана. — Как «Вий»?

— Как «Вой»! — надрывно поправил Саня. — «Тайну острова чудовищ»

смотрела и «Вождей Атлантиды»? Видеофильмы в сто раз страшнее. Про оборотней, поняла?

— Еще про маньяков и про червей, которые под кожу заползают, — сказал Андрюха и показал пальцами как.

Милана попыталась пнуть его, но не дотянулась и чуть снова не свалилась со скамейки. Все радостно загоготали.

— Да ладно, — сказала Лена сквозь смех. — Не бывает таких фильмов.

— О-о! — радостно завыли парни, переглянувшись.

Лена нахмурилась, а Снежана брезгливо спросила:

— И зачем такое снимать?

— Запад же, — объяснил Саня. — Загнивают.

— А что ты ржешь? — возмутилась Лена. — На самом деле загнивают. И так жить страшно, а они пугают еще.

— То ли дело у нас, — подсказал Димон.

— У нас такого нет, — отрезала Лена.

— Секса? — уточнил Саня.

Серега покраснел. Слово «секс» уже не считалось неприличным и иногда говорилось даже в телепередачах, одну из которых, собственно, и вспомнил Саня, но все равно за него можно было и неуд по поведению огрести, и вызов матери в школу. И уж при бабуськах употреблять его совершенно определенно не полагалось.

Но бабуськи отнеслись к Саниному наглежу удивительно спокойно.

Милана отрезала:

— У тебя точно нет и с такими шутками не будет, — и уточнила у Лены: — То есть призраком тебя бабка не пугала?

— Каким еще… — раздраженно начала Лена и оборвала себя: — А, в лесу который. Это разве…

Она замолчала. Милана показала бровями: «А вот так».

— Вас тоже пугали, что ли? — удивленно спросил Саня.

— Нет, блин, ты у нас один такой особенный, — съязвил Андрюха. — Всех уж запугивали, чтобы в лес не ходили. Ми-илая моя, чу-удище лесное…

Он дернул струны, заводя вальсок, и задушевно допел:

— Бо-ошку оторвет, заро-оет под сосно-ою.

Саня радостно закивал и добавил:

— И не берет его ни нож, ни пуля.

— Серебряная берет, — сказала Лена.

— А осиновый кол? — уточнила Снежана очень деловито.

Серега, слушавший затаив дыхание, принялся соображать, где найти осину, сильно ли мама будет ругаться, если переплавить ее сережки в пулю, и считается ли кусок металла пулей, если его выпустить из очень крепкой рогатки с очень толстой резинкой. Тут Димон авторитетно заявил:

— Фигня это все. Призрака надо собакой травить.

— Ой, а ты все знаешь, самый умный, что ли? — возмутилась Милана.

— А что, нет?

— Ладно, а собаку как одолеть?

— Плеткой.

— А волка?

— Ножом.

— А шпиона?

— Топором.

«А плетку?» — хотел спросить Серега, но Милана уже воскликнула:

— Бре-ед!

— Проверь, — предложил Димон.

Все снова заржали, оборвав не только лихой диалог в темпе пинг-понга, но и весь страшно интересный разговор про призрака. Отсмеявшись, старшеклассники явно не были намерены продолжать тему. Вечно ржут и перескакивают на другое, как взрослые. Дак они и правда почти взрослые. Все равно жалко.

Беседа уже отъехала с видео и призраков на кинотеатр в Калинине и игровые автоматы, позволявшие за пятнадцать копеек с минуту поиграть в «Морской бой», скачки или ралли. Димон сказал, что бывают автоматы, на которых можно играть долго и бесплатно, а Саня, как всегда, усомнился и назвал такие игры беспонтовой фигней:

— Вот если бы обучающие были, чтобы привыкал самолетом управлять…

Поиграл раз пять — и пилот.

— Игра-то для этого на фига? — удивился Димон. — Чем тебя настоящий самолет не устраивает? Учись да летай.

— Ага, с брошенного аэродрома.

— Сейчас бросили, завтра поднимут, — вмешался Андрюха. — Пока мы самолеты делаем, будем и летать.

— Вы де-елаете, да-а. Ты особенно делаешь, каждую ночь, блин.

— Чмо-чмо вы сказали?

— Да пошел ты.

— Сам пошел.

Это шанс, понял Серега и горячо заговорил, сбиваясь и заикаясь:

— Кстати, про самолеты — я чего такой грязный. Я, в общем, нашел там, вы не поверите...

— Да поверим, не волнуйся так, — снисходительно сказал Димон. — Подружка-то твоя где? В лесу ее не потерял?

Райка, так и дежурившая в тени неподалеку, несмело улыбнулась и направилась к площадке.

Серега оскорбленно сообщил:

— Э, какая на фиг подружка? Я с бабами не вожусь, они дуры и плаксы.

Райка, не успевшая покинуть границы тени, замерла, покачнувшись, повернулась и тихо ушла.

А старшеклассники смеялись. Девочки презрительно, парни сперва весело, потом, оглядевшись и поняв настроение дам, тоже с издевкой. Серега этого, конечно, не понимал. Он, гордо выпрямившись, ждал возможности триумфально вернуться к рассказу.

А дождался реплики Сани:

— Так, орел, лети-ка отсюда, пока цел.

Серега засмеялся, показывая, что оценил шутку.

— Правда, чего тебе с дурами и плаксами делать? — ласково спросила Снежана. — Иди к кому-нибудь умному и мужественному.

— Да я не про вас, — пробормотал Серега.

— Пшел вон, — сказал Андрюха, обозначая, что сейчас встанет.

Серега вскочил. Надо было объяснить, что он совсем не то имел в виду, надо было быстро захватить внимание аудитории чарующим описанием самолета в овраге, надо было сообщить старшеклассникам, что они только что прохлопали главную историю своей жизни, надо было объяснить девчонкам, что цепляние к неудачным словам бьет не столько по собеседнику, сколько по цепляле, надо было предупредить парней, что подкаблучники редко бывают счастливы и почти никогда не добиваются того, чего хотят, надо было просто извиниться и сказать, что больше так не будет. Всегда существовало множество вариантов, которые надо было использовать. И ни один из них не приходил Сереге в голову вовремя. Когда надо. Вот потом они все, конечно, набегали и бесполезно мучили. Но это потом.

А сейчас Серега просто пшел вон.

О том, что дома этим вечером все иначе, Серега мог бы догадаться по поведению Рекса. Тот не набросился на братана, страстно сопя, как обычно, и не лежал оскорбленно, как тоже бывало, в конуре. Рекс развалился на крыльце носом в дверь и сосредоточенно поводил ушами. Подслушивал. На Серегу он лишь покосился и подмел хвостом досточку, показывая, что возвращение братана заметил и оценил в целом позитивно.

А Серега как раз никаких мелочей не замечал. Он был раздражен и полон остроумных ответов Андрюхе — сцедить которые было невозможно. Поэтому Серега просто шагнул через Рекса в дом, где пахло чуть иначе, сладко и вкусно.

Мама была дома и была не одна. Она сидела за столом и дружески, под чаек, беседовала с незнакомым офицером.

Стол был заставлен вазочками и тарелочками с пряниками, печеньем, сушками, конфетами и всем, кажется, что можно было купить в поселковом магазине потребкооперации, включая несъедобные кофейные подушечки и лимонные вафли. Мама так резко рехнуться не могла, потому логично было предположить, что стол накрывал офицер.

Чай вкусно и пах — не так, как грузинский пыльный на развес, кроме которого в коопе сроду ничего завариваемого не водилось. Видимо, офицер привез заварку откуда-то издалека. Ну или мама распатронила пачку со слоном, которую берегла для особого случая.

Вот такой у нас, значит, особый случай, злобно подумал Серега, размышляя, не рвануть ли обратно в лес, чтобы вернуться, когда незнакомый тип уберется туда, откуда пришел, и можно будет спокойно устроить скандал, поводов и материала для которого накопилось уже куда больше, чем можно выносить.

— Добрый вечер, — сказал офицер очень серьезно.

Тут и мама заметила наконец сына. Соизволила, как говорится, вспомнить о его существовании.

— Сережа, наконец-то! — воскликнула она. — А я уже беспокоиться начала, собирались с Азатом Завдатовичем на поиски выдвигаться. Познакомься с дядей Азатом.

Серега помедлил, но офицер уже поднялся, протягивая руку. Пришлось подойти и пожать.

— Сергей, значит, — сказал офицер. — А меня, если имя сложно запомнить, можно просто «товарищ капитан».

Рука у офицера была твердой и горячей. А сам он был немножко похож на заслуженного артиста Н. Беглова в роли майора Ларионова — хотя и был только капитаном и на груди не было ни наград, ни орденских колодок. Какие, впрочем, колодки в мирное время.

Мама успела метнуться на кухню и поставить греться ужин, заодно спросив капитана:

— Азат Завдатович, может, будете котлету все-таки? Вкусная.

— Не сомневаюсь, да и запахи подтверждают, но нет, спасибо, — твердо сказал капитан. — А вот от чая еще не откажусь.

«Еще бы, от дефицитного-то», еще злобнее подумал Серега, выхватывая из пачки вафлю: оказывается, были на столе не только мерзотные лимонные, но и шоколадные. Пачка предательски зашуршала, мама немедленно набежала, хлопнула по руке и велела:

— Сперва руки мыть, потом молоко и горячее.

И унеслась на кухню, где масло уже постреливало.

«Чо как с маленьким-то, блин», подумал Серега и покосился на капитана.

Тот глянул вроде сочувственно, но без улыбочек, подмигиваний и прочих кривляний. Серега убрел мыть руки, заодно, глянув в зеркало, поспешно вымыл лицо и даже шею — ну и оценил, конечно, выдержку мамы, которая, не будь в доме постороннего, немедленно усадила бы любимое чадо в таз с мыльной водой. Прямо в одежде.

Вернувшись за стол, Серега уткнулся в кружку с молоком, а потом, растопырив локти, принялся мести с поднесенной мамой тарелки. Он специально набивал рот потуже, чтобы, если Завдатый Азат начнет приставать с шутками и расспросами, ответом нечаянно угваздать ему весь мундир картошкой с котлетой. Мама, конечно, не простит, но Серега сегодня устал искать прощения, понимания и сочувствия.

Однако капитан не лез с шутками и расспросами ни к Сереге, ни к его матери. Разок только, благоразумно дождавшись, пока Серега сглотнет, уточнил у него про лесные ресурсы, но, убедившись, что тот не расположен сдавать грибные, рыбные и купальные места, снова принялся внимательно слушать Валентину, прихлебывая пустой чаек. А Валентина рассказывала все подряд: про госпиталь, про продавщицу Ольгу, рвавшуюся снять кассу, и про похожее на средневековый обряд еженедельное подключение аппаратуры в давно не используемой лаборатории. Рассказывала она очень складно и смешно и выглядела совсем не уставшей после смены, а свежей, сияющей и очень красивой. Серега аж залюбовался незаметно для себя.

Капитан, видимо, тоже. Лицо у него осталось строгим и неулыбчивым, но он откинул голову и чуть обмяк на стуле. Валентина это заметила, слегка смутилась — и капитан сразу засобирался. Валентина поуговаривала посидеть еще немножко, Серега не разобрал, искренне или из вежливости, но капитан отбоярился усталостью, ранним подъемом и тем, что тяжеловато ему преодолевать большие расстояния так близко к рельефу местности. Шутит, понял Серега, решив как-нибудь спросить у капитана про огибание рельефа — и тут же одернув себя: «Какое еще как-нибудь? Зашел раза — и хватит с него».

Уже встав и покончив с довольно элегантным выражением благодарности, Сабитов внимательно посмотрел на Серегу и сказал:

— Кстати. Чуть не забыл.

Он полез за пазуху, замер на секунду, будто уснул, но все-таки ловко вытащил и вручил Сереге что-то вроде толстой ярко-красной палочки.

Серега неуверенно принял и всмотрелся. Это был офигенный ножик, новехонький, толстенький, с белым крестиком на алой щечке и десятком, кажется, лезвий, ни одно из которых, похоже, ни разу не раскрывалось.

Хвастается, что ли, старательно подумал Серега, сердце которого остановилось, упало в коленки, там стукнуло, заставив содрогнуться все вокруг, прыгнуло на законное место и затарахтело как мотоцикл. Это не мог быть подарок. Такие сокровища не дарят, тем более чужому пацану, которого видят впервые в жизни.

— Бери-бери, твое теперь, — сказал капитан. — Насовсем.

— Да куда же, дорогущее же! — запричитала мама.

— Ну прямо уж. Да и какая разница.

— Как уж какая. Полезная вещь, и красивая какая. Неужто вам самому не нужна?

— Я же не себе покупал, а в подарок. Оказалось, что не нужно уже. А тебе ведь нужно?

Серега постарался равнодушно пожать плечами, но взглянул на мать так, что она сразу перестала причитать, прихватила его за плечи, погладила лохмы и негромко попросила:

— Ну ты хоть скажи что-нибудь.

Серега правда хотел сказать, «Спасибо» или «Ух ты, класс», но губы у него поехали вбок, а в переносице неожиданно вспыхнул жаркий шар. Он торопливо опустил голову и оскалил зубы, чтобы не разреветься.

— Да зачем говорить, и так все понятно, — заметил капитан. — Давай, Сергей, пользуйся. Как говорится, без нужды не вынимай, без славы не вкладывай.

Он пожал руку Сереге и маме — ей почему-то обеими ладонями — и пошел к двери.

Мама снова то ли приобняла Серегу, то ли оперлась на его плечи. Обувшись и надев фуражку, капитан обернулся и кивнул. Серега и мама одинаково кивнули в ответ.

Дверь бесшумно раскрылась и закрылась, отрезав жалобное ворчание Рекса, изнемогавшего от желания проинспектировать дом, но не смевшего сделать это в присутствии мамы.

Вдоль всей улицы опять лежала густая прохладная темень до самого госпиталя, светившего крыльцом приемного покоя, и ворот части с прожектором. За воротами неярко желтели несколько окон, в том числе в кабинете майора Нитенко.

Майор говорил по телефону.

— Я верю, что боевой и заслуженный, хотя мог бы, между прочим, колодками и нашивками обозначить хотя бы. Да я понимаю. Форс опять же. Ну не форс, ладно, мне не понять. А обязательно было его именно в мою часть?.. У меня тут граница в пяти подлетных, а ты мне, значит, боевого списанного присылаешь с тонкой душевной организацией. Ну не ты, я в принципе говорю.

А если он с этой тонкой душевной борт в Китай или Пакистан угонит, мне что делать? Сбивать? Прелестно. Чем, не подскажешь? Вот спасибо тебе, Сан Никитич. Понял. Добро, привет своим. Пока.

Он брякнул трубку на рычаги и утомленно поднял голову. В кабинет вошел Земских с лицом даже более мрачным, чем у начальника, и положил на стол перед майором листок с расшифровкой телефонограммы.

Нитенко прочитал ее, поморгал, потряс головой, прочитал еще раз, сморщился, обхватывая лысину обеими ладонями, и негромко не то спросил, не то посетовал:

— И что делать теперь?

Капитан в тон ему ответил:

— Сочувствовать. И наблюдать, конечно.

— Два месяца, Володь, — жалобно сказал Нитенко. — Два месяца они потерпеть не могли, а?

Валентина так и стояла посреди зала, обняв себя за локти, пока Серега, быстро перетаскав посуду в мойку и почистив зубы, не юркнул в свою комнату.

Затем она медленно прошла к двери, словно ступая в незаметные следы, оставленные Сабитовым, привалилась к ней спиной и некоторое время тихо улыбалась в полутьме. Подошла к зеркалу и придирчиво себя разглядела, быстро мрачнея. Вздохнув, Валентина прошла на кухню, помыла посуду, махнула рукой на почти закрывшие столешницу плошки и миски с конфетками-бараночками и напоследок заглянула в комнату сына. Серега, кажется, уже спал, предварительно сложив вещи на стуле — как уж смог аккуратно. Коли так, завтра в стирку брошу, решила Валентина и побрела в спальню.

Серега лежал с закрытыми глазами очень долго, пока мама в спальне не перестала ворочаться, а дыхание ее не стало размеренным и словно бы выверенным по тиканью клоунских часов: вдох на цок, цок, цок, выдох на цок, цок. Протянув руку к стулу, он очень медленно и осторожно нашарил и выудил из кармана брюк ножик и штуку, которую подобрал в овраге. Он некоторое время пытался изучать их, не включая света, но тьма была густой и плотной.

Серега бережно восстал с кровати, нашарил и поставил на пол настольную лампу, отвернув колпак от двери, сел рядом и включил свет как мог мягко, чтобы щелчок был неслышным.

Он разглядывал, ковырял и сравнивал добычу так долго, что успел продрогнуть: по дощатому полу малость дуло от двери. Но результаты исследования можно было считать бесспорными: подобранный в овраге предмет когда-то был точно таким же ножичком, что подарил Сереге капитан. Он насквозь проржавел и нахватал древней грязи в каждую щель, основное лезвие было сломанным, а пластмассовые щечки выцвели и потрескались, но формой, размером и любыми исходными характеристиками полностью совпадал с новеньким собратом. К тому же на нем был прозрачный чехольчик из чего-то вроде толстого целлулоида — чумазый и покоробившийся, но, если оттереть, вполне годный к употреблению.

Повозившись, Серега приладил его на новый ножик, убедился, что чехол не мешает раскрытию ни единого лезвия, подумал, что это может значить, не придумал ничего, кроме «Повезло вообще — а я думал, какой день паршивый», — спрятал ножики в карман, забрался, стуча зубами, под одеяло, немножко пожалел, что в обоих ножиках нет кривого лезвия, похожего на пиратский кинжал или месяц на черном небе, и умиротворенно заснул, еще даже не успев согреться.

Месяц, похожий на пиратский кинжал, горел еле-еле. Оттого темный-претемный лес казался сероватым и плоским, как растушеванный листок, помогавший сделать кончик карандаша длинным и острым. Свет досыпался до земли бледными пятнами, как мучная пыль со старого сита, а тени были жидкими и прозрачными.

Поэтому лиса, скользившая по поляне темного-претемного леса мимо застывших бульдозеров к распаханному холму, была очень осторожна. Она перемещалась короткими перебежками от куста к кусту, припадая к земле и надолго замирая, но, нервно принюхавшись, снова устремлялась, будто против воли, к неясному затемнению, образовавшемуся там, где лопнуло что-то, мешавшее сносу.

Достигнув цели, лиса возбужденно потопталась на месте, беззвучно тявкнула и принялась копать. Сцепленный корневищами дерн поддавался скверно, открывшийся под ним пласт глины тоже был упорен, пока не сменился песком, с шорохом ссыпавшимся неведомо куда. Лиса отпрянула, подождала, наклонив голову, потянула носом и вдруг, подпрыгнув, нырнула в образовавшуюся щель, как сапсан рушится на добычу.

Песок зашуршал почти неслышно и коротко, и все смолкло.

Какое-то время над поляной висела тишина, нарушаемая только далекими ночными криками, звуками из леса и однажды — глухим, но отчаянным поскуливанием из щели, сразу, впрочем, оборвавшимся. Наконец в глубине заворочался невнятный звук. Он медленно приближался к поверхности, приобретая форму и разные тональности: что-то ползло вверх, тыкаясь в тупики и стенки, срывалось и ползло снова.

Продолжалось это невыносимо долго, пока из щели не выдвинулась узкая морда с прикрытыми глазами. Морда нацелилась в кинжальный серпик луны и замерла, потом принялась покачиваться сильнее и сильнее, пока лиса не вывалилась наружу, будто раскачав и выдернув себя наподобие репки.

Она раскинулась на отброшенной кучке дерна, часто дыша, несколько раз попыталась подняться на ноги, но лишь неуклюже съехала к подножию холма.

Там лиса все-таки сумела встать и скособоченно побрела в сторону леса, но через несколько шагов повалилась, запутавшись в ногах. Мелко подышав в подмятой траве, она резко, как подброшенная, вскочила, щелкнув зубами, неестественно выкрутила шею, визгливо захохотала и бросилась в чащу. Оттуда почти сразу послышался шум борьбы, тявканье и визги.

Луна холодно наблюдала, бледнея и подмигивая, когда на нее наползали невидимые облака. Рассвет нацеживался сквозь облачность мучительно долго.

Когда солнце все-таки обозначило свое существование за далеким горизонтом, засветку небесного края, похожую на помехи по кромке небрежно настроенного телеэкрана, встретил визгливый хохот с разных сторон леса.

Недалекий коровник откликнулся на хохот тревожным мычанием.

К коровнику трусила стайка лис. Каждая из них время от времени подергивала головой, коротко хихикая.

Рекс вскинул ухо, прислушиваясь, выполз из конуры, встряхнулся и оглянулся на дом. Там спали. И в соседнем доме спали. И во всех домах поселка спали, как и положено ранним июньским утром, когда даже солнце еще не греет и светит лениво, будто сквозь сонный прищур. Но тарахтение нарастало. Рекс метнулся к забору и потрусил вдоль него туда-сюда, сдерживаясь из последних сил. Лай распирал горло и начинал душить. Но ждать оставалось недолго: издали донеслось звяканье — цепная Лэсси из крайнего двора восстала ото сна и приготовилась. И когда клекот мотора достиг ноты си, Лэсси визгливо залаяла.

Теперь было можно.

Рекс гулко, будто выхаркивая кость, бухнул одиночным и тут же разразился очередью — одновременно с Абреком, Альмой и Верным. Рыжуха и Альфонс, судя по звукам, традиционно выходили на исходную: их партия вступала через полминуты.

Жители поселка ритуальный лай, сопровождавший ритуальное тарахтение, как будто не слышали: они досыпали последние, самые сладкие полчаса-час.

Некоторые больно чуткие субъекты вроде Райки прятали голову под одеяло или подушку. Без толку, конечно.

Древний мотороллер дотащил помятый прицеп, уставленный проволочными ящиками с молоком в литровых банках, до дома Ереминых и остановился, вхолостую постреливая дырявым глушителем. То в лад ему, то контрапунктом взрывался утренним кашлем курильщика молочник Пал Семеныч, сухощавый угрюмый дядька лет пятидесяти, одетый, что называется, по-колхозному: в мятые штаны, резиновые сапоги с обрезанными голенищами и пиджак поверх шерстяной синей олимпийки. Он, не обращая внимания на лай и прыжки Рекса, едва ли не играющего зубами по рабице забора, поставил по банке возле калиток Ереминых и Викуловых, повторил ту же операцию перед домами на противоположной стороне и снова уселся за спиной мотоциклиста Ильи. Илья был лет на пятнадцать помоложе, а в остальном от Пал Семеныча практически не отличался: ни одеждой, ни сложением, ни хмуростью и небритостью, ни даже типом лица. В темноте их можно было перепутать — да чего там, их и путали все время, даже продавщица потребкооперации Лида, узнававшая любого жителя поселка и окрестностей за километр со спины.

И дернулись шеями они, когда мотороллер тронулся, одновременно и одинаково. Со стороны это смотрелось забавно, но немного пугающе — тем более что мотороллер выписал кривую петлю, а прицеп подпрыгнул, дробно зазвенев банками. Но со стороны смотрели на это только собаки. А мотороллер быстро выправился и отъехал к следующей калитке.

Через часок, когда Валентина, накинув халат, занесла молоко в дом, улица была тихой, теплой и готовой принять немногочисленных обитателей, не достигших еще пенсионного возраста и оттого вынужденных поспешать на работу, службу или по приравненным к этому делам. Она, как всегда, со стуком поставила перед Серегой банку вместе с кружкой, скомандовав пить, пока теплое, а сама начала быстро одеваться-собираться.

Серега послушно наполнил кружку и даже поднес ее к губам, но отставил, так и не пригубив, потому что решился все-таки спросить:

— Мам, а ты знаешь про самолет в лесу? Древний такой, сгоревший, в овраге.

Валентина как раз пробегала от умывалки к спальне, складывая ночнушку.

Она едва удержалась от того, чтобы затормозить на Серегин манер внешним краем стопы, завершила забег и пристроила ночнушку в шкаф. Вопрос Валентину озадачил, но радость от того, что сын идет на контакт и не предъявляет претензий по поводу вчерашнего гостя, была сильнее.

— Господи, я и забыла давно, — сказала она наконец. — Там странно все.

Ладно бы никто не знал, откуда он взялся, — еще и никто не помнит, когда именно.

— Это как? — удивился Серега.

— А вот так. Я когда в садик ходила, не было никакого самолета. В школу пошла — тоже. А потом вдруг раз — и все про него знают, и я тоже, и вроде как всегда был. А что значит всегда — с войны, довоенных времен или послевоенных, сообразить невозможно.

— Вот ни финтыри! Он не наш, что ли?

— Не ваш, не ваш, — успокоила его Валентина, завершавшая сборы, но уже в сильно замедленном темпе.

Серега, обмирая, предположил:

— Так его, значит, шпионы подбросили. Или инопланетяне.

Валентина, пожав плечами, заговорила сперва медленно и сдержанно, но постепенно разгораясь — и от облегчения, и от веселого ощущения того, как спрятанный и задавленный кусочек памяти вдруг выскакивает и раскидывается пышным кустом:

— Это после четвертого, что ли, класса, получается… Ну да, летом тоже. Я из пионерлагеря возвращаюсь, и все уже в курсе, что в овраге сгоревший то ли самолет, то ли ракета. И никому он сто лет не сдался.

— Сама, значит, в нормальный лагерь ездила, а меня, значит, в школьный, — не выдержав, пробухтел Серега.

— Плавать научись, потом воду в бассейн нальем — знаешь анекдот?

Сперва здесь нормально начни с ребятами и вожатой общаться, чтобы к людям выпускать. Тебя же на полчаса оставь — в чучело превращаешься. Меня с работы выгонят, скажут: что за медицинский работник такой, если у нее сын — неумытый поросенок, как с плаката про антисанитарию.

Серега, сообразив, что сам подставился и что во избежание эскалации напряженности лучше не возражать, помалкивал — но от вздохов, закатывания глаз и утомленных рож удержаться, понятно, был не в силах.

К завершению нотации Валентина была полностью одета и собрана. Она направилась к двери под еле сдерживаемое ерзанье Сереги, но с полдороги вернулась к столу, чтобы сообщить:

— Одно с самолетом было ясно сразу: нечисто с ним. Призрак там страшный ходит.

— Так он там?! — воскликнул Серега.

— Вот именно. Сначала просто шептались, потом парень один своими глазами увидел. И больше не видел ничего.

— Умер?! — прошептал Серега.

— Хуже. Ослеп, поседел за пять минут и онемел, так что рассказать ничего не мог. Поэтому больше никого туда не пускали. И военные не зря там всё обнесли колючей проволокой. Бабки с младенчества стращали детишек. А потом все забылось. Я вон еле вспомнила.

— А что за парень-то?

— В смысле?

— Ну, он местный же. Я что-то слепых и немых у нас не помню ни у кого.

— Ты вообще мало что нужно помнишь, зато ерунду всякую — только оттаскивай, — отрезала Валентина, явно сама впервые задумавшаяся, откуда взялся и куда делся парень из ее детских страшилок. — Откуда про самолет узнал?

— Андрюха рассказал, — мстительно соврал Серега.

— Этот обалдуй лучше бы «Тараса Бульбу» тебе рассказал, раз сам все никак прочесть не можешь, или хотя бы как брюки через марлю гладить, а не ерунду всякую. Родители впахивают, ради сыночкиных фирменных шмоток надрываются, годами по гостиницам живут, а он балду пинает да ребят с панталыку… Не вздумай в лес соваться, ясно? А то такое тебе устрою — седина и заикание за счастье будут.

Серега покорно кивнул, пытаясь скрыть загоревшиеся глаза.

— И молоко пей, — велела Валентина и сама плеснула себе в кружку, поднесла ее к губам и тут обнаружила, что минутная стрелка на клоунском лице становится из половецкого уса казачьим.

Она охнула, отставила нетронутую кружку и метнулась к двери.

Зацепившись за отражение в зеркале, Валентина остановилась, бросила вороватый взгляд на Серегу, который очень медленно подносил кружку ко рту, и быстро подкрасила губы.

Едва дверь мягко стукнула, Серега нежно, чтобы мама не услышала — как умеет, хоть со двора, хоть от калитки, — вернул кружку на стол и подкрался по-шпионски к окну, чтобы, пританцовывая от нетерпения, следить за Валентиной из-за занавески, срываясь то в свою комнату, то на кухню за походными принадлежностями.

Вертикальный фонарик светить не хотел. Серега, выдрав из него крупную плоскую батарею, тронул контакты батареи языком. Язык не пощипывало.

Значит, батарея сдохла. Серега с рычаньем закинул батарею и корпус обратно в ящик стола и принялся беспорядочно рыться в местах хранения вещей различной полезности. Они оказались удивительно многочисленными.

Самая полезная вещь нашлась в ящике со старыми машинками и солдатиками, которых Серега не трогал класса с третьего — за исключением любимого и доверенного индейца, конечно. Динамо-фонарик с виду был совершенно сохранным. Серега несколько раз сжал его в руке, давя на рычажок из светлого сплава. Фонарик зажужжал, лампочка выдала блеклый желтый отблеск. Серега забежал в темную умывалку, убедился, что на самом деле луч получается вполне густым и длинным, и поскакал вооружаться дальше.

Он некоторое время выбирал между топором и кухонным ножом, однако вернул их на место после сравнения со швейцарским ножиком. Ножик Серега попытался красиво подвесить на тесемке к шлевке, как кортик в ножнах, но быстро порвал и тесемку, и шлевку, потому опять сунул обновку в карман.

Напоследок Серега подхватил несостоявшуюся тарзанку и, выскочив во двор, соорудил из нее подобие поводка, которое надел на обрадованного игрой Рекса.

На улицу они вылетели, как катер с водным лыжником. Райка, выходившая из своей калитки, замерла с каменным лицом, чтобы не пересечься с Серегой, но тот ее не заметил.

В опустевшей комнате молоко в кружках в такт тиканью часов пугающе быстро собиралось в комки неприятной формы и цвета.

— Сестра, подойдите. Срочно!

Валентина, извиняясь, тронула Ольгу за локоть и мгновенно будто забыла о ней, устремившись на зов врача. Тот в неудобной позе замер над каталкой, перегородившей двери приемного покоя. На каталке судорожно дергалась неопознаваемая фигура то ли в белом халате, то ли в смятой простыне — насколько заметила Ольга из своей палаты, не первая за сегодня и даже не третья.

Подбежав, Валентина мягко отодвинула дежурную по приемному покою, сухую старушку, обычно суровую, а теперь без толку сующуюся под руку врачу, забрала из той руки шприц и склонилась над больным. Врач переместился вдоль каталки и, видимо, половчее перехватил запястья больного. Тот дернул ногами — полными женскими, и все-таки сверху не простыня, а белый халат, кто же это? На теть Лиду, продавщицу потребкооперации, женщина не походила, других больниц или аптек, сотрудники которых обязаны ходить в белом, в поселке и поблизости не было.

— Том, а кто это? — спросила Ольга, подходя к столу дежурной медсестры.

Дожидаться, пока Валентина закончит с помощью врачу и вернется, чтобы оформить, как обещала, Ольге выписку, смысла не было.

Тамара, с мученическим видом слушавшая кого-то по телефону, без удовольствия подняла голову к Ольге. За дверью одной из палат что-то грохнуло и рассыпалось со звоном. Тамара, бросив трубку на стол, метнулась к двери.

Ольга вздохнула и приготовилась ждать. Ждать пришлось долго. Валентина и Тамара возвращались к столу дежурной без особого промедления и с твердым намерением поскорее отпустить полностью выздоровевшую Ольгу, по которой наверняка истосковались чипок, солдатики и половина населявших поселок «вольняшек», имевших право входа на территорию части и привыкших добирать в военном магазинчике незамысловатые продукты, которые почему-то исторически не довозили до гражданского. Но едва одна из медсестер открывала журнал и бралась за ручку, ее выдергивал очередной врач или буйный пациент — и та же напасть пресекала начинание другой медсестры, подоспевшей на смену.

Они хотя бы успели пояснить Ольге, что происходит: странная вспышка неопознанной пока болезни на молочной ферме. С утра скорая привозила с нее доярок и техников в бессознательном и пугающем состоянии: те дергались, норовя свернуть себе шею или вывихнуть руки или бёдра, гримасничали и старательно пытались задохнуться.

После того как один из техников разбил голову, свалившись с койки, да еще и умудрившись сломать ножки у тумбочки, которая в ответ едва не сломала ноги ему, персонал догадался обездвиживать пациентов медикаментозно и физически, ремнями, одеялами и другими импровизированными узами: настоящих вязок в военном госпитале, естественно, не водилось. До точного диагностирования болезни и установления ее источника начальник госпиталя распорядился определять всех в дальние палаты, по возможности изолируя, и наказал персоналу даже не подходить к тому концу коридора без защитных масок и перчаток.

Это вывело в примы дневного представления сестру-хозяйку тетю Аню.

Она отвечала за снабжение медработников свежими средствами защиты, равно как и за регулярную сдачу использованных средств в санобработку. Градус суеты немедленно скакнул к небесам.

Во всеобщем бурлении никто не обращал внимания на Гордого. Тот, воссев на ободранном топчане в дальнем углу приемного покоя, с непривычной цепкостью следил за суматошной каруселью медиков и больных.

И уж совсем никто не обращал внимания на то, что губы и руки Гордого иногда непроизвольно начинали шевелиться: бичеватый кладовщик будто потихонечку подсказывал врачам слова и действия.

Серега несся по лесу, едва поспевая за натянувшим самодельный поводок Рексом. Рекс был счастлив: его впервые выпустили в лес, недалекое и недоступное существование которого бесило, манило и терзало его всю короткую, всего-то два года, собачью жизнь. Он чесал, боясь сбавить ход и глянуть по сторонам, — чтобы братан не заподозрил его в усталости и не потащил домой, — боясь рявкнуть на бегу в сторону насмешливой птицы, махнувшей с дерева на дерево, боясь пропустить важный или интересный вид, звук или запах и особенно боясь проснуться и обнаружить, что он лежит в постылой конуре и вокруг ни леса, ни братана, ни хозяйки.

А Серега был счастлив совсем безраздельно, хотя постоянно спотыкался о корни и чудом избегал удара о корявый ствол, хлестания веткой или пикирования носом в землю. Как говорили в каком-то фильме: «Видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий». Фильм был дурацким и наполовину состоял из эстрадных песен, переходящих в поцелуйчики. Но фраза была хороша, пусть мама и поддразнивала ею Серегу, когда тот в очередной раз цеплял плечом косяк или открывал лбом закрытую почему-то дверь. А потом добавляла: «Либо убьется, либо покалечится».

Ни убиваться, ни калечиться Серега, конечно, не собирался. Особенно теперь, когда у него по правде была цель, крутая, какие бывают только в кино, — и такая, оказывается, близкая.

Он перелетал через торчащие корневища и поваленные деревья, отплевывался от паутины и мошкары и сдерживал ликующую улыбку, от которой все равно болели уже щеки. Но Серега был опытным разведчиком и почти что профессионалом. Он корректировал курс подергиванием поводка, бдительно зыркал по сторонам за двоих и то и дело командовал: «Ищи призрака, Рекс! Ищи шпиона!»

Голос от гонки и частого дыхания стал тоненьким, ну и ладно. Красивый голос дикторам нужен, а у Сереги занятие поинтереснее. И поважнее.

Государственного значения, можно сказать.

Подправляемый Серегой Рекс достиг края оврага и принялся семенить туда-сюда, заглядывая за край и тревожно поскуливая.

— Вперед! — скомандовал Серега сквозь запаленное дыхание. — Рекс, вниз! Там след, Рекс! Призрака! Сле-ед! Вперед, говорю! Ты дурак совсем, что ли, не понимаешь, ну?!

Рекс понимал, но спускаться отказывался категорически — как раз, возможно, потому, что не дурак. Он сопротивлялся бы до последнего, отважно и бескомпромиссно, но Серега, утомленный уговорами, потуже намотал поводок на кулак, зажал шею пса под мышкой и съехал на полметра по обрыву. Рекс тявкнул, вякнул, рыкнул, показал зубы, виновато лизнул братана, куда достал, обвесив ворот бахромой слюны, и тоже пополз, раскорячившись и подрагивая.

Косые карнизы он проскочил ловко, дальше склон был почти отвесным.

Рекс запротестовал, но Серега безжалостно сволок его ниже, они ссыпались с потоками сухой глины еще ниже и последние метры летели чуть ли не кувырком. Торчащие из неровной стены корни, местами проросшие побегами и вполне заметными деревцами, задерживали их не слишком. Тормозить Рекса Серега пытался веревочной петлей, так что тот сперва сипло повизгивал, а потом заколотился, как толстая лохматая змея, в сложных корчах от носа до хвоста.

Тут они, к счастью, ухнули в лежалую листву под густым бурьяном. Серега поспешно, но не без труда стащил затянувшуюся петлю с шеи Рекса и принялся жарко извиняться. Пес, покашляв и встряхнувшись, отошел и некоторое время укоризненно рассматривал Серегу. Серега добавил реверансам пылкости.

Поразмышляв, Рекс решил оставить инцидент в прошлом и даже пошел под Серегины понукания вокруг обгоревшего остова самолета.

Запах псу явно не нравился, так что шел он без особой охоты, отвлекаясь на взгляды по сторонам и особенно на неразборчиво шумящий наверху лес. И вдруг кинулся, шумно приминая траву, к заросшей вершине оврага. Дно сужалось, становясь труднопроходимым даже для не очень широкого пса. Под ажурным колпаком, сплетенным ветками лещины, косо лежал, привалившись к сходящимся стенам оврага, здоровенный камень — будто огромный ребенок, которого поставили в угол, а выпустить забыли, так что он колупал-колупал обои, потом сполз по ним на пол и уснул. То ли холмик, то ли небольшой подъем почвы, придавленный камнем и проросший жесткими запутанными стеблями багульника, был почти неразличимым.

Рекс сунулся в заросли, отпрянул, принюхался и попятился так, что едва не перекувыркнулся, запнувшись о собственный хвост.

— Ты чего, пьяный? — хохотнув, спросил Серега, с трудом проламывавшийся к валуну сквозь овражные пампасы, но тут же растерянно замолк.

Рекс почти ушиб его лбом — Серега еле успел отвернуть уязвимый участок, — издал, задрав голову, непонятный звук, рванул назад к камню, но на полпути передумал и принялся, подвывая, метаться между ним и Серегой, все так же норовя то заглянуть в лицо братану, а для верности облизать его как следует, то спрятать нос и всю морду в ногах или под мышкой.

— Э, ты что вообще? — спросил Серега, с трудом ухватив Рекса за загривок: пес вырывался и тут же возвращался, намахивая хвостом, так что пятачок возле них быстро стал утоптанным, хоть спать ложись. — Ты слышишь что-то? Призрака чуешь? Класс. Ты не бойся, я же тут. Я тебя обидеть не дам. А ты меня, да? Пошли призрака брать. Шпиона тоже можно. Пошли-пошли!

Дверь чипка с утра была на замке, что пресловутая граница, а теперь зияла щелью.

Сабитов, помедлив, вошел в магазин. Надо было купить наконец молочки — ну и гречки хотя бы. Макароны на подсолнечном масле, да еще нерафинированном разливном, надоели до изжоги, а ничего другого, включая почему-то молочку, в поселковом магазине не было. На мясное и тем более рыбу Сабитов не замахивался изначально — знал он, как снабжаются районные продмаги: хлеб, соль да спички, остальное сами вырастите, коли живете на земле. Да и хлеб время от времени норовили изъять или ограничить продажу в одни руки парой буханок — как правило, после очередной разоблачительной публикации о том, что в очередном районе колхозники мешками скармливают хлеб свиньям.

В Первомайском районе свиней вроде не разводили, хлеб был всегда, и была молочная ферма, поставки которой шли почему-то исключительно в чипок.

Сегодня они и чипок обошли: витрина-холодильник была пуста — ни молока, ни творога, ни сметаны. Но хотя бы продавщица Ольга оказалась на месте: сидела за прилавком, подперев щеку пухлой рукой. Была она хмура, зато жива и вроде вполне здорова — насколько можно было судить сквозь густую косметику. Воду не пила уж точно. И пахло в магазине не ацетоном, а пылью, холодным продовольственным складом и почему-то хлоркой.

Ольга мазнула по Сабитову неприветливым взглядом и снова уставилась в мутноватое стекло, за которым не было ничего интереснее пары облаков, забора части да верхушек далекого леса. Не узнала. Вот и ладушки.

— Творога и сметаны сегодня уже не будет, я полагаю? — спросил Сабитов, поздоровавшись.

— Сами-то как думаете? — поинтересовалась Ольга, не меняя позы.

Забавно, подумал Сабитов. Значит, совершенно выздоровела и в себя пришла. Полным, так сказать, составом, со всеми тендерами и гудочками.

— Гречки насыпьте, пожалуйста, полкило, — сказал он.

— Еще бы сто грамм попросил, — буркнула Ольга, неохотно сползая со стула.

— Лучше, как в анекдоте, сказать, что весы сломались, я предложу на глазок насыпать, а вы мне: «На… ну, допустим, хвост себе насыпь, собака серая», — вежливо посоветовал Сабитов.

— Остряков подвезли, — буркнула Ольга, вперевалку направившись к мешку с гречкой.

Она скрутила кулек из оберточной бумаги, с шорохом насыпала туда почти полный совок, подумав, добавила еще половинку, ловко сложила и примяла края так, что кулек запечатался, и положила на весы.

— Чуть больше будет, ничего? — уточнила она неласково.

Больше было не чуть, а раза в полтора — похоже, Ольга насыпала сперва ровно полкило, а потом решила не баловать покупателя аптекарской точностью.

— Куда деваться, — сказал Сабитов. — Спасибо, Ольга. Сколько с меня?

— Кому Ольга, а кому Ольга Всеволодовна… — почти свирепо начала продавщица, бросив, однако, фразу почти на полуслове.

Она покосилась себе на лацкан халата, лежащий на могучем бюсте почти горизонтально. Ни нашивки, ни приколотой таблички с именем там не было — как, кстати, и в прошлый раз. Ольга моргнула и неуверенно спросила:

— Мы знакомы?

— Немножко, — сказал Сабитов. — Так сколько?

— Ой, — прошептала Ольга страстно. — Это вы?!

— Живу ведь ради него, а получается, совсем его забросила. Даже обнять и приголубить не успеваю. Да он и не дается уж.

Валентина попробовала улыбнуться, но то ли усталость, накопленная с утра, то ли печаль, накопленная за месяцы, если не годы, собирали губы и вообще лицо, как неразработанный, в тальке еще, жгут: растягивать неприятно, лучше не трогать.

— Это как раз нормально, взрослый же парень, — рассудительно отметила Тамара. — Они телячьих нежностей не любят.

К тихому часу она вымоталась никак не меньше Валентины, да и постарше была, но сидела на посту дежурной, как обычно, с выпрямленной, как у училки, спиной, и очки у нее поблескивали по-всегдашнему грозно. Валентина поняла, что сгорбилась на пациентском стуле, точно сын в ожидании ужина: спина колесом, локти врастопырку, осталось щекой на столешницу лечь. Подавив вздох, она выпрямилась, но решила, что если и мучить себя, то лучше с участием приятных элементов, и откинулась на спинку, чтобы верхняя перекладина давила и массировала под лопатками чуть болезненно и сладко.

Тамара продолжила, сверкнув очками совсем строго:

— А вообще, Валь, поверь опытной старухе: жить только ради детей неправильно. Ради себя тоже надо.

Валентина отмахнулась, шутливо вроде бы указав:

— Раньше-то парни, насколько я помню, наоборот, не дураки насчет нежностей были.

— Это уже взрослые парни, — объяснила Тамара. — Им да, без этого никак. Нам на радость.

Обе устало не то хмыкнули, не то хихикнули, на миг отвлеклись на прогрохотавшую мимо каталку и тут же забыли про нее, потому что та была пустой. На фигуру, толкавшую каталку, медсестры и вовсе не обратили внимания.

Фигура была в принятой сегодня спецодежде: белом халате, шапочке и марлевой повязке, скрывающей лицо, — и совершенно ничем не выделялась.

Гордый, сумевший стащить униформу из стопки тети Ани, на то и полагался — и правильно рассчитал, с какой скоростью проскочить мимо поста дежурной и когда отвернуть от него лицо.

— Ладно, — сказала Тамара. — труба зовет. По палатам всем ребятам.

Валентина, которая смотрела вслед удалявшейся белой спине, будто что-то вспоминая, спохватилась:

— Ох да. Пора.

Она подтянула к себе лоток с вечерними лекарствами, поболтала ногами, как девчонка, охнула в режиме фальстарта по-старушечьи, крякнула по-стариковски и легко поднялась. Тамара, одобрительно переждав мини-спектакль под доукомплектование собственного лотка, поколебалась, но все-таки спросила:

— Ты Коновалова с его романтическими наскоками послала, я так понимаю?

Валентина пожала плечами.

— Рискуешь, девушка, — отметила Тамара.

Валентина отрезала:

— Риск — благородное дело, а служебные романы — нет. Помнишь же:

«Но, как бы ты ни был самолюбив»?..

— «Я не из породы самоубийц», — подхватила Тамара. — Не помню, конечно. А тебе совсем не страшно — одной-то?

— Я привыкла. И я не одна. «Мой дом летает, в нем орущие дети и плачущий пес».

Она улыбнулась, подняла марлевую повязку с подбородка на нос и вошла в палату справа. Тамара, покивав, проделала то же со своей маской, открыла противоположную дверь и строго уведомила:

— Просыпаемся, товарищи. Температура, таблеточки, жалобы. Не торопимся, не стесняемся.

Сначала Сабитову было почти смешно, потом довольно неловко. Ольга извинялась, благодарила, лихорадочно шарила под прилавком в поисках какого-нибудь дефицита, способного продемонстрировать глубину ее признательности за спасение, ничего не обнаруживала и снова принималась извиняться и благодарить. Пришлось спокойно и твердо заверить, что все хорошо, что Сабитов совершенно не обиделся, а озабочен двумя вещами: самочувствием Ольги и собственной покупкой. И если с первым был порядок, то капитан с удовольствием рассчитался бы за вторую и пошел до хаты.

Ольга, спешно щелкнув счетами, назвала какую-то мизерную сумму, отмерила сдачу до копейки и принялась извиняться теперь уже за отсутствие молочки:

— Давешняя подкисла, свет вырубали, что ли, опять. Прибежала сейчас — батюшки, разит, как с помойки. Весь холодильник выкинуть пришлось, еще и хлоркой мыла. А свежее с утра, видать, привезли — а меня нету.

Она погрустнела и пожаловалась:

— Перестраховщики они в госпитале, конечно. У меня такая ерунда давно, особенно если жара или душно. Всю жизнь безо всяких врачей обходилась — подурнеет, конфетку или печеньку съем, и нормально. А они целое дело устроили, на учет поставили, колоться еще надо.

— Ольга, это обязательно, — сказал Сабитов. — Люди с диабетом только так и живут. А если не так — умирают.

— Ой, да ладно.

Она даже засмеялась, отмахиваясь, поэтому Сабитов счел нужным сгустить краски:

— И ладно если умирают. А могут в кому впасть и лежать, как селедка, год, и два, и десять. Или ноги отрежут. У меня знакомый так пропал. Так что радуйтесь, что врачи вовремя вас подцепили, и слушайтесь их.

Ольга с явным трудом проглотила рвущееся возражение, поводила ладонями по прилавку и сообщила сдержанно, но упрямо:

— Врачам в руки попал, так уже не выскочишь, это точно. Хотя толку-то с такой госпитализации. Ночью все спят, а утром им тем более не до меня было.

Такой шухер начался, все на ушах, больных везут, медсестры шуршат, переполох и чертовщина. Насилу выбралась.

Сабитов насторожился.

— Каких больных?

— Да с фермы как раз, — пояснила Ольга и как будто обрадовалась: — А!

Может, с утра завоза вообще не было, раз у них там инфекция.

— Да уж. И лучше бы продукцию с такой фермы населению не поставлять, — задумчиво сказал Сабитов, попрощался, напоследок еще раз наказав Ольге следить за самочувствием и слушаться врачей, и направился в госпиталь.

Отзвуки суматохи слышались со двора: двери госпиталя по случаю жары были распахнуты и зафиксированы бетонными обломками то ли бордюра, то ли разбитого вазона. Ладно хоть не гипсом с переломанной ноги, подумал Сабитов и еле успел посторониться: из дверей выскочил стремительный мужик с закрытым лицом. Он ссыпался по ступенькам и понесся через двор к воротам, на ходу стянув белую шапочку и сдирая с лица марлевую повязку. Лицо было щетинистым, голова лохматой и нечесаной, а сам мужик был не врачом и вообще не медиком, а бичеватым кладовщиком, страстно желающим подняться в небо.

Его, выходит, обуревали самые разнообразные желания.

Сабитов задумчиво смотрел Гордому вслед, пока тот не скрылся из виду, сделал шаг к дверям и снова отшатнулся. Теперь на порог выскочила Валентина, зачем-то комкая в руках белый халат — явно не свой. Свой-то был на Валентине и очень, надо сказать, ей шел.

Она обвела округу пылающим взором, равно возмущенным и озадаченным, увидела Сабитова, сказала: «Ой» — и расплылась в улыбке. Заморгав, Валентина шагнула к капитану, слегка запнулась от усталости, помноженной на неожиданность, и без малого повалилась Сабитову в объятья. Без малого — потому что капитан отступил. Совершенно автоматически, как при любых попытках любого собеседника или встречного-поперечного сократить дистанцию.

Шаг был едва заметным, но Валентина, конечно, заметила. Его хватило Валентине и для того, чтобы не падать на грудь малознакомому мужчине, и для того, чтобы прийти в себя, и для того, чтобы смертельно оскорбиться.

— Прошу прощения, — холодно сказала она и принялась аккуратно складывать халат, будто исключительно на это ее порыв и был направлен.

Халат, сброшенный странным беглецом, которого Валентина даже не успела рассмотреть, совершенно в этом не нуждался: ему только кипячение и светило. А Валентине не светило ничего. Это понимание слегка опечалило, зато сделало все привычно четким и предсказуемым.

Сабитов тут же спохватился, шагнул вперед, даже повел руками вопреки привычке держать их по швам — на случай, если Валентина все-таки надумает, как вчера, коснуться его костяшек кончиками пальцев, — и деловито спросил:

— Совсем аврал у вас?

Валентина неопределенно пожала плечами и, отступив, крепко обняла себя за локти — вроде как для того, чтобы халат не мешался. На халат она и смотрела — только на него, а не на капитана.

— Ольга, ну, продавщица та, рассказала, что тут прямо вспышка болезни какая-то, — не сдавался Сабитов. — Что-то серьезное?

Валентина, помедлив, сухо сообщила:

— У меня, товарищ капитан, нет полномочий посвящать…

Пауза получилась вполне выразительной.

— …посторонних в служебные проблемы. Обращайтесь, пожалуйста, к начальнику госпиталя, кабинет на втором этаже. Я, с вашего разрешения, вернусь к работе. Всего вам доброго.

Она развернулась, так и не подняв глаз, и ушла. Сабитов, уронив руки, смотрел сперва ей вслед, потом в дверной проем, за которым вдали так и бегали озабоченно медики. Потом опустил голову и медленно отправился восвояси.

Серега с большим трудом оттолкал Рекса в сторону обгорелого остова. Пес шел неохотно и все заглядывал Сереге в лицо, будто требуя пояснений. Смысл охоты за идеологическими, тем более потусторонними противниками от пса явно ускользал.

И тут рядом, прямо над Серегиной головой, разнесся резкий пронзительный смех, тонкий, жуткий и как будто издевательский. Серега обмер, а Рекс, залившись бешеным лаем, рванул к склону и принялся рыть его в попытке вскарабкаться повыше.

Серега, опомнившись, спросил с нарастающим восторгом:

— След взял, да? Это призрак, да? Сейчас догоним? Вперед, Рекс!

Он набежал на пса, потратил несколько секунд на извлечение из кармана веревки и запихивание ее по кратком размышлении обратно, а потом, подхватив Рекса под лапы, с кряхтением начал восхождение. Всю дорогу тащить Рекса не пришлось: пес, мотивированный близостью уступающих, по предварительной оценке, сил противника, демонстрировал чудеса ловкости и проворства. Он быстро навострился ставить лапы на выступы и петли корней. Сереге оставалось лишь удерживать Рекса от резких прыжков, подталкивать тощую задницу и уворачиваться от неотвратимо метущего хвоста. Серега попытался красиво насвистывать, как Высоцкий или волк в первой серии «Ну, погоди!», но в рот немедленно насыпалась пригоршня глиняного порошка, и пришлось отвлечься на отплевывание.

На край обрыва Рекс выпрыгнул самостоятельно, поскользнулся на козырьке травы и едва не рухнул обратно. Серега успел встретить ладонью заднюю лапу, едва не саданувшую ему в лоб, бережно подтолкнуть запаниковавшего пса на твердую поверхность земли и удержать захват, чтобы Рекс не ринулся в бой, пока братан себя из пропасти вытаскивает.

Рекс подергал ногой, убедился, что бесполезно, и привычно замер, дожидаясь, пока братану надоест, — только бурчал слегка, приглядываясь и принюхиваясь к окрестностям. Отпустил его Серега лишь после того, как немного полежал, переводя дыхание, и поднялся, — но сразу ухватил за шею, оседлал и приладил на место веревку, уже совсем не напоминающую поводок с ошейником.

Тут Рекс сгорбился, затвердел, как камень, ощетинился и зарычал, оскалив зубы, так, что гул и мелкая дрожь пробежали от ног к спине и затылку Сереги.

Пес пристально смотрел в глубину заросшей просеки, которая и переходила в овраг. Там медленно ползло что-то, похожее на тень. Ее как будто отбрасывал предмет сложной формы, на который светила беззвучная, но очень медленная машина — по ночам тень от столба электропередачи, отбрасываемая редкими грузовиками, ездила по потолку Серегиной комнаты гораздо быстрее.

Серега напряг зрение. Тень пошевелилась, выросла и превратилась в темный силуэт. Человеческий.

Рекс, рявкнув, кинулся к нему, едва не выдернув Серегину руку.

Напрасно Сабитов надеялся, что досада развеется, пока он дойдет до комендатуры. Чуть полегче стало, бесспорно, но пальцы до сих пор поджимались от неловкости и стыда за себя и всплывало перед глазами лицо Валентины, сияющее, тут же почти по-детски испуганное и сразу холодное и чужое.

Ладно, подумал Сабитов, поднимаясь к кабинету Земских. Ладно. Не за тем приехал, не с тем и уедешь. Не отвлекайся от главного.

Главным была, конечно, безопасность полка. А со вспышкой болезни безопасность сочетается совсем скверно. И ладно если вспышка разовая — а вдруг такое здесь считается пустячком, как у Карлсона, делом житейским?

— Н-нет, — ответил явно озадаченный Земских. — Чтобы прямо эпидемия, вспышки, да просто заметные болезни — нет такого. На моей памяти точно не было. Молодежи и среднему возрасту болеть вообще некогда, большинство в разъездах, а старичье здесь крепкое, да и больниц не любит, травками лечится.

Из соседних поселков вот привозят мужичков: то с гвоздем в пятке, то самогонкой траванутся.

— Почему в военный госпиталь?

Земских пожал плечами.

— Исторически сложилось. Сперва больницы в районе вовсе не было, сюда всех везли. Теперь есть, но такая, символическая больше. Туда только зубы лечить ездят, а с остальным сюда. И ближе, и привычней, ну и надежней.

Врачам все равно делать особо нечего, солдатиков немного, да и здоровые они у нас. ОРЗ на ногах переносят, до гастрита Маргарита не доводит, а летного парка у нас давно нет — значит, нет ни спирта, ни сопутствующих расходных.

Травиться нечем.

Сабитов показал, что картина ему ясна, и встал, собираясь откланяться.

Вставший также Земских решился развить тему:

— Госпиталь формально-то, как и аэродром, пока на неполной консервации, ждет своего часа. Вот врачи сачка и давят преимущественно. Не то что там, да?

Сабитов неопределенно кивнул, не желая принимать подачу. Земских, сделав понимающее лицо, все-таки продолжил, медленно выходя из-за стола:

— Как там вообще? Ну, за речкой.

Сабитов, помедлив, холодно посоветовал:

— А вы съездите, посмотрите.

Земских, поморгав, вернулся за стол, сел, взял карандаш, рассмотрел тщательно заостренный грифель, очень аккуратно положил карандаш обратно и негромко сказал, не глядя на собеседника:

— Я вообще-то рапорт подавал. Отклонили.

— Мой тоже отклонили, — отрезал Сабитов. — Трижды. Кто хочет, тот добьется. Могу за вас словечко замолвить, если правда так неймется.

Земских, подбирая слова, поднял на него глаза, в которых совершенно не было приязни. Сабитов вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Он полагал, что выделенным кабинетиком не воспользуется никогда — стол не относился к жизненно необходимым инструментам, отдохнуть можно было в служебной квартире, а шкаф с пыльными книгами интереса не представлял: помимо неизбежного устава внутренней службы там стояли разрозненные синие тома собрания сочинений Ленина, брошюрки с материалами пленумов ЦК КПСС и несколько изданий «Малой земли» Брежнева — очевидно, раньше кабинетик занимал замполит. Самыми полезными элементами обстановки были графин и телефон. Но смывать коврик пыли с графина Сабитов брезговал, а звонил он от дежурного по комендатуре или от радиста, явно тосковавшего в рубке.

Теперь ни его, ни кого бы то ни было Сабитов развлекать не собирался.

Пришлось звонить как бы от себя.

Диск набора заедало, так что Сабитов, пока не приноровился, дважды тюкал по рычажкам отбоя.

Приемный покой госпиталя не отвечал. Сабитов, чуть напрягшись, вспомнил остальные телефоны, значившиеся на прикнопленном к распахнутой двери объявлении, — благо номера были четырехзначными и отличались лишь последней цифрой.

Дежурная медсестра отозвалась, как положено, после третьего гудка. Увы, оказалась она не Валентиной — хотя словоохотлива была не более: видимо, персонал получил инструкции не болтать и в целом минимизировать любые контакты с посторонними и был достаточно дисциплинирован для исполнения инструкций. Соединить Сабитова с начальником она отказалась, объяснив, что тот занят больными. Соединить с заместителем начальника, как и с любым другим врачом, она отказалась по аналогичной причине. Рассказать про число зараженных или хотя бы число госпитализированных сегодня граждан дежурная сестра отказалась просто наотрез и без объяснений, как и от того, чтобы хотя бы бегло охарактеризовать суть болезни, ее признаки, степень опасности и угрозы для пациентов.

Сабитов, знавший цену приказу и особенно его доскональному выполнению, старался не злиться, потому что сам поступил бы так же, но, конечно, злился, все с бо́льшим трудом удерживая себя от повышения тона и жесткости слов, а также острого желания попугать дамочку высокими званиями и громкими фамилиями. Толку не будет, в отличие от стыда.

Он пальцем нарисовал на пыльном корпусе телефона звездочку и попросил пригласить к телефону Валентину.

Наступила пауза. Сабитов напряженно вслушивался, но в трубке лишь пощелкивали стандартные помехи да перекатывался далекий невнятный шум.

То есть трубку ладонью собеседница не прикрыла. И то хлеб.

Наконец медсестра сказала:

— Алло, вы слушаете? К сожалению, ничем помочь не могу. Валентина очень занята, подойти не может и не освободится до конца дежурства. Что-нибудь ей передать?

— Нет, спасибо, — сказал Сабитов, сам удивившись, что отказ Валентины общаться — не факт, что необоснованный, и не факт, что направленный именно против капитана, который ведь даже не представился, — так его расстроил. — Удачи.

Тамара, дождавшись гудка, тоже положила трубку и сказала стоящей рядом Валентине:

— Зря ты так. Сама же говорила, правильный мужик вроде.

— Говорила, что мужик, оказался, как уж ты это называла, «взро-ослый парень». Вот пусть сам и…

Валентина махнула рукой. Тамара ждала продолжения. Валентина продолжила не так, как собиралась:

— Томочка, если опять позвонит или тем более лично заявится, говори как сейчас, ладушки? Страшно занята, мол. Тем более это правда.

Она подождала, пока Тамара кивнет или улыбнется, не дождалась и убежала к пациентам, которые правда ведь ждали. Тамара, неодобрительно мотнув головой, принялась поспешно заполнять журнал, чтобы развязаться с писаниной поскорей и бежать на помощь Валентине и врачам. После обеда на этаже стало поспокойней, но рук все равно не хватало катастрофически.

Призрак оказался фантастически — именно что сверхъестественно — быстрым и проворным. Он дунул прочь, не позволив Рексу приблизиться, а Сереге — рассмотреть хотя бы приблизительно, практически сразу оторвался от преследования, слился с обросшей лимонником лиственницей раз и другой, а на третий исчез вовсе. Рекс пролетел сквозь кусты не оглянувшись, но через полминуты сбавил шаг, рыскнул вправо, потом влево и принялся давать петли вокруг поредевших деревьев, виновато поскуливая. Серега пытался отдышаться, но и помогал как мог: вглядывался в сторону чащи и опушки, с воплем кидался на густой куст рододендрона или волжанки в надежде, что нервы у призрака не выдержат и он выскочит оттуда, где затаился, высматривал подозрительные тени у корней и на нижних ветках и на всякий случай даже пялился вверх, пока не заболела шея: вдруг шпион прыгает по верхушкам подобно Тарзану из трофейного фильма, который сто лет назад пересказал на встрече школы с шефами лысый, но прикольный прапорщик из не передислоцированного еще авиаполка.

— Я тебя вижу! — заорал Серега, потрясая так и не пригодившимся фонариком.

Впрочем, фонарик был твердым, а металлический рычаг, если правильно его перехватить, можно было использовать навроде кастета — если не бояться, конечно, что он первым делом переломает или отрубит пальцы владельцу.

Серега боялся, поэтому держал фонарик как микродубинку, попутно проверив, не посеял ли ножик — нет, тот был на месте.

— Вылазь, гад, хуже будет! — крикнул он совсем грозно, водя соответствующим взглядом по кустам, чтобы призрак не сомневался, что обнаружен и без малого окружен, так что сопротивление бесполезно.

Рекс зарычал в поддержку требованию, но в голосе его уверенности не было, и смотрел он больше не в сторону вероятного противника, а на братана, очевидно, ожидая однозначных указаний.

Серега, истомившись, смирился с тем, что призрак либо все-таки сбежал, либо так просто на понт не берется, и скомандовал:

— Давай к опушке, там засаду устроим. Если в чо, этот гад там и вылезет рано или поздно. Возьмем тепленького.

Сказал и рванул к опушке, Рекс, заливаясь счастливым лаем, — следом. Там их и взяли тепленькими.

— Викулов! — произнесла Людмила Юрьевна командным голосом, от которого с кустов на землю пал десяток листьев. — Живо сюда!

Людмила Юрьевна возвышалась на вытоптанном пятачке ровно посередке большого круга, оставшегося после игры в «землю». Обойти ее было невозможно. Сбежать тоже. Да и смысл?

Серега побрел к учительнице, мельком подумав, что даже не попробовал поискать выброшенный Андрюхой ножик — а ведь теперь, тем более с помощью Рекса, задача выглядела вполне решаемой. С другой стороны, зачем ему то старье, если есть новенький офигенный?

— Ты с какой это стати шляешься невесть где, тем более в лесу, вместо того чтобы практику проходить? — поинтересовалась Людмила Юрьевна. — По неудам за поведение соскучился? Или мне матери на работу прямо сейчас позвонить?

Серега, не поднимая головы, дал понять, что оба варианта неправильные.

Людмила Юрьевна, выждав по учительской привычке время, достаточное для того, чтобы глупый ученик утопил себя ответом, а умный проникся моментом, велела:

— Живо в школу!

Серега покосился на лес через правое, потом через левое плечо, но призрака так и не увидел.

— Викулов, я с кем разговариваю?

— Да сейчас я, сейчас, — сказал Серега. — Собаку только домой отведу.

В теплице было душновато, даже несмотря на несколько вынутых кусков стекла: Серега решил не возиться с каждой треснувшей или перекошенной рейкой по отдельности, а сперва демонтировать все некондиционные участки, потом наготовить свежие рейки для всех и затем уже восстанавливать остекление, не отвлекаясь. План он довольно громко, детально и неоднократно изложил всем, кто желал слушать. Никому, получается: в теплице, кроме него, была только Райка, а та слушать Серегу не желала. Она ловко и быстро подвязывала свежевысаженную огуречную рассаду, холодно игнорируя попытки Сереги наладить контакт.

Серега, конечно, этого не замечал. Его распирали клокочущие мысли и чувства, которые необходимо было на кого-нибудь стравить. Но повод перейти к главному никак не находился. Еще и отвертка, которой орудовал Серега, не втискивалась слишком толстым жалом под загнутый гвоздь, расщепивший прижимную рейку. Когда стекло предупреждающе хрустнуло, Серега спохватился, отложил отвертку и извлек из кармана швейцарский ножичек.

Новенький, конечно, — ржавый-то собрат мало на что годился.

Второе лезвие подлезло под рейку, будто для того затачивалось, а непонятное шильце квадратного сечения замечательным образом поддело и разогнуло гвоздь.

Серега, злорадно хохотнув, отбросил рейку, снял и отставил стеклянную пластину к остальным и перехватил взгляд Райки, не отрывавшийся от ножика.

— Ничего такой, ага? — спросил Серега. — Зазырить хошь? На, смотри.

Он подошел и протянул ножик. Райка, не глядя на него, гусиным шагом отползла к следующей грядке. Серега, не слишком смутившись, объяснил:

— Летчик знакомый подарил. Боевой. У него этих ножей знаешь сколько!

Им выдают, скорее всего. Там же разные задачи приходится решать. Ну, в Афгане.

Про Афган Серега брякнул просто так — он просто не задумывался о том, откуда и зачем прибыл в Михайловск вчерашний гость и где он служил до того.

Но экспромт показался ему убедительным и все объясняющим. И, что важно, зацепившим Райку: она не повернулась и движения рук не замедлила, но вроде слушала.

— Короче, настоящий летчик-капитан, а не придуманный папаша-майор, — сказал Серега неожиданно для себя и замолчал.

Ему резко стало жаль себя. Захотелось стукнуть кулаком по ноге, а лучше по стене теплицы, чтобы стёкла во все стороны. Но Райка, повернувшись, будто на диске «Здоровье», уставилась на него, явно ожидая пояснений. И Серега вывалил их без колебаний — почти без стыков перескочив к жалобам на мать и на ее многолетний обман:

— Фотку просто из журнала вырезала, а я думал, это отец! Герой, блин!

Майор! И всем рассказывал, как дурак!

Райка, успевшая подняться, сказала:

— Она же не для себя это придумывала, а чтобы тебе легче было, ты что уж.

— Ну! — возмущенно рявкнул Серега. — Главно дело, это я, получается, виноват, раз про отца спрашивал! Так я же отца хотел, а не чтобы мне врали!

Всю жизнь, ты поняла? Мать называется!

— Называется, — подтвердила Райка, загрустив.

Обнаружив, что пустила веревочки в холостой оборот, она опять присела и принялась распутывать узелки и обвязывать рассаду. Серега, потоптавшись, вернулся к разбортировке остекления.

Оба некоторое время работали молча, но друг на друга посматривали с растущей симпатией. Дышать в теплице стало полегче. Серега развернулся к Райке раз и другой, готовясь раскрыть уже главную тайну, но посторонний шум сбивал с настроя: чуть поодаль старшеклассники трепались и ржали над разделанным скелетом второй теплицы, не спеша браться за него всерьез.

Райка, терзавшаяся похожим образом, решилась первой:

— Ну вот я всегда знала, что папка пьяным на мотоцикле вместе с мамкой разбился. Ты думаешь, мне от этого сильно легче?

Серега молчал. Это Райку подбодрило. Она тихо продолжила, уставившись на веревочку, которую раздергивала на отдельные ниточки:

— Мне легче оттого, что рядом…

— В общем, я призрака видел, — брякнул Серега, совсем, оказывается, Райку не слушавший. — Настоящего. Из подвзорванного самолета.

Он исподлобья уставился на Райку. Та поморгала, быстро вывязала цепочку узлов в виде самолетика и спросила, давя вздох:

— Дикого, но симпатишного?

И Серега принялся, размахивая руками, пуча глаза и то подскакивая к Райке, то прыгая между кустиками рассады, торопливо вещать про самолет и призрака.

Скрываемое огорчение и явное здравомыслие сперва заставили Райку встретить рассказ скептически. «Какой же это призрак, если вам виден и улететь не смог?» — спрашивала она усмехаясь, «Вот так прямо вас ждал?» — спрашивала она, подняв бровь, «А чего он там ходит?» — спрашивала она, наклонив голову. И вдруг, не поднимая головы, пробормотала:

— Точно. Баба когда еще, до школы, меня пугала: не ходи к лесу, там призрак, детишек ловит, у-у!

Серега, вдохновленный тем, что ему, кажется, поверили, хвастливо заявил:

— Ловит, ха! Да я его, между прочим, сам поймал!

Райка подняла обе брови. Серега поспешно поправился:

— Ну, почти. Рекс добрый просто, кусаться толком не умеет. Он призрака такой увидел, хоба, и к нему, чуть за пиджак не цапнул.

— Пиджак… — задумчиво повторила Райка, как будто припоминая что-то.

Но Серега опять сбил ее вдохновенным болботанием:

— Призрак такой фр-рь! — и в кусты. Сбёг, гад. Но это в последний раз сбёг, мы с Рексом его точняк догоним.

— Ой, а зачем? — спросила Райка всполошенно.

— Как это зачем?

— Ну вот вы догоните его с Рексом — и что?

— Ничего, — отрезал Серега, скрывая озадаченность. — Узнает тогда, гад.

— Он-то узнает… — сказала Райка и с силой развела ладони, вроде густо опутанные веревочкой, которая враз вытянулась в длинный прямоугольник. — Знаешь что, Сережа? Надо старшим рассказать. Про все. Про самолет, про призрака. Людмиле Юрьевне или сразу…

— Ты дура совсем? — заорал Серега. — Чтобы они нас заперли и запретили? Сама ссышь — на здоровье, другим только не порти все!

Он подскочил к сидящей Райке со сжатыми перед грудью кулаками.

— Рассказать, блин. Не вздумай, поняла? А то…

— А то что? — грозно спросила Райка, вставая и надвигаясь на него. И сразу стало очевидно, что Райка вообще-то на полголовы выше и пожалуй что покрепче Сереги.

Тот чуть отступил, шмыгнул носом и проворчал, скрывая оторопь:

— Да ну тебя на фиг совсем.

Райка, подняв другую бровь, снова наклонила голову и сказала:

— Знаешь что, Сережа? Это тебя ну на фиг.

Она в одно движение пристроила веревочные петли на локоть и вернулась к рассаде. Серега, потоптавшись, отошел к рамам и яростно воткнул ножик в щель под очередной рейкой.

— Насколько я могу судить, необходимо введение карантина по эпидемиологическим основаниям. Соответственно, предлагаю немедленно связаться по этому поводу с райисполкомом, райкомом и со штабом округа, чтобы согласовать все и по нашей, и по гражданской линии, — завершил Сабитов.

Нитенко, нахмурившись, поменял местами чистый листок и остро заточенный карандаш, только и занимавшие рабочую поверхность исполинского стола. Такой же древний письменный прибор бронзового, кажется, литья и тоже старорежимная, но совсем из другого набора настольная лампа с малахитовой отделкой, равно как и пара стареньких телефонов, зеленый с диском, синий без, робко терялись на пространствах затянутой болотным сукном столешницы.

Нитенко сейчас тоже слегка потерялся, хоть изо всех сил и пытался этого не показать. Он опять сделал жест в сторону стула, вздохнул, когда Сабитов в очередной раз мотнул головой, и сказал:

— Товарищ капитан, я ваши опасения понимаю и отчасти разделяю. Но все-таки прошу не драматизировать ситуацию. Госпиталь у нас большой, врачи опытные, персонал подготовлен справляться с валом ранений и заболеваний куда тяжелее дизентерии — или что там вас, товарищ капитан, напугало.

— Меня, товарищ майор, напугала перспектива перевода части, за которую я несу ответственность, в эпицентр массового заражения неустановленного характера, — сдержанно ответил Сабитов.

— Ответственность несет все-таки командир, а что касается характера заражения — это еще бабка надвое сказала. Вами, как говорится, не установленного, а специалистами…

— Да хотя бы и установленного, — невежливо перебил капитан старшего по званию. — Я не командир, но подтверждение перевода за мной. И я, товарищ майор, со всей ответственностью докладываю, что перевода боевых товарищей из огня да… в опасные условия не допущу.

Нитенко, выставив ладони, будто перед бредущим не туда пьяненьким приятелем, снисходительно напомнил:

— Ну товарищ капитан, ну что вы в самом деле. Здесь Союз. Здесь Россия.

Здесь тропической лихорадки, эпидемий СПИДа и душманов со «стингерами»

не бывает. Все, пора адаптироваться к мирной жизни и не разводить панику по пустякам. Считайте это…

Он вовремя заметил, что лицо Сабитова побелело, а глаза, кажется, сверкнули, как у кота в полутьме, и мгновенно сменил тон:

— Азат Завдатович, я прошу прощения, лишнего себе позволил. Не повторится. Но и к тебе огромная просьба: давай без опасных движений, а? Не раскачивай лодку — всех можешь утопить.

Сабитов размеренно начал:

— В районе. Признаки. Эпидемии.

— Да господи ты боже мой, ну какие признаки? — воскликнул Нитенко, и в голосе его раздражение мешалось с утомленным возмущением. — Несколько колхозников просрались с тухлой бражки, тоже мне сыпной тиф! Водка по талонам, в сельпо вообще завозить перестали, вот они ее и гонят чуть ли не из навоза. Ты думаешь, это в первый раз, что ли?

— А не в первый?

Нитенко, отмахнувшись, заверил:

— Сейчас по клизме им загонят с марганцовочкой, витаминку прокапают — и гуляй, Вася, до фермы. По-хорошему торпеды бы вшить, но это уже не наша забота.

— Вот именно, — предпринял новую попытку Сабитов. — А наша забота…

— А наша забота — как у Штирлица, «приказано выжить». Капитан, вот честно и по-дружески: мне два месяца до пенсии осталось. Два! Уважь старика, дай дотянуть без чрезвычайщины, выговоров и проверок. Должность и хозяйство сдам, уйду — хоть комендантский час и военное положение вводите.

А пока очень прошу: не мельтеши.

Он снова протянул руки в сторону Сабитова, то ли предлагая горячо их пожать, то ли указывая, что нет в них ни камня, ни любой иной угрозы.

Сабитов молча развернулся и вышел из кабинета.

Накинув тоненькую спираль последнего огуречного стебля на бечевку, Райка, последние минут пять бродившая вдоль грядок гусиным шагом, выпрямилась, помяла поясницу, потрясла кистями и ступнями и молча вышла из теплицы. На Серегу она не взглянула. А он и напоследок не решился предупредить ее, чтобы не вздумала вякнуть кому про призрака: раз пять открывал уже рот, но тут же и захлопывал.

За обтянутой толстым полиэтиленом дверью было свежо, солнечно и хорошо. Райка, подергав сарафан в разных местах, чтобы отлип от взмокшей кожи, присела на темное бревно, вытянувшееся рядом с теплицей. Бревно который год потихоньку трескалось сверху и обращалось в труху снизу, и пахло от него погребом и грибницей, но поколения михайловских школьников это не смущало.

Райка остывала, щурясь на солнышко и вполглаза следя за старшеклассниками. Они, само собой, не столько обстругивали рейки для теплицы, сколько фехтовали ими или гонялись вокруг верстака друг за другом то с рубанком, то с киянкой наперевес. Разыгрался даже спокойный обычно Димон: он подкрадывался к Андрюхе с явным намерением подрубить его коленками под коленки, пока Саня пытался поразить того автоматической рулеткой — впрочем, безуспешно, рулетка била корпусом исключительно по пальцам агрессора.

Убедившись в самоубийственности очередной атаки, Андрюха резко обернулся и прыгнул на уже готовившегося присесть Димона. Отскочить Димон не успел: Андрюха с диаволическим хохотом наступил ему на оба носка и попытался втереть их в землю на манер Моргунова, обучающего твисту с помощью окурков.

Димон дернулся, дернулся посильнее и отлетел от Андрюхи с пронзительным треском.

— Гороху обкушался? — участливо спросил Андрюха под гогот Сани.

Димон приподнял ногу и качнул ею. Подошва легкого полуботинка хлопнула теперь еле слышно и снова неприлично обвисла. Она оторвалась почти целиком, удерживаясь лишь в районе пятки.

— Ка-ашки хочет, — протянул участливо Андрюха, и Саня рухнул под верстак. — Горо-оховой. Хозя-яину подыгрывать.

— Фас! — скомандовал поднятой ноге Димон и скакнул к Андрюхе.

Подошва опять хлопнула по ступне, как безвольная челюсть. Андрюха, заржав, метнулся за верстак, Саня, икая и постанывая, на четвереньках последовал за ним.

Димон устал, даже не завершив круга, погрозил приятелям ногой, поднятой на предельно доступную ему высоту, — при этом, понятно, едва не сверзился — и пообещал, задыхаясь:

— Спите чутко, паразиты, и не удивляйтесь, если глаза откроете, а там вот это.

— Да блин! — проныл Саня и рухнул на спину, раскинув руки.

А Андрюха заметил:

— Я ведь ни фига не усну теперь. А вот такой вопрос на всякий пожарный: ты носки стираешь, в принципе-то?

Димон отмахнулся и поковылял, посмеиваясь, к бревну. Он уселся чуть поодаль от Райки, снял полуботинок и попытался приладить подошву или хотя бы вправить ее так, чтобы не выскакивала на каждом шаге.

Райка, понаблюдав за безуспешными попытками, придвинулась к нему и сказала:

— Можно гляну? На секундочку.

Димон повернул к ней голову, будто впервые заметив, хмыкнул и протянул полуботинок. Райка выдернула из отверстий крепкий еще шнурок и быстро оплела им полуботинок, вправив концы в люверсы так, чтобы узелок сходился обычным образом, но подошва при этом оказывалась прихваченной.

— До дома хватит, — сказала Райка, возвращая обувь.

Димон, недоверчиво повертев полуботинок, обулся, встал, сделал несколько шагов и притоптываний под иронические возгласы Андрюхи и малоприличные звуки Сани. Парни, впрочем, быстро стихли, потому что подошва более не болталась, так что озвучка не соответствовала действию и не трогала Димона.

— Ништяк вообще, — сообщил Димон, садясь поближе к Райке. — Класс «Адидас». Так и буду теперь ходить.

Райка хихикнула. Димон спросил, вертя отведенной ступней:

— Слушай, а ты левый так же сможешь? Первый парень на деревне буду, моду на лапти-сандалии введем, в «Это вы можете» пошлем, прославимся. Ты будешь модельер, а я модель, а?

Райка с каждой фразой хихикала все громче и наконец захохотала во весь голос.

Серега наблюдал за нею из теплицы, быстро свирепея. Незнакомое чувство, залившее его до краев, как кипяток забытую под самоваром кружку, давило сильнее обиды. Движения ножика вдоль реек становились всё резче и агрессивнее. Стекло хрустнуло и звонко упало на кирпич фундамента. Райка расхохоталась еще звонче. Серега закрыл ножик, едва не отхватив себе палец, и выскочил из теплицы, ахнув дверью так, что почти мелодично задребезжали все оставшиеся стекла. Андрюха совсем не в такт им немедленно завел:

— А я майор!

Серега, яростно топая, направился к калитке.

— Психическая атака, — объяснил Андрюха. — Майор сокрушает превосходящие силы ничего не предполагающего противника.

Но ему тут же стало не до того, потому что Саня, легонько ткнув его рейкой в бок, сказал:

— Сударь, вы обосрали кончик моей шпаги, защищайтесь.

Димон Серегу просто не заметил. А Райка, отследив ретираду краем глаза, захохотала еще звонче. Смех ее был слышен даже на полпути до дома, так что Сереге пришлось перейти от бормотания к громким проклятиям и заткнуть уши пальцами. Но и между пальцами метался и играл невыносимо звонкий и издевательский Райкин смех.

— Никак нет, — сказал Сабитов и повторил: — Виноват, товарищ полковник. Повторяю: никак нет.

Он стоял у стола штабного связиста, не по размерам самоуверенного лопоухого сержантика, который по ходу разговора сник и уже не демонстрировал несколько развязной живости манер, с какой встречал командированного капитана и соединял его с Баграмом.

Дело это, как и предупреждал сержант, было не самым простым, но ему помог опыт, а Сабитову — широта предоставленных полномочий, позволявших при желании связываться хоть с Генштабом. Желания капитан не испытывал, ни особого, ни какого бы то ни было, но возможности задействования полномочий в предельном режиме исключать не мог.

Подвешивание ситуации на небольшой срок не требовало вмешательства высших сил, поскольку могло происходить под ответственность командира полка. Командир у Сабитова брать на себя ответственность умел и даже предпочитал — но сейчас на него давил весь личный состав, просто грезивший о немедленной передислокации в Союз. Полк подлежал плановой ротации сперва осенью, потом в конце зимы, но сперва этому помешала операция «Западня», потом — решение вывести полк не на временной, а на постоянной основе, о причинах чего категорически запрещалось даже гадать.

Теперь вот мешал Сабитов.

— Товарищ полковник, — твердо сказал он, — признаков катастрофы я не вижу, но прошу времени для сбора дополнительных данных и оценки условий.

Так точно, меняются. Не думаю. День-два. Почти уверен. Виноват, повторяю: почти. В любом случае ставить вопрос о срочной смене пункта передислокации пока рано. Буду докладывать о любом изменении ситуации — надеюсь, в ближайшие дни. Благодарю. И вам, Александр Петрович.

Он положил трубку и подождал вопросов сержанта, слушавшего очень внимательно и вроде как старательно реагировавшего на рассказ о признаках эпидемии и возможности закрытия поселка вместе с частью на карантин. Но сержант сидел съежившись, отчего казался совсем щупленьким, только погоны торчали шире плеч да полыхали уши, раскинувшиеся на немногим меньшее расстояние.

— Панику не распространять, слухов не распускать, придерживаться исключительно проверенной информации, — негромко, но четко перечислил Сабитов в пространство. — Нарушителей, если что, быстро установим.

Сержант перевел нерешительный взгляд с телефонного аппарата на Сабитова, поспешно кивнул и снова потупился.

— Благодарю за службу, товарищ сержант, — сказал Сабитов. — От прогулок в районе госпиталя и фермы воздержитесь пока.

— Да нас и не выпускают, — пробормотал сержант.

— Вот и хорошо. И сами себя не выпускайте пару дней. Здоровее будете.

Серега, подобно древнему слепошарому дядьке из учебника истории, делал четыре дела сразу: он злобно метался по дому, на ходу жевал мятный пряник, делился им с Рексом, прыгавшим рядом, поскольку Валентина с работы еще не вернулась, и ругал Райку и Димона. За компанию доставалось также Андрюхе и Антоновне, опрометчиво мелькнувшей далеко за окном.

Так и не успокоившись, Серега сообщил Рексу:

— В общем, фигня это все. Все бабы дуры, все старшаки козлы. Пофиг.

Помнишь, как они сказали?

Он требовательно уставился на Рекса. Тот, немедленно сев, ответил преданным взглядом, поскольку подозревал, что наградой может быть уже не пряник, а, например, котлета.

— «Против шпиона — топор, против призрака — собака», — процитировал Серега. — Понял, нет? Ты, значит. Ща пойдем и заловим его. Будет знать, гад.

Все будут знать!

Он ринулся в свою комнату. Рекс за пару мгновений смирился с тем, что котлета, похоже, не светит, зато светит очередная подвижная игра, и шумно бросился содействовать сборам. Впрочем, принять на шею подобие поводка, превратившееся в симбиоз авоськи с удавкой, он отказался наотрез.

Мощь педагогического таланта Сереги все же сломила сопротивление пса, так что через пять минут они уже промчались мимо школы. Серега не удержался от грозного зырканья в сторону теплицы, но там уже никого не было.

А вот в лесу кое-кто был. Даже кое-что.

Серега заметил его издали: теперь темный силуэт шарил в кустах на самом краю оврага.

— Попался, гад! — хотел воскликнуть он, но сбитое дыхание превратило грозный клич в прерывистый писк.

Впрочем, Рекс суть момента понял и так. Он притормозил и гулко залаял.

Призрак тут же с треском метнулся прочь. Рекс утробно зарычал, устремляясь в погоню, — и поводок лопнул, несильно хлестнув Серегу по руке.

— Блин, — сказал Серега, растерянно глядя то на обрывок бечевки, то на уносящегося пса. — Погоди. Рекс, стой. Стоять!

Он рванул следом, одновременно надеясь, что схватит Рекса прежде, чем тот настигнет призрака, что Рекс повалит призрака прежде, чем Серега их догонит, и что призрак улетучится, а растерянный Рекс вернется к Сереге. С каждым шагом надежды растворялись похлеще призрака: того уже не было видно, да и Рекс в синеватом полумраке становился все менее различимым за стволами и багульником.

— Рекс, стой! Ко мне! — отчаянно закричал Серега и приостановился.

Рекса больше не было видно. И слышно тоже не было — ни лая, ни хруста валежника, ни тем более дробного стука лап или шума прошибаемых собачьей мордой кустов.

— Рекс! — крикнул Серега совсем уже надрывно.

Вдали захохотала лиса — кажется, справа. Ей тут же ответила другая — кажется, слева. Кажется, хохотали они на ходу.

Быстро приближаясь.

Из радиорубки Сабитов снова направился в кабинет Нитенко и, обойдясь без особых предисловий, объяснений и реверансов, доложил майору о том, что связался с полком и остановил подготовку к его передислокации до прояснения эпидемиологической ситуации на месте.

— Прелестно, — сказал Нитенко, взял карандаш и ткнул его острием в самую середку по-прежнему девственно чистого листка.

Грифель сломался.

Нитенко внимательно осмотрел его, сломал карандаш пополам и с силой швырнул в дальний угол. Сабитов спокойно ждал.

— Ну просили ведь тебя, — тоскливо сказал Нитенко, водя пальцами по листку, будто слепой по тексту Брайля. — По-человечески просили.

Ответа эта реплика не требовала, поэтому Сабитов не ответил.

Нитенко поднял на него глаза и спросил, запинаясь от ярости:

— Капитан. Ты что творишь, а? Специально всех… под монастырь подводишь, да?

— Я личный состав в центр эпидемии не брошу, — негромко сказал Сабитов.

Нитенко с оттяжечкой выругался, подышал и заорал:

— Какой, мать, эпидемии! Что ты, мать, напридумывал! Двадцатый век, космические корабли бороздят, мать, все болезни покорены, а ты, мать, панику разводишь на пустом месте!

Телефон на столе задребезжал — кажется, тот, что без диска. Нитенко, не отвлекаясь на него, продолжал орать:

— Просили же, мать! По-человечески, главное, просили!

Дверь приоткрылась.

— Потом! — рявкнул Нитенко, но дежурный, виновато глядя на него, выпалил:

— Товарищ майор, штаб округа вызывает.

Нитенко повел ладонью, и дежурный исчез, как вышколенный кролик из цилиндра фокусника. Майор с упреком посмотрел на капитана. Тот всем своим видом выразил готовность лично объясниться с начальством.

Нитенко молча указал ему на дверь и с обреченным видом взял трубку.

Серега бродил по чаще, жужжа фонариком. В другой руке он сжимал раскрытый ножик. Луч, такой сильный и плотный в комнате, в лесу сразу рассеивался и лишь сбивал с толку, выхватывая из тьмы фрагменты коры или сложное плетение узких листьев рододендрона, багульника и калины, которые выглядели как слишком контрастная фотография головоломки в толстенной темной раме. К тому же жужжание фонарика заглушало остальные звуки. Устав, Серега переставал давить на рычаг и замирал, прислушиваясь сквозь неровный комариный звон. Он покорно сносил укусы, не хлопая по комарам и даже не отмахиваясь: и руки заняты, и не до того.

Резко похолодало, а запахи усилились и стали совсем непонятными, а иногда неприятными или страшными.

Серегу очень пугали крики ночных птиц, еще больше — визгливый хохот, который слышался со всех сторон, а особенно сильно — звуки отчаянных звериных схваток и грызни. Однако именно на эти звуки Серега бежал с отчаянным криком «Рекс!».

Во тьме, лишь слегка рассеянной пульсирующим слабым светом, он едва не влетел в колючую проволоку, а потом пару раз больно спикировал наземь, споткнувшись о корень — к счастью, не на ножик, и, к счастью, ничего себе не сломав. Всякий раз Серега поспешно вскакивал и снова бежал, задыхаясь, на жутковатые звуки. Но находил только истерзанную подушку листьев и мха, сломанные ветки, а иногда — темные пятна на листьях.

Ветки больно хлестали по лицу, ушибленное колено ныло, искусанное ухо страшно чесалось, очень хотелось пить. Но все это не было бедой.

Бедой было молчание Рекса.

Он всегда отзывался. Он всегда слышал Серегу издали. Он всегда возвращался.

Но не теперь.

Теперь Рекса не было.

Серега замер, свесив руки, и всхлипнул так, что заныло в горле. И вдруг понял: «Так он домой убежал».

Покрутив догадку в утомленном сознании, он всхлипнул снова, теперь с облегчением, крикнул: «Рекс, домой!» — и побежал, давя на рычаг немеющей от усталости рукой. Бежал Серега сперва почти наугад — просто потому что вроде бы опушка все время оставалась справа, — но потом додумался свериться с компасом и резко сменил направление.

Он совсем не боялся заблудиться, не пугался медведей и волков, которых в районе вроде видели прошлой осенью, не опасался лис с их мерзким хохотом и тем более призрака, который вообще-то мог подкараулить Серегу, пока тот рассекает в одиночку, — и сделать с ним призрачно плохое. Вернее, непризрачно. Сереге было не до этого. Он бормотал про себя: «Конечно, он же не дурак — ну, дурак то есть, вообще дурак полный, — но помнит же, где дом, и соображает, что я туда все равно вернусь, там и встретимся, и сейчас бегает, дурак, перед калиткой, и скулит себе, потому что жрать уже хочет, а никто во двор не пускает, меня же нет, но я уже бегу, как дам придурку поджопников, чтобы больше не убегал, и по башке, и котлеты все отдам, и в доме спать разрешу, даже на кровати, и больше со двора не выпущу никогда, и фиг с этим призраком, фигня это все».

Он отвлекался от бормотания только для того, чтобы выкрикнуть: «Рекс, домой! Домой!»

Так же он время от времени голосил на улице, не обращая внимания на редких прохожих. Те оборачивались с недоумением, но Сереге было не до них.

Он был так уверен, что Рекс вертится возле запертой калитки, поскуливая, что чуть не сел в пыль, обнаружив, что и перед забором, и за забором, во дворике, не видно и не слышно никого. «Мама впустила», остро понял он и ворвался во двор.

Он сразу проверил конуру — Рекса не было, — ворвался в дом и принялся метаться там примерно как днем, но тяжело дыша и всхлипывая, — и с поправкой на крики и заглядывание во все углы и щели, где, конечно, Рекс спрятаться не додумался бы — да и технически не сумел бы. Заревев уже всерьез, Серега сообразил, что мог ведь и обогнать Рекса, поспешно вытер слезы и принялся метаться от окна к окну, чтобы не пропустить возможное появление пса с любой стороны улицы. Время от времени он выскакивал во двор и на улицу и кричал:

— Рекс! Рекс!!!

Валентина, устало снимавшая белый халат в комнате старшей медсестры, замерла, прислушиваясь. Темнота за окном задергалась и ушла, уступив синим всполохам: во двор госпиталя въехала машина скорой помощи. Санитары с повязками на лицах принялись вытягивать из нее сразу двое носилок с дергающимися женщинами. Валентина поспешно натянула марлевую маску на нос и побежала к приемному покою, на ходу застегивая пуговицы халата.

Рекс не слышал ни криков Сереги, ни звуков суеты возле госпитального крыльца. Он из последних сил ковылял по лесу. Искусанные лапы не слушались, кровь, залившая глаза и нос, мешала ориентироваться, а горло, которое самая наглая лиса почти прокусила насквозь, сипело и булькало, заглушая все вокруг.

Однако Рекс добрел до того места, где сорвался с поводка, постоял, покачиваясь, и двинулся дальше на совсем уже подгибающихся ногах.

Он рухнул между кустами на самом краю оврага, завозился, пытаясь встать, и тут мир невнятно зашумел и заколотил Рекса по бокам, спине и лапам: пес съехал по стенке оврага в щель на дне, густо заросшую лещиной и актинидией.

От финального толчка, пробившего болью все раны, словно стальным прутом, пес с тоской взвизгнул, попытался вскочить, сдвинуться или хотя бы оглядеться, но не смог. Он упал в самый сгусток тьмы, собравшийся внутри кокона тонких, но твердых веток, на кучку ребристой рухляди.

Ни с поверхности, ни со дна оврага разглядеть щель и складку в стене, по которой, как по сплюснутой трубе мусоропровода, съехал пес, было невозможно.

Рекс повозился, коротко заскулил от боли и неудобства и обмяк, закрыв глаза.

Он умирал.

Серега метался между окнами, дверьми и калиткой всю ночь. Он хотел побежать в госпиталь к маме, хотел разбудить Андрюху, хотел метнуться к воротам части и попросить отыскать капитана Сабитова, но боялся покинуть дом: вдруг Рекс прибежит, увидит, что его никто не ждет, и убежит навсегда?

Серега плюхнулся на стул, потому что ноги уже не ходили, уткнулся лбом в ладони и загадал, что если спокойно досчитает до ста, то Рекс обязательно вернется. Он честно закрыл глаза и принялся считать, пытаясь не частить и не подглядывать, и вскинулся от жуткого чувства падения в бездну — кажется, почти сразу. Но нет, падения не было, просто голова соскользнула с ладоней — и нет, выскочил Серега из сна, в который соскользнул, далеко не сразу. Он явно продрых с полчаса, если не больше: руки и спина онемели, стопы озябли, несмотря на неснятые кроссовки, а за окном было уже не сине, а серо.

Серега на подламывающихся со сна ногах прохромал от окна к окну, выскочил во двор и к калитке, оглядел пустую серую улицу, вслушался в гулкую тишину и порвал ее одиноким всхлипом и тут же — стремительным топотом, которому вторило неуверенное подтявкивание разбуженных собак. Рекса среди них не было.

Серега бежал к Рексу. В лес, где был Рекс. Где Серега его бросил.

Он потратил некоторое время на прочесывание опушки в надежде увидеть следы пса, а когда смирился с тем, что не отличит эти следы от следов лисы или собственных, побежал к оврагу — туда, откуда Рекс рванул за призраком и куда мог дисциплинированно вернуться.

Он бежал по сонно молчаливому лесу, срывая голос криком: «Рекс!» Кто-то откликался, на разные тона и довольно неласково, но явно не на собачьем, так что Серега бежал дальше, не отвлекаясь.

На краю оврага он сразу ринулся к кустам, перед которыми пес сорвался с поводка, но остановился, внимая. Птичье бормотание, всполошенное последним криком Сереги, постепенно улеглось, как муть на дно встряхнутого графина.

— Рекс! — снова гаркнул он. — Ко мне, Рекс!

И метнулся к обрыву.

Он упал на край, вглядываясь и вслушиваясь — и не понимая, что видит и что слышит.

— Рекс, — позвал Серега уже тихонько. — Это ты?

И снизу ему ответило слабое копошение.

— Рекс! — крикнул Серега. — Это ты! Ты свалился, что ли, дурак лохматый?

Он зажужжал фонариком, направленным вниз, но луч делал все не понятным, а плоским и ослепительно белым внутри хитро вырезанного ослепительно черного. Впрочем, Серега разобрал, что дно оврага прямо под ним скрыто густым кустарником, и торчащая у самой травы веточка с узкими лепестками слабо качается, как от ветра. Там, где никакого ветра нет.

Серега неразборчиво взвизгнул и стремительно сполз по склону оврага, вывернув по пути несколько здоровенных глиняных комьев и едва не кувыркнувшись сам.

Он сразу кинулся на кустарник и, пару раз сменив лезвие ножика, проворно прорезал и пропилил лазейку к пятачку за толстым пуком ожесточенно царапающихся веток. На пятачке в неудобной позе лежал Рекс — молча и уже совсем неподвижно, как будто истратил последние силы на ответ хозяину. Глаза у него были не просто закрыты, а вообще не видны под слипшейся шерстью и наплывами запекшейся крови. В скачущем свете фонарика Рекс был похож на чудовище из чехословацкой телесказки, а на себя не был похож совершенно.

Серега заплакал и попытался прощемиться поближе, но прутья не пускали.

Они были такими толстыми, что не поддавались ни одному лезвию швейцарского ножика — да и пропиленная вроде ветка была так сильно приобнята соседними по всей длине, что места покидать не собиралась.

Поднять Рекса на вытянутых руках не хватало сил — к тому же Серега боялся повредить сильно покусанному и как будто надорванному в нескольких местах псу еще сильнее.

В отчаянии Серега легонько потянул за краешек крупного жухлого листка, торчавшего из-под лапы Рекса, — и лист не порвался, а пес подъехал чуть ближе. Он был страшно тяжелым, но лист под ним, кажется, был не листом, а большой тряпкой, на которой Рекса можно было тащить, как на волокуше.

Серега влез в гущу ветвей, не обращая внимания на сучки, больно упершиеся в шею, спину и голову. Примерился и в несколько движений выволок Рекса сперва из-за фашины, потом — наружу, сам на последнем рывке ощутимо приложившись пятой точкой к земле. Серега этого даже не заметил. Он поспешно вскочил и принялся тормошить пса и прислушиваться к его дыханию.

Рекс на тормошение не реагировал, дышал мелко и часто, а от прикосновений к больным местам по шкуре его пробегала короткая дрожь. Нос у него был сухим и горячим.

Серега думал вытащить его из оврага на себе, но сразу отказался от этой идеи: попытка приподнять причиняла Рексу настолько явную и острую боль, что он даже попробовал заскулить, не открывая глаз. Вместо звука из пасти вырвалось шипение. От этого было еще страшнее.

— Сейчас, Рексик, миленький, — проговорил Серега, озираясь.

Тряпка под Рексом оказалась тонкой старой курткой, давно потерявшей форму и цвет, но вроде довольно прочной. С ее помощью Серега как мог бережно оттащил Рекса к корпусу самолета и, застонав, сгрузил в кабину — мягко и бережно, но по шкуре опять пробежала крупная дрожь. Прошептав «Рекс, я тебя вылечу, потерпи», Серега почти без остановок вскарабкался по склону оврага.

Мама, конечно, в лес с ним не побежит, но подскажет, что делать. Хотя бы даст нужные лекарства. В этом Серега был уверен. Ну, почти. Она, конечно, постоянно цыкала на Рекса, гнала его во двор и заставляла Серегу мылить руки даже после беглого соприкосновения с псом, но, наверное, привыкла к нему — и вообще добрая. В основном.

Только мамы дома не было.

Серега, ворвавшийся с криком: «Мам, Рекса спасать надо!», заглянул во все углы, позвал маму, выскочив во двор, и на всякий случай даже заглянул в одежный шкаф. Халат и домашнее платье висели на плечиках, синего рабочего не было. Значит, до сих пор не пришла из госпиталя.

Логичным было бы рвануть к ней в госпиталь — но Серега давно убедился, что формальная логика ломается, когда речь идет о маме и ее службе. Мама сперва попросит подождать, пока она разделается со срочными больными, потом велит не заниматься глупостями и отправит домой, и ладно если не под личным конвоем, а лекарств все равно не даст, потому что они ведь государственные и не для собак предназначены.

— Сам найду! — выкрикнул раскочегаривший себя Серега сквозь слезы и полез в аптечку, которая у Валентины, как и всякого уважающего себя медработника, была солидной и всеобъемлющей.

Бинт он сунул в карман сразу, а в остальных лекарствах быстро запутался и завис, растерянно водя пальцем над йодом, зеленкой и порошком стрептоцида.

— Всё возьму, — сказал Серега, решительно засыпая разобранные медикаменты обратно в аптечку, и тут же напомнил себе: — А дальше что?

Он вскочил, озираясь будто в поисках подсказки. В окне мелькнула Райка, идущая через свой двор от грядок.

Серега пулей вылетел из дома и окликнул ее через забор. Райка как будто не услышала.

— Райка! — гаркнул Серега со всей мочи.

Райка, не дрогнув, продолжила путь. Серегу она игнорировала как класс, явление и человека.

— Пожалуйста. Райка, — пробормотал Серега, шмыгнул носом и этим как будто повернул выключатель: слезы горячо наполнили глаза и полились уже прохладными, и это было не стыдно, не потому что не видно ничего, а значит, и стыдиться нечего, но и потому, что плевать.

И слова полились так же, горячо наполняя рот и горло и выливаясь уже холодно и бессмысленно:

— Райка, прости, пожалуйста, я больше не буду. Он умрет сейчас, а я не знаю, что сделать можно. Пожалуйста.

Он не видел и не слышал, что Райка остановилась, прислушалась и пошла к забору сперва нехотя, потом стремительно. Он бормотал сбивчиво и горестно:

— Там укусы везде, кровь, поняла? Он, может, помер уже. А я не знаю, что делать. Я не умею ничего. Я баран. А он умрет теперь из-за этого. Из-за меня умрет.

— Рекс? — резко уточнила Райка.

Серега вздрогнул и закивал, поспешно вытирая глаза, для чего пришлось возить ладонями по рубашке и размазывать слезы снова и снова, потому что так просто они останавливаться не собирались.

— Его волки погрызли или лисы, в лесу, в общем, там мясо прямо, и я фиг знает…

— Так, не реви, — скомандовала Райка. — Мамы дома нет?

Серега мотнул головой, так что слезы искорками полетели в разные стороны.

— Нет ни фига, а я в лекарствах не разбираюсь, бинт взял, а что еще, понятия не имею.

— Первым делом надо остановить кровь, дальше посмотрим, — быстро проговорила Райка. — Жди у калитки, я сейчас.

Она беззвучно пересекла двор и скрылась в доме так, что дверь не скрипнула и не стукнула. Антоновна дома, понял Серега. Увидит, что Райка намылилась куда-то, — запретит, чисто из вредности, и что тогда делать?

Чтобы не думать об этом, он пошел, как было велено, пытаясь ступать так же быстро и бесшумно, как Райка, но только чуть не подвернул ногу, а шаркал и топал все равно так, что Рекс услышал бы с того конца улицы.

Мысль о Рексе снова открыла кран со слезами. А когда Серега вытер глаза, перед ним уже стояла Райка с самодельной санитарной сумкой через плечо.

Видимо, такие сумки девчонки шили на трудах.

— Побежали, — велела она.

И они побежали. Изо всех сил.

Серега боялся, что Рекс не дождался. Что он умер, пока дебил братан бестолково метался туда-сюда.

Но он был жив, хоть и еле-еле. Он часто дышал, не пытаясь открыть глаза, и не мог ни сесть, ни встать, ни даже шевельнуть лапой. Мог только дрожать и подергиваться. И язык у него был страшно вывален и лежал на металлическом полу, хотя Серега и пытался вправить его обратно в пасть, пока Райка не отпихнула, сказав, что есть заботы поважнее.

Она принесла кучу лекарств, которыми обрабатывала раны ловко и решительно, при этом удивительно бережно, так что Сереге так и не пригодилась фраза «Поосторожней давай», заготовленная, чтобы хоть немножко оправдать свою бесполезность. Укусов было меньше, чем представлялось Сереге, и были они не такими страшными, распахнутыми и сквозными — это выяснилось, когда Райка осторожно смыла кровь водой из фляжки, таившейся в той же санитарной сумке. Заодно она попыталась влить немного воды в пасть Рексу, объясняя что-то про опасность обезвоживания, но пес лишь разок вяло шевельнул языком, а глотать не стал.

Райка нахмурилась, решила не упорствовать и принялась заливать раны другой водичкой из пластмассового флакона. Водичка сразу вспенилась.

— Лиса явно, — пробурчала Райка, стирая пену ватой и подмазывая вытянутые скобки укусов зеленкой. — Лисы даже, две-три минимум.

— Конечно, — подхватил Серега. — Одной бы он сразу бошку откусил бы, вот они толпой и напали, заразы подлые.

Он с трудом удержал при себе более точные характеристики, которые Райка точно не одобрила бы, и продолжил:

— Но и толпе досталось, докажь, Рексик?

Рекс как будто отреагировал на имя: он чуть вытянул шею и растянул пасть, словно улыбаясь. Раньше он улыбаться не умел, подумал Серега с внезапным восторгом и крикнул:

— Рексик! Ты слышишь, Рексик?

Улыбка стала шире, превратившись в оскал. Рекс вытянул шею и лапы, будто готовясь встать на мостик, и несколько раз резко выдохнул. Так, что получилось почти человеческое «Хэ. Хэ. Хэ».

— Он смеется, что ли? — спросил Серега с неуверенной улыбкой и искательно посмотрел на Райку.

Та пожала плечами, нахмурившись, и сказала:

— Помоги-ка перевернуть. С того бока не всё обработала.

Они осторожно переложили обвисающего, как мокрый полушубок, Рекса с боку на бок. Едва Райка промыла рану на шее, пес снова выгнулся и сказал сиплым шепотом: «Хэ. Хэ. Хэ».

В прокушенном, видимо, горле у него заклокотало, крошечные алые брызги пали на грязный металл.

— Считай, — скомандовала Райка. — Просто секунды: раз, два, три.

Серега растерялся, глядя на обмякшего опять пса.

— Зачем?

— Девять, — сказала Райка, не отвлекаясь от обработки укуса, — десять, одиннадцать.

Серега покорно подхватил, и она замолкла. Когда Серега дошел до девяноста, Рекс выгнулся и трижды надсадно выдохнул. Продолжалось это секунд восемь. А еще через девяносто секунд спазм повторился.

— Он не смеется, — сказала Райка.

— А что? — глуповато спросил Серега и оскалился, чтобы не зареветь.

Райка это заметила, поэтому протянула ему марлевый тампон, влажный и резко пахнущий.

— Руки протри, тщательно. Не хватало еще самому что-то подцепить.

И показала пример. Убедилась, что Серега повиновался, и, убирая медикаменты в сумку, сообщила очень напористо:

— Его надо к маме твоей или к врачу. Срочно.

Серега снова залился слезами.

— Мамка Рекса ненавидит, а остальным плевать, — пробормотал он уныло.

Райка решительно встала.

— Там в книгах, которые мы разбирали, — помнишь, в школе? — справочник ветеринара был. Я за ним, посмотрим и узнаем, как лечить. Поить его пробуй время от времени.

Она выскочила из кабины и с проворством, изумившим Серегу даже в таком его состоянии, взобралась по склону.

— Только скорей давай, — пробормотал Серега.

Он сразу подхватил Рекса под шею, чтобы залить ему в пасть хотя бы глоточек из фляжки. Но пес снова выгнулся и захохотал, и глаза у него были слепыми и страшными. Не Рексовыми.

Серега отдернул руку и принялся считать, загадав, что если на этот раз Рекс засмеется жутким манером не через полторы минуты, а попозже, то сможет выздороветь сам по себе, без уколов и Райкиных книжек. На счет «девяносто»

он в это поверил. На счете «девяносто пять» замолчал, всхлипнул и выскочил из кабины, зажмурившись, чтобы не видеть, как корежит любимого пса, — при этом чуть не расшибся, запнувшись о порог.

Он пробежал, ловя равновесие, несколько метров и все равно упал, но сравнительно мягко — потому что на малой скорости и потому что локтями в тряпку. Ту самую, на которой он утром выволок из куста Рекса.

Тряпка была покрыта и пропитана наплывами грязи и мелкого сора, которые собирала годами, и выглядела соответствующе — да и пахла тоже.

Серега брезгливо отшатнулся, подумал и кончиками пальцев расправил ее.

Это оказалась мужская куртка на молнии, неопределенного цвета — но, видимо, темного. Крови с Рекса на нее почти не натекло, да и та опала мелкими шматками, когда Серега поднял куртку, и корка мусора съехала с нее, как песок со склона.

Покрой у куртки, кстати, был вполне фирмовым, нашивки заграничными, и даже пластмассовые молнии до сих пор работали. Странно, что кто-то выкинул в лесной овраг такую четкую вещь.

А может, никто и не выкидывал, понял вдруг Серега. Может, пилот этого самолета спрятал улику, чтобы сразу не разоблачили, как по коричневой пуговке из старой песни. Это же давно было, тогда в джинсах и забугорных шмотках мало кто ходил. Вот шпион ее и заныкал.

А может, не только ее.

И Серега принялся исследовать лаз в кустах.

Серега немного исцарапался, сильно испачкался и расчесался за шиворотом, куда насыпалась горсть какой-то щекочущей гадости. Зато он нашел клад. Самый настоящий, хоть и потерпевший — очевидно, кораблекрушение.

Клад представлял собой раздавленный сундучок. До крушения он был размером с дипломат вроде того, с какими ходили в школу старшеклассники, только раза в два потолще. Теперь его размеры приходилось восстанавливать по расплющенным элементам, подобно тому как академик Герасимов восстанавливал по кусочкам черепов облик царей и прочих неандертальцев для учебника истории пятого класса.

Сундучок пострадал гораздо сильнее царского черепа: его как будто потоптал раздраженный мамонт, отбросив в итоге к склону оврага, где останки засыпала палая листва, то и дело поливаемая глинистой водой. Стенки сундучка были из чего-то вроде толстого картона, обтянутого черной пленкой. Теперь картон покорежился и расслоился, слои загнулись, слиплись и истлели, так что в руках у Сереги распадались на куски вместе с пленкой. Замочки и металлические скобки превратились в ржавые окатыши.

Содержимое сундука сохранилось немногим лучше. Это не удивляло: бо́льшая часть содержимого была изготовлена из тоненького стекла. Теперь это стекло несколькими горками когда-то прозрачных, а теперь загаженных скорлупок и осколков пересыпалось, шепча, по складкам. Впрочем, кое-что уцелело: какие-то тяжелые прямоугольные пластины и коробочки, пластиковые штативы и моток проводков.

Проводки, скорее всего, были от рации, хотя самой рации ни в сундучке, ни за кустом не было. Серега, во всяком случае, ничего похожего там не нашарил, только зря расцарапал макушку. Он плюнул на дальнейшие поиски — натурально, потому что рот забил мелкий лиственный сор, — и потащил сундучок в кабину, поближе к Рексу.

— Вот ты где! — рявкнула Антоновна. — Шлындрит опять поди где замест порядочных дел! Еще и в исподнем!

Она ковыляла навстречу Райке мимо школьной калитки, так что никакой возможности юркнуть туда уже не было.

Трикотажный костюм, который Райка носила дома, был тонким и местами аккуратно заплатанным, но никак не исподним. Однако затевать полемику на этот счет сейчас было опасно.

Райка перешла на шаг, успокаивая дыхание, чтобы баба не завелась еще и насчет бега, который девкам-то для организма смертельно опасный, не говоря что неприличный.

— Баб, Людмила Юрьевна велела справочник из библиотеки принести, — деловито сказала она и для убедительности добавила: — Срочно.

Не сработало.

— Потом принесешь, — отрезала Антоновна. — Ишь, моду взяли детишков гонять чуть свет. Восьми ишшо нет, а их без книжки тоска берет, эксплотаторы недоделаны. А девка по поселку как чучундра бегат, еще и не жрамши. Живо домой!

— Баба, ну я на пять минут, это важно очень!

— Важно, так сама принесет, — сообщила Антоновна, крепко ухватив Райку за руку. — Нет такой книги, которая в восемь важная, а в девять уже нет.

Подождет твоя Юрьевна.

— Ладно, — буркнула Райка и рванула вперед.

Антоновна, которой пришлось резко ускориться, чтобы не выпустить руку, возмутилась:

— Куда вчесала-то?

— Есть хочу, — мрачно бросила Райка. — Давай скорее.

— Охти господи, — только и сказала Антоновна и прибавила ходу.

Самая крупная коробка походила на школьный пенал из бледно-голубой пластмассы. Только, в отличие от пенала, она не открывалась ни сверху, ни сбоку, хотя явно была составной. Видимо, из-за вмятины на корпусе. Серега не то чтобы надеялся, что внутри таится настоящее сокровище — сокровища в таких хлипких коробках не хранят, да и весить они должны побольше, — но возился с ней из упрямого любопытства: не бросать же, коли начал. В крайнем случае о порог расколочу и гляну, подумал он мрачно и с силой ковырнул еле заметную щель лезвием ножика.

Лезвие вдруг вошло в щель до середины. Часть корпуса мягко отъехала, открыв белое нутро с узкими гнездами. Из крайнего гнезда, сверкнув на солнце красной искоркой, выскользнула пробирка размером с пипетку. Серега попытался ее подхватить, но так неловко, что, наоборот, стукнул по ней сверху, как по баскетбольному мячу.

Пробирка ударилась в пол у самого носа Рекса и разлетелась мелкими брызгами. От пола пошла невыносимая и неописуемая вонь.

— Рекс, ты не порезался? — всполошился Серега, ухватил пса за нос, все такой же сухой и горячий, с намерением ощупать и тут же отдернул пальцы.

Рекс взвизгнул и щелкнул зубами.

Серега не успел ни испугаться, ни обрадоваться. В горле у Рекса клокотнуло, и он, сморщив нос, рыскнул мордой чуть вперед и снова щелкнул зубами — звучно, как волк из сказки. Клык скрежетнул по металлу рядом с вонючей лужицей из пробирки.

— Рекс, ты что?! — сказал потрясенный Серега.

Рекс пискнул и, не открывая глаз, повел вываленным языком раз, другой и третий — как будто замедленно передразнивая обычный свой ритуал извинения за то, что по ходу игры прикусил братана сильнее, чем собирался. Только теперь он лизал не руку или щеку Сереги, а грязный пол. Проворно собирая с него багровую жидкость из шпионской пробирки.

— Стой! — испуганно крикнул Серега. — Ты что творишь, харэ!

Он хотел было ухватить язык Рекса двумя пальцами, чтобы стряхнуть с него стеклянное крошево, но снова еле успел отдернуть руку от клацнувших зубов.

Рекс клокотнул горлом еще раз и чуть отодвинул голову от лужицы.

Впрочем, лужицы уже не было — был почти насухо вылизанный пятачок бугристого металла с осколками по краям. Даже омерзительный запах почти не ощущался.

Может, не порезался, у него же язык чуткий, он из кружки с ломтиком лимона и куском сахара рафинад вынул, сожрал и сбежал, я даже рявкнуть не успел, неуверенно подумал Серега, и тут же его накрыла волна ужаса.

— А что ты слизал-то? — спросил он шепотом, потому что голос исчез. — Ну-ка выплюнь!

И Рекс, который плеваться не умел в принципе, судорожно глотнул.

— Блин, — пробормотал Серега и схватил коробку, чтобы рассмотреть.

Раз сдвинувшись, крышка ездила туда-сюда легко и плавно, как хорошая моделька гоночной машины. Внутри было десять гнезд, в каждом из них лежала тоненькая пробирка, прижатая полукруглой плоской скобкой. Крайнюю скобку Серега нечаянно сорвал кончиком ножа, почему пробирка и вылетела.

Остальные скобки были на месте, но пробиркам это не помогло: удар, оставивший вмятину на корпусе, расколотил почти все содержимое, кроме двух пробирок. Одну из них случайно добил Серега, другая была заполнена бурой жидкостью лишь наполовину. Остальные оказались пустыми, а их гнезда были будто подкрашены бурыми потеками, местами превратившимися в кирпичную пыль.

«Хэ», сказал Рекс. «Хэ».

Он сипло и очень медленно вздохнул и обмяк.

— Рекс, — позвал Серега, и голос его сорвался. — Рекс! Раз! Два!

Он досчитал до ста, отшвырнул коробку с пробирками, еще раз досчитал до ста, пнул проклятый сундучок, сел рядом с псом и заревел, уткнувшись лбом в его все еще горячий бок.

Рекс не отреагировал. Он больше не смеялся, не дергался и не щелкал зубами. Серегин пес растекся по полу кабины, как куча шерстяного мусора.

Совершенно неживая.

Пластмассовый индеец, застрявший в щели под выгоревшим основанием приборной панели, холодно и строго смотрел в чистое голубое небо.

— А где мальчики? — грозно спросила Людмила Юрьевна.

Девочки, переглянувшись, пожали плечами.

— Понятия не имеем, — сказала Морозова. — Они нам не докладывают.

— Прекрасно, — протянула Людмила Юрьевна, осматривая школьный двор и окрестности.

Кроме нее и старшеклассниц, никого здесь не было. Начальную школу Людмила Юрьевна и не ждала, потому что распустила несчастных второклашек до выходных на домашнюю практику, в рамках которой беспощадно задала прочитать сборники рассказов Толстого и Чехова, выкопанные Ереминой в товарных количествах из курганов, сброшенных на школу шефами. Но факт отсутствия самой Ереминой немного обескураживал. А факт отсутствия парней во главе с Прокоповым приводил в бешенство, которое Людмила Юрьевна гнала от себя очень долго. Слишком долго, похоже.

— Прекрасно, — повторила она. — Девочки, вы в сквер, подстригаете кусты по вчерашнему сценарию.

— Да мы вчера всё обстригли уже, — напомнила Морозова.

— Еще сантиметр снимете, — отрезала Людмила Юрьевна. — Если через час не приду, ждем меня там, никуда не уходим. Морозова старшая. Марш.

Парней долго разыскивать не пришлось: любимые места молодняка были хорошо известны всему педсовету. Прокопов с обоими дружками, естественно, нашлись на пятачке у опушки. Играли в карты на заботливо подтащенном откуда-то листе ДСП — судя по всему, древнем щите, который использовался для наглядной агитации, потом был стырен кем-то из поселковых и припрятан в сарай, а теперь вот выброшен тем же поселковым или его наследником, разбиравшим хлам, за полной ненадобностью.

Людмила Юрьевна обрушилась на уклонистов, как коршун на отбившихся цыплят. Будь на месте Прокопова кто помоложе, он бы затрепетал, взмолился о пощаде и не медлил бы с возвращением к трудовому воспитанию ремонтом теплицы. Даже Дима с Сашей, не будь с ними Прокопова, наверняка повели бы себя как положено нормальным школьникам, помнящим о том, насколько тяжелыми бывают последствия злостного нарушения дисциплины. Но одна паршивая овца так и портила все стадо.

Прокопов принялся отругиваться. Сперва в своей идиотской шутливо-панибратской манере и даже не убирая карты — а когда Людмила Юрьевна вспылила, потому что сколько можно терпеть-то щенячью наглость, юный нахал совсем зарвался. И ладно бы он принялся выяснять, какое она право имеет орать на учеников советской школы, — как сладить с этим, Людмила Юрьевна прекрасно знала. Нет, Прокопов просто перестал обращать на нее внимание.

— Ах ты мерзавец! — воскликнула она. — Ты как себе позволяешь с преподавателями разговаривать?

Прокопов, моргнув, резко поскучнел, помотал головой, как перед надоевшей мухой, и сказал негромко:

— К карьеру, может? Вода, поди, согрелась.

И самое обидное, что Дима с Сашей, до тех пор поглядывавшие на Прокопова с плохо скрытым испугом и немножко с неодобрением, тут же взяли его сторону.

— Думаешь? — спросил Саша. — Заболеем на фиг.

— Прокопов, Кривошеев, не вздумайте! Никаких купаний!

— Вот и проверим, — сказал Дима, собирая карты и аккуратно пакуя их в карман. — В принципе, жара который день, а там мелко.

— Щукин! — рявкнула Людмила Юрьевна, свирепея. — Ты-то куда?! Живо в школу, если не хотите неуда по поведению!

Прокопов встал и молча пошел в лес. Парни зашагали следом. Причем Щукин, вообще-то тонкий, умный и понимающий, бросил на Людмилу Юрьевну не сожалеющий даже, а откровенно презрительный взгляд.

— В ПТУ… в техникум пойдете! — крикнула Людмила Юрьевна сквозь злобный звон в ушах. — Без аттестата из школы вылетите! В дворники не возьмут, будете как Гордый!..

Она замолкла, потому что парней уже не было видно — и им ее, скорее всего, не было слышно. А если и было, то это еще стыднее.

Поздравляю тебя, Людочка, с очередной сокрушительной педагогической неудачей, горько подумала она. Мечтала детей воспитывать? Ну и как, получается? Может, пора на ферму устраиваться — коровы, наверное, не так остро реагируют на наставнические вопли, к тому же там сейчас, говорят, острый кадровый дефицит. Самое время делать карьеру.

Людмила Юрьевна вздохнула, посмотрела на часы и поспешила в сквер, пока девочки во главе с Морозовой не придумали чего похлеще, чем парни. Они это могли, Людмила Юрьевна знала. По себе знала.

Утро Сабитов посвятил инспектированию военного городка и казарм.

Выглядело все, как и хозяйство части в целом, запущенно, но терпимо. Он быстро поел в столовой, где и раздатчица, и заведующая смотрели на него с явным укором: слухи здесь разносились быстро, а начальник, похоже, пользовался общим расположением и сочувствием, — и собирался сразу отправиться на осмотр дальних ангаров, до которых не добрался в прошлый раз, но все-таки зарулил на минутку в кабинетик, чтобы позвонить.

Трубку взяла та же тетка, что и давеча, — кажется, Тамара. Теперь она была совсем неласкова, если не сказать груба: сказала, что Валентина уже ушла, и бросила трубку. Сабитов покачал свою трубку в руке, аккуратно положил на рычаги и пошел к ангарам. А Тамара бросилась ко входу: скорая подвезла новую партию больных, в том числе совсем плохого водителя фермы Илью и экспедитора Пал Семеныча, который время от времени надрывно кашлял.

Серега в очередной раз горько всхлипнул и замер. Лохматый бок под его лбом дрогнул. Последний выдох, понял Серега и вскинулся, вытирая слезы. Он совершенно не хотел узнавать, что значит книжное выражение «испустил дыхание», тем более на примере любимого пса, но что-то заставило его выпрямиться и уставиться на Рекса.

Тот лежал тихий и спокойный, и раны спрятались под шерстью, как будто заросли. Он был совсем такой, как обычно — обычно Рекс предпочитал валяться именно так, боком, на травке или, если оказывался допущен в дом, на полу, как будто подремывая и частенько даже похрапывая, — вот только ухо у него шевелилось, ловя всякое интересное.

Больше оно не пошевелится, напомнил себе Серега и судорожно всхлипнул.

Ухо Рекса шевельнулось.

— Рекс, — бормотал Серега, зарываясь лицом в мохнатую шею, и плача, и смеясь, и чихая от шерсти, и отрываясь, чтобы глянуть в виноватые глаза пса, и снова зарываясь в шерсть, потому что Рекс немедленно принимался лизаться. — Рекс, собака такая, ты правда живой. На фига так пугать-то?

От ответа Рекс уклонялся и вообще норовил сбежать или хотя бы вырваться из Серегиного захвата. Серега, конечно, не выпускал.

Постепенно отдышавшись, он принялся разглядывать Рекса, который давно уже не лежал на боку, а сидел, выражая готовность к немедленным действиям как позой, так и звуковым сопровождением, а еще хвостом, что мёл по полу, как автомобильные дворники по стеклу. Он больше не пытался хохотать, и не выгибался, и вообще выглядел вполне бодрым и здоровым. Раны не кровоточили и были даже не слишком заметны под шерстью и запекшейся кровью. А когда Серега, сообразив, напоил его из ладошки, подливая туда воду из фляжки, пес совсем повеселел — хотя выхлестанной фляжки ему, кажется, не хватило.

— Ой, он очнулся? — крикнули сверху.

Райка стояла на краю обрыва, прижимая к боку здоровенную плетенную из бельевого шнура сумку — самодельную, не иначе.

— Ага! — заорал счастливый Серега. — Представляешь, шпионское лекарство помогло!

— Какое шпионское лекарство?

Серега счастливо доложил ей новости под слабое подвякивание Рекса, который явно связывал с явлением соседки надежды на освобождение и, может, даже кормежку.

Мудрая Райка это сразу поняла.

— Ну вот, — сказала она с некоторым огорчением. — А я справочник волоку и лекарства всякие, про которые вычитать успела. А ему, похоже, в основном пожрать бы как следует.

Она не стала говорить про ухищрения, на которые пришлось пойти, чтобы сперва ускользнуть от бабы, которая чего-то завелась настолько, что решила больше внучку в летний лагерь не отпускать, потом проникнуть в школу, не попавшись на глаза свирепо мчавшейся в сторону леса Людмиле Юрьевне, а еще потом выждать, пока баба убежит в магазин, и быстро найти в домашней аптечке хоть какие-то лекарства, упомянутые в главах про раны и воспаления.

— Все равно перевязать как следует нужно, — сказал Серега, выбираясь из кабины. — Кидай давай.

— Ага, щас, — отрезала Райка. — Чтобы раскокалось все? У меня здесь флаконы и пузырьки вообще-то. Сама спущусь.

Она потопталась у привычного спуска, который стерся и осыпался из-за интенсивного использования, и добавила:

— Где-то тут было не так круто. А, вот.

Райка прошла к вершине оврага, где клином сходились его стороны. Один из склонов сточился так, что образовалось зигзагообразное подобие лесенки, почти упиравшейся в огромный валун, косо вогнанный между склонами, тот самый, что будто был наказан постановкой в угол — самый глубокий угол леса.

Райка не без некоторых ухищрений, но довольно ловко сбежала почти до самого дна. Серега, выдвинувшийся для торжественной встречи, принял сумку и, поколебавшись, решил все-таки протянуть руку и подхватить Райку в прыжке.

Пыхтящий Рекс суетливо тыкал его под коленки, пытаясь не отстать от событий.

Райка, сделав вид, что не заметила заминки, спрыгнула на валун и протянула руку Сереге навстречу.

Рука Сереги упала.

Райка, подавив вздох, сама спрыгнула на холмик, подпирающий валун со стороны оврага.

Серега пошатнулся и осел с потрясенным лицом, почти рушась навзничь и не в силах сделать вдох. Свет в его глазах померк, шум леса в ушах поплыл, сливаясь в лопающийся звук, невыносимый, слышанный лишь однажды и тут же забытый. И этот звук остановил сердце мальчика.

— Хорош дурачиться, — посоветовала Райка, но, взглянув в белое до прозелени лицо Сереги, всполошилась и бросилась оказывать первую помощь.

Впрочем, едва она соскочила с холмика, застывшее сердце мальчика толкнулось опять.

Серега, с силой вдохнув и выдохнув, быстро пришел в себя и пару секунд просто млел в руках Райки. Но тут она выхватила из сумки нашатырный спирт, сунула смоченную в нем ватку под нос Сереги, и чары развеялись.

Серега, чихая и жмурясь, вскочил с воплем:

— Ты чо, блин, совсем?..

Окончательно испортить момент он не успел — спасибо Рексу, взявшемуся гулко поддакивать братану. Серега отвлекся на него — и снова засиял.

— Стой, — скомандовала Райка, ухватила его за плечи и принялась осматривать, как давеча сам Серега разглядывал Рекса.

— Да нормально все, споткнулся просто, — заверил Серега, вырываясь. — Побежали домой, пока он охотиться не ускакал. Жрать хочет, как этот. Я, кстати, тоже.

В подтверждение этого живот Сереги издал жалостно тонкую и довольно громкую руладу. Серега торопливо прижал ладони к животу, но приглушить трансляцию не смог. Райка прыснула и поспешно, чтобы Серега не успел по привычке обидеться, присела перед прыгающим Рексом. Досмотр состояния пса она провела тем же манером.

Серега не обиделся, а Рекс, убедившись, что удрать непросто, покорно замер — лишь хвост работал с такой скоростью, что становился почти невидимым.

— Ты ж мой хороший, — сказала наконец Райка, напоследок потрепав Рекса по макушке, и тот радостно заскакал между ребятами, лупя их по ногам хвостом. — Вообще не кашляет больше?

Серега помотал головой. Он малость взревновал, хотя не очень понял, кого к кому ревнует.

— А ты? — продолжила Райка, зачем-то выкладывая содержимое сумки на траву.

— Чего я?

— Не кашляешь, не хохочешь, не изгибаешься?

Серега изогнулся и сказал:

— Хэ. Хэ. Хэ.

Рекс озадаченно склонил голову, а Райка неодобрительно отметила:

— Так себе шуточка.

— Ну да, — согласился Серега. — Потащили животное? Я под мышки, а ты подстраховываешь?

— Вот спасибо-то. Не торопись, я почти всё уже.

— В смысле? — не понял Серега, и тут же понял. — О. Класс.

Райка, оказывается, успела распустить освобожденную сумку — почти что одним движением, — и теперь почти не глядя вывязала подобие гамака. Не очень большого, как раз под размер Рекса, — и с чуть увеличенными отверстиями для ног.

— Держи-ка его, — велела Райка и подступила к псу, пока тот не успел насторожиться.

Она проворно поддела гамак под Рекса. Тот на всякий случай испугался, подергался и даже повизжал, обреченно заглядывая в лицо Сереге. Но когда ребята двинулись вверх — уже не от валуна и не по старому маршруту, а по противоположному склону, где кустарники скрывали, оказывается, не менее удобный подъем, — Рекс быстро успокоился, скакал по глиняным выступам преимущественно сам и лишь дежурно порыкивал, когда Серега, потеряв терпение, принимался тянуть гамак вопреки обстоятельствам. Серега рычание игнорировал, потому что поглядывал за тем, не обронила ли Райка врученный ей волшебный сундучок. Туда ребята заново сложили содержимое вместе с вытряхнутыми из сумки медикаментами и заодно ржавой копией швейцарского ножичка из Серегиного кармана.

Перехватив один из надзорных взглядов, Райка подняла бровь. Серега рванул вверх, обрушивая ручьи глины. Райке пришлось опустить бровь, зажмуриться и прикрикнуть.

Валентина была дома. Она вымоталась до вялого равнодушия ко всему, но явление сына, который вообще-то должен был впитывать основы трудового воспитания в школьном лагере, Валентину слегка удивило. Не сильнее, однако, чем компания настороженной более обычного Раечки и небывало истерзанного, при этом удивительно бодрого Рекса, отсутствия которого во дворе она умудрилась не заметить. Хороша хозяюшка.

Не дослушав еще краткое сбивчивое повествование о пережитых приключениях, драмах и подвигах, постоянно грозящее перерасти в столь же сбивчивое, но бесконечное, Валентина принялась тщательно осматривать Серегу и Райку на предмет укусов и царапин. Уверения, что ни Рекс, ни лисы или волки их не кусали, она проигнорировала.

Успокоилась она не совсем, однако решила расправляться с задачами поэтапно, потому отправила детей кормить пса, умываться и быстренько садиться за стол. Серега пытался возражать, упирая на срочность медицинских процедур, но Валентина веско сообщила, что питание — основа здоровья, и если пациент способен есть, значит, он, во-первых, еще не умирает, во-вторых, должен сперва поесть. На этих словах у Сереги в животе снова пронзительно запело. Рекс вскинул морду, явно намереваясь подхватить мотив, и Серега, ухватив его за загривок, спешно поволок кормить и поить пса. Райка, давя улыбку, пошла следом. А Валентина протерла на всякий случай хлоркой все поверхности, которых касался Рекс, и побрела отваривать макароны к еще оставшимся, к счастью, котлетам. Попутно она обнаружила тосковавшее на жаре молоко, брезгливо вывалила омерзительное черное месиво в помойку и промыла кружки сперва с хлоркой, потом с содой.

Сама она есть не стала, чтобы не вырубиться тут же, за столом. Да и дети мели так, что добавки еле хватило — правда, Райке пришлось пригрозить внутривенным питанием, стеснительностью она пошла явно не в бабку.

Хорошая девочка, подумала Валентина удовлетворенно, и хорошо, что Сережа с ней играть наконец начал. Плохо, что в лесу, ну да Раечка его, быть может, отвадит от чащоб и перетащит в более приспособленное для детских забав место. Девочки все-таки создания благоразумные. Ну, иногда, поправилась Валентина, вспомнив себя в молодости, свои представления о благоразумии и места, в которые они приводили, — и пошла во двор досматривать Рекса как следует.

Рекс, сожравший миску каши на бульоне из куриных голов, встретил Валентину с настороженным восторгом и принялся немедленно вымогать добавку. Он не слишком расстроился, не получив ее, зато, убедившись в черных намерениях Валентины, попытался удрать в конуру или хотя бы лечь. Ледяной тон быстро привел Рекса в режим унылого послушания, а когда из дома выскочили Райка и не дожевавший еще Серега, пес слегка повеселел.

— Кровь, говоришь, обильно текла? — уточнила Валентина, вороша шерсть.

Серега попробовал ответить, но не смог, поэтому закивал, выпучив глаза и изо всех сил работая челюстями.

— Да, еле остановили, особенно здесь и вот здесь, — подтвердила Райка, показывая.

Валентина присмотрелась и хмыкнула.

— Правильно все-таки говорят: заживает как на собаке. На другом ком-то показали, я бы на рупь-двадцать смело поспорила, что укусам неделя где-то.

— Спорим! — радостно предложил дожевавший наконец Серега.

Валентина, подумав, решительно сказала:

— Вот что, сынок. Рекса надо в район везти.

— Зачем? — нервно спросил Серега.

— Ты сразу-то не ощетинивайся. Я не ветеринар, могу что-то пропустить, а ветклиника только там. От бешенства мы его прививали, конечно, но все равно нужен карантин.

— Какой еще карантин? — возмутился Серега.

Райка тихо уточнила:

— Надолго?

Валентина, поколебавшись, призналась:

— Дней на десять.

— Э, ты чо! — заорал Серега. — Какие десять? Он выздоровел давно, у него классно все, смотри, какой веселый!

Он схватил Рекса за уши, растягивая пасть в улыбке. Рекс с усилием моргнул, подумал и принялся вырываться.

— Не мучай пса, — велела Валентина. — И не устраивай трагедии. Там не тюрьма же, а дворик, как здесь, есть-пить будет, просто один и под наблюдением.

Райка посмотрела на нее с сомнением. Валентина встречным взглядом попросила сомнения наружу не выпускать. Она сама не слишком верила, что ветклиника будет возиться с отдельно взятым беспородным псом из далекого поселка, но правила ведь пишутся не для того, чтобы было приятно и комфортно.

— Я не отдам, — сказал Серега, ухватив Рекса за шею — это пес терпеть привык давно. — Это мой пес, ему там плохо будет, он помрет с тоски.

— Глупостей не говори, — отрезала Валентина. — Ничего ему не будет, потоскует недельку и вернется, зато гарантированно здоровый. А здесь… Ты хоть знаешь, что такое бешенство? От него в муках умирают, ни есть, ни пить, ни дышать невозможно. И звери, и люди. И оно заразное, с кровью передается, со слюной. Ты и так уже все границы разумного в части санитарии перешел — при моем попустительстве. Хочешь, чтобы весь поселок из-за тебя вымер?

Из глаз Сереги потекли слезы. Он спросил:

— А если у него уже бешенство, его там вылечат?

Валентина, поколебавшись, решила не врать:

— Нет. Это просто карантин, говорю же, чтобы других не заразил.

Серега, всхлипнув, беспощадно уточнил:

— То есть ты хочешь его просто увезти, чтобы он, если больной, там сдох, а не здесь?

Валентина откинулась, как от удара, помолчала и сухо сказала:

— Считай так, если хочешь.

Серега завыл. Рекс, вырвавшись, неловко пересел носом к нему и полез утешать.

— О чем я и говорю, — констатировала Валентина.

Серега вскочил, отпихнул Рекса и провыл:

— Уйди, козел. Мы тебя сейчас подыхать увезем.

— О господи, — сказала Валентина, сама готовая зарыдать, и беспомощно посмотрела на Райку.

Райка негромко сказала:

— Карантин же и здесь устроить можно.

Ну просили ведь тебя, измученно подумала Валентина и тут же вспомнила, что вообще-то не просили. Она вздохнула, собираясь поставить на место неразумных детишек с их опасным прекраснодушием, и неожиданно для себя выговорила:

— Хорошо, попробуем обойтись своими силами, без района и ветеринаров.

Серега тут же вцепился в загривок недовольно вякнувшему Рексу и прижал пса к себе.

— Но ты должен железно слушаться, — добавила Валентина. — Железно, понял? Это не шутки, а вопрос жизни и смерти.

— Я буду, — глухо сказал Серега, прокашлялся и добавил: — Мам, правда-правда. Честное пионерское.

Валентина выждала паузу — не эффекта ради, а потому что уже вырубалась хоть стоя, хоть на ходу, — кивнула и приказала, уходя в дом:

— Далеко не отпускай его, сейчас держать будешь.

Она вынесла из дома санитарную сумку, взяла у возмущенного Рекса кровь на анализ и сказала, закупоривая пробирку:

— В курятник его заведи, запри и не выпускай, пока результат готов не будет.

Серега, отвлекавший Рекса от погружения в обиду, кивнул. Валентина на всякий случай добавила:

— Дверь на замок, ключ мне принеси и не вздумай подходить даже, пока я не разрешу.

Серега с Райкой, на ходу извиняясь перед Рексом, отконвоировали пса к затянутой рабицей отгородке на задах двора. Отгородка под дырявым шиферно-рубероидным навесом называлась курятником, хотя эпизод с разведением кур относился к незапамятным временам и был краткосрочным, нелепым и ожидаемо бессмысленным.

Последние годы в отгородке хранился хлам, который почему-то жалко было выкинуть: трехколесный велосипед, обрезки шлангов, дырявая бочка и старая обувь. Туда же Серега сховал волшебный сундучок из оврага.

— Это не тюрьма, а пещера Али-Бабы, понял? — убеждал он Рекса. — А ты, короче, джинн-охранник.

На Рекса доводы особого впечатления не произвели. Он громко страдал, вырывался и разнообразно демонстрировал глубочайшее поражение предательством так называемого братана. Когда Серега защелкнул замок на хлипкой двери и принялся, вдавившись коленями в квадраты рабицы, шептать Рексу, что второй-то ключ вот он, пес, ссутулившись, поморгал влажными глазами, повернулся к Сереге почти неподвижным хвостом и, потоптавшись, очень медленно и с явным омерзением улегся в бледную замусоренную траву.

Райка, сочувственно топтавшаяся рядом, шепнула:

— Прячься!

Серега вместо того чтобы послушаться, естественно, сразу попробовал приподняться и, может, даже застыть подобно суслику, видному всей округе и особенно — грозно надвигавшейся Людмиле Юрьевне. Райка надавила ему на макушку, быстро объяснила, что происходит, и рванула к калитке.

Людмила Юрьевна бурлила возмущением. Она еще не решила, взывать ли к родителям юных негодяев — тем более что родители Прокопова опять пропадали в загадочной командировке, а тревожить его заполошную бабушку было себе дороже. Но призвать к порядку хотя бы младших прогульщиков она вознамерилась твердо — потому хищно обрадовалась, увидев, что навстречу ей от калитки торопливо идет Еремина.

— Так-так, — сказала она зловеще. — На ловца, как говорится, и зверь бежит. И где же ты шляешься, скажи-ка на милость, Еремина?

Через минуту она пожалела, что вообще отправилась в карательную экспедицию, через три бросила попытки ввернуть хотя бы слово в бешеный поток красноречия обычно молчаливой Ереминой, а через семь обнаружила себя у школьной теплицы, удерживающей сразу четыре конца веревочек, которые замысловатой паутиной фиксировали все наличные ростки и саженцы трех грядок сразу. Еремина же, накидывавшая петли и узелки на самые неожиданные распялки, продолжала тараторить, как авиационный пулемет, про необходимость подходить к обустройству школьного хозяйства в соответствии с судьбоносными решениями XXVII съезда КПСС, про передовую технологию, увиденную в телепередаче «Наш сад», про Викулова, который, оказывается, был чудовищно занят подготовкой рассады той же технологии в рамках школьного эксперимента, но именно сейчас помогает маме-медику бороться с жуткой эпидемией.

— Еремина, — сказала Людмила Юрьевна, опомнившись наконец. — Ты что несешь? Какая эпидемия, как помогает бороться?

— Марлю гладит, — сообщила Еремина, лупая честными глазами. — Термическая обработка относится к самым простым и эффективным в санитарном деле.

— Боже, — сказала Людмила Юрьевна, нетерпеливо встряхнув руками. — Избавь меня от этого, умоляю. Мне девочек забирать пора.

— Да, конечно, — прощебетала Еремина, перехватывая веревочки и тут же сплетая их в подобие чайной розы. — Людмила Юрьевна, а можно я по всему участку такую подвязку сделаю?

— Чтобы все лбы порасшибали? Не вздумай. Ты с библиотекой закончила?

— Давно.

— Тогда иди цветы поливать, они в кабинете ботаники.

Людмила Юрьевна, сверившись с часиками, зашагала к скверу.

Старшеклассницы, по ее расчетам, должны были справиться с наведением на кусты марафета, даже если отдались процессу всерьез. Ожидать такого от девиц, оставленных без надзирательницы, было наивно. Стало быть, они пинали балду уже некоторое время — и каждую минуту могли придумать развлечение с сокрушительными последствиями для себя, школы и конкретно молодого, но уже бесперспективного педагога Романовой Людмилы Юрьевны. Поэтому молодой педагог торопилась.

На полпути она вдруг сообразила, что не выяснила у Ереминой, о какой такой эпидемии та вела речь. С другой стороны, мало ли что болтает препубертатная балбесина с избытком воображения и очень неплохо, оказывается, подвешенным языком — надо это иметь в виду, пригодится при отборе участников бесконечных творческих конкурсов, первенств и соцсоревнований. Это куда более важный итог разговора, чем тревоги по поводу несуществующей эпидемии — существуй она, весь поселок давно стоял бы на ушах.

Странно, что слухи до сих пор не вырвались, подумала Валентина, задергивая шторы поплотнее. Обычно любая сплетня облетает поселок, если не район, со скоростью ветра, заставляя шушукаться, гудеть и запасаться солью и спичками. Просто все, кто мог рассказать, слишком заняты в госпитале либо в направляющихся туда скорых, сообразила она утомленно. Естественно, долго это динамическое равновесие не продлится, новость вырвется и помчится от госпиталя расширяющимся кольцом. Но это произойдет не прямо сейчас, а через пару-тройку часов, и уж точно не с подачи Валентины, которая предпочтет проспать эту пару-тройку часов — а если повезет, то и все четыре с половиной, оставшиеся до начала вечерней смены. Если повезет, если не разорется Антоновна, если не разгавкается собака, с анализами которой надо разобраться как можно скорее, и если ненаглядное чадо не разбудит, как любит, совершенно неотложным вопросом вроде «А мы можем сами сделать пломбир, как в городе?», «Где лежат лыжные штаны?» или «А ты знаешь, что Солнце взорвется через три миллиарда лет?».

Повезло.

Серега ждал во дворе. Он дождался, пока Рекс забудет смертельное оскорбление и станет потихоньку подскуливать, намекая, что игра в темницу ему уже надоела и он готов к новым, более подвижным развлечениям. Он дождался, пока Рекс, задобренный парой солидно сточенных, но все еще любимых костей из загашника за конурой, разомлеет на жаре и тихонько захрапит. Он дождался, пока солнце перевалит зенит, а по дороге неспешно проедет на дребезжащем велике Кеша-почтальон, известный под неизбежной кличкой Печкин. Он дождался, пока полураскрытый ножичек, подбитый под закругление рукояти, перевернувшись, в сотый раз четко встанет на спинку. Он дождался, пока маятник на внутренних часах, неуловимо похожий на глаза часового клоуна из зала, тюкнет тысячный раз — и при этом из дома не донесется никаких звуков: ни бормотания телика, ни легкого хлопания дверью, ни звякания, журчания либо стука лезвия с кухни. Значит, мама уснула и не проснется, пока не зазвенит будильник.

Время есть.

Он пошел в лес.

Теперь он был собран, тих и спокоен.

Он прошел через лес так, что на него не заорала ни одна птица, присел на замеченную накануне развилку сосны, с которой была видна бо́льшая часть кустарников вдоль проходимого края оврага, и принялся ждать, очень медленно давя особенно наглых комаров.

Он дождался.

Когда он досчитал до двух тысяч, в дальних кустах зашелестело. Призрак подкрался незамеченным, но обшаривать кусты, совсем не тревожа веток, он не мог.

И не обшаривать, судя по всему, тоже не мог. Что-то его сюда манило.

И Серега догадывался, конечно, что именно. Призрак искал то, что нашел Серега. Волшебный сундучок. Или шпионский чемоданчик — это уж с какой стороны смотреть.

Серега замер, дыша беззвучно и размеренно. Он не собирался спугивать призрака, пока не разглядит его как следует.

Темная фигура мелькала в гуще ветвей, постепенно приближаясь, треща ветками все сильнее, да к тому же все слышнее бормоча досадливые фразы.

Призрак терял терпение и осторожность — из чего можно было сделать давно напрашивавшийся вывод, что никакой это не призрак.

Серега узнал его еще до того, как темная фигура вышла из ветвей на открытую полянку, заросшую высокой травой, до того, как бормотание стало разборчивым, до того, как разглядел сутулую спину и засаленный пиджак, — но все равно не мог себе поверить. И только когда Гордый выпрямился, повел согнутыми руками из стороны в сторону, как будто держал на них хлеб-соль, и не менее странно ругнулся: «Ичэсэхэ — хренушки на лысый череп», — Серега, закусивший кулак от восторга и грандиозности переживаемого момента, смирился с тем, что нелепый кладовщик и есть загадочный лесной призрак и, очевидно, тщательно законспирированный иностранный шпион.

— Тону, блин! — заорал Саня, выскакивая из глубин после не очень достоверного испускания последних пузырей. — Паца, гады, фигли не спасаете?

— Было бы кого, — заметил Димон. — Совсем ледяная?

— Молоко парное! — заверил Саня, стараясь не стучать зубами.

— Киздун ты старый, — отметил Димон и принялся неохотно стягивать рубашку. — Андрюх, не идешь, что ли?

— Да куда я на фиг с подводной лодки, — пробормотал Андрюха, не разжмуриваясь.

Он сидел с запрокинутым лицом и упершись в травку ладонями. Ему было хорошо и покойно, даже досада на Ромашку почти улеглась. Двигаться не хотелось, лезть в ледяную воду тем более. Но деваться правда некуда: он же сам привел пацанов на карьер.

— Ща, — расслабленно пообещал он. — Ты лезь пока, резвись напоследок… А потом я… утоплю обоих на фиг.

— Мечтай, — презрительно сказал Димон.

Судя по звукам, он подошел к кромке воды, почавкал по глине, смочил ноги, охнул, подышал и с воплем и бурлением ринулся на глубину.

«Нагрейте там мальца, только не ссаниной», хотел посоветовать Андрюха, но закрыл рот и прислушался. Бурление и вопли взлетели и перешли в негромкий размеренный плеск: Саня с Димоном наперегонки рванули на тот берег. Странный звук из леса повторился.

— Призрак, что ли? — негромко спросил Андрюха, чтобы показать самому себе, что относится к звукам неизвестной природы иронически.

Звук повторился снова.

— Если так настаиваешь, — сказал Андрюха, встал и пошел, отряхивая джинсы, в чащу.

У недалекой полосы лещины он остановился: звук, размеренный и визгливый, доносился явно из кустов.

Андрюха, оглядевшись, подобрал палку длиной с руку, проверил ее прочность и, осторожно подойдя к кустам, раздвинул ветки.

В густой тени, быстро поводя израненным боком, лежала небольшая лиса.

Все ее тело, морда и лапы были покрыты страшными укусами, шерсть слиплась от сочащейся крови. Относительно чистым оставался только пышный подергивающийся хвост.

— Орешь, как курица резаная, — прошептал Андрюха и шагнул еще ближе.

Лиса захохотала и бросилась на Андрюху.

Он встретил ее ловким ударом палки, но поскользнулся. Палка отлетела в сторону. Андрюха упал на копчик и тут же, отталкиваясь руками и ногами, отъехал как можно дальше, испуганно вглядываясь в куст, в гуще которого недвижной тушкой застыла лиса.

Переведя дух, Андрюха вскочил, отыскал палку, стараясь надолго не отворачиваться от лисы, и всмотрелся в зверя уже с безопасного расстояния.

Лиса не двигалась и не дышала. Глаза у нее были приоткрыты, но как будто затянуты мутной пленкой — а может, загустевшей сукровицей.

— Сама нарвалась, дура психованная, — сказал Андрюха виновато и принялся осматривать джинсы.

Они не пострадали.

Андрюха, с облегчением выдохнув, начал отряхивать мусор, поморщился и обнаружил, что содрал локоть. Ругнувшись, он смахнул пальцем кровь, стукнувшую по листьям. Подумав, Андрюха присмотрелся, сорвал и прилепил к ссадине лист, похожий на подорожник.

Он, конечно, не заметил, что лист, как и многие вокруг, был заляпан кровью до прихода Андрюхи.

И пронзительного хохота, донесшегося очень издалека, он, конечно, не испугался.

Далекое редко пугает.

Свет солнца затопил все вокруг, золотистый и плотный, как вода. Как вода, он делал видимыми каждую складку, каждый заусенец и каждую пылинку.

Слишком четким стало все и одновременно, а глаза не были к такому готовы и напрягались, как бицепс от чрезмерного усилия, а голова кружилась, и вместе с ней кружился весь мир, золотистый и четкий до волоска, будто обведенного пронзительной кромкой, и волоски эти складывались в пышный покров, по которому неуловимо катились узоры, и ухватить их глаз тоже не мог, отмечая лишь, что пышный золотой мех приближается, не теряя четкости, но темнея, и уже касается мягко, будто поглаживая, точно место укола или укуса, будто примериваясь, будто выбирая самый беззащитный клочок лица или шеи, которую так украсил бы рыжий ворот, пока не пропитался алым, будто ласково уговаривая расслабиться, не шевелиться, не просыпаться, а ты понимаешь, что таким уговорам поддаваться нельзя, и вообще поддаваться нельзя, и поддаваться не собираешься — а рыжее становится алым и кидается, пронзительно хохоча.

Валентина спешно села на кровати, со второго удара пришибла верещание будильника и подышала, машинально трогая влажные от испарины лоб и шею.

Клочья дурного дневного сна выскальзывали из головы и бесследно растворялись, как след холодного стакана в жару.

Жара была невыносимой — и за окном, и в доме. Шторки не спасали.

Валентина вялой рукой подняла упавший будильник, охнула и побежала, пошатнувшись, собираться. Она наскоро ополоснулась, оделась, с отвращением посмотрела на холодильник и отправилась обуваться, но уже с порога вернулась, вспомнив, и забрала из холодильника пробирку с кровью Рекса.

Выйдя на крыльцо, Валентина без особой уверенности окликнула сына.

Тот, однако, явился сразу — с задов двора. У курятника куковал, ясное дело.

К матери Серега подходить не стал, держался на расстоянии. Ему явно не терпелось поскорей вернуться к курятнику.

Спорный, получается, вопрос, кому Валентина организовала карантин: псу или хозяину его непутевому. Вернее, вполне бесспорный.

А будь я на месте пса, за заборчиком или больная, небось, воды бы не подал, не говоря уж рядышком неотлучно сидеть, подумала Валентина с привычной и несколько нарочитой, конечно, горечью. Погружаться в жалость к себе и сожаления по поводу упущенного ребенка она не стала, сразу перейдя к деловой части:

— Я на дежурство, до утра не жди. В десять чтобы как штык в кровати был.

Поешь только, и нормально, не хлеб с сахаром. Понятно?

Серега кивнул, косясь себе за спину. Валентина повысила голос:

— Две минуты мать послушай! Борщ и котлеты в холодильнике, кости для Рекса рядом. Ему миску снизу проталкивай, ну, ты знаешь, сам не суйся. Собаку, как договорились, не выпускай, следи внимательно за поведением. Если начнет тосковать, отворачиваться от воды или гнать слюну больше обычного, сразу беги к Назаровым, попроси разрешения позвонить мне на работу. Если не подойду, скажи, чтобы записали и передали, а сам дома сиди. Кстати, ты почему не в лагере?

— А нас это, сегодня уже отпустили.

Валентина недоверчиво нахмурилась. Но тут из-за спины Сереги появилась Райка и очень убедительно подтвердила, что так все и было, правда-правда.

Эдакий тон у подростков — признак вранья. Но Валентине было некогда, к тому же Райка как компаньон сына в текущем историческом периоде была наилучшим вариантом.

— Везет вам, — сказала Валентина нейтрально, насколько сумела. — Раечка, ты уж последи, пожалуйста, за этими охламонами, ладно?

— Чего следить-то, — пробурчал Серега.

— Того, что на вас самих надежды нет. Чуть зазеваешься, а у вас или штаны порваны, или хвост откушен. Мужчины, что с вас возьмешь.

— Мужчины седеют рано, — важно сообщил Серега.

Подчеркивание телепрограммы не прошло зря.

— Это мужчины-то?.. — возмутилась Валентина, махнула рукой и помчалась на работу.

Едва дождавшись, пока стукнет калитка, Серега и Райка вернулись к курятнику и сели на край сложенной дерюги. Серега откинул завернутый край, открывая раздавленный сундучок, который они принялись потрошить перед самым явлением Валентины. Теперь можно было нырнуть в это занятие с головой, не отвлекаясь на помехи и подвывание Рекса, изнывающего от любопытства и желания присоединиться. Пес пытался пролезть сквозь рабицу и все сильнее страдал оттого, что в крупную ячею толком не пролазил даже нос.

— Это, по-моему, все для медицины, — сказала Райка, осторожно вертя в руках длинный светлый футляр неопределенного цвета, внутри которого перекатывалось что-то со звуком, напоминавшим легкий щебень или кедровые скорлупки. — Тут, например, могли градусники или еще какие-то приборы храниться. Нам бы перчатки надеть, а то вдруг ртуть или чего хуже.

— Ага, — сказал Серега, не сделав даже вида, что готов ринуться на поиск перчаток. — Ты не открывай тогда. Да понятно уж, что для медицины, раз Рекс выздоровел. Или для волшебства. Живая вода, как в «Златовласке», блин.

— Для волшебства по-другому выглядит, наверное: там колбы круглые, глиняные бутыльки и так далее. А тут явно ультрасовременное все или даже как… Да аккуратней ты!

Серега, который небрежно вертел в руках последнюю пробирку с остатками жидкости, аж вздрогнул и сердито сказал:

— Фига ли орать? Из-за тебя чуть не разбил.

Он аккуратно вернул пробирку в гнездо и отложил коробку от греха, бурча:

— Да и разбил бы, делов-то. Вони было бы, конечно, но так-то нужна она кому больно. Рекса вылечили уже, а больше я его в лес не пущу.

Рекс потрясенно взвизгнул.

— Даже не мечтай, — сказал Серега, нацелив на него палец. — Разорался тут. Отсидишь как надо, и… тогда посмотрим.

— А вдруг живая вода все-таки, — отметила Райка, бережно изучая футляр.

— Как пригодилась бы. Жаль, что только сейчас…

Она подавила вздох и с преувеличенной бодростью заявила, откладывая футляр:

— А волшебства не бывает, его наука съела. То есть это не живая вода, а лекарство, просто так совпало, что нужное. А это не сундучок, а докторский чемоданчик. Знаешь, бывают квадратные такие, я в Первомайском видела. Кофр вроде называется.

— Кафр, — поправил Серега. — Это из Африки что-то.

— Вот ты… — уважительно протянула Райка, и Серега польщенно приосанился, — мешалка все-таки. «Все перепутали, и имя, и названье».

— Ладно, не отвлекайся, — скомандовал Серега, решив обойтись без выяснения подробностей и отношений. — Давай дальше смотреть. Это что, по-твоему, тоже медицинский прибор?

Он продемонстрировал прямоугольный кусок черного стекла, вправленный в тонкую жесть. Стекло было покрыто паутиной трещин, заметных, только если смотреть сбоку — ну или на ощупь.

— Зеркальце, — неуверенно сказала Райка.

Серега, изучив лохматый контур головы в отражении, хмыкнул.

— Может, там чернота как-нибудь убирается или регулируется, — предположила Райка, понимая уже, что лопухнулась с версией.

— Медицинский кафр, сама же сказала. На фига медику зеркальце?

— Ты не представляешь, — сообщила Райка и хихикнула.

Серега, поняв, что продолжения не будет, направил все внимание на стеклянную вставку сложной формы в металлической оправе.

— Глазок, что ли, как у Шефа во «Врунгеле», — пробормотал он, прильнув к вставке глазом. — Не, не видно ни фига. Не то.

Он провел стеклом по рукаву и по груди и воскликнул:

— Электрогорчичник! А?

— Хм, — сказала Райка.

— Или этот… Для электрофореза штука, по коже водишь, — он показал, — а она греет и микробов убивает.

— Утюг, что ли? — ехидно уточнила Райка.

Серега взглянул на нее грозно, еще раз проехался стеклом по рубашке и загорелся:

— А кстати! Может быть!

— Полегче давай, порежешься сейчас, — одернула его Райка и, мгновенно подняв градус ехидства, предположила: — Еще электроплитка, скажи.

Серега уставился на нее, потом на черное стекло, потом снова на нее.

— А спираль где?

Райка почему-то опять прыснула. Серега начал злиться, поэтому она, кусая губы, выдавила дрожащим голосом:

— Может… она без… спирали. Стекло нагревается.

— И лазером фигачит, — мрачно сказал Серега, конечно, мгновенно загорелся такой возможностью и выставил перед собой прижатое к ладони стекло.

— Проще предположить, что фонарик.

— А сложнее? — попробовал съязвить Серега.

Райка, которая успокоила себя терпеливым раздергиванием комка спутанных проводов, невозмутимо ответила:

— А сложнее — что пряжка для ремня.

— А это ремень, да? — уточнил Серега, кивая на провода.

Райка торжественно кивнула.

— Да что ты фигню-то… — начал Серега, надулся, сообразив, что над ним издеваются, однако тут же вспомнил: — А фонарик… Ну, может быть. Но лазер круче.

И он повел стеклом перед собой, очевидно, кося воображаемым лучом батальоны воображаемых врагов.

Провода были странными: гладкими, тонкими, белыми и непривычно округлыми в сечении, к тому же вместо нормальных вилок или штекеров оканчивались малюсенькими плоскими лопаточками. Райка на миг остановила ладонь Сереги, примерила лопаточку поменьше к почти незаметной щели в нижнем торце и констатировала:

— Точно электроприбор, но не для наших розеток.

— Для американских! — воскликнул Серега, попробовал отобрать у Райки провод, но та отодвинулась. — Или африканских каких-нибудь!

— А может, украшение такое. Африканское или из какого-то еще третьего мира. Кулон такой здоровый, его к батарейке подсоединил, и он сверкает на всю саванну, как гирлянда на елке.

— Дэ? — озадаченно спросил Серега, примеривая стекло в качестве кулона, серьги или диадемы. — Не, здоровый слишком и тяжелый.

— Может, он для колдуна или там шамана, — предположила Райка, уже доплетая из самого длинного провода что-то замысловатое. — Стекло вулканическое, железо из метеорита или древней индийской колонны, сзади вставка, э-э, магической слюды со дна океана. Э, ломать-то зачем?

Серега убрал ножик от стеклянной вставки, которую пытался подцепить лезвием, и тут же полез кончиком ножа в забитую сором щель.

— Обязательно сразу все увечить? — поинтересовалась Райка.

— Смотри… — пропыхтел Серега, орудуя то лезвием, то ногтем. — Тут вроде… дальше щель. Он открыться… должен… Ай!

— Ну вот, доигрался, — сказала Райка взрослым тоном. — Покажи.

Пострадал, к счастью, лишь ноготь, да и тот сломался не слишком трагически. Серега не без пижонства срезал задранный осколок ножничками, таившимися в ножике — правда, их извлечение едва не стоило еще одного ногтя. Райка только вздохнула.

Дождавшись, пока он с мушкетерским понтом вернет оружие в ножны, вернее, в карман, а другой рукой отложит толстое стекло к прочему содержимому кофра, Райка перехватила эту руку и, не успел Серега отдернуться, надела ему на запястье сплетенный из проводка браслет с торчащей, как украшение, стальной лопаточкой. Лопатку она воткнула в прочищенную Серегой щель на нижней кромке стеклянного куска и сказала:

— Теперь ты колдун и шаман. А это как будто твой главный амулет. Ну или лазер.

— Или как транзистор, — сообщил Серега, поигрывая запястьем. — Я у Сани такой видел — ну, больше раза в три. О! Или как мини-телик, типа «Юности», только мелкий!

— А чего плоский такой? Экран выпуклым должен быть. И где антенна? А главное — зачем такой мелкий нужен вообще? Что ты на таком экране увидишь?

— Да ладно, у волка с яйцами еще меньше.

— Че-во? — спросила Райка не без угрозы, но тут же прыснула, сообразив, что имеется в виду электронная игра, в которой волк из «Ну, погоди!» должен ловить скатывающиеся сверху яйца.

— Та-во, — передразнил явно довольный нечаянным эффектом Серега. — И вообще, помнишь анекдот про японца и русского?

— Помню, конечно, — поспешно сказала Райка, а толку-то.

— В общем, встречаются русский и японец…

— Да помню я! «Угадайте, что у меня в кулаке? Пра-авильно, телевизоры!»

— «Угадайте, сколько!» — успел закончить раньше нее Серега.

— То есть ты всерьез думаешь, что это вот телевизор?

Серега кивнул, широко улыбаясь.

— И ты всерьез думаешь, что его и все остальное Гордый посеял?

Серега кивнул сильнее, улыбаясь так, что ушам стало больно.

— Что-то не очень он на японца похож.

— Маскируется, — отрезал Серега, сразу перестав улыбаться. — Тем интересней его разоблачить. Пошли?

Райка вздохнула и сказала:

— Ну пошли.

Серега потоптался на скрипучем крыльце, одна доска которого уходила вниз с прытью качельки, тоскливо оглянулся, но Райку не засек. Она должна была стоять на нижней ветке ближайшего к Дому-с-привидениями тополя, но либо смоталась, либо умела сливаться с местностью не хуже, чем плести веревочки.

Серега подавил желание метнуться к ней, чтобы еще раз договориться о порядке действий в случае опасности, о сигнале, который Райка подаст, завидев Гордого, да о чем угодно, что позволит чуть отсрочить вторжение в Дом-с-привидениями, которое пугало Серегу чем дальше, тем больше. Он обругал себя, подышал и робко постучал в щелястую дверь, неровно покрытую шелухой давно облупившейся краски неопознаваемого цвета.

За дверью стояла тишина и, наверное, темнота, которая скрывала что-то жуткое. Глубокий погреб с ржавыми цепями и крючьями, пыточное кресло, отдельную комнату с огромными пауками и крысами, а еще кого-то невообразимого, затаившегося за косяком и не выдающего себя ни единым шорохом. Он просто стоял и ждал. Терпеливо. Чуть улыбаясь.

Серега разозлился на себя и стукнул в дверь кулаком — раз и дв…

И все.

Дверь подалась и со скрипом приоткрылась. Она была незапертой, как и все в Михайловке, кроме двери богачей Назаровых, которые боялись всего на свете — и правильно делали.

Впереди висела темнота, рассеченная неровной трапецией света, в которую была вписана нелепо долговязая тень Сереги. Подсвеченные фрагменты подсказывали, что пол не мыли год минимум — судя по разнообразным грязным следам, в том числе осеннему, с клоком желтого кленового листа. Слабый звук вибрировал на грани слышимости.

— Простите, можно? — сказал Серега тоненьким от испуга голосом, откашлялся, но продолжил немногим ниже: — Мы от школы, металлолом собираем.

Звук не изменился, но темнота вокруг световой трапеции сгустилась и, кажется, похолодела. Она ждала.

Серега, с трудом удержавшись от того, чтобы обернуться на Райку или хотя бы на небо, солнце, свободу и жизнь, затаил дыхание и шагнул в эту темноту, как в прорубь.

Ничего не произошло. Только мурашки толпой рванули во все стороны по спине, загривку и рукам. Серега потер локти и спросил:

— Тук-тук, есть кто дома?

Кругом была тишина. Серега осмелился вдохнуть и тут же скуксился, будто сунулся в общественный туалет на железнодорожном вокзале. В Доме-с-привидениями пахло не туалетом, но тоже ничего себе: кислятиной, гнилью и затхлой сыростью, как, например, в давно не чищенном погребе, где забродивший компот пролился на позапрошлогоднюю картошку.

Серега торопливо натянул на нос ворот рубашки, вытер слезы, выбитые смрадом, и выдернул из кармана динамо-фонарик. Мышцы предплечья взвыли, но быстро разгулялись.

Жужжание сперва показалось жутко неуместным и достойным сурового наказания со стороны пауков, крыс и прочих вспугнутых обитателей тьмы — но тут же, раскатившись по всем углам, подмяло под себя зудение и превратило жуткие пространства в обычные захламленные комнаты, бояться которых странно. Во всяком случае, Сереге, который в таком бардаке и жил бы, если бы не суровая мама.

По мере погружения в нутро дома пульсирующий свет выхватывал из тьмы детали все более малоприятные, зато все менее пугающие. На вбитых в стену кривых гвоздях висели груды одежды на все сезоны, стол из ДСП со вздутыми крошащимися углами был заставлен грязной посудой, рядом с ним скучала одинокая табуретка. У дальней стены выстроился ряд стеклянных бутылей с неприятно неровным темным содержимым. Их горловины венчали раздутые в приветствии резиновые перчатки.

Серега ответил им таким же приветствием и тем же движением погрозил мухам. Они бродили по столу и барражировали над ним, жужжа громче фонарика.

Осмелев, Серега взялся за поиски, хотя что искать, не представлял совершенно. Луч беспорядочно метался по комнате, по курганам мусора в углах, паутине над окном и свисающим с потолка липким лентам, густо украшенным мухами, пока не замер, пульсируя, на непонятном узком длинном предмете под окном. Серега подошел и поднял его за край. Край легко поднялся. И почти сразу на всю комнату разнесся звонкий металлический удар. И еще. И еще.

Серега обмер.

— Так точно, товарищ подполковник, — сказал Земских в трубку. — Насколько могу судить, вообще ничего не изменилось, только совсем как на дне болота. Ну, вас нет — вот и, сами понимаете.

Он не слишком лукавил и не пытался угодить собеседнику, совершенно вообще-то незнакомому заместителю командира полка, базировавшегося в Михайловске до 1984 года. Земских сослали сюда чуть позднее, в помощь совсем заплюхавшемуся Нитенко, тогдашний зам которого совсем забил на службу, полностью посвятив себя предпенсионным сборам и удовольствиям.

Ссылка должна была продлиться пару месяцев, максимум полгода, пока не найдется отставник пободрее, — но не бывает, как известно, ничего более постоянного, чем выпадение из орбиты. За орбиту Земских особо не цеплялся, к намекам на скорое назначение в штаб округа, а то и в аппарат министерства относился спокойно, потому без особых терзаний решился на давно назревший развод, после которого, конечно, о столичной карьере оставалось забыть: в перспективные офицеры кандидатов без безупречного семейного тыла не берут.

Он пару раз попробовал выскочить в другом направлении, а потом решил не обгонять паровоз: к осени временную комендатуру всяко расформируют, Нитенко отправится на долгожданный отдых, а Земских — куда пошлют. Да будет так.

Подполковника Лепехина, на которого он вышел по довольно замысловатой цепочке, Земских никогда не видел и почти наверняка не увидит — но сделать ему приятное без особого напряжения совести было нетрудно. Любой населенный пункт, соседствующий с воинской частью, вянет с ее уходом и расцветает с появлением, это же тупая логика, если не сказать базис исторического материализма. Общественно-экономическая формация и трансформация как есть.

Подмасленный собеседник хорош тем, что принимается вспоминать и рассказывать без лишних понуканий. Надо его лишь слегка направлять.

Направлять расчувствовавшегося Лепехина пришлось не слегка, а с напором и неоднократно, чтобы он оторвался наконец от меланхолического восторга по поводу михайловских грибов, невероятного местного творога, а также одной там рыженькой дамочки, имя которой подполковник позабыл, а рассказ о ее отличительных признаках, в основном, понятно, вторичных половых, не подкидывал Земских, к счастью, никаких зацепок. Но к третьему разу подполковник все-таки дозрел:

— А, бичеган тот, как уж, Важный? А, Гордый, точно. Ну да, постоянно отирался, лебезил, помочь рвался. Местами и в самом деле помогал, скрывать не стану. Так что шугать перестали и уважили, раз так в небо рвался. Ну да, в прямом — прокатили, даже не раз вроде. Два вроде. Три вряд ли: он же не сразу напроситься сумел, а потом нас вот сюда уже. А, я не сказал? Он же раз в год, весной… Нет, летом, ну вот примерно в эти числа принимался… А, понял. Так и просится?

— Ну да, — признался Земских с досадой. — И, главное, на авторитеты ссылается еще: всегда, говорит, катали, спросите, если не верите. А я не верил, конечно.

— Не врет, увы, — со смешком подтвердил Лепехин. — Всё, точно: ему именно в конкретный день надо было взлететь, как раз первая декада июня получается. Вот он на вас и нападает. Мы это проходили. Тут, как дамы говорят, проще дать, чем нытье слушать.

Он бархатно засмеялся, явно собираясь на новый вираж расспросов про рыженькую. Земских торопливо спросил:

— Может, свалить так хотел?

— Куда, к китайцам? Чтобы его китайцы же в момент пересечения сбили?

Или ты думаешь, он этот, законспирированный шпион Мао?

— Не очень тянет, — согласился Земских.

— Да и как свалить? Угнать если — так он не Талгат Нигматулин.

Переодевался и даже мылся к полету, конечно, вообще неузнаваемым становился раз в году — но чистой шеей самолет не захватишь, а оружие у него — ну откуда? А даже если и было бы — там же два десятка лбов в полном снаряжении. Они его и с оружием, и без оружия на детали в пять секунд разобрали бы.

— А, так его в «двадцать шестой» брали. Я полагал, в «спарку» или «аннушку».

— Да хоть и в «аннушку» — ну как там… А, еще вспомнил. Он ведь всегда спрашивал, куда летим, — и просился именно что в противоположную от границы сторону.

— А там никаких… — начал Земских и осекся.

Разговор шел по армейской линии, вполне защищенной — тем выше была опасность вызвать интерес случайного особиста, который от нечего делать решит послушать, о чем десять минут трындят две летных части с разных концов страны.

— Ни-ка-ких, — твердо сказал Лепехин, явно подумавший о том же. — Там лес и лес, ну и база сбора, понятно, с грунтовкой до части. Смотреть не на что, шпионить не за чем. В общем, бзик просто у человека. Может, в день рожденья мама его на карусели катала и обещала, что станет летчиком, — и теперь ему нельзя не оформить такой себе подарочек. Он же ради этого впахивал весь год: подгонял нам что нужно, несколько катушек, натурально, из-под земли достал и перемотал сам, на ответхранение брал что угодно и чинил ведь.

— Есть такое, да.

— Ну и мы ж не свиньи неблагодарные. Тем более нам нетрудно, все равно лететь. А! Там же вообще вопрос жизни и смерти был.

— Так-так.

— Этот Важный… Гордый, да, в самом начале, когда допроситься не смог, самодельный дельтаплан сделал.

— О господи, — сказал Земских.

— И не говори-кось. До нас только легенды дошли, но вроде достоверные.

Собрал он, в общем, дельтаплан чуть ли не из лыжных палок и брезента какого-то, даже моторчик от мопеда присобачил. Сперва вроде ногу сломал, потом отладил, поднялся — так его чуть не сбили к чертовой матери. «Карандаш»

поднимали. Скандал мог быть, сам понимаешь, на весь округ. Ну и тогдашний комполка вроде сказал: да ну на хрен, не связывать же блаженного. Покатай его, большая черепаха.

— Понятно, — согласился Земских. — То есть понятно, что явная клиника у человека, но если другим не вредит, а помогает, то пуркуа-па. Спасибо, товарищ подполковник.

— Звони, если что, — благодушно сказал Лепехин и снова оживился: — А если рыженькую ту встретишь, привет от Тихохода передай. Она поймет. Ну и телефончик мой подсунь, а? Мы сейчас далеко-далеко, но сам понимаешь, земля круглая, звезда красная, посадка мягкая. Всякое бывает, а, капитан?

— Так точно, — покорно согласился Земских, еще раз поблагодарил и с облегчением повесил трубку.

И некоторое время задумчиво разглядывал древнюю карту, полученную от Гордого, рисуя пальцем курс самолета и пытаясь понять, в чем может быть интерес пассажира.

Серега в это же время стоял в темной-претемной комнате, безо всякой задумчивости разглядывая грязный дощатый пол и раскатившиеся по нему длинные стальные трубки. Страх сменился гневом, в основном на себя, труса жалкого. Серега, помяв, решительно отшвырнул край широкой, как пододеяльник, но очень плотной ткани, отмотавшейся от длинного свертка под окном, и двинул с досмотром дальше, чуть покачнувшись. Ноги были ватными, во рту пересохло, а сердце бухало везде, от кроссовок до макушки, заглушая и гудение мух, и жужжание фонарика, и, наверное, проход танковой колонны, случись он в этот миг.

Дальше была еще более темная и такая же нечистая спальня с узкой незаправленной койкой и древней табуреткой рядом. Серега брезгливо, двумя пальчиками, поднял шерстяное одеяло казенного типа, неровную подушку с малоразборчивым штампом на углу, потом прорванный комковатый матрас. Ни под ним, ни под подушкой или сетчатым основанием койки ничего интересного не было — только барханы пыли вокруг островков мелкого сора.

Ничего интересного не было и вокруг, даже шкафа или тумбочки. Их роль, очевидно, исполняла вторая табуретка. Она же служила прикроватным столиком: облупленная поверхность сиденья была липкой, а оставленные стаканами следы собирались в хоровод олимпийских эмблем.

Серега посветил на стены и на потолок. С него свисала запыленная лампочка на кривом проводе. Луч от углов Серега поспешно отвел: там то ли шевелилась пыль, то ли клубилась тьма, пойманная мутными клочьями паутины — в любом случае уговорить себя, что практического интереса этот феномен не представляет, оказалось несложно. Серега переложил фонарик в левую руку, потряс закаменевшей правой и напоследок прошелся вдоль плинтусов. Они были неровными, а в одном месте совсем кривыми, даже не сходились на стыке.

Серега, подумав, присел рядом и потянул торчащую планку. Она легко отошла, открывая черное пространство, искрящееся пылью в свете фонарика.

Серега чихнул и повторил, так мощно, что перестал жать рычаг. Пыль из-под плинтуса сунулась, кажется, сразу в нос, в глаза и горло. Некоторое время Серега был занят сдавленным рявканьем в кулак, перемежаемым стонущими вдохами. В один из таких перерывов он услышал странный шум, задавил последний чих так, что голова едва не лопнула, послушал еще и рванул к выходу.

Серега вылетел на крыльцо, едва не врезавшись в косяк, и всмотрелся слезящимися глазами в невозможно яркий день. Райка, пританцовывавшая у калитки, облегченно запрыгала на месте, бросив безуспешные попытки свистнуть: вместо переливчатого сигнала из губ выползало шипение. Ну и ладно, зато до адресата доползло.

— Идет? — спросил Серега, подбежав к калитке.

— В магазин зашел, сейчас выйдет, — сказала Райка, устремляясь к могучему кусту пузыреплодника, раскинувшемуся под тополем по другую сторону улицы.

Серега бросился за ней.

К тому времени, как в дальнем конце улицы возникла сгорбленная фигура Гордого с авоськой, набитой буханками хлеба и дешевыми консервами, Серега успел в темпе рассказать, что ничего подозрительного и интересного в Доме-с-привидениями нет: грязь, вонь и брага с «приветом Горбачеву».

— В книгах искал? — уточнила Райка. — Обычно там и тайники, и таблицы шифров.

— Ха. Книг там вообще нет, ни одной.

— Какой же он шпион тогда, — разочарованно сказала Райка. — Алкаш обыкновенный.

— А может, ему книги и не нужны. Может, он и так все знает.

Райка всем видом продемонстрировала, что сомневается в резонности такого умозаключения.

Серега сдаваться не собирался:

— Ну или вот эти приборы у него как раз для того, чтобы все узнавать.

Смотрит в ту штуку, и она ему показывает все что надо.

— Так этой штуки у него нет давно, — напомнила Райка. — Значит, должен был нормальными штуками ее заменить — книгами, газетами.

— А может, он инопланетянин все-таки, а это оружие навроде бластера! — стремительно переобулся Серега. — Или, наоборот, отбиватель лазерных лучей и пуль.

— Что-то хлипкий больно для отбивателя пуль, треснул и привет. Все, тихо.

Они замерли, наблюдая сквозь листву, как утомленный Гордый, волоча ноги, входит в свой двор за покосившимся забором и исчезает в темном доме.

— Инопланетянин, — горько констатировала Райка. — Японский шпион.

Штабс-капитан Рыбников.

— В смысле? — не понял Серега.

Райка отмахнулась. Ей было неловко: полдня убила на ерунду, в которую даже детсадовка не поверила бы.

— Но фамилия-то какая дурацкая, Гордый, — подумав, зашел с другой стороны Серега. — Не бывает же таких.

Райка устало объяснила:

— Не бывает. Это не фамилия. Он Попов. Геннадий Иванович, что ли.

— Да ладно!

— Вот тебе и ладно. А Гордый — это кличка, явно издевательская, но откуда взялась, баба и не помнит. Сразу прилипла, как Попов приехал.

— А откуда и зачем приехал?

— Тоже не помнит.

— Что ж она так, — огорчился Серега.

Райка немедленно взвилась:

— Ой, а ты помнишь, да, если умный такой?

Серега уже выучил, что поссориться при первой возможности легко и просто — не только с Райкой, но с нею в особенности, — а вот помириться наоборот. Поэтому он пораздувал, конечно, ноздри, однако развивать тему не стал, а старательно предложил:

— Ладно, давай как эти, следователи. Прикинем, что вообще известно про Гордого.

— Нам?

— Ва-ап-ще, — сдержанно повторил Серега.

Райка оценила такую кротость и решила более не заедаться.

— Ну что-что. Алкаш.

— Так.

— Тихий.

— Так.

— Самогонщик.

— Брагогонщик, но ладно, так.

— Одинокий. Не общается ни с кем, только здоровается.

— Всегда?

— Еще бы. Кому такой нужен?

— Ха, — сказал Серега.

Райка, подумав, печально кивнула и согласилась:

— Ха. Но вот этому не повезло. Зато какой-то женщине повезло, что ему не повезло. С нею.

Серега обдумал вопрос с этой кочки и сказал:

— Тут другое интересно. Получается, он, это, антисоциальный элемент. В городе такого на стенде бы вешали, «Позор района», все такое. А здесь всем не то что по фиг, наоборот, общаются с ним, здороваются, бражку покупают.

Почему?

— Потому что бражку хотят. Дешевле водки, и талоны не нужны.

— И вкуснее, — ехидно добавил Серега и передернулся, вспомнив духан, стоящий в Доме-с-привидениями.

— Тебе виднее, — отрезала Райка. — Но у Сивука претензий к нему нет.

— Почему? Думаешь, взятки берет?

— Ну почему сразу взятки. Просто докапываться не хочет. Сивук же не очень вредный. А Гордый с военными дружит. Зачем участковому ссориться с военными?

— Прямо дружит?

— Ну, трется возле них постоянно. И солдаты к нему за выпивоном бегают.

— Точно шпион, раз возле летчиков трется, — твердо сказал Серега.

— Так нет уже летчиков давно, — напомнила Райка. — Улетели. А он остался.

— Значит, этот самый, диверсант. Андрюха же рассказывал, есть такие, как бы туристы американские или совсем как наши: жвачку с лезвиями пацанам раздают. Пожевал — горло себе перерезал. Или кассеты фирменные, а там такие специальные песни: послушал, все, стал неофашистом. Или роботом-убийцей.

— Много он тебе жвачки и кассет раздал?

Сбиваться с курса Серега не собирался:

— А некоторые колорадских жуков на картошку разбрасывают.

— Дак нету у нас колорадских жуков, — напомнила Райка.

— Это пока.

Вид у него стал многозначительным до глупости. Райка с трудом удержалась от указания на это, вспомнила, ради чего они засели под кустом, и поинтересовалась:

— А зачем диверсанту лекарство от бешенства? Оно же Рекса спасло, ты сам говоришь.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — еще многозначительнее протянул Серега.

— Хватит переживать, — отрезала Тамара. — Ты, Валь, все правильно сделала, это раз: пса изолировала, детей предупредила, кровь на анализы сдала, теперь жди спокойно.

— Да я не о том, — начала Валентина.

Тамара перебила:

— Спокойно, я сказала — это два. Пес у тебя привитый, говоришь, так? Ну и все. Опасность минимальная. Тем более если, как Сережка говорит, оклемался сразу. И он может, наверное, более-менее успокоиться. У бешенства, сама знаешь, клиника са-авсем другая. С водобоязни начиная.

Валентина, поменявшая тем временем резиновые перчатки, ставшие обязательными на дежурстве, терпеливо дождалась, пока старшая коллега сочтет долг успокоения исполненным, и объяснила:

— Том, я не про это. И не про сына своего несчастного — но ты бы видела, как его трясло… Я про собаку, про ее болезнь как раз. Сережка сказал, она даже без сознания вот так вытягивалась и как будто смеяться пыталась. Ничего не напоминает?

Тамара поднесла руку ко рту и медленно посмотрела в сторону правого крыла, вход в которое был завешен прорезиненными шторами и в котором уже полтора десятка пациентов даже без сознания вытягивались — именно вот так — и как будто пытались смеяться.

— А я о чем, — негромко подтвердила Валентина.

— Слушай, ну остальная-то симптоматика и клиническая картина… — неуверенно начала Тамара и замолчала.

— Все-таки надо Коновалову сказать.

Тамара хмыкнула, кивнула и хотела, кажется, пошутить на этот счет, но вспомнила о другом:

— Кстати. Там этот звонил.

Валентина смотрела на нее, не спрашивая и не уточняя. В самом деле, зачем — и так все понятно. Так что Тамара просто добавила:

— Несколько раз. Настойчивый такой.

Валентина коротко кивнула. Развивать тему она явно не собиралась.

Поэтому Тамара решила спросить сама:

— А что у вас?..

— А что у нас тут за перерыв? — раздраженно поинтересовался Коновалов, сумевший как-то незаметно, несмотря на габариты, вырасти у поста дежурной сестры. — Работы совсем нет? Больным ни уход, ни помощь не требуются?

Или, может…

Он замолчал, крякнул и с неудовольствием проводил взглядом стремительно удаляющиеся спины: Валентина и Тамара, проворно вскочив, обогнули начальника, как столб, на бегу натянули маски и скрылись за брезентом. Оттуда немедленно, будто с трудом дождавшись явления сестер, долетел невнятный шум.

Пал Семеныч Рачков, небритый и за пару дней совсем исхудавший, дергался в пароксизмах кашля, совмещенных с судорогами, так сильно, что постепенно разворачивался поперек узкой койки. Валентина, натягивая маску на ходу, вбежала в палату в момент, когда Рачков ударил ногами по пустой соседней койке, пружины которой зазвенели, и занырнул головой под раму кровати, стоящей по другую сторону. Валентина сообразила, что следующий приступ кашля заставит его не просто мотнуть головой, а в лучшем случае разбить лицо, если не сломать нос и не выбить зубы о стальную раму, и кинулась уводить пациента из-под его же собственного удара.

Рачков ничуть не сопротивлялся, но тело его жило собственным разумением: ноги бились о дальнюю койку, застревая между сеткой и кроватью, спина выгибалась коромыслом, руки болтались, как выломанные сухие ветки, а голова гуляла от ключиц чуть ли не к лопаткам.

Однако Валентина успела выдернуть ее из-под койки до приступа, оказавшегося затяжным и выворачивающим Рачкова до самых, кажется, потрохов. Он кашлял сильно, долго и надсадно, срываясь в неуместное и оттого жутковатое, да еще с подщелкиванием зубами, хихиканье. Лицо его побагровело, шея разнообразно вздулась, как сложно устроенный канат, из глаз лились слезы.

Валентина и сама взмокла, поскольку изо всех сил, чтобы не выскользнул из резиновой хватки, держала Рачкова за плечи так, чтобы если и ударился, то затылком о соседний матрас.

Через неплотно прикрытую дверь донесся крик Тамары:

— Валя, сюда, быстро!

Крик не заглушал скрежещущий хохот и глухие удары — видимо, кроватной спинки о стену.

— Полминуты! — крикнула Валентина в ответ, сама не поняв, что не так с ее ответом.

Разобраться в этом она уже не успевала.

— Быстрее! — рявкнула Тамара.

Ей явно нужна была срочная помощь.

У Рачкова приступ, к счастью, иссяк. Он сипло дышал, клокоча горлом, — но кашлять, кажется, больше не собирался.

Валентина мягко, но не мешкая пристроила его голову на законное место и поспешила на зов Тамары, на ходу аккуратно, локотком, промакивая лоб и брови: пот вовсю щипал глаза. Ладно хоть ресницы не крашу, была бы как зареванный клоун сейчас, машинально подумала Валентина, врываясь в седьмую палату, навстречу стуку и присвистыванию.

Тамара скомандовала:

— Живо врачей сюда с противошоковым, тут, похоже, коллапс.

Навалившись всем телом, она удерживала на боку здоровенную тетку с молочной фермы и прижимала к ее губам то ли катетер, то ли трубку, что уж оказалось под рукой из пригодного для того, чтобы сунуть в дыхательное горло, когда стандартный путь воздуху перекрыл спазм жесткой асфиксии. Больная, вес которой был раза в три побольше Тамариного, показывала чудеса асинхронного движения: медленно поводила руками, ногами сучила удивительно быстро и не в такт подергивала тазом, так что кровать грозила вскоре выдолбить дыру в штукатурке. Мало кто так умеет, только опытные барабанщики, быть может, подумала Валентина, сглатывая неприятный жар.

— Скорей, — сказала сквозь зубы Тамара, поднимая на миг голову.

Валентина очнулась от посторонних мыслей и рванула за подмогой.

Тамара крикнула вслед еще что-то про повязку, но Валентина уже не слушала. Уж врачи сами сообразят и про повязку, и про швы, решила она, пробегая через холл, и тут до нее дошло. Валентина тронула запястьем под носом. Маска, которую Тамара почему-то называла повязкой, впрямь сползла и болталась ниже подбородка. То ли сама сползла, то ли пациент нечаянно сорвал.

Как Дахновскую к Тамаре отправлю, протру спиртом, решила она — и так и сделала, дважды, не убоявшись, что кожа пересохнет и начнет шелушиться.

Кожа у Валентины была нежной и капризной, аж зло брало.

Впрочем, товарный вид она принимать уже не собиралась — не для кого больше. Пришла в себя, слава богу.

— От ты где шляешься! — прокатилось вдоль улицы и обратно.

Райка дернулась, но было поздно: Антоновна решительно надвигалась и была уже в десятке метров, не убежать. То есть убежать-то можно, но куда, зачем — и что дальше? Сами виноваты: потеряли бдительность, увлеклись беседой про диверсантов и инопланетян, смело по жизни шагали — придется за все это платить.

Райка вздохнула и пошла навстречу бабе, чтобы не затягивать процедуру встречи со стандартным вываливанием подробностей о том, какие Антоновна пережила тяготы без непутевой внучки, где ее искала и какие горькие чувства при этом испытывала. Не затягивать, конечно, не получилось: Антоновна не подумала ни сократить обязательную программу, ни убавить громкость. Райка, как и весь поселок, привыкла к этому давно, но ей все равно всегда было неловко — и сейчас, когда Серега понуро стоял рядышком и слушал, особенно.

То есть сперва он попробовал, конечно, за Райку заступиться, что-то объяснить и как-то присочинить. Но Антоновна была не Валентина, ее чужие сочинения не интересовали, ей своих было с горочкой. С которой пока не скатишься, дальше не пойдешь. Райка это давно поняла, Серега только сейчас. Ну, лучше поздно, чем никогда. Понять бы еще, кому лучше-то.

Впрочем, в какой-то момент Антоновне надоело выступать соло, не встречая ни сопротивления, ни поддержки. Она толкнула Райку в плечо, как будто та не выказывала абсолютной покорности, и завершила очередной пассаж про горе горькое, каковое мыкает с девкой непутевой, у которой одни веревочки да прогулочки на уме, внезапным: «До вечера чтобы все окучила, ясно?!» Уже отдельными выкриками и легкими толчками, как пастушок корову, Антоновна погнала внучку к участку: их нарезали каждому двору на картофельном поле недалеко от въезда в поселок.

Сереге страшно не хотелось прерывать захватывающий разговор про выслеживание шпионов, так что он едва не предложил помочь в окучивании — но вовремя сдержался. По двум причинам. На картофельной грядке особо не поболтаешь — да и не очень полезно было показывать Антоновне, что юный сосед готов к привлечению в качестве подсобной силы в самых тяжелых и грязных хозяйственных делах. И от аналогичных маминых поручений потом невозможно будет отвертеться: «Соседке с картошкой помог — неужто со своей теперь не справишься?»

Серега давно научился не покупаться на комплименты вроде «Помощник вырос» и «Настоящий мужик в доме». Каждый такой комплимент стоил минимум часа неинтересного и, как правило, тяжелого занятия. Так что лучше на похвалы не нарываться, решил Серега, потихонечку отставая от соседской процессии. Впрочем, Райка, а тем более Антоновна про него, кажется, забыли сразу.

Шпионов можно и с мамой обсудить, если она уже вернулась. Судя по рассказу про призрака, ей есть что вспомнить — и некоторые воспоминания могут оказаться не только прикольными, но и практически полезными, рассудил Серега и двинул домой.

Только мама еще не вернулась. Дома было пусто, да и Рекс на Серегу реагировал так бурно и громко, как при маме не посмел бы. Серега велел не вопить и пригрозил:

— Будешь орать — все поймут, что по правде взбесился.

Рекс загавкал сильнее, намекающе прыгая вокруг пустой миски.

— Перебьешься. Часа три жди еще, — скомандовал Серега.

И тут уже его желудок взвыл громче Рекса. Серега рванул домой, соврав напоследок, что там срочно надо позырить кой-чего по внеклассному чтению.

Рекс, конечно, не поверил: посмотрел вслед с укоризной, поворчал и, недокрутив положенную спираль по курятнику, рухнул обиженной мордой к стенке.

Медом ей на работе намазано, что ли, с досадой думал Серега, жуя мятный пряник — греть обед не хотелось совершенно. Раньше хоть понятно было: рано ушла — вернется рано, и наоборот, а теперь и днюет в госпитале, и ночует. Или не в госпитале, а с тем капитаном, который стратегические запасы пряников и притащил?

Серега поразмышлял, нравится ему это предположение или нет, и быстро понял, что ему не нравится даже размышлять на такую тему. Он сердито проглотил четвертый пряник, шагнул к самовару, чтобы запить водой, и увидел в окне Андрюху. Тот медленно брел по улице, то и дело останавливаясь без всякой причины.

Для Сереги Андрюха всегда был явлением значимым, чрезвычайно манящим, но очень часто угрожающим и довольно болезненным. Боль последних соприкосновений с ним Серега еще не изжил, поэтому некоторое время колебался, стоит ли бежать навстречу довольно реальной опасности. Но жажда общения была сильнее. К тому же Андрюха выглядел на удивление безобидным и не очень расположенным к быстрым телодвижениям. Если что, смотаться Серега успеет.

Честно говоря, подобная уверенность подводила Серегу неоднократно — но он предпочел не вспоминать предыдущие досадные эксцессы и быстро выскочил во двор. Из калитки Серега, впрочем, вышел куда более размеренным шагом, а к Андрюхе направился совсем осторожно и речи свои завел издалека:

— О, Андрюха, привет! А я как раз сижу такой, думаю над одним вопросом, думаю такой и ничего придумать не могу. Блин, думаю, Андрюха бы сразу придумал. И смотрю — ты идешь. Вот, блин, думаю, можно спросить как раз. Можно же?

Андрюха на Серегу не глядел, но стоял спокойно. Глядел он себе под ноги — то ли показывал, насколько безразличны ему Серегины реверансы, то ли пытался разобрать что-то в негустой траве колеи. Серега зыркнул туда же, но ничего не высмотрел — трава и трава, пыльная и примятая, — и очень ловко, как ему показалось, вышел на нужную тему:

— Вот, это как раз со следами связано, о чем я думаю, в смысле.

Вражескими!

Андрюха быстро, но плавно встал на колени. Серега отпрыгнул и растерянно засмеялся, но Андрюха в ответ смеяться не стал, а лишь совсем повесил голову. По правде увидел что-то и бросился рассматривать, что ли, неуверенно подумал Серега, и Андрюха так же быстро, но плавно упал лицом вперед. Звучно.

— Андрюх, ты чего? — спросил Серега, забыв отключить смех, поэтому вопрос прозвучал то ли издевательски, то ли плаксиво. — Вражеский, в смысле, убили тебя, а я спасать должен?

Он огляделся. До него только сейчас дошло, что это может быть такой розыгрыш, а Саня с Димоном сидят сейчас по кустам, как сам Серега с Райкой час назад, давятся от смеха и наслаждаются бесплатной комедией «Салага и мертвец».

Он старательно улыбнулся и сказал как мог снисходительно:

— Ты поаккуратней падай, там хоть кость, но и ее ушибить можно. И с одеждой тоже — зазеленишь, потом фиг отстираешь. Жалко же, на тряпки фирмá пойдет.

Андрюха, как будто только и дожидался этих слов, медленно и старательно проехал пузом и коленом по траве и так же медленно перевернулся на спину.

Футболка и джинсы впрямь были безнадежно украшены зелено-бежевыми мазками.

— Ну вот, я же говорил, — растерянно сказал Серега, пытаясь сообразить, подглядывает ли Андрюха сквозь часто дрожащие ресницы, и если да, то зачем.

А Андрюха медленно выгнул спину, будто вполсилы делая ленивый, чтобы физрук отвалил, мостик, так же медленно растопырил выкрученные руки и повел подбородок к левому плечу.

Движение было ужасно знакомым. Ужасно.

— Андрюх, харэ прикалываться, не смешно, — то ли закричал, то ли подумал Серега.

А Андрюха растянул губы и сказал:

— Хэ. Хэ. Хэ.

— Блин, — сказал Серега, отступая. — Ты тоже… Блин!

Он снова отчаянно огляделся, изо всех сил надеясь, что Саня, Димон, да кто угодно ржут в кустах, проходят мимо или просто гуляют поодаль. Не было вокруг никого: летняя улица оставалась пустой. А какой ей быть посреди рабочего, да еще и летнего дня?

Серега, потоптавшись на месте, сказал громко, но будто сам себе:

— Помогите.

Андрюха сипло вздохнул, дернул головой и обмяк. На полторы минуты, понял Серега и психанул на себя: человек помирает, а я стою тут и даже крикнуть стесняюсь, чтобы не выглядеть по-дурацки.

Он завопил во все горло:

— Помогите, пожалуйста!

Помолчал и добавил:

— Кто-нибудь, помогите! Человек помирает!

И бросился к дому Назаровых.

Калитка была заперта, но Альма, псина помельче Рекса, зато в разы свирепей и опасней, сидела на цепи — а когда Назаровы уходили надолго, они ее с цепи спускали. То есть сидела она, пока Серега был относительно далеко, а когда ухватился за перекладину калитки, Альма уже молча кинулась распахнутой пастью. Цепь, зазвенев и брякнув, остановила клыки сантиметрах в двадцати от калитки. Серега отдернул руку, а Альма, упавшая на огрызок хвоста, прокашлялась, поматывая головой, поднялась и принялась по короткой дуге перебегать туда-сюда красиво выложенную кирпичом дорожку.

Сморщенный нос и прищуренные глазки Альма не отводила от Сереги и бродила тоже почти молча, давя в себе нарастающий рык.

— Тетя Ира! — крикнул Серега изо всех сил. — Дядя Миша! Это Викулов, сосед! Там человеку плохо, надо в скорую или в госпиталь позвонить!

Дом молчал. Серега всмотрелся. Тень навеса над крыльцом не позволяла быть уверенным, но дверь выглядела плотно закрытой. Перелезть через забор с той стороны, подумал Серега, добраться до крыльца и постучать как следует.

Не, Альма успеет раньше, длины цепи ей до самой двери хватит — ну и до меня тем более. Или с той стороны дом обогнуть, выбить стекло, залезть и позвонить? В тюрьму посадят. Да и окна высоко, не допрыгнешь, а на стекло напорешься — кровью истечешь раньше, чем помощи добьешься, понял Серега, презирая себя за неспортивность даже сильнее, чем за трусость. Андрюха бы давно ворвался во двор, отпинал Альму и влез в окно, хоть через второй этаж.

Ну и что, сильно это Андрюхе сейчас помогает?

Чтобы не думать так, Серега подобрал горсть гравия и метнул ее в сторону двери, запоздало ужаснувшись, что угодит в стекло и страшные предчувствия по поводу уголовных разбирательств сбудутся хотя бы частично. Но камушки не долетели даже до крыльца. Зато Альма наконец зашлась в озлобленном лае, коротко перемежаемом булькающим рыком и переводом дыхания, когда ошейник бил по горлу собаке, совсем неистово рвущейся рвать и грызть наглеца.

Серега сперва отшатнулся, потом прислушался, потом рванул к следующему дому. Раз Назаровы даже не выглянули полюбопытствовать, чего Альма так беснуется, значит, нет их дома, и тратить время на них не следует.

Он подергал следующую калитку и ту, что напротив, поорал: «Тетя Люба!

Тетя Галя!» и побежал обратно, чувствуя, как беспощадно и бессмысленно уходит время. Не секунды и минуты, а время Андрюхиной жизни. Всей, оставшейся. Даже если бы тетя Люба и тетя Галя были дома, а не шлялись непонятно где, сразу выскочили бы и оказались бы готовыми спасать и содействовать, а не орать и ругаться, как обычно, — чем бы они помогли Андрюхе? Советом не шляться где попало, хорошо учиться и быть вежливым со взрослыми?

Не поможет это Андрюхе. Ему ничего уже не поможет, отчаянно подумал Серега, топчась над Андрюхой, так и валявшимся на краю страшно пустой и тихой улицы. Никого на ней на всю трехкилометровую длину не было видно, кроме Андрюхи, корчившегося в траве, и ничего не было слышно, кроме мелкого частого дыхания Андрюхи и хриплого хохотка, который все труднее выползал из сворачиваемой шеи.

Отчаянно всхлипнув, Серега помчался к курятнику. Под взволнованный лай и вой Рекса, норовившего вырваться из неволи, он извлек из кофра последнюю пробирку с остатками жидкости, подбежал к Андрюхе и снова отчаянно огляделся, надеясь, что в последний момент, как в кино, все-таки прибудет мама, скорая помощь, красная конница или голубой вертолет с волшебником и лечебным эскимо.

Не было их. Никого не было. Только Серега со шпионским лекарством в руках.

Рекса это лекарство спасло.

Но Рекс же пес. А Андрюха не пес.

Но Рекс почти умер — и выжил. И Андрюха почти умер.

— Мама! — не то позвал, не то пожаловался Серега в последний раз, всхлипнул, присел, выдирая пробку из пробирки и, дождавшись, пока искривленный рот Андрюхи замрет после очередного, еле слышного уже «Хэ.

Хэ. Хэ», быстро влил туда вонючую жидкость.

Андрюха медленно повел головой дальше, будто пробуя шею на излом.

Руки и ноги у него вытянулись. Он вздрогнул всем телом, замер и обмяк, закрыв глаза. Серега, вздрогнувший вместе с ним, отчаянно посмотрел на Андрюху и на пустую пробирку, отшвырнул ее прочь, плюхнулся в траву и тихо зарыдал.

На втором всхлипе его отвлек посторонний звук. Андрюха сделал сильный сиплый вдох. Серега поспешно стер слезы, чтобы понять, что происходит.

Андрюха так же сильно выдохнул и на новом вдохе попробовал поднять руки.

Они бессильно упали — но пальцы слабо шевелились.

— Андрюха, — прошептал Серега и тут же заорал, хватая Андрюху за плечи: — Андрюха! Ты живой!

Андрюха открыл было глаза, зажмурился, скривился и передернулся, будто от горького, и что-то просипел.

— Чего?! — счастливо уточнил Серега.

— К-кой ещ… Жив… Чт-так-к…

— Все нормально! — заорал Серега как глухому. — Ты тут грохнулся и подох почти, но теперь все нормально!

— Чор-ршт, — пробормотал Андрюха уже отчетливей и попробовал встать, но ноги и руки разъехались. — Пым-мгь.

— Чего? А, помочь. Давай, потихонечку.

Поднимать Андрюху оказалось очень непросто: он был удивительно тяжелым и норовил, падая, опрокинуть и Серегу — вроде не специально, но успешно. Впрочем, утвердившись на ногах и слегка покачавшись, зашагал он почти уверенно, хоть и пошатывался на ходу, а пару раз удержал равновесие, лишь навалившись на Серегу. Серега терпел и даже воздерживался от шуточек про сопровождение пьяницы в вытрезвитель и тем более про битого, что везет небитого. Зачем будить лихо.

У своей калитки Андрюха как будто оклемался окончательно, до крыльца добрался сам и почти не шатаясь, ступеньки одолел довольно быстро, хоть и вцеплялся в перила, как в канат на физре.

— Андрюх, давай я позову кого? — предложил Серега, дежуривший у нижней ступеньки на случай, если Андрюха надумает вдруг снова повалиться навзничь.

— Телефон есть, бабка дома, вали, «а я майор», — взявшись за ручку двери, сказал Андрюха слабым голосом.

Подумав, он хотел что-то добавить и аккуратно, чтобы не брякнуться, повернул голову к Сереге — но тот, кивнув, уже пошел к калитке.

Андрюха некоторое время смотрел ему вслед, двигая подбородком, как будто так можно было найти слова, которых он до сих пор не использовал.

Потом он дернул ручку двери, потерял равновесие, но сумел свалиться не со ступенек, а вперед, в открывшуюся щель.

Торчащие ноги помешали закрыться двери, из которой слышалось бормотание телевизора, потом донесся недовольный голос пожилой женщины:

— Андрюш, ты, что ли? Андре-ей! Чего молчишь? Кто там?

Потом донеслись шаркающие шаги, щелчок выключателя и обеспокоенное квохтание:

— Андрюш, что с тобой? Ты что… Ну-ка дыхни. Андрей, посмотри на меня. Андрей! Господи, что делается-то!

Через пять секунд в доме заскрежетал диск телефона.

Через пятнадцать минут мимо двора, в глубине которого Серега под жалобное поскуливание Рекса пытался постичь смысл куска потрескавшегося черного стекла, промчалась, покрикивая сиреной, скорая.

— И здесь тоже не болит?

— Да нет, говорю же.

— А чего держишься тогда?

Одетый в больничную пижаму Андрюха поспешно убрал руку от шеи.

Сетка койки протяжно скрипнула. Андрюха поправил подушку под спиной, сел поровнее и хмуро покосился на Коновалова, который терпеливо улыбался, громоздясь на табуреточке рядом.

— Просто так. Да нормально все, товарищ доктор, я и Валерию Григорьевичу сказал. Просто солнечный удар поймал, наверное, вот и повело. А теперь оклемался.

— То есть жалоб никаких?

— Как у космонавта, — заверил Андрюха. — Может, выпишете? У вас же вон, настоящих больных полно, чего на меня время и народные деньги тратить?

— Про настоящих больных ты откуда знаешь? — мягко поинтересовался Коновалов.

— Так тут глухой только не узнает, — несколько уязвленно сказал Андрюха. — Слышно же: врачи бегают, тележки туда-сюда. Явно не в «Зарницу» играете.

Коновалов оглянулся на приоткрытую дверь, за которой послушно прошумела каталка под деловитое пояснение Дахновской медсестрам про купирование приступа. Гаплевич, лысый, несмотря на молодость, лечащий врач Андрюхи, внимавший рядом с табуретом, поспешно прикрыл дверь.

Коновалов веско сказал Андрюхе:

— Ситуацию понимаешь правильно, но не полностью. Зря народные деньги тратить мы, конечно, не будем, но и недолеченных в общество запускать тоже. Потерпи немножко. Анализы скоро должны быть готовы, их изучим, тебя понаблюдаем, если состояние не внушает опасений, пинками выгоним.

— Сегодня?

— Как только убедимся, что ты в порядке, — пообещал Коновалов, тяжело поднимаясь. — Не позже. И не раньше. Так, Валерий Григорьевич?

— Так точно, — сказал Гаплевич.

— Отдыхай пока, набирайся сил, чтобы больше никого обмороками не пугать, — посоветовал Коновалов, подходя к двери, уже предупредительно открытой Гаплевичем.

Андрюха хотел агрессивно возразить, но лишь нахмурился.

В коридоре Коновалова нагнала Валентина.

— Константин Аркадьевич, на секундочку.

— Валентина, давайте потом, — сухо предложил Коновалов, увеличивая шаг.

Валентина не отставала.

— Вы ведь от Прокопова сейчас? Ну, мальчика этого. Я хотела бы обратить ваше внимание…

— Повода для беспокойства нет, состояние стабилизировано, парень уже идет на поправку, так родственникам и можете доложить.

— Дело не в этом, — твердо сказала Валентина, явно не намеренная отставать ни в каком смысле. — Взгляните, пожалуйста, хоть одним глазком.

И сунула начальнику госпиталя один за другим три листка.

Коновалов принялся читать, сперва неохотно, потом с цепким вниманием.

Валентина поясняла:

— Видите, Прокопова привезли в состоянии средней тяжести, а общий анализ показал картину острого воспаления и, возможно, поражения центральной нервной системы и жизненно важных органов — в общем, как у других госпитализированных в последние сутки. Почему и к нам.

Коновалов медленно кивнул, сравнивая записи на первом и втором листке.

— А тут, видите, повторный анализ, — подтвердила Валентина. — И он показывает просто резкую стабилизацию: СОЭ, белки и цитокины почти в норме, прокальцитонин в следовых количествах, при этом острый дефицит железа. То есть клиническая картина перенесенного и излеченного острого воспаления биологического происхождения.

— И прошло между анализами?..

— Полчаса.

— Между первой и второй, — сообщил Коновалов и перешел к изучению третьей бумажки. — А это чье?

— Это анализы моего пса. Его лисы покусали, он умирал и вдруг быстро в себя пришел. Бешенства нет, анализ подтвердил, но, смотрите, картина практически аналогичная той, что у Прокопова, — с поправкой на… другой биологический вид, конечно.

— Хотя, казалось бы… — пробормотал Коновалов.

Он резко развернулся, быстро дошел до палаты Андрюхи и распахнул ее с вопросом:

— А скажи-ка, Андрей, ты где лису нашел?

Андрюха явно растерялся и как будто даже не понял, о чем речь, — но, поморгав, как будто вспомнил и сказал:

— А. Ну дак возле карьера.

Пятнадцать минут спустя Коновалов закрылся в кабинете, набрал, сверяясь с записной книжкой, номер начальника госпиталя соседней части и, дождавшись, пока того найдут и приведут, сказал:

— Здоров, Эрнст Георгич. Ну а кто еще. Да по-разному, но не так регулярно, как хотелось бы. Ну да. Не для этого, да. Ну, к делу так к делу — только давай сперва ты мне расскажешь, а потом я тебе. А вот про что: Эрнст, что у вас там со вспышками странных болезней, а заодно со случаями бешенства? Особенно лисы интересуют.

Еще через полтора часа утомленная Валентина, сидя перед нетронутой тарелкой с ужином, рассказывала обеспокоенному Сереге о том, что Андрюха госпитализирован, но с ним ничего страшного:

— Завтра, думаю, выпустят, самый край послезавтра. А и дольше полежит — ничего страшного, и сам целее будет, и других ребят ни в какую авантюру не втравит.

— Да какую авантюру, — уныло протянул Серега.

— Уж вы придумаете. Карьер, тарзанка, прыжки без парашюта. Давай уж это лето без болезней, переломов и вывихов переживем, а? Хотя бы попробуем.

— Попробуем, — так же уныло согласился Серега.

В тон ему за стенкой вполголоса провыл Рекс: голос и запах хозяев доносились до курятника через открытое окно.

— Молчи, симулянт, — устало сказала Валентина. — Да, можешь не беспокоиться на его счет, нормально вроде все. Анализы, во всяком случае, хорошие.

Серега немедленно взвился:

— Здоров, да, точно?

— Неточно пока, в том и дело. Еще денек его для полной уверенности лучше бы подержать на карантине. Но да, здоров, судя и по анализам, и по голосу. Вон как разоряется.

Рекс старательно продемонстрировал широту вокального и эмоционального диапазона.

— Господи ты боже мой, — сказала Валентина, тяжело поднимаясь. — Пусть потомится еще. Не выпускай, понял? Завтра вечером с работы приду — посмотрим на его состояние, чтобы уж наверняка. Вот и Андрейка твой…

Она махнула рукой и убрела в спальню, не договорив.

Следующим вечером Валентина не выпустила Рекса, вернувшись с работы, не посмотрела на его состояние, да и с работы не вернулась. Потому что не ушла туда.

Утром Серега проснулся задолго до материнского будильника, в самом начале седьмого, от горестного воя Рекса. Пес стоял, уткнувшись мордой в сетку, заменявшую курятнику переднюю стенку, и тоскливо выл, закатив глаза.

Заткнуть его у высунувшегося в окно по пояс Сереги не получилось ни шиканьем, ни уговорами, ни строгим окриком.

Увидев, что за забором возникла готовая к скандалу Антоновна, Серега поспешно вполз обратно в комнату и горестно задумался. Выбор был прост: будить мать, которая разозлится, но угомонит Рекса одним движением брови, или ждать, пока мать разбудят вопли Антоновны, отчего она разозлится куда сильнее. Серега шепотом обругал Рекса и побежал к материнской комнате, лишь теперь удивляясь тому, что мама сама до сих пор не восстала с постели для наведения порядка.

— Мам, — нерешительно сказал Серега, стукнувшись в дверь. — Мам, прости, пожалуйста…

Он замолчал и прислушался. Сердце тяжелым мокрым комом рухнуло в пятки.

Нет, подумал он решительно и очень убедительно, нет, не может быть, мне просто показалось, я даже входить не буду, это фигня какая-то, так не бывает.

Серега вошел и заорал:

— Мама!

Ему не показалось.

Валентина корчилась на постели, неудобно вытягивая подбородок к плечу, и хихикала, не открывая глаз. Знакомым уже жутким образом.

«Хэ. Хэ. Хэ».

В скорую Серегу не пустили.

Он пытался прорваться сперва молча, даже немо, потом бормоча что-то сквозь слезы, которых все еще стеснялся, потому отворачивал лицо, добавляя, наверное, невнятности бормотанию — а его мягко отстраняли, жестко отпихивали, разок даже ухватили за плечи, и кто-то наглухо замотанный в белое и зеленоватое присел перед ним и что-то говорил очень убедительно и по-доброму, делая паузы, чтобы Серега понял и кивнул. Серега кивал, но не понимал совершенно ничего, кроме того, что маму увозят, его не берут, а лекарства кончились.

Ничего, кроме этого понимания, сырого и отчаянного, в голову не лезло, хотя какие-то слова, сказанные, наверное, человеком в белом — Серега даже не понял, дядькой или тетькой, — и, наверное, не раз, прицепились снаружи и упорно пытались просочиться оттуда, где шум и мелькание, туда, где сознание.

Серега напрягся и осознал. «Все нормально». Вот что этот дядькотетька говорил: «Все нормально». Маму увозят, Серегу не берут, а лекарства кончились — и это называется «Все нормально».

Он попробовал повторить вслух, подряд и не отворачиваясь, но скорая рыкнула, выбросила гадостный выхлоп и уехала. Серега смотрел ей вслед, так и тиская смятый штатив, в котором не осталось ни одной пробирки. Потом вытер лицо плечом — в рубашке, оказывается, хотя Серега совершенно не помнил, когда успел одеться, а тем более сбегать к тайнику с кофром, — обернулся и нашел глазами Райку.

Райка стояла посреди группы соседей, что наблюдала за эвакуацией Валентины, и смотрела на Серегу, кажется, с таким же отчаянием, а еще с таким сочувствием, что у него снова защипало в носу. Только подойти Райка не могла:

Антоновна цепко, не так, как дядькотетька Серегу, держала внучку за плечи, а когда та качнулась с намерением вырваться, закогтила совсем как кречет, с удивительным проворством отконвоировала ее к калитке и затолкнула во двор.

— Носу из дому чтобы не казала, ясно? — зычно велела Антоновна. — Взбесишься, как все вокруг, больно занадобно мне такое на старости!

Остальные соседи как будто приняли это наблюдение на свой счет: группа, обмениваясь нервными репликами, принялась распадаться. Старики дернулись было привычно попрощаться друг с другом за руку, но жены и иные спутницы цыкнули так дружно и грозно, что дедки поспешно спрятали ладони за спины либо в карманы и поспешно рассосались по домам, не соприкоснувшись.

Серега осмотрел собственные руки, только сейчас заметив штатив, отшвырнул его в траву и побежал вслед скорой. Но не за ней. Не к госпиталю.

Ворот части Серега достиг, устав почти как никогда — от слишком интенсивного темпа, переживаний и того, что не успел позавтракать.

Ефрейтор Доскин, привалившийся лопатками и затылком к косяку двери КПП, равнодушно глянул на пацана, который, пошатываясь, остановился рядом, со свистом отдыхиваясь. По-верблюжьи глянул, мимо носа, и хотел сказать что-нибудь ироничное, да для этого требовалось не только оторваться от косяка, но и подумать, поэтому Доскин снова смежил веки. Чтобы тут же с досадой размежить их через секунду.

— Товарищ!.. Ефрейтор!.. Позовите… капитана Сабитова… пожалуйста!..

Доскин еще раз рассмотрел пацана сквозь ресницы. Пацан был незнакомым — ну или смутно знакомым, как все местные пацаны. В любом случае ни сынком, ни там подопечным каким-нибудь капитана, только прибывшего в часть, он быть не мог.

Доскин вялым движением показал, что пацан может быть свободен, и заново прикрыл глаза.

— Товарищ ефрейтор, капитана Сабитова позовите! — требовательно и уже почти не прерываясь на судорожные вздохи повторил наглый щень.

Доскин нахмурился, но двигаться не стал, надеясь, что паразит поймет и свалит. Надежда умерла первой.

— Товарищ ефрейтор, капитана Сабитова!.. — взорвалось прямо в ухе, так, что Доскин, сильно вздрогнув, чуть не свалился спиной на дверь, а с нее — в тамбур КПП.

Паразит подкрался вплотную и вопил в самое ухо.

Доскин с трудом удержался — и на ногах, и от того, чтобы с ноги навесить паразиту, который, впрочем, уже отскочил на несколько шагов. Наглый, а ученый.

— Чего орешь на объекте? — свирепо, но не поднимая голоса, осведомился Доскин. — В милицию захотел?

— Мне капитан Сабитов срочно нужен!

— Мало ли кто тебе нужен. Ты ему кто?

— Знакомый, — поколебавшись, сказал пацан.

Доскин, естественно, колебание уловил и оценил верно.

— Вали-ка отсюда по-шустрому, знакомый, — скомандовал он и с намеком поправил ремень автомата.

Пацан не шелохнулся — так и стоял, глядя на Доскина исподлобья. Ждал, что тот все бросит и побежит исполнять команду пацана.

— Вали, я сказал! Тут посторонним нельзя.

Пацан, совсем набычившись, сообщил:

— У меня мать в госпитале…

И замолчал. Доскин нехотя уточнил:

— Работает?

— И работает, и теперь… — начал пацан, закусил губу и вдруг, брызнув слезами из глаз, истошно рявкнул: — Капитана Сабитова позовите!

— Ты не офигел, малой? — спросил Доскин угрожающе и обозначил шаг в направлении пацана.

Пацан не шелохнулся, а повторил чуть тише:

— Капитана Сабитова позови.

— Точно офигел, — констатировал Доскин, снова приваливаясь к косяку, потому что решил больше на всякую борзую мелочь не реагировать.

Подход оказался безосновательно оптимистичным. Борзая мелочь немедленно подтвердила предварительный диагноз: пацан подбежал к воротам и со всей дури пнул створку. Листовое железо удивленно загудело. «Ля», опознал Доскин, бросивший музыкалку по классу баяна на третий год учебы, и полетел карать.

Шустрый паразит успел и пнуть ворота еще раз, и отбежать.

— Ты чего творишь, баран? — прошипел разъяренный Доскин. — Да я тебя сейчас… Э, ты охренел?

От изумления он даже не попробовал увернуться от булыжника, который подобрал и метнул в его сторону пацан. Впрочем, тот явно целился мимо караульного: булыжник угодил в соседнюю створку, которая загудела немного другим тоном.

— Тебя в натуре шмальнуть, что ли? — устало спросил Доскин.

— Сабитова позови, — сказал пацан и нагнулся за следующим булыжником.

Доскин рванул к нему, практически уверенный, что теперь-то успеет пендануть хотя бы разок, — но пацан умудрился заметить и отбежать, а главное, гад такой, попасть в ворота даже с такого расстояния. Причем камень свистнул, кажется, вплотную к уху Доскина.

— Да откуда ты взялся такой, — пробормотал Доскин, с бессильной злобой наблюдая за пацаном, который деловито набирал в подол рубахи новые булыжники.

Их на обочине было немало. До смены караула точно хватит.

Положение было идиотским и безвыходным. Устав гарнизонной и караульной службы не велел отходить от КПП, а накопленный за последние минуты опыт беспощадно указывал, что догнать пацана все равно не получится, потому что тот бегает быстрее. А прапорщик Совпель, застав эту комедию Гайдая, устроит Доскину сладкую жизнь до самого дембеля. Если Доскин, конечно, раньше мелкого придурка не пристрелит. Ну или себя.

Стрелять Доскин ни в кого не хотел. Поэтому сдался.

Не сразу, конечно. Сперва он еще немного поугрожал, учинил несколько внезапных атак в надежде сцапать гаденыша и даже метнул пару камней — не булыжников, помельче. На сдачу, так сказать. Пацан увернулся и ответил, скотина такая, бойко и веско: так, что ворота заревели, а Доскин едва не заревел громче них. Во всех смыслах, и глоткой, и глазками. Чтобы не зареветь, ефрейтор шепотом выругался, неубедительно сплюнул и сказал:

— Хрен с тобой, баран упрямый. Попробую найти капитана. Пусть он сам с тобой разбирается.

Пацан кивнул и поспешно вытер глаза. Похоже, он все это время заливался слезами, а Доскин слишком кипел от злости и возмущения, чтобы заметить. Ему стало малость неловко, но показывать этого не следовало, поэтому ефрейтор спросил предельно сурово:

— Что сказать-то капитану?

Звонок застал Сабитова в четвертом ангаре. Ангар был запущен, если не сказать загажен, потому что явно использовался солдатиками для того, чтобы сачкануть от работы или просто скрыться от всевидящего глаза прапора.

Подобный досуг редко оставлял после себя целыми даже бетонные блоки, не говоря уж о стеклах или сколь-нибудь сложной технике. Но древний, как бы не пятидесятых годов, телефонный аппарат, привинченный рядом с распределительным щитком у входа, оказался исправным и пронзительным.

Сабитов не обращал внимания на визгливый звонок, который раз за разом раскатывался по пустым объемам ангара только для того, чтобы максимально уязвить барабанные перепонки случившихся внутри военнослужащих.

Военнослужащие в лице двух техников были слишком заняты установкой в штатное положение несущей рамы поваленного и покореженного, но с виду вроде рабочего подъемника. Сам капитан, не жалея ботинок и тщательно сшитых суставов, приподнимал и подталкивал конструкцию из грязного и замасленного угла. Никаких звонков он, естественно, не ждал. Один из техников дернулся было на звук, но Сабитову не пришлось даже рыкнуть «Держать!» — тот сам все понял и усердно закряхтел, покрепче вцепившись в среднюю стойку.

Можно было подогнать к ангару уазик и поставить подъемник на четыре кости с помощью троса, но вроде и так получалось — кабы не отвлекали еще.

Телефон надрывался, замолкал и продолжал орать еще назойливей, так что Сабитов твердо решил, как только освободятся руки, приложить их к макушке телефониста хотя бы в переносном смысле. На этой мысли зуммер испуганно заткнулся, и Сабитов о своих хищных планах сразу забыл.

С третьего раза они почти поставили подъемник, но для завершения не хватало микроусилия. На волосинку, подсказал Сабитову голос, который он велел себе не вспоминать, тем более на службе. Сабитов скрипнул зубами и вытолкнул двутавровый швеллер перекладины, как штангу. Подъемник на миг застыл в неустойчивом равновесии, как монетка на ребре, и тут неясный топот за воротами, нараставший некоторое время, стал ясным и грохочущим, в ангар влетел взмыленный рядовой и застыл, вглядываясь в темный угол под нестойкими ногами подъемника.

— Товарищ капитан! — сказал он одновременно громко и нерешительно.

— Вас…

Один из техников оглянулся на голос, подъемник переступил на полу со звонким цоканьем и решительно повалился на Сабитова.

— Боец, держать! — прошипел он, чувствуя, как ребра швеллера продавливают ладонь до запястья, а запястья, локти, плечи и колени хрустят, собираясь, как звенья телескопической антенны, швы вспыхивают лютой болью, и подошвы ползут по скользкому замасленному полу, и если проползут еще полшага, жесткость конструкции поломается и подъемник рухнет, разрубив капитана на две-три части, да и второго техника покалечит.

Тяжесть усилилась, став невыносимой, в плече что-то звонко лопнуло, боль разлетелась по мышцам отпущенной подтяжкой, но отпрыгивать было поздно и некуда. «Глупость какая, — подумал Сабитов, — подъемник поднимать должен, а летчик летать, а тут всё наоборот», — и мироздание как будто согласилось таких глупостей не допускать: стало легче.

В глазах было темно и мутно, но вглядываться было незачем и некогда: и так понятно, что техник-раззява снова потянул выпущенную стойку и что этого его усилия по-прежнему не хватает для выталкивания подъемника в устойчивое вертикальное положение.

— Чего встал, помогай! — прошипел Сабитов.

Топанье, кряхтенье, скрежет, удар.

Подъемник веско встал на все опоры.

Сабитов, вдохнув и выдохнув, попробовал качнуть стойку. Она стояла незыблемо, будто годами врастала в пол. Сабитов уперся руками в колени и попробовал проморгаться и отдышаться. Техники смотрели на него с опаской и молча, и только набежавший все не унимался.

— Товарищ капитан, — сказал он жалобно. — Вам от КПП дозвониться не могут.

— Это поистине удивительно, — пробормотал Сабитов и скомандовал, не выпрямляясь, но погромче: — Слюсаренко, Шепелев, проверить раму и комплектность обвеса, через час доложить. Что там на КПП?

Вестовой обрадованно доложил:

— Караульный звонит, там, говорит, пацан вас домогается.

— Какой пацан? — недовольно спросил Сабитов. — Нормально доложите.

— Не могу знать, товарищ капитан. Гражданский, видимо, из местных.

Очень рвется, а в чем дело…

Он замолк, обнаружив, что Сабитов прошел мимо него, косолапо и поводя плечами, как боксер на разминке, но ворота ангара миновал уже почти строевой походкой.

— Он просто давно уже… — попытался объяснить вестовой вдогонку.

Сабитов побежал.

Серега рассказывал сбивчиво, то и дело замолкая от растущего отчаяния и, наверное, понимания общей бессмысленности. Пока он мчался, воевал с часовым и горел страстным желанием вывалить свою беду на единственного человека, который был сильным, потому что в погонах и, наверное, при оружии, и не был посторонним, потому что пил чай у них дома, ну и вообще — ему казалось, что от этого что-то может измениться. А теперь парень, видимо, сообразил, что ничего не изменится. Что может сделать сбитый летчик? Упасть, попробовав не убить никого вокруг. Сабитов однажды это сделал. Мог, возможно, и повторить — в последний раз. Но ни с чужой бедой, ни с далекой катастрофой, ни с подступающей все ближе смертельной болезнью он справиться не мог.

Сабитов не удивился, не испугался и не опечалился. Он просто с тупой обреченностью понял, что здоровенная дура, которая могла упасть и раздавить его в ангаре, была только символом, намеком, сигналом, который он должен был уловить и как-то отреагировать, а не вздыхать с облегчением. Теперь на него упала и раздавила куда более беспощадная дура, а он даже не заметил. И лежал теперь разрубленный и размазанный по полу, стараясь не напугать хотя бы выражением лица несчастного мальчика, смотревшего на него с надеждой — глупой, оскорбительной и рвущей душу, которая еще не улетела, значит.

Как будто Сабитов был способен что-то исправить.

Как будто Сабитов был способен что-то пообещать.

Как будто Сабитов был способен просто сказать какое-нибудь пошлое брехливое утешение вроде «Все будет хорошо» — которое ни мальчик, ни сам Сабитов не забудет и не простит.

— Все будет хорошо, — очень спокойно пообещал он. — Доскин, вызовите дневального, пусть отведет мальчика в столовую и проследит, чтобы накормили.

— Да при чем тут накормили, я и не хочу вообще… — взвился Серега.

— Отставить, — скомандовал Сабитов. — Сегодня не ел, так? Непорядок.

А должен быть порядок. Со всех сторон. Ты наводи со своей стороны, а я со своей возьмусь. Выполнять.

Он козырнул, развернулся и твердо зашагал к госпиталю, стараясь не корчиться от ненависти и презрения к себе.

В госпиталь его не пускали, упорно и, кажется, долго. Сабитов сам не помнил, что говорил, — кусок времени и пространства просто мигнул и выпал из жизни навсегда, очевидно, произволом милосердной совести, решившей пощадить своего носителя хотя бы в части грядущих воспоминаний. Но говорил капитан, видимо, страшное и выглядел соответствующе, потому что, придя в себя, обнаружил, что стоит облаченный в некоторое подобие костюма химзащиты у дверей палаты номер восемнадцать, нетерпеливо кивает, обрывая не первые, судя по всему, инструкции лысого, хоть и молодого врача, и входит внутрь через дверь и тяжелый брезентовый занавес.

Кроватей в палате было две, и человека два. Один, незнакомый, здоровенный, в костюме наподобие сабитовского, сидел на табуретке у изголовья. Вторым человеком, лежавшим на кровати у окна, была, очевидно, Валентина. Она тоже казалась незнакомой, худой, а в некоторых неожиданных местах — под глазами и в области шеи, — наоборот, распухшей так, что кожа поверх блямб и валиков натянулась, поигрывая острым зеленоватым блеском. И лежала она изломанно, не как человек, а как поваленный памятник, так, что кислородная маска и разнообразные трубки были прилажены не сверху, а с причудливых флангов.

Здоровенный человек медленно развернулся к Сабитову, явно собираясь сказать что-то грозное, но то ли фрагмент форменных брюк, торчавший между ремешками костюма и бахилами, то ли какая иная причина заставили его передумать. Он тяжело поднялся и молча вышел из палаты.

Сабитов, поколебавшись, сел на освободившийся табурет. Табурет качнулся, и вместе с ним качнулась палуба, на которой Сабитов никогда не был, и зазвучала далекая дурацкая музыка, которой он не слышал, но догадывался, что это какой-то эстрадный сироп, который вечно гоняют в бодрых радиопередачах типа «С добрым утром!» и на любых массовых мероприятиях, не привязанных к красным дням календаря.

Огромный теплоход шел к полыхающему солнцу по огромной реке, которую Сабитов видел только на фотографиях, — и вспоминать их он не хотел, а не вспоминать не мог. Внизу играла серебряными отблесками стальная вода, по сторонам очень медленно ползли низкие берега, реденько усеянные светлыми многоэтажками, впереди медленно вырастал черный мост, похожий на общипанную сороконожку, а вверху неподвижно распростерлись несколько чаек, высматривавших, не сбéгал ли кто-нибудь из пассажиров в ресторан за хлебом. Пассажирам было не до чаек: они болтали, смеялись, бродили по верхней палубе или сидели в раскладных шезлонгах, уютно закутавшись в пледы и платки, и любовались водой, берегами и мостом, к которому подползал бесконечный грузовой поезд.

— А теперь мы узнаем, кто из нас самый ловкий! — прокричала очень ярко одетая девушка, окруженная стайкой детей.

Дети загалдели, показывая готовность обнаружить в себе и это преимущество. Лишь одна из них, полноватая девочка лет девяти в джинсовом костюме, разочарованно фыркнула и покосилась в сторону шезлонгов. Оттуда, откинув край пледа, ее поманила очень красивая женщина. Девочка с облегчением побежала к ней, гневно отвергла безмолвное предложение усесться матери на колени и пристроилась рядом. Они обнялись и принялись шептаться, посмеиваясь и поглядывая на детей, которых массовица-затейница выстраивала в две куцые шеренги. В ответ на вопрос матери девочка фыркнула еще раз, теперь пренебрежительно, и завертела головой. Приложив ладошку козырьком к глазам, поизучала чаек, рассмотрела берег за ближайшим бортом, затем мост, по которому уже деловито стучал длинный состав с углем, повернулась к носу и спросила:

— Мам, а кораблик под мостом пролезет?

— Конечно, — уверенно ответила женщина, бегло глянув на мост с явным намерением отвернуться к чему-нибудь более увлекательному.

Она вправду отвернулась, но глаза от моста оторваться не смогли. Мост растянулся на половину мира. Его нефтяная тень, лежавшая на воде, уже надкусила нос теплохода. Тень казалась огромной, а сияющий проем между пролетами, в который нацелился нос, выглядел заниженным, как планка в спортзале начальной школы.

— Конечно, — повторила женщина еще увереннее и, сама не заметив, очень крепко обняла дочь. — Капитан же знает — поэтому он и капитан.

Публика вокруг все громче обсуждала тот же вопрос — кто серьезно, кто со смехом, также все более громким и нервным. Несколько человек поспешно направились к трапам. Женщина, обнимавшая девочку, дернулась следом, но запуталась в пледе и принялась срывать его с себя и дочери, досадливо бормоча.

— А теперь главная часть испытаний: берем друг друга за руку и бежим к лестнице! — скомандовала массовица-затейница. — Раз!

Тень моста накрыла верхнюю палубу.

— Два! — крикнула девушка.

Ее голос утонул в страшном звуке удара, от которого пассажиры покачнулись, а то и повалились на палубу, а теплоход дрогнул всей гигантской тушей, но продолжил медленно ползти вперед под нарастающий скрежет, вой и крики.

— Они на «Александре Суворове» были, — сказал Сабитов и пояснил, как будто Валентина могла недопонять, или понять, или услышать: — На теплоходе.

Он в Ульяновске разбился. Там Волга широченная, судоходная, и мост огромный, два километра, еще при царе построен. Судоходных пролетов два, второй и третий, а старпом ошибся и в шестой пошел. И теплоход на полном ходу врубился верхней палубой в мост.

Он помолчал и удивленно продолжил:

— Я очень ясно это себе представляю, раз за разом, как будто сам видел.

Причем совершенно неправильно представляю. Это вечером уже было, без двадцати десять. Темно, прохладно, детей или спать по каютам отправили, или в кинозале разрешили остаться, там какие-то конкурсы проводились, а потом по второй программе детектив начался, «Возвращение „Святого Луки“». Не смотрела?

Он подождал ответа. Валентина не шевелилась, хотя в нормальном состоянии давно бы, конечно, попробовала поменять чрезвычайно неудобную позу.

— Я так и не посмотрел. И не посмотрю, наверное. Мог бы, если бы вместе с ними был, но в госпитале валялся, подбили как раз, еле вытащили. Энже обиделась, конечно, — я же соврал, что в учебный полк перевели, поэтому из Ташкента звоню, а отпроситься, сказал, не удалось. А мы все вместе должны были. Надо было всем вместе, конечно. Может, и кино смотреть не пошли бы.

Мои, возможно, успели начать. Пять минут. Они, скорее всего, в кинозале были, и Энже, и Алсу. Явно не в каюте. Каюты ниже. Те, кто спать ушел, уцелели.

Ударом кинозал снесло, рулевую рубку, ну и верхнюю палубу. Никто, наверное, и понять ничего не успел, там в две секунды всех порвало и размазало. Сто семьдесят пассажиров и шесть из экипажа. А мне почему-то все время представляется, что это днем случилось и мои на верхней палубе сидели, так что успели…

Валентина как будто вздохнула вместо Сабитова, так что и ему пришлось вспомнить, как это делается.

— Ты, возможно, даже не слышала, — сказал он. — В новостях про «Суворова» не говорили, в газетах почти не писали. Потому что такого у нас происходить не должно.

Он пожал плечами.

— Такого правда происходить не должно. Но произошло же. Ровно четыре года назад, пятого июня восемьдесят третьего. Я поэтому дурной такой каждый июнь — ну и теперь тоже. Ты прости. Привык уклоняться и уходить, вот и от тебя… Просто не понял, что происходит. У нас. И вокруг. У нас — ну, пусть будет что будет, лишь бы ты была. А вокруг…

Он слегка повел рукой перед собой, охватывая жестом только кровать, но на самом деле весь госпиталь, поселок, лес и прочее безумие.

— Вокруг опять происходит то, чего не должно. Бесконечное пятое июня.

Если и ты умрешь в этот день, я не вынесу. Я не… позволю.

Он протянул руку в перчатке, намереваясь то ли погладить Валентину по щеке, покрытой испариной, то ли убрать прилипшую прядь. Щека и шея напряглись и, кажется, чуть натянулись, точно Валентина даже в забытьи пыталась отстраниться и запретить ее касаться. Сабитов покорно убрал руку, встал и некоторое время жадно вглядывался в лицо Валентины, потом быстро вышел из палаты, едва не оборвав брезентовую преграду.

— Пока госпитализированы двадцать четыре человека. Один выздоравливает, состояние остальных стабильно тяжелое. Источником болезни выступает агрессивный вирус неясного происхождения. Разносчиком, по некоторым данным, выступали лисы, но клиническая картина резко отличается от традиционного бешенства. Инфицирование, скорее всего, случается при прямом контакте слизистой оболочки или поврежденной кожи с биологическими жидкостями носителя.

Коновалов замолк, глядя на Сабитова с выражением: «Хватит с тебя или еще чего-то надо?» Впрочем, это было куда лучше, чем категорический отказ от любого общения, с которого началась — вернее, долго не начиналась беседа, когда капитан вломился в кабинет начальника госпиталя. Выманить из него первый ответ по существу оказалось мучительно сложно, затем реплики потекли из Коновалова, как клей из передавленного тюбика. Передавили, значит, так, что сил терпеть не осталось. Но начальник был, судя по всему, служивым опытным и аккуратным, тем более с малознакомыми офицерами, да еще и младшими по званию, пусть и подтвердившими свои полномочия солидными документами, — потому формулировки выбирал вдумчиво.

— Как СПИД? — уточнил Сабитов.

— И как грипп, — ответил Коновалов, помедлив. — Агрессивнее и уж точно скоротечнее. Первые симптомы проявляются через пять — десять часов после заражения, полная потеря дееспособности наступает еще через пять — десять часов.

— А потом?

Коновалов пожал плечами.

— Никакого «потом» еще нет, только «сейчас». Наблюдаем, пытаемся облегчить состояние. Пока не получается.

— А лечить не пробовали? — поинтересовался Сабитов.

Коновалов неподвижно смотрел на него. Сабитов потер загривок, в который, кажется, насыпалось полкило талька из костюма химзащиты, жестом показал, что был неправ, и спросил как мог мягко, но деловито:

— А этот единственный, который выздоровел, как умудрился?

— Выясняем. Может, вопрос в молодости и другом гормональном фоне, это подросток. Может, другой способ заражения. Может, вообще другая болезнь со схожей симптоматикой.

Сабитов покивал, соображая, ничего путного не сообразил и брякнул то, что давно напрашивалось:

— Товарищ майор медслужбы, а это не оружие часом?

Коновалов, поколебавшись, признал:

— Не исключено. Лис могли и специально разносчиками сделать.

— Прекрасно. По нам применено оружие, а мы наблюдаем и ждем, пока все передохнут?

— Я доложил руководству, — с усталым раздражением признался Коновалов. — Трижды. Мне приказано продолжать наблюдения и докладывать об изменениях.

Сабитов кивнул, глядя майору в глаза, надел фуражку, козырнул и удалился.

Целое утро Райка занималась все более причудливыми делами. Она вымыла полы, протерла электроплитку и листья цветов, которые такое позволяли, опрыскала остальные из пульверизатора, пересадила две фиалки в горшки попросторней, намешала подкормку на месяц вперед, хотя вообще-то в «Нашем саде» такое не рекомендовали, а еще сплела и растянула держатели для декоративного винограда и лимонника, чему баба по каким-то замысловатым причинам сопротивлялась с осени — а теперь вот велела сделать, да погуще.

Едва Райка, управившись с очередным заданием, подходила к двери или к окну, баба набегала с новым поручением: перебрать картошку в погребе и лук, грустно теснившийся в старых чулках, просеять зажучившуюся, кажется, муку и распустить сто лет назад продранные шерстяные носки. И не было этому конца.

Зато хоть причина была вполне прозрачной. А стала и четко объясненной, когда Райка, разминая поясницу после возни с нитками и иголками, каковые требовалось распутать и разложить по обломанным гнездам старой пластмассовой шкатулки, замерла у окна.

За окном неприкаянно бродил по своему дворику Серега. То есть он сперва отнес к курятнику здоровенную миску с чем-то — понятно с чем, овсяной кашей на куриных головах и лапах из бачка, стоящего в погребе, — и Рекс принялся ругаться из-за того, что братан где-то шлялся, а теперь еще и не кормит, потому что еда, видите ли, должна прогреться на солнышке. Братан, не обратив на него внимания, проволочил ноги к калитке, постоял там лицом на юго-восток, куда утром увезли тетю Валю, пошаркал к дому, замедляя шаг, да так и замер, будто потеряв разбег, силы и смысл, на полдороге с безвольно висящими руками.

— А ну-ка отошла оттуда! — гаркнула баба, появляясь из кухни, откуда все гуще распространялся запах жареных карасей, выменянных у кого-то в сыром, понятно, виде. — Нечего пялиться! Иди-ка лучше!..

— Куда? — выждав секунду, зло спросила Райка.

— Куда-куда… Делом займись, куда!

— Да что ты меня дергаешь все время! — крикнула Райка, пытаясь не заплакать. — Я тебе эта, машинка, что ли, по разным углам гонять, только чтобы ездила, а не стояла, а зачем, непонятно?! Дергаешь, сама дергаешься, все нервы уже измотала, я уж не говорю, что руки все стерла и спина болит!

— Я ей нервы?! — начала баба, почти с восторгом набирая полную грудь воздуха для обстоятельного возражения на весь поселок.

Райка сжала кулаки и растопырила локти.

Баба медленно и с легким присвистом, как во сне, выпустила изо рта воздух и побрела, бормоча, в свою комнату. Бормотала она почти неслышно, но не для Райки, которая давно привыкла ловить и опознавать даже шорохи и ультразвук.

— Потому что боюсь за тебя, балду таку, — бормотала Антоновна, дошаркивая до кровати, плюхаясь на нее со скрипом и с таким же скрипом принимаясь плакать, шмыгать, сморкаться и сопеть, не прекращая бормотания:

— Потому что никого у меня во всем мире не осталось, кроме тебя, балды такой, кровиночки моей, и я тебя, балду, тебя, кровиночку единственну, уберегу, дочь не смогла, а тебя всяк уберегу, хоть сдохнуть для этого придется, хоть всех перебить, да хоть весь мир взорвать, поняла?

— Поняла, — шмыгнув, сказала Райка, уже некоторое время стоявшая рядом, с чуть меньшим скрипом присела рядом и обняла бабу.

— Что опять ты там поняла, балда? — спросила баба, отворачивая зареванное лицо. — Что ты вообще понять…

Она затряслась и тоже обняла Райку, крепко, почти больно. От Антоновны пахло землей и цветочной подкормкой, жареной рыбой, залежавшимися вещами, немножко брагой, но в основном бабой, родной и единственной. Райка уткнулась ей в шею и облегченно заревела в голос. Баба с готовностью подхватила, и дальше они плакали спокойно и облегченно, не обращая внимания на мир вокруг, все более горький запах сожженной рыбы, заволакивающий комнату под шипение с кухни, и счастливое буханье Рекса в соседнем дворе.

— Ты точно не взбесился? — строго спросил Серега, воздвигнувшись вплотную к курятнику.

Рекс, только что в ускоренном темпе переправивший себе в пузо миску овсянки, громко возмутился такой постановкой вопроса.

— Ты не будешь меня кусать?

Возмущение подняло Рекса на задние лапы. Голос и глаза пса были полны праведной обиды.

— А врагов кусать будешь? — спросил Серега.

Рекс ударил передними лапами и носом по сетке, которая едва не опрокинула его на спину. Рекс ловко удержался на своих четырех и принялся, порыкивая, бродить по курятнику. Кабы не рык, свист хвоста, набравшего почти пропеллерную скорость, наверняка звучал бы пронзительно.

— А меня от врагов защищать? От шпионов, а?

Рекс охотно согласился и с этим.

— Волка ножом, шпиона топором, а ты без плетки обойдешься, понял? — сурово спросил Серега и принялся вытягивать из кармана самодельный поводок.

Через несколько минут соседи, боязливо поглядывавшие в окна в ожидании чего-нибудь совсем страшного, увидели, как по улице в направлении военного городка решительно маршируют щуплый лохматый мальчик с крупной лохматой собакой на хлипком поводке. Собака не скрывала счастливого задора, но из последних сил воздерживалась от резких скачков и спуртов, способных оборвать поводок. Мальчик же в левом кулаке, на который был намотан конец поводка, держал ручку покореженного чемодана, а в правом сжимал небольшой топор.

В другое время подобная картина воззвала бы соседей если не к гражданской активности, то к возмущенному обсуждению того, как низко пали молодежные нравы и уровень воспитания. Но теперь жители Михайловска просто опускали занавески и отходили от окна, не пытаясь открыть ни его, ни тем более дверь.

Неподходящий момент был для активности, тем более героической.

Чреватый ущербом и потерями.

Нитенко еще раз с сожалением посмотрел на Сабитова, вздохнул и согласился:

— Ну пойдем.

Сабитов нахмурился. Нитенко, тяжело вставая, объяснил:

— Селектор не работает сто лет, а ты же коллегиального, так сказать, участия хочешь, по громкой. Придется от дежурного.

Они вышли в приемную, и Нитенко скомандовал дежурному:

— Соедини нас сейчас с райисполкомом по громкой и выйди.

— С Вадимом Капитоновичем? — уточнил дежурный, дождался кивка и еще раз уточнил, оценив, видимо, мрачность лиц офицеров: — С райкомом не надо?

Нитенко скривился, подумал и сказал:

— Это уж они сами, если захотят.

Дождался, пока дежурный после третьего переключения с неизбежным представлением и краткими пояснениями: «Да, из Михайловска, из части, товарищ Нитенко просит лично связать, да, прямо сейчас», — добрался до Пахомова, включил динамик и вышел.

Сабитов понимал, что собеседники сразу попытаются замотать и заволынить любое его предложение, поэтому зашел с козырей, сбрасывать которые со стола вправду опасно. Он молча дождался, пока Нитенко многословно и как бы заранее извиняясь поприветствует собеседника и объяснит, что инспектор вот из округа, Азат Завдатович, ну вы знакомились, рвется пообщаться по неотложному, как он считает, делу, хотя лично я… — и заговорил:

— Спасибо, Денис Федорович. Здравствуйте, Вадим Капитонович. Не знаю, насколько вы информированы, но в Михайловске точно, а в других населенных пунктах района с большой вероятностью разрастается вспышка эпидемии неизвестного пока характера. Больше двадцати человек в госпитале, состояние тяжелое…

— У нас хороший госпиталь с очень опытными врачами… — попытался перебить его Нитенко.

— …Которые не могут ни подавить вспышку, ни найти способ лечения, — отрезал Сабитов. — Необходимо немедленно ввести карантин на территории всего района, а главное — вызвать сюда нормальных военных врачей, а также специалистов по бактериологическому оружию и боевым отравляющим веществам.

— Зачем? — спросил динамик с искренним, похоже, недоумением.

— Велика вероятность, что против населения Михайловска применены именно БОВ.

— Ох ты. Денис Федорович, ты согласен?

— Не согласен, — заверил Нитенко.

Сабитов снова его перебил:

— И, конечно, надо поднимать особистов, и армейских, и комитет.

— Да господи ты боже мой, — откликнулся динамик.

— Наши советские люди атакованы у себя дома, — зверея, сказал Сабитов.

— Необходимо пресечь атаку и уничтожить атакующего.

— Атакующего, — горько повторил Нитенко. — Капитан, ты ж не первый год на службе. Ты же не хуже меня знаешь, кого они первым делом найдут.

— Доказчику первый кнут, — подсказал динамик. — Спокойно, Козлодоеу, сядем усе.

— Это неважно, — возразил Сабитов, не очень понимая, несет ли его на психе или впрямь неважно все, кроме главного. — Главное — пресечь заразу и вылечить заразившихся.

— Капитан, не гони волну, — попросил Нитенко. — Все захлебнемся так, что не откачают.

— Показательным образом, в духе гласности и коллективной ответственности, — подтвердил динамик. — Новость мгновенно распространится, а это не только паника, но и международный скандал:

Советский Союз подвергся биоатаке. А кто виноват? Местное руководство виновато. Части и района. Подлежат персональной ответственности по всей строгости закона.

— Ты этого хочешь? — осведомился Нитенко.

— Я хочу спасти людей, — сказал Сабитов.

— Ты не господь бог и не начальник. Начальству я по форме доложу, пусть… Да что я тебе объясняю, ты же офицер, елки-палки, летчик.

— Так точно. Я офицер, елки-палки, летчик, — согласился Сабитов, надев фуражку, козырнул и вышел, не притворив дверь.

Нитенко протяжно вздохнул, длинно попрощался с Пахомовым, позвал скучавшего в коридоре дежурного и приказал соединить со штабом округа.

Сабитов навис над телефоном в выделенном ему кабинетике. Нужного собеседника он настиг ценой куда бо́льших усилий и переключений, но тот хотя бы мог говорить как человек, а не резиновый утенок. Пусть не то, чего хотел от него Сабитов, — но, если бы наши желания были самореализуемыми, не было бы ни прогресса, ни, наверное, мира. Зато собеседник слушал — пусть и с растущим раздражением, даже негодованием.

— Я понимаю, что всех спецов и оборудование сюда вывезти невозможно, но профильных-то можно? — спросил Сабитов. — Ну как, которые по биозаражениям, по оружию… А его зачем? Ну да, кровь там, печень, их тоже. И по нервной, кстати, надо. И фармацию, конечно. Значит, и диагностов с лаборантами… Ты издеваешься? Да. Да, весь госпиталь! Никита, они помирают здесь. И помрут до завтра. Никита, пятого июня помрут, понимаешь? Ни хрена ты… Никит, я не для того все это там прошел, чтобы здесь опять… Неважно.

Никто. Ты ее не знаешь. Да, вот так. Ладно, я понял. Если гора не идет…

Короче, подготовь мне защищенную эвакуацию двадцати человек из Косачева к этим своим спецам, полосу и машины заизолируй. Я через три часа борт с ними там сажать буду. Не сбивай меня, пожалуйста.

Сабитов швырнул трубку и быстро вышел из кабинета, мимоходом подумав, что бесконечно входит и выходит, как… ну, скажем, лопнувший шарик из мультфильма, который любила… Думать дальше он себе запретил, направившись к воротам части.

Выйдя за ворота, Сабитов задержался, глядя на ефрейторские погоны вытянувшегося в струнку Доскина, перевел взгляд на лицо и спросил:

— Противогаз с собой? Клапанá вставил? Принеси.

Доскин, старательно демонстрируя обиду таким незаслуженным недоверием, вынес из дежурки противогазную сумку.

— Позвони во второй ангар, пусть самолет готовят, — скомандовал Сабитов, удостоверившись, что клапаны на месте, и закидывая ремень сумки себе на плечо. — Приготовить костюмы химзащиты, штук десять, и чтобы противогазы были исправными. Дневального попроси проверить. Тебе пусть тоже принесет, в темпе.

— Учения опять? — снисходительно поинтересовался Доскин.

— Да уже нет, похоже, — бросил Сабитов, удаляясь.

Доскин похлопал глазами, соображая, потом окликнул:

— Товарищ капитан!

Сабитов отмахнулся на ходу.

— Товарищ капитан, там коробка… — испуганно пробормотал Доскин, простонал и метнулся звонить.

Дверь Дома-с-привидениями с треском распахнулась. На сей раз Серега не топтался на пороге, не мялся нерешительно и не придумывал повода зайти. Он дал по двери с ноги и ворвался с топором наперевес.

Убедительнее получилось бы, влети Рекс первым с рыком и оскаленной пастью. Но Рексу категорически не нравился ни запах, в который они погружались, ни дом, в котором явно не водилось ничего съедобного и интересного, ни ситуация в целом. Поэтому он всячески уклонялся от чести возглавить операцию по захвату шпионского преступника, крутил хребтом и упирался лапами. Сереге пришлось волочь его за поводок, опасно потрескивавший.

Это было тяжко и тупо. Если бы шпионский преступник поджидал группу захвата со шпионским беззвучным автоматом или хотя бы ядовитым шприцем наперевес, топор, наверное, не помог бы — особенно происходи дело в полумраке, которым Сереге запомнилось шпионское логово. Но теперь сиротливая лампочка на кривом проводе горела, тускло освещая комнату и шпионского преступника, который никого не поджидал.

Шпионский преступник, пригорюнившись, сидел за столом с грязной посудой, вцепившись в расписанную красными птичками кружку, которую здесь называли бокалом. Он был пьян и уныл.

На шумное явление группы захвата Гордый отреагировал запоздало и странно. Он неспешно поднял голову, повел мутными глазами по гостям и пробормотал:

— О, экспресс-доставка. Родной, у тебя в треке ошибка, я топор не заказывал.

— Константин Аркадьич, мальчика тоже везем? — спросила Тамара, прижимая запястье к упакованному в прорезиненный капюшон лбу, чтобы удержать пот.

Удержать его было невозможно. Пот все равно, щекоча, пробирался сквозь брови и резиновую оправу защитных очков к ресницам и глазам, заставляя моргать и щуриться. Спасибо хоть габариты начальника госпиталя не позволяли спутать его с кем-то из других упакованных в химкостюмы медиков, деловито грузивших пациентов в пазик.

— Нет, — помедлив, сказал Коновалов. — Он, считай, здоровый, нужды в транспортировке нет. Здесь донаблюдаем.

— Так лучше в области и понаблюдать, может, подскажет чего. Аппаратура и спецы там все-таки…

— Нет, — резко повторил Коновалов. — Тамара, пацан живой и здоровый, а ты его предлагаешь посадить в самолет с больными, который еще не знаю…

Замолк он еще резче и показал Тамаре, чтобы возвращалась к карусели каталок. Ее потеющий в прорезиненной кожуре персонал бережно, но все равно ужасно громко крутил между палатами и тарахтящим у самого крыльца пазиком.

Тамара все-таки спросила:

— Вы думаете, возможно повторное заражение?

Коновалов странно смотрел на нее через запотевшие очки. Тамара поняла это как начальственный укор, качнулась в сторону палат, но, вдруг сообразив, начала, надеясь, что сообразила неправильно:

— Или вы думаете, что самолет могут счесть угрозой и…

— Тамара Марленовна, я сам с ними полечу и по итогам все расскажу, — мягко перебил ее Коновалов. — Возвращайтесь к работе, пожалуйста, времени нет.

Тамара медленно сделала шаг в сторону, безуспешно попыталась поправить волосы и слепо побежала к двенадцатой палате, из двери которой никак не могла выехать каталка, потому что судороги разворачивали Рачкова поперек проема.

Никуда Коновалов не полетел — Сабитов его даже в автобус не взял.

Они недолго и негромко, но люто поругались у дверей, а толку-то. Пазик — ничего крупнее не нашлось, за этот-то завхозу спасибо, и спасибо, кстати, что обычный пассажирский, а не санитарный, в котором можно перевозить лежачих больных, зато втрое меньшим количеством, — действительно был забит под завязку, и это еще без Рачкова, которого как несидячего предстояло впихнуть и везти, не снимая с носилок. И не отцепляя от них, потому что Тамаре во избежание травм дергающегося и надсадно кашляющего пациента пришлось сбегать за вязками — дополнительно к тем, которыми пациентов фиксировали на сиденьях пазика. А у самолета, как известно, есть дополнительные ограничения вместимости, связанные не только с габаритными размерами, но и с весом. Коновалов выделялся по обоим пунктам, стало быть, при прочих равных лучше было обойтись без него. Тем более при решении вопросов жизни и смерти. Не его, Коновалова, смерти.

— Капитан, со мной борт хотя бы сбить не посмеют, — прошипел он в резиновую выпуклость, прикрывающую ухо Сабитова, в качестве последнего аргумента и тут же оглянулся, не слышит ли кто.

Никто не слышал: на площадке перед госпиталем висела звуковая каша из топанья и цоканья каблуков, дребезжания тележек и шуршания сумок с питательными растворами, а из салона нескончаемо, многообразно и нестройно вываливалось «Хэ. Хэ. Хэ».

Всем было не до него.

Сабитов прогудел из-под противогаза не очень внятно, но как-то небрежно:

— Решат сбивать — собьют хоть с секретарем обкома. Решат не сбивать — тем более, товарищ майор, без вас обойдемся.

— А в самолет ты всех в однеху перекидаешь?

— Солдатиков припашу. Товарищ майор, командуйте завершение погрузки, времени нет.

Коновалов некоторое время смотрел на него, соображая, дразнит его капитан, повторяя последнюю фразу, сказанную майором Тамаре, или так вышло случайно. Сообразил он только, что это не имеет значения, потому что ничего больше не имеет значения, кроме времени, которое и есть жизнь, и эта жизнь тикает, капает и истекает, у конкретных двадцати трех человек истекает, пока начальник госпиталя соревнуется в полемических упражнениях.

— Грузите Рачкова, — скомандовал он устало. — Капитан, прими его в салоне, чтобы мои потом еще и с выскакиванием не корячились.

Через пару минут Коновалов захлопнул дверь и несколько минут с тоской наблюдал за тем, как Сабитов, смутно заметный за белыми запрокинутыми профилями больных, принайтованных к спинкам, напоследок подергал, проверяя устойчивость, носилки — их удалось втиснуть только под углом, закинув ручки на кожух двигателя, который в пазике прижимал водителя справа, так что Рачкову предстояло дергать головой вплотную к шоферскому правому локтю, — и перебрался, осторожно задирая ноги, на водительское сиденье.

Напоследок капитан, кажется, поднял руку в прощальном жесте, предварительно повозившись с противогазной сумкой, но уверенности в этом не было: пазик тронулся и покатил, набирая скорость, к воротам части — не парадным, а грузовым, ведущим к летному полю и ангарам. Путь туда лежал замысловато неблизкий.

Серега, бросив на пороге кофр и Рекса, подбежал к Гордому и, с трудом потрясая топором, заорал:

— Какой еще экспресс? Транссибирский?! Тут не кино тебе, тут жизнь!

Смерть тут, гад, понял?! Быстро лекарство давай!

— Мальчик на солях решил догнаться, — сообщил Гордый, с удовольствием поглядывая на болтающееся перед носом лезвие. — Ца-ца. А после пошёль за пивόм.

Серега совсем рассвирепел.

— Каким пивόм, блин? Млеко, яйки, башку мне не морочь! Я тебе нос в затылок заколочу, если в чо, и мне ничего не будет, понял, рожа фашистская?

— Чего это фашистская? — оскорбленно уточнил Гордый. — Ты как со старшими?..

— Ну американская! Или китайская! А кто ты еще, если отраву везде разбросал, гад, и теперь все умирают из-за тебя!

— Блин, — сказал Гордый, растерянно обернувшись к бутылям с «приветом Горбачеву», при этом едва не грохнулся, потеряв равновесие, что заставило испуганно сидевшего на пороге Рекса подняться и нервно рыкнуть. — Кто-то отверткой моей траванулся, что ли? Это ж сколько выкушать надо…

— Какой отверткой! — взревел Серега, едва не зацепив кончиком топора нос Гордого, а тот даже не отпрянул, только моргнул медленно. — Вирусами твоими все отравились, от которых смеются и помирают! И мамка моя помирает! Быстро лекарство дал!

— Бражки, что ли? — туповато спросил Гордый, и Серега замахнулся.

Мотор ревел, почти заглушая кашель Рачкова и нестройное хихиканье в салоне. Рачков кашлял мучительно и с неуловимой регулярностью, елозя по брезентовому полотнищу то мокрым затылком, то ухом — но, кажется, не сползал ни с носилок, ни вместе с ними. Сабитов убеждался в этом, бросая беглый взгляд, а разок и подергав ближайшую рукоять, косо торчавшую над противогазной сумкой. Сумку с фильтровальной коробкой, от которой к его маске шла гофрированная трубка, Сабитов положил на кожух двигателя, чтобы не лезла под руку.

На очередном ухабе фильтр выкатился из сумки и принялся подозрительно легко перекатываться в такт поворотам. Рачков кашлял по-прежнему не в такт.

Сабитов не обращал на них внимания. До ворот оставалось полтора километра.

Серега ревел, сидя на грязном полу Дома-с-привидениями. Рекс, поскуливая, суматошно шнырял сразу со всех сторон, пытаясь одновременно облизать братана, всунуть мокрый нос ему под локоть или ладонь, а также суровыми взглядами и эпизодическим порыкиванием удерживать на расстоянии вроде бы протрезвевшего и от того совсем расстроившегося Гордого. Про топор, отброшенный Серегой в угол, все мгновенно забыли.

— Слышь, пацан, — сказал Гордый неловко. — Покуролесил, и будет. Иди домой, а? Чего тебе тут… время тратить? Дома хорошо, чисто, пожрать есть, мамка с папкой…

Серега взвыл в голос и уставился на Гордого с ненавистью.

— Сам иди, понял? Знаешь куда? Нет у меня папки, а теперь и мамка!..

Он снова горько заплакал, уткнувшись в предплечья и немного — в мохнатый затылок Рекса, успевшего пролезть с деятельным сочувствием.

— Знаешь куда, — горько повторил Гордый. — Не знаю я куда. У тебя папки нет, а у меня есть. И мамка есть. Только меня нет.

Серега всхлипнул потише, помедлил, поднял зареванное лицо и спросил с недоверчивым презрением:

— Что значит нет?

— То и значит, — грустно сказал Гордый. — Моим родителям как тебе сейчас. А меня мамка только через десять лет родит.

— Прибыли, — сказал Викторыч, заглушив мотор и последнюю секунду полюбовавшись фотографией полуголой красотки, которая возникала при включении и выключении экрана. — Подъем, товарищ начальник.

Гордей потянулся, не открывая глаз, и проканючил:

— Ну ма-ам, ну еще пять минут.

Викторыч ухмыльнулся и полез за документами, которые следовало отметить и проштемпелевать в диспетчерской. Гордей, вздохнув, сел, с силой растер лицо и сообщил:

— Говорила мама, не ходи в инфекционисты, иди в стоматологи. Зубков у каждого человека тридцать два, болят постоянно, до смерти не доводят: будут, сынок, тебе и деньги, и почет, и выходные. Нет, дурак такой, начитался нонфикшна, полез человечество спасать. Сижу теперь — где мы, в Первомайском?..

— В Первомайском.

— В жемчужине дальневосточной нетронутости, райцентре Первомайский, в разгар субботы, для одних священной, для других оттяжной, только для нас рабочей — и будет у нас этих суббот…

— Но человечество-то спасаешь? — то ли спросил, то ли напомнил Викторыч.

— Ну как человечество. Ма-аленькую часть. Не ковид же, не Эбола и даже не эпидемия — так, штамм резвится, пока не задавили. Задавим, чо. Если свежие результаты местной лечебницы корректны, можем сегодня и закрыть вопрос. Оборудование у них позволяет, я спросил. Это, Викторыч, представляешь…

— А машина в оборудование входит? — поспешно, пока Гордей не начал очередной научный экскурс, спросил Викторыч. — Или опять сам добираться будешь?

— Доберусь уж, тут пёхом-то, — Гордей глянул на экран смартфона, — двадцать минут пёхом. Главное, чтобы ждали и образец наготове был.

Действующее вещество я вроде нащупал, так что…

— Так что защупаешь сегодня по-взрослому — и будет тебе слава, почет и Нобелевка.

— И будет мне премия в пол-оклада и дальнейшая безвестность. Никто и не узнает о том, что в ряде районов никем не вспоминаемой области успешно подавлена вспышка лисьего бешенства, которая могла распространиться на людей, кабы не мужество, стойкость и высокий профессионализм завлаба областной санэпидстанции бла-бла-бла. Хорошая работа не считается оперативным поводом.

— А плохая? Ай, блин!

— О-о, — протянул Гордей, рассеянно наблюдая, как Викторыч, изогнувшись, ныряет себе в ноги и рыщет по щелям в поисках любимого ножика, в который раз выскользнувшего из кармана. — Только плохая работа, считай, и кормит всех, кого не губит. Вот если бы прощелкали начало вспышки, если бы довели до десятка зараженных, а тем более эпидемии, а тем более с летальными, а потом бы еще пару врачей заразили, и чтобы карантин, и боссы из Москвы с мужественными рожами прилетели, и пять чиновников объявили бы, что берут ситуацию под личный контроль, чтобы на местах все от ужаса вообще перестали что-либо делать, чтобы не сделать неправильно, — о-о, вот тогда бы все СМИ и блогеры всего мира трубили бы, и звенели, и лепили селебрити из тех, кто понаглее.

— Так и будь понаглее, — предложил Викторыч. — Пусть болезнь херакнет — ну, чисто символически. Все запаникуют, и тут появляешься ты, весь в белом и с лекарством. А?

— Тебе, Викторыч, не в санавиации работать, а в дорогом пиар-агентстве.

«Макиавелли и косплееры», — сказал Гордей и вдруг, почиркав по экрану, сунул его пилоту под нос. — Вот, смотри. Это лисы по бешенству. Это люди. Им, Викторыч, хреново очень, хотя самую жесть им по симптоматике медикаментозно снимают все-таки. А теперь представь, что таких десятки или сотни.

— И все кусаются, — подхватил Викторыч, который пытался бодриться вопреки бледности и явно потрясенному виду.

— Для этого совсем не обязательно… — начал Гордей, вздохнул, отстегнулся и постучал по заблокированной дверце со своей стороны. — Пошли уже, а то в диспетчерской решили, небось, что мы тут диверсию готовим.

— Пошли, — с облегчением согласился Викторыч, разблокируя дверь. — Завтра последняя точка, вылет в девять?

— Да, все по плану. Если что, наберу. Отдыхай, Викторыч. Недолго мучиться осталось. Завтра вечером дома будем.

Гордей, подхватив кофр из багажной ниши, выскочил в жару, свирепую не по-июньски. Он со второго раза захлопнул совсем разболтавшуюся дверь и зашагал к древнему зданию аэровокзала, где прибывших все-таки ждали: стоявшая в тени козырька крупная женщина отсалютовала и вернулась в позу терпеливого встречающего. Больше встречать ей было некого: самолетик санитарной авиации оказался единственным объектом на летном поле.

Следующим утром Гордей, пройдя бессмысленные, но неизбежные церемонии досмотра, добежал до самолетика минут за пятнадцать до условленного срока. Но Викторыч уже восседал за штурвалом, лениво озирая то поле, то небо.

— Все-таки в Заречном сядем, как собирались? — спросил Гордей, поздоровавшись.

— А что изменилось? — все так же лениво осведомился Викторыч, убирая, однако, руку от приборной панели.

— Да я карту глянул — и там у самого Михайловска здоровенная такая площадка, не то плац. Твой «шахед» сядет без проблем. А нам как раз в Михайловск и надо.

— Надо, да напрямую не положено, — отрезал пилот. — Там военная часть.

— Да ладно.

— Она законсервирована наглухо, но все равно запретка, сам понимаешь.

Гордей хмыкнул.

— Даже сейчас законсервированная?

— Сейчас тем более. От кого тут обороняться, от стратегических союзников?

— Как-то ты, Викторыч, иронически это спрашиваешь. Чем тебе союзники плохи? Не обижают, ласковые слова говорят, экипажик вон тебе подогнали, — Гордей хлопнул по краю консоли.

— Ага, за три ценника.

— Ну, это уж не они виноваты, а тот, кто согласился и заплатил.

— Ласковое теля, ну. Знал бы ты, каким оно лет шестьдесят назад было.

Хотя после этого полк и перегнали. Потом аэродром пару раз расконсервировать вроде собрались, шуршали-шуршали чего-то, но передумали.

Викторыч почему-то вздохнул. Гордей снова хмыкнул и не удержался:

— А ты откуда знаешь?

— Да я ж местный. Местные всё знают.

— О, классно. Местный, а местный, сколько мне жить осталось?

— Вот этот вопрос никаким местным точно лучше не задавать, — посоветовал Викторыч. — Зачем провоцировать. Ну и в целом: нездоровое это знание.

И неожиданно пропел:

— Сколько ни достанется мне, все они мои.

Шансов сделать вокальную карьеру у него было немного. Гордей, оскалившись, спросил:

— Викторыч, хочешь, я тебе доплачивать буду, чтобы ты не пел?

— Ты премию сперва получи за спасение человечества. Хотя бы в половину оклада. Спас, кстати?

— О-о, — загорелся Гордей. — Спас не спас, но наковырял солидно.

Спасибо Полине Андреевне, волшебная совершенно тетка — ну и лаба у нее, честно скажем, нам на зависть. Спонсор какой-то для своего питомника подогнал, и обучение оплатил, и расходники, главное. До двух утра сидели, прогресс просто офигенный.

— Сидели, не лежали? — ехидно уточнил Викторыч. — И По-ли-на… Уз-на-ла. Уа. Ха. Ха. А ты своего не упустишь.

— О да, — согласился Гордей, блаженно улыбаясь, и похлопал по кофру. — Вполне рабочий вариант сыворотки, прикинь. На нескольких пробах испытали, и на крови, и на тканях — всё как в кино, блин. Усасывает и растворяет ви́руса, как капибара травинку.

— Не она одна усасывает, а? — поинтересовался Викторыч, готовясь хихикать, и обломился, встретив безмятежно снисходительный взгляд Гордея. — Ясно. Вот из-за таких, как вы, человечество и вымрет, а не из-за вируса вовсе.

Два часа ночи, а они микроскопы мацают вместо того, чтобы друг друга.

— Интереснейшая тема, для докторской просто, да не одной, — то ли подхватил, то ли продолжил гнуть свое Гордей. — Жаль, что на ходу приходится копаться. И да, ты прав: клиническая картина была бы побогаче, кабы вспышка раньше случилась и не была так четко купирована.

— Да ладно, прав, — почти оскорбился Викторыч. — Я прикалывался, если в чо. По мне, чем меньше болезнь живет, тем лучше. Людям лучше, я так считаю.

— Да кто спорит. Я ж чисто про научный интерес.

— Наука — она для людей, а не против.

— Достоевского ответ, — констатировал Гордей. — Вот тебе за это.

Он протянул пилоту прозрачный чехольчик с палец величиной.

— Что-то ты меня недооцениваешь… — начал Викторыч с кривой улыбкой, которая тут же расправилась и растянулась до ушей. — Блин. А ну-ка…

Он выдернул из кармана, снова едва не обронив, потертый швейцарский ножик и, примерившись, вдел его в чехольчик.

— Как родной, а?

— Вот именно. Я в киоске гостиницы с утра увидел, думаю: ну реально Викторыча размер, надо брать. А там еще закрыто, так я заставил…

Он умолк, потому что Викторыч, не слушая, уже приладил к ушку чехла отстегнутую от связки ключей цепочку, другой конец которой сращивал со шлевкой джинсов, радостно бормоча: «Теперь точно не потеряю, а то задолбался уже».

— Один потерял, другой сломал, — отметил Гордей, явно довольный произведенным эффектом. — Еще и штаны порвешь сейчас.

— А ты не смейся. Этот ножик — главная, считай, вещь в моей жизни. Мне его в детстве случайный знакомый подарил, военный летчик. Классный мужик.

Я в летчики-то пошел, чтобы как он быть, хотя ни лица его не запомнил, ни имени — мелкий был совсем. И ножик вот храню. Надо бы сыну или внуку подарить — да нет что-то ни детей, ни внуков.

Викторыч, вздохнув, включил двигатель. На консольном экране элегантно раскинулась красотка. Гордей с учетом сентиментальности момента решил воздержаться от обычного иронического комментария по поводу старого коня и 2D-спутниц.

— Шеф, ты только поаккуратнее вези, — сказал он вместо этого. — Не дай бог хотя бы одну пробирочку раскокаем.

— Ну, остальных-то человечеству хватит. Или ты ночных трудов своих жалеешь?

И Викторыч игриво подмигнул Гордею.

— Да не в этом дело. Ты дуриан любишь?

— Это который тайский? Бэ-э.

Викторыч скривился и засмеялся. Гордей снисходительно отметил:

— Не веган ты, Викторыч, я смотрю.

— Ну не всем же. А дурианом дружбан угостил, помню. С Тая приехал, зазвал отметить, и такой: о чо купил, говорит. А я пьяный уже, дурак, говорю: а давай. Так евоный кот сразу, как дружбан пакет открыл, начал лапой плитку на полу рыть — как, знаешь, в лотке они закапывают это самое. А мы чуть позже спохватились, тормоза. Три часа потом хату проветривали.

— Так вот — эта штука, — Гордей снова любовно похлопал по кофру, — запашком дуриан в ноль забайтила. Учти.

— Тогда при себе кофр держи, — велел Викторыч. — А я уж постараюсь без тряски. Тем более, видишь, над всей Испанией безоблачное.

Красотка на экране уступила место пилотскому интерфейсу, поверх которого горело время — 9:07. Мотор угрюмо загудел.

В 9:23 экран погас, мотор умолк, и мертвый самолет провалился в двухсотметровую пропасть.

Все произошло почти мгновенно, но показалось бесконечностью.

Невыносимо жуткой бесконечностью, которая вдруг выкусила самолетик из обычной скучной жизни и убила — вместе с обычной скучной жизнью.

В этой жизни самолетик заунывно гудел в правый висок, которым дремлющий Гордей прислонился к обшивке, и вдруг с оглушительным лопающимся звуком будто перескочил из воздушного пространства в штормовое морское, которое выглядело точно так же: безоблачное синее небо вокруг, зеленый ковер леса внизу, — но вело себя, как дошкольники на батуте.

— Что это? — успел спросить Гордей, с трудом выдираясь из дремы, но голос его утонул в свисте, треске и надсадном вое двигателя.

Бесконечно долго самолетик трясли, рвали и пытались перевернуть сотни невидимых ураганов, налетавших сразу со всех сторон, а чугунно ухвативший штурвал Викторыч, надувшийся и побуревший, бесконечно долго не мог отвлечься, чтобы еле слышно заорать изо всех сил:

— Держись крепче! Турбуленция!

Гордей, который и так судорожно вцепился в края консоли и кресла, вправду попробовал держаться крепче — и наступила тишина. Исчезли грохот и вой, исчез свист ветра, исчезло похрустывание стыков и изгибов — и звук мотора исчез, разом, как отрубленный.

Бесконечно долго самолетик висел посреди пустой тишины, словно раздумывая. Он висел ровно и устойчиво и вроде даже немножко двигался, непонятно, правда, вперед или назад, но двигался же, так что Гордей, который сразу все понял, все-таки очень длинно и убедительно сказал себе, что всё в порядке, все не может быть не в порядке, что просто со слухом что-то, а мотор работает и самолет летит, что иначе быть не может, не может быть иначе, не может быть такого вот безумия с умершим посреди неба самолетом, так не бывает, и уж точно так не бывает с ним, с Гордеем, который тыщу раз так летал, и все было нормально, и который ни в чем не виноват. Он почти уверил себя, ищуще посмотрел на Викторыча, который старше, опытней и за штурвалом, так что должен подтвердить и утешить, — и понял все еще раз.

Викторыч, глядя прямо перед собой, просипел:

— Пацан, держись крепче.

И они рухнули.

Бесконечно долго самолет падал в зеленое море тайги, сперва медленно и малозаметно, потом набирая скорость и опуская нос, так, что проклятое зеленое море, яркое и игриво ажурное, раздернулось на весь мир и стало всем миром, помимо которого нет ничего и после удара о который ничего не останется.

Вокруг гудело, свистело и ныло, Гордей, кажется, орал, жаловался, пробовал вспомнить хоть какую-то молитву и держаться крепче, Викторыч, кажется, не двигался и не шевелился, исподлобья уставившись за край леса, на тонкую серую нить дороги, которая мучительно медленно приближалась, потом скрылась, а совсем близкие вершины елей и сосен прыгнули и ударили в лицо.

И убивал лес бесконечно долго: страшный оглушительный удар, пробивший болью на разрыв от пяток до затылка, оказался лишь первым из длиннющей очереди. Гордея грохочущую вечность били со всей дури о борта, ломали ребра и колени, расквасили лицо, с размаху шарахнули спиной в невесть откуда взявшуюся капитальную стену, переломили в поясе, как спичку, и звонко дали рельсом по лбу — при этом кружа и переворачивая, как окурок в стоке унитаза, пока голова не лопнула, а громовые муки не стали покойным мраком.

Очнулся Гордей, видимо, через несколько часов. Воздух посерел, солнца не было видно, а самолет уже догорел. Гордей поспешно вскочил и тут же повалился, вскрикнув от боли. Боль была везде: в голове, груди и позвоночнике, в руках, ногах и животе, даже под ногтями, в зубах и пятках. Нос не дышал, в глазах двоилось, во рту душными сгустками застыли кровь и рвота.

Гордей лежал в кустах, которыми поросло узкое основание длинного сухого оврага — сюда его, очевидно, выбросил последний удар, по дну, — до него самолет, судя по всему, рикошетом обстучал склоны. Это, как и деревья на поверхности, погасило скорость и, получается, спасло Гордея. Но только его.

Он повозился, вспоминая, как дышать, вставать и ходить, подышал, осторожно поднялся и поковылял к дымившему самолету. К тому, что от него осталось.

Вплотную подойти он не смог, жар не подпускал. Но удары и огонь сняли с каркаса почти всю обшивку, так что было видно, что осталось от кабины и что осталось от Викторыча.

Гордей снова шлепнулся в листву, перемешанную с желтой хвоей, и зарыдал без слез. Каждый всхлип отдавался штыковым ударом в голову, но сдержаться не получалось.

К сумеркам он научился сдерживаться и передвигаться, не вскрикивая. Все тело было в гематомах и расползающихся синяках, правая нога распухла и так себе гнулась в колене и лодыжке. При этом обошлось без явных переломов — разве что два-три ребра справа треснули, — и кровотечений, в том числе, насколько мог судить Гордей, внутренних. Точнее только нормальная диагностика покажет, с рентгеном, УЗИ и КТ, подумал он, судорожно вздохнул и полез искать телефон. Сперва в листве и пепле, в который обратилась листва вокруг самолета, потом без особой надежды, сдерживая дыхание и не глядя в сторону пилотского кресла, издали осмотрел выгоревшую кабину, пробивавшую тьму и дым внезапными искрами.

Ни телефона, ни кофра, конечно, не было. И не было вокруг оврага ни машин скорой и полиции, которые в кино самозарождаются после любой катастрофы, ни зевак из числа грибников и местных жителей. Значит, падение самолета просто никто не заметил. Стало быть, предстояло искать помощь самому.

Он оглядел высокие склоны холма, прикидывая, как выбираться, и вздрогнул. Сверху за ним наблюдала остроухая голова. Нет, не волк. Лиса.

Небольшая.

Гордей изобразил, что сейчас метнет камень. Лиса не шевельнулась. Она смотрела не на Гордея. В кабину она смотрела. И принюхивалась. Как к поданному горячему блюду.

— Уйди, сволочь, — бессильно просипел Гордей, понимая, что она не уйдет, дождется и спустится к Викторычу. Который никак не заслужил того, чтобы стать ужином.

Неподалеку от первой остроухой башки возникла вторая, чуть в стороне третья. Они ждали.

Гордей постоял, свесив руки, огляделся и побрел к гигантскому округлому валуну, вдавленному в расщелину рядом с кустами, в которых пришел в себя. Он только сейчас сообразил, как ему повезло: выбрось его финальный удар парой метров правее, Гордей переломал бы все кости о выступ стены, парой метров левее — размозжил бы голову. Счастливчик, сказал он себе и, кряхтя, присел у подножия камня.

Песок и глина под слоем прелой листвы и истлевших еловых веточек были сравнительно мягкими и без корневищ, но Гордей все равно ободрал несколько ногтей и страшно устал. Еще страшнее, во всех смыслах, он устал, извлекая Викторыча из кресла и неся его, все еще удивительно тяжелого, до вырытой ямы, — устал, извозился, обжегся и в итоге впал в беспамятство, из которого вынырнул, когда уже нагребал холмик над зарытой ямой. Он выпрямил ноющую спину, соображая, что сказать — над могилами положено ведь говорить, — и тут рядышком затрещало, земля дрогнула, и валун быстро выдвинулся из стены, совершив пол-оборота. Он вдавил край холмика и замер, почти касаясь шершавым боком ладони, которой Гордей упирался в землю.

Гордей посидел еще, тупо выжидая, убрал ладонь, встал и пошел искать людей.

Только они сами его нашли.

— Смирно лежать, гад, я сказал!

Голос был молодым, подошва сапога, давившего на поясницу, твердой.

Солдатик. Ничего про «Смирно лежать» он до сих пор не говорил, но спорить с таким точно не следовало. Особенно с учетом того, как начался разговор.

Примерно так, собственно, и начался: Гордей хромал по лесу туда, где, если он не запутался, тянулась дорога, чуть не ухнул с высокого берега в какое-то озеро или пруд, судя по нескорому плеску от упавших камней, и принялся обходить его по предположительно безопасной дуге, когда сбоку вдруг хрустнуло, он отшатнулся, а когда крикнули «Стоять!», на всякий случай метнулся в противоположную сторону — и полетел на землю от подсечки.

— Кто такой? — спросил вероятный солдатик.

— Я врач областной эпидстанции, Попов фамилия. У нас авария…

— И что врач областной ночью в лесу делает?

— Я же говорю, мы на самолете летели.

— На самоле-ете? — протянул солдатик с издевательским уважением. — Парашютист, значит?

— Не парашютист, врач. У нас самолет упал, катастрофа…

— А парашют не сработал, значит?

В таком безумном духе диалог продолжался еще с полминуты, причем допрашивающий постоянно светил Гордею в глаза, больно елозил подошвой то по заду и спине, то по ноге и не скрывал растущей злобы. На совсем безумные вопросы типа «И от кого ты нас лечить собрался, товарищ Сунь Хунь Чань?»

Гордей решил не отвечать, а спросил сам:

— Можно я сяду?

Твердая подошва вдавилась в больную ногу так, что Гордей вскрикнул. С другой стороны сказали:

— Э, хорош. Пусть сядет, позырим хоть, кого взяли.

Первый солдатик убрал ногу. Гордей с трудом сел и попытался разглядеть мучителей. Мало что удалось: глаза слепили два фонаря. Двое или трое, точно армейские, а не полиция, решил Гордей и опустил веки, чтобы зря не выжигать родопсин. Авось пригодится. Но для порядка следовало хотя бы попробовать договориться.

— Вот тебе и Сунь Хунь, — сказал Второй. — Русский же.

— Белогвардеец, сучонок, — объяснил Первый. — Я книжку про таких читал. Видишь, одет как?

А может, не армейские, а реконструкторы или там ролевики, понял Гордей.

Заигрались, что ли, или совсем крышей уехали. Мы-то думали, их и не осталось уже, всех отправили мечту сбывать. Или эти как раз по лесам ховаются, чтобы не собой рисковать, а такими вот, как он, случайными гуляками?

— Ребят, вы кто такие вообще? — спросил он. — Представьтесь хотя бы.

Первый пнул его в живот, не очень сильно, но обидно, и осведомился:

— Так понятно?

— А, садисты, — сказал Гордей, и его пнули посильнее.

— Отставить, — скомандовал еще кто-то.

То есть их трое.

— А чего он, — начал Первый.

Гордей перебил, обратив зажмуренное лицо к Третьему, который стоял между фонарями:

— Слушайте, я не знаю, кто вы и чего хотите, но меня зря приняли. Я врач санавиации, с самолета. Самолет упал, пилот погиб, я чудом выжил.

— Погиб, — с непонятным удовольствием сказал Первый. — То есть не только шпион, но и убийца. Сам и прирезал, точно.

— Господи, да что вы несете-то! — воскликнул Гордей, стараясь не всхлипнуть от отчаяния.

— Поставьте его и досмотрите, — велел Третий.

Гордея довольно бесцеремонно подняли и больно, хоть и не слишком умело обыскали. Значит, точно не полиция и не люди с реальным опытом: те бы сразу обшарили на предмет оружия. Впрочем, разницы-то, если все равно искать было нечего: ключи затерялись вместе с телефоном, а пачку салфеток Гордей извел еще в овраге. Зато на время обыска Гордею перестали светить в лицо, и он сумел разглядеть, что захватчиков правда трое, все невысокие, отчаянно юные, в ненастоящей какой-то форме, при погонах и сапогах, зато с настоящими вроде как автоматами.

— Врач он, — бормотал Первый, шаря по складкам и карманам. — Одежка заграничная, с кам-пюн-шончиком, ботиночки вообще хрен проссышь, причесочка буржуйская, а рожа бандитская. Диверсант, каких мало, сразу видно.

Правильно товарищ капитан говорил: враг хитер и коварен, сынков белых недобитков теперь засылает.

— Отставить разговоры, — сказал Третий.

Реально шапочкой потекли, понял Гордей. Ни слушать, ни разумных решений принимать такие не умеют и не хотят. Слушаться их — дело нездоровое, не слушаться — болезненное, а убегать — бесперспективное.

Гордей битый да хромой, а они с фонарями. И лес наверняка знают. Догонят или просто хэдшот оформят и дальше катку погонят. На дерево влезть он быстро и бесшумно не сумеет, а воды здесь…

— Нету, — сказал Первый, вставая и замахиваясь на Гордея. — Вообще ничего нету.

Есть. Только что чуть в нее не свалился. Лучше бы свалился.

— Товарищ сержант, у него ни одной бумажки в кармане, даже монетки не завалялось! Так, что ли, у порядочных бывает?

Лучше бы свалиться.

— Тащим к особистам? — спросил Второй.

— У меня нога сломана, — сказал Гордей, чуть выставляя распухшую ногу.

— Не смогу.

— Смо-ожешь, — протянул Второй. — Только что как зайчик скакал, шустро так.

— Не сможешь — заставим, — поддержал Первый.

Ладно, последняя попытка.

— Ребята, я старше вас, я врач, я по вызову летел, людей спасать. У меня товарищ… погиб. Вон там самолет, проверьте. И вообще — можно по-человечески?..

— Да ты, тварь, еще права качать тут будешь! — рявкнул Первый, хватая Гордея за вырез худи.

Второй предложил:

— Ты докажи сперва, что заслуживаешь по-человечески-то.

А Третий сказал:

— Разберемся. И с самолетом разберемся, и с товарищем, и с тем, кто тебя в контрольную зону вызвал. А сейчас пошел с нами.

— Начальство позовите, — устало сказал Гордей.

— Какое тебе начальство еще, рожа белогвардейская? — привычно психанул Первый.

— А, наконец-то, — сказал Гордей, глядя им за спину. — Здравствуйте.

Солдаты ожидаемо оглянулись, и Гордей бросился бежать, молясь, чтобы вода действительно оказалась там, куда он рванул, и чтобы нога, протыкаемая адской болью при каждом движении, послужила хотя бы полсотни шагов.

Если успеют шмальнуть, точно кабзда, подумал он. Еще сорок пять.

Тридцать.

— Стой, стрелять буду! — заорали сзади.

Двадцать пять.

«Дык! Дык!» — звонко и почти несерьезно пукнуло сзади.

Гордей одновременно обмер, наддал и понял: «Предупредительный.

Двадцать шагов».

— Стой! — надрывно крикнули сзади, и нога Гордея чиркнула пустоту.

В которую он весь и ухнул под звуки прицельных выстрелов.

В него не попали.

А вот он попал.

Он попал в 1967 год — в год, про который не помнил и не знал совершенно ничего. Вообще. В принципе. Никто из его родственников в тот год не родился, ничего судьбоносного или памятного в том году не стряслось, ни в каких рассказах или записях он с этим числом не сталкивался. И шестьдесят лет никогда никакого сакрального значения не имели, и ни одно из чисел июня тоже.

И по какой причине, каким образом и чьим попущением или проклятием все случилось, он не знал — и не смог ни узнать, ни понять, ни догадаться.

Он просто вылетел с малого аэродрома Первомайского 6 июня 2027 года и упал в лесу под соседним поселком Михайловском ровно шестьюдесятью годами раньше, 6 июня 1967 года.

Он понял это не сразу. Сразу он был слишком озабочен тем, как не поскользнуться и не воткнуться в дерево, как не подставиться под пулю и не попасться, как не разбиться и вынырнуть, как беззвучно перебирать в ледяной воде сведенными судорогой руками и ногами, как вылезать на берег и бесконечно долго брести в поисках доступного и беззвучного подъема, как не сдохнуть от холода и голода, как не попасть на зуб лисе, волку, медведю и кто тут еще водится на радость защитникам животных, как… — да он уже забыл те заботы, которых было сотни, и каждая была совершенно незнакомой, и с каждой приходилось управляться мгновенно, иначе сдохнешь. Он много чего забыл за эти годы, и с облегчением забыл бы еще больше — вообще всё бы забыл и выкинул из памяти с удовольствием, всё это чужое неласковое время и чужой неудобный мир.

Но момент понимания забыть не получалось. Точнее, моменты, потому что момент оказался порванным и растянутым на несколько.

Интересно, что он точно помнил, как входил в крайний домик после очень долгого осторожного наблюдения за ним и за улицей, что там видел и как выбегал, — но теперь совершенно не мог соотнести его, увиденный тогда впервые, ни с одним из наизусть знакомых домов опостылевшего за пятнадцать лет Михайловска и окрестностей. Да и неважно это было.

Важно, что он вошел, хотя на стук никто не ответил.

Важно, что обшаркал весь дом, робко окликая хозяев, не обнаружил ни телефонов, даже старых, ни телевизора, ни, что досадно, холодильника — только микродинамик в винтажном коричневом корпусе бормотал бессмыслицу про надои и тонны стали: то ли хозяин, упоротый по стилизациям под совок, соответственно запрограммировал умную станцию, то ли современное проводное радио так и звучит, кто ж его знает, — зато обнаружил холодный чулан, в котором тоже не было телефонов и интернета, но была хлебница с едва початой серой буханкой и две кастрюли с остатками перловки и грибной похлебки, похоже, из сморчков, все холодное, явно не очень качественное и дико вкусное.

Важно, что жевал он, чутко прислушиваясь, чтобы не быть застуканным как шакал и кусочник, но вышел на звук не двери, а так и болботавшего радио, вышел, прислушался, сделал погромче, пометался диким взглядом, пока не уперся в старообразный настенный календарь, оборванный почти наполовину, и кинулся прочь.

И важно, что и в следующем доме, и в третьем было то же самое: не заперто, людей нет, настенный календарь приветствует гостя листком за среду, 7 июня 1967 года, а радио торжественно это подтверждает.

Почему-то он сразу поверил. Не то чтобы ударными темпами проскочил пять стадий принятия неизбежного, которые, кажется, к тому моменту даже сформулированы не были, а впал одновременно во все: злобное отрицание с изоляцией и депрессивный торг за нулевую сумму, равную смирению.

Конечно, он хорохорился. Конечно, он давал себе объяснения, убедительные, развернутые и блестящие. Конечно, он щипал себя, тыкал, давил пальцем на глаз и пытался проснуться иным образом.

Но ведь не замер же, дожидаясь неизбежного пробуждения в родном 2027-м, а активно шарахался по 1967-му: ел, пил и, самое постыдное, прикарманивал монетки где только мог.

Ведь не пытался оставаться собой сверху донизу, а выкинул нормальный и даже любимый шмот, переодевшись в найденное в одном из домов растянутое старье, — оставил только веганские кроссы, легкие и неброские.

Ведь не бросался он к прохожим в попытке разоблачить их как участников реалити-шоу, жесткого розыгрыша или локального помешательства, а старался строить любой маршрут так, чтобы избежать любого общения с кем бы то ни было, а особенно — впрочем, как и в прежней жизни — с чиновниками и силовиками.

Весь Михайловск: дома и обстановка, дороги и столбы, прохожие бабки, проезжие военные и даже небо, непривычно расчерканное белыми каракулевыми полосами истребителей, со свинцовой бесспорностью заверяли, что как минимум здесь, в этом поселке, действительно год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции.

Но, может, это уникальная особенность Михайловска. Может, это единственный и неповторимый поселок, где 50-летие Великой Октябрьской было всегда, даже за полвека до Великой Октябрьской, просто рассказать об этом некому?

Поэтому он отправился дальше. В Первомайский. Который никак не походил на оставленный им два дня назад.

Уже на этом можно было остановиться.

Он не остановился. Он поехал в область и направился к родной и знакомой до тошноты санэпидстанции с цифрами «1971», по дурацкой традиции выложенными кафелем над входом. Только цифр теперь не было. И входа не было. И станции тоже. Был здоровенный котлован, в дальнем углу которого оглушительно бух́ ал, забивая сваю, чудовищный агрегат, а у ближнего края безнадежно буксовал севший в размолотую грязь по оси грузовик с центрифугой.

Он поморгал и развернулся было, чтобы уйти, но поддался мольбам шофера, зазвал еще нескольких мужиков с соседней улицы, помог вытолкать грузовик и пошел на вокзал, стряхивая с себя комья грязи.

Он добрался до Читы, потом до Москвы — чумазый, без документов и почти без денег, проявляя чудеса хитроумия и изворотливости, на которые ни до, ни тем более после был категорически не способен.

Он даже не помнил, как ему это удалось. Он вообще не помнил удач, которые выцарапал за двадцать лет, и не считал особой удачей, что до сих пор жив, — потому что какая же это жизнь?

Неудач он тоже почти не помнил, потому что неудачей была каждая секунда здесь. Не получилось избежать — значит, надо хотя бы забыть. Он и забывал, старательно.

Например, как пытался устроиться на работу. Сперва по специальности — но врачом и вообще квалифицированным специалистом устроиться без диплома было невозможно. И доказать, что диплом у тебя вообще-то есть, тоже невозможно. Как и получить корочку экстерном. Он честно попробовал — не сразу, конечно, сильно позже, когда сумел выправить документы, — но после третьей попытки отступился, смирившись с тем, что ни один из гуманитарных предметов не сдаст, потому что почти на каждый вопрос следует отвечать с марксистской точки зрения, а он упорно путал три источника с тремя составными частями, да еще и норовил ввернуть описание государства как машины подавления трудящихся в характеристику Советского Союза, за что в очередной раз едва не отправился то ли в милицию, то ли в психушку.

Ему было не привыкать: за годы, что он метался по стране, пытаясь сперва найти выход, потом — того, кто ему поверит, потом — место, где может дождаться непонятно какого решения, его то и дело пытались сдать. Побить пытались, конечно, чаще. Так что он перестал рваться к ученым и рассказывать правду о себе, а также представляться Гордеем.

Но опасность стерегла в самых неожиданных местах. Ближе всего к кутузке он оказался потому, что в довольно приличной компании имел неосторожность с тоской вспомнить чешское пиво — ровно в тот момент, когда советские танки вошли в Прагу. Разгоревшаяся было дискуссия с матом и угрозами мордобоя быстро приняла куда более пугающую форму: большинство собеседников рассосалось, а оставшийся принялся ласково интересоваться, кто, когда и при каких обстоятельствах угощал гражданина пивом и какие задания организаторов контрреволюционного мятежа обещал за это выполнить гражданин.

Он сумел смыться от ласкового собеседника, пока тот не вызвал подкрепление, и с тех пор зарекся что-нибудь хвалить или ругать.

Число зароков быстро росло.

Сказали «творят что хотят», и он перестал хотеть и творить.

Сказали «больно умный», и он перестал быть умным.

Сказали «молод еще советы давать», и он перестал молодо выглядеть и давать советы.

Сказали «нормально ешь-ка», и он перестал есть на людях.

От веганства удалось не отказаться, более того, оно здорово спасало его и на первых порах, и потом. В Советском Союзе предпоследнего периода выживать веганам было проще, чем мясоедам, — хоть и не веселее, конечно.

Ему и без нужды в вечно дефицитных мясе и колбасе не хватало не то что многого — а буквально всего. Ладно бы только еды и питья, которые были дрянными, непривычными либо отсутствовали — в широченной гамме, закрывающей более-менее все его гастрономические интересы: от тофу, хумуса, зелени и нормальных овощей до пива, чая и, естественно, кофе.

Здесь почти не было нормальной одежды: все потели в нейлоне, лавсане и шерсти, потели и не мылись, банный день раз в неделю.

Почти не было удобной обуви — и ступни посетителей бани напоминали назидательные фотки балерин без балеток.

Совсем не было хорошего парфюма и шоколада, фисташек и кешью, манго и авокадо, пиццы и бургеров, фалафеля и хумуса, соевого соуса и кетчупа, любимых фильмов, сериалов, книг и музыки, компьютеров, телефонов и игровых приставок, автомобилей и электросамокатов, психотерапевтов и щадящей стоматологии, мессенджеров и соцсетей, банков и интернета.

Ничего важного и нужного не было.

И никто, кроме него, этого не понимал и понять не мог.

Они жили от гудка до гудка, от звонка до звонка и от зарплаты до зарплаты, много курили, страшно пили, толкались в бесконечных очередях за дефицитом и чем угодно, разговаривали агрессивно и охотно орали на знакомых и незнакомых, совершенно не желая их понимать, из иностранных языков знали только «хенде хох», всё активнее перелезали в идиотские клеши и рубашки при воротниках величиной с Ямальский полуостров и отпускали бакенбарды — ко все более куцым платьям у него особых претензий не было, зато перманентная завивка вместо высоких бабетт и похожие на фингалы голубые тени вместо стрелок бесили, — к тридцати годам толстели и ставили железные, а с особой гордостью — золотые зубы, лысели и делали второй аборт, к сорока становились пожилыми и сердечно недостаточными, мечтали об изолированной квартире, югославской стенке, чешской люстре, итальянских сапогах и дубленке как у вон того актера, и чтобы дети поступили, сын не сел, а дочь не залетела раньше срока, и умирали, не совершив большинства мечтаний.

Это городские. Деревенские, те, что помоложе, мечтали уехать в город, а те, что постарше, ни о чем уже не мечтали, а просто устало тянули лямку.

Нельзя понять что-то, не данное нам в ощущениях, представлениях и воспоминаниях. Особенно если ты материалист. А тут почти все называли себя материалистами, хотя и жили в адском вареве баек, мифов и бабкиных рассказов.

В мире, где «вот те крест» с детства считалось диким суеверием, а «держусь за звездочку» — возвышенным реализмом, экран телевизора прикрывали кружевной салфеткой, чтобы не выгорал и не облучал, и массово верили в чушь про то, что от смешивания сырой и кипяченой воды будет понос, от поедания шелухи семечек, виноградных косточек или оболочки семенной камеры яблока — аппендицит, от вишневого варенья с косточками — отравление синильной кислотой, от альбедо мандаринов, которые в продажу-то поступали раз в год, — заворот кишок, а от подтирания зада газетой — рак.

Рак и канцерогенные вещества считались угрозой похуже атомной бомбы, и особенно боялись его люди, которые окружили себя асбестовыми плитами, сливали в реки и озера, включая Байкал, тонны яда и засыпали поля гербицидами и пестицидами.

Рак они лечили прополисом, мумиё и чайным грибом, простой герпес — ушной серой или влагой с запотевшего окошка, педикулез — дустом, грипп — банками и паром от свежесваренной картошки, насморк — соком алоэ, а от инфаркта спасались мятной таблеткой. Мы с нашим арбидолом и анафероном не очень далеко ушли, конечно, но хотя бы умирающим ими голову не морочим. Не морочили. Не будем морочить. Господи, как он устал.

Ему было очень плохо, все время, но ни исправить, ни изменить, ни хотя бы чуть облегчить положение он не мог.

Он не знал технологий XXI века, поэтому не мог изобрести ноутбук, айфон и интернет на десятки лет раньше срока. Технологий XX века он тем более не знал, как, оказывается, и истории. Он не помнил никаких дат, персон и событий, кроме начала и завершения Великой Отечественной, полета Гагарина и развала СССР. Для него Союз был что Средиземье («Средиземноморье? — уточнил случайный попутчик. — Ты сам откуда такой нарисовался, землячок?» — и ему снова пришлось перебегать в соседний вагон и сходить на первой станции).

«Я ничего не знаю и не умею», — запомнил он накрепко, отступал от этой установки нечасто и всегда с неприятными последствиями.

Личную жизнь он сразу постановил считать несуществующей. Сперва все сильнее скучал по жене, с которой, признаться, все давно разладилось и наладиться не обещало — но могло ведь, кабы не обстоятельства, мать их, непреодолимой силы. А когда организм предсказуемым образом затосковал и заныл, просясь на ручки и на ножки, длинные мягкие женские, обнаружилось, что он вместе с организмом решительно не совпадает с девушками поры, которую позднее, кажется, называли поздне- и послеоттепельной, а в те годы никак особо не называли. Ни стилем не совпадает, ни слогом, ни представлениями о возможном и прекрасном.

Дважды то ли повезло, то ли попустило настолько, что он успокоился и всерьез решил ухнуть в парный режим и пустить корни.

Первый раз его взяла под крыло хорошая женщина, пристроила к себе в коммуналку, была с ним добра, нежна и терпелива, да вообще показала себя удивительно хорошим человеком. Она, кстати, и помогла выправить паспорт на новое имя. Остальное он не менял, кроме даты рождения, конечно, глядя на новую версию которой, несколько секунд бормотал про себя: «Новый тридцать седьмой», — бесясь от невозможности вспомнить, а тем более уточнить, откуда эта еще не написанная строка.

Песни и цитаты из будущего вообще мучили его довольно сильно — и, что самое досадное, без малейшей пользы. Сюжет «Выдал любимые песни или книги будущего за свои и прославился» тут явно не сработал бы: вряд ли советская публика, а тем более надзорные инстанции конца шестидесятых оценили бы книги Мартина, Несбё и Сальникова или репертуар Ламара, Леди Гаги и Скриптонита, да хоть древних Nirvana, Цоя или «Руки Вверх!» — сталь между пальцев, rape me и целуй меня везде, ну да, ну да, пройдемте, гражданин.

Так вот, новое имя он принял с омерзением, но решительно, как упоротый аскет дополнительную веригу: все вокруг чужое и ненастоящее, пускай и имя будет чужим и предельно ненастоящим, из допотопного мультика, как знак того, что это временно, это не твое, это должно кончиться, так или иначе.

Женщина, подобравшая его, исходила из других соображений. Она строила серьезные совместные планы, которые его сперва здорово пугали, а потом он смирился и поверил, что громадье этих планов разделяет и даже любит.

Но все кончилось раньше, чем он полагал, и не так, как он полагал. В одно прекрасное мгновенье он решил все рассказать женщине. В следующее прекрасное мгновение она выставила его за дверь. И он, вздохнув, ушел, пока она не передумала.

Потом, сильно потом, в другом городе и в другой жизни, он влюбился.

Сильно влюбился, в очаровательную девушку гораздо моложе себя, которая работала в бакалейном отделе магазина по соседству с моргом, куда он устроился. В бакалею он захаживал на регулярной, естественно, основе и оценил подведенные стрелками глаза, высокие скулы и тонкую фигурку в узком куцем платье, конечно, сразу, но сразу же себя и одернул: кто она и кто ты, мужик неопределенного возраста в мешковатой одежде, разящей формалином.

Но однажды она, заговорщически улыбнувшись, продала ему кило дефицитной гречки из-под прилавка, по госцене продала, просто специально для него отложила — и остатки его души запели, вздымая весь организм.

Он постригся, побрился и даже прикупил костюм, уродливый, как и всё, доступное его возможностям, но хотя бы не воняющий трупами. Теперь уже сам он принялся строить планы, серьезные и долгосрочные. И был он готов забыть про настоящий мир и настоящее время, приняв, наконец, что настоящее — это то, в котором живешь и умираешь, а не то, которое было, да прошло, и неважно, в какую именно сторону.

Он набрался смелости и настойчивости, и вроде бы она не шарахалась и даже улыбалась, хоть ничего больше для него под прилавок не откладывала.

А потом он просто увидел себя в ее глазах. То есть сперва услышал ее разговор с подружкой из овощного на перекуре: они стояли за крыльцом, а он подходил с другой стороны и сразу догадался, что это о нем, и слова, и смех этот издевательский, поэтому развернулся, ушел и вернулся через десять минут, которые провел у газетного стенда, внимательно изучая передовицу, но не понимал ничего, кроме заголовка «Решения XXIV съезда КПСС — в жизнь!», да и заголовок тоже, конечно, не понимал. Вернулся, дошел до прилавка, молча посмотрел ей в глаза, подведенные стрелками, озорные, снисходительные, раздраженные, увидел в них себя, мужика неопределенного возраста в мешковатой одежде, разящей нафталином, вежливо распрощался и ушел — а чтобы не передумать, уехал.

Он много ездил первые годы, всё искал зацепку, поручень, площадку, за которые можно ухватиться, оттолкнуться, выпрыгнуть, заскочить в щель, по которой можно добраться домой. Ничего не нашел и направился домой, в областной центр, чтобы попробовать устроиться на работу, любую, да хотя бы на родную санэпидстанцию, которая в этом году должна была сдаваться, — если он верно понимал плановую экономику и темпоритм строителей, ближе к зиме.

И да, она выглядела вполне завершенной и родной, единственной узнаваемой штукой во всем этом чужом нелюбящем мире. Даже дома детства еще не было: его построят лет через семь, а родители переедут в него после женитьбы, в 1996-м, — и он собирался, если не придумается ничего лучше, дотянуть до этой поры и поселиться рядом, чтобы хотя бы наблюдать за ними и за собой мелким, а если получится, быть их ангелом-хранителем. Несколько неприятных эпизодов он точно мог бы исправить — в том числе, конечно, последний, связанный с вылетом 3 июня 2027 года. Надо было предупредить мелкого себя, что лететь в эту трехдневную командировку по районам ни в коем случае нельзя. А дальше уж как получится.

И да, на подходе к эпидстанции он вспыхнул сердцем и головой, как в детстве, когда возвращался домой из летнего лагеря, и почти побежал — но остановился там же, где и в прошлый раз, когда выталкивал из грязи грузовик.

Над крыльцом коричневым кафелем на голубом сияли под майским солнышком цифры «1970».

Больше он не смог приблизиться к станции ни на шаг. Единственный кусок родного мира оказался чужим, как прикинувшийся батей призрак в позабытых уже мистических хоррорах. И самое страшное, что он сам, похоже, и сотворил этого призрака. Он помнил, конечно, и классический рассказ про раздавленную бабочку, и «Назад в будущее», и кучу обыгрывавших этот же мотив сюжетов: пришелец из грядущего нечаянно или из благих побуждений нарушает течение прошлого и уничтожает мир, часто вместе с собой.

Тот, кто копается в давно зарытом, вместо сокровищ обычно нарывается на чумной могильник.

Достаточно поскользнуться на тропе, заговорить не с тем человеком или помочь вытолкнуть центрифугу из грязи — и раздавленная бабочка прервет пищевую цепочку, обеспечивавшую насущные действия кучи героев, собеседник передумает жениться и оставит будущее без спасителя, а бетон из центрифуги позволит укрепить фундамент там, где он должен был провалиться полгода спустя, откатив стройку к началу.

Действие равно не противодействию, как в школьной физике, а катастрофе.

Любое активное вмешательство может изменить вселенную так, что он просто не родится в положенном ему 1997 году, а значит, исчезнет и из семидесятых — совершенно безвозвратно.

Он торчал посреди заросшего пыльной травой и захламленного строительным мусором пустыря, пока не понял, что сейчас свалится: ноги онемели. Тогда он сел в траву и стал думать дальше. А когда солнце ушло за здание и проклятые неправильные цифры над крыльцом перестали быть видимыми, он встал, пошел на вокзал и уехал в Михайловск.

Надо было сосредоточиться на решении одной задачи: вернуться в свое время. Для этого надо вернуться на свое место. То, в котором он объявился.

То место теперь было обнесено колючей проволокой с грозными, но обманными надписями. Ничего грозного внутри ограждения не было: место катастрофы заросло, остов самолета укрылся палой листвой, а холмик в вершине оврага стал практически незаметным. Он сидел возле холмика, пока не продрог, вытер глаза и направился в поселок.

В Михайловске его не знали, не помнили и, наверное, никогда не искали.

Возможно, солдатский патруль авиачасти, патрулировавший лес по приказу не в меру ретивого особиста, заведенного байками про китайских шпионов, во избежание неприятностей не доложил начальству о пойманном и тут же сбежавшем подозрительном типе. В любом случае солдатики давно дембельнулись, а особист после столкновений на Даманском, в которых авиаполк бомбардировщиков принимал косвенное участие, передислоцировался вместе с частью, уступившей аэродром истребителям, а позднее — авиации ПВО.

Молодых солдат и офицеров в Михайловске хватало, а вот рабочих рук — нет. Он без лишних расспросов был принят кладовщиком, занял сперва сторожку при складе, потом пустовавший Дом-с-привидениями и принялся обыскивать окрестности оврага и лес в поисках любых намеков на путь домой, притихая лишь из-за очередной волны слухов о призраке, порожденных встречами с собирателями дикоросов и парочками, от которых он успевал убегать.

Еще он научился сводить знакомство с руководством части, а потом с его преемниками, и оказывал любые услуги ради того, чтобы раз в год 6 июня подняться в небо и пройти тем же маршрутом в надежде на повторение страшного чуда — теперь в правильную сторону.

Надежда не оправдывалась. Никогда.

Он начал пить. Сперва в компании. Тогда он и выболтал дружкам настоящее имя — и навсегда стал Гордым. После этого он перестал пить в компании и от июня до июня принялся аккуратно, но настойчиво спиваться в одиночку — чтобы к лету на неделю протрезветь и выцарапать из летчиков еще одну прогулку в облака.

Другого смысла в его жизни не осталось. В середине семидесятых, когда тема эмиграции вдруг оказалась актуальной и заметной даже в Михайловске, он поразмышлял над нею и отставил навсегда. Шансов свалить за бугор лично у него было шиш да маленько — но это полбеды. Советская эмиграция была дорогой в один конец, из нее не возвращались. Отъезд означал бы, что он никогда не вернется к точке входа в этот жуткий мир — а стало быть, потеряет любую возможность выйти из него. Второй раз такой номер был бы перебором.

Все чаще ему казалось, что другая жизнь, прежняя, настоящая, просто приснилась или привиделась ему в пьяном бреду. Сперва такие мысли пугали, потом он смирился и с ними. Приснилось так приснилось, это не повод менять режим.

Антиалкогольная кампания, бурно стартовавшая в прошлом году, вынудила его заняться кустарным винокуреньем. Избытками бражки он делился с солдатами, что укрепляло его репутацию и помогало запасать ресурсы вроде списанных штабных карт. Потихоньку сколотился и круг гражданских клиентов, расплачивавшихся не столько деньгами, сколько едой с огорода, одеждой и разными ништяками, иногда довольно странными. Он не отказывался ни от чего. И не интересовался ничем.

Позавчерашняя вспышка болезни его заинтересовала, впервые за долгие годы пробудив в тихом алкаше Геннадии призрак — не лесного чудовища, а опытного и куражного эпидемиолога Гордея. Он заподозрил, что в Михайловске разгорается эпидемия, досрочно задавленная в 2027 году, — разгорается на сорок лет раньше и в чудовищных формах и масштабах. И он не был уверен, что медицина ХХ века сможет с такой эпидемией справиться. Во всяком случае, то, что он увидел в госпитале, особого оптимизма не внушало.

Возможно, в этом и смысл, и объяснение всех его злоключений: для того Господь Бог, мироздание или судьба так безжалостно и забросили его в серединку ничего, чтобы он еще раз вовремя заметил и задавил смерть, готовую ураганными темпами расползтись как минимум на половину области. Поэтому он принялся обшаривать останки самолета и овраг вокруг в безумной надежде все-таки найти собранные материалы и черновую сыворотку. Шансов, что они пережили эти двадцать лет, не было, но не могут же Господь Бог и судьба быть такими глумливыми. Хоть какой-то козырь они должны были для него приберечь.

Что ж. Он привык к тому, что надежды не сбываются.

— Насколько я помню, — сказал он, криво ухмыльнувшись, — от нас к вам и дальше отправились тысячи, если не десятки тысяч человек. И все, в отличие от меня, сделали обалденную карьеру, стали сталиными и наполеонами, спасли человечество или загубили его, достигли дальних планет или спустились на дно преисподней. А я статистически неизбежная противоположность. Гордей был знатный неудачник, Гордей удачлив не бывал.

— Чего неудачник-то? — неловко спросил Серега, пытаясь сообразить, что же такое Гордый все это время ему рассказывал.

— Я даже Хайзенберга какого-нибудь изобразить не мог, потому что на фиг это никому здесь не уперлось, а не потому что...

Концовку фразы он пробубнил совсем под нос. Серега, даже напрягшись, мало что расслышал и уточнил недоверчиво:

— Где это за мед расстреливают?

Гордей грустно хохотнул.

Ржет еще, подумал Серега с раздражением и решил начать с малого:

— А почему Гордей?

— Да фиг знает. Мама с папой так назвали. Имя такое.

— У тебя?

— У меня.

— В натуре? Прям Гордей?

— Гордей, потей и не борзей, ага.

— У вас там, это самое… сказки Пушкина стали былью?

— Не сказки, а бредни. И не Пушкина, а п… пуще даже.

Понятней не стало.

— Ты про будущее фантастические книжки читал? — спросил Гордый.

— Ну да, а что? Некоторые прикольные. Коммунизм там, звездолеты, покорение термоядерной энергии и мир во всем мире.

— Хм. Ну да. Ладно, тогда про это, как его… Про другое измерение читал?

Вот я оттуда.

— А. И что там у вас?

— Да то же самое, только с одеждой и жратвой получше.

— А. Капитализм. Ну, это неинтересно.

— Как скуф-фно мы живем, — почему-то шепеляво сообщил Гордый. — Зато тут все ненормальное.

— Сам ты ненормальный, — обиделся Серега. — Ну и…

Он хотел сказать «Катись», конечно, а сказал другое. Главное. Единственно главное.

— Мамку мою спаси.

Гордый неловко посмотрел на него.

— Легко сказать «спаси», — пробормотал он. — Штамм, насколько я помню, быстро мутирует и, как это… Выдыхается. Мы ж считали, за месяц-два должен, плюс коллективный иммунитет выработается… Но сперва-то да, косит всех только в путь, без санитарного гестапо и фармблокад контагиозность и летальность просто…

Он осекся и очень медленно спросил:

— Ты… Сережа, да? Сережа. Ты про сыворотку — ну, про лекарство — откуда знаешь?

— Что? — спросил Нитенко, медленно поднимаясь.

Земских, стараясь не психовать, размеренно повторил:

— Сабитов забрал зараженных из госпиталя и привез на летное поле.

— Зачем? — мучительно долго посоображав, спросил майор.

— Предполагаю, собирается сам их куда-то тащить, раз мы помощь не вызвали. Ворота проехал минут пятнадцать назад, сейчас, подозреваю, грузит в самолет.

— В наш самолет?

Чей еще-то, злобно подумал Земских, другие как будто есть, и подтвердил сразу всё оставшимся объемом наличных данных:

— Так точно, в Ли-2. Больных человек пятнадцать – двадцать, сторож в госпитале точно не знает, ни Коновалов, ни дежурные трубку не берут. Сабитов, полагаю, врачей с собой привез, плюс, надо полагать, забрал рядового с ворот, и в ангаре еще три техника были. То есть велика вероятность, что погрузку уже закончил.

— А как он один надеется управлять-то, особенно на дальнее?..

Земских поморщился.

Нитенко закрыл глаза и, не открывая их, спросил:

— Куда повезет, как думаешь?

— Да кто его знает. Я же говорил, он на психе. Может, в область, может, в округ или Энск, дальше-то керосина вряд ли хватит, может… В Китай может, — предположил Земских и сам испугался, но договорил на автомате: — Мол, советские ревизионисты не лечат, губят, скрывают, вот мы и выбрали жизнь.

Нитенко открыл глаза, некоторое время смотрел на капитана и скомандовал:

— Всех в ружье, боевая тревога. Выдать оружие и противогазы, весь личный состав на поле, взлетку перекрыть. Все машины на ходу?

— Две, третьей так кардан и везут.

Нитенко уже вскочил и торопливо обувался — опять, значит, в тапках сидел.

— Грузиться в обе, блокировать разбег, если прорвется, стрелять на поражение. В самолет не входить!

Земских, подавив вздох, исчез за дверью и почти сразу вернулся: дежурный по комендатуре понял все с полуслова и уже раскручивал маховик общей тревоги. Нитенко, нетерпеливо топая, чтобы пятка встала на место, сказал:

— Игорь тоже пусть уазик подгоняет.

— Так точно. А если не успеем? Уже взлетит?

Нитенко гаркнул в сторону приемной:

— Дежурный, с Логвиным меня свяжи!

Он в двух словах изложил вводные командиру соседней части ПВО — без лишних подробностей.

— Добро, — сказал Логвин и на несколько секунд исчез — очевидно, отдавал команды, прикрыв трубку рукой.

Под окном Земских рявкнул: «По машинам!»

— Сажать любыми средствами, — машинально повторил Нитенко. — В самолет не входить, пусть химотделение первым.

Трубка снова ожила.

— Ты так говоришь, будто там, не знаю, бактериологическую бомбу везут, — сказал Логвин, как бы замеряя, осталось ли пространство для юмористического отношения.

— Так и есть, Саш.

— Ё. Ситуацию понял. А если не подчинится?

— По обстоятельствам. Главное — к гражданским не допускать и за границу не выпускать.

— То есть сбивать?

— За. Границу. Не. Выпускать, — отчеканил майор, зажмурившись, ударил по рычагам телефона, встал, снова сел, посмотрел на часы и громко приказал дежурному соединить его с генералом.

— Только нет его больше, я же говорил, — сказал Серега, с надеждой глядя на Гордого. — Но ты же еще можешь выпросить, да? Из этого своего параллельного, со жратвой? Мне жратвы не надо, я, хочешь, свою отдам?

Гордый плюхнулся обратно на стул, попробовал взглянуть на Серегу и быстро отвернулся к мутному окну. Серега продолжал, отпихивая Рекса, который опять полез успокаивать братана:

— Только для мамки моей. Там же много не надо, да? Полпробирки хотя бы.

— Да как?! — начал было Гордый, захлопнул рот и сказал: — Сережа, ты уж прости. Так не бывает.

Серега заревел в голос и перестал отталкивать пса. Тот, поскуливая, принялся вылизывать ему лицо.

— Произошел троллинг, — механическим голосом сказал Гордый, больно вцепившись себе в немытые волосы, откашлялся и спросил уже другим тоном:

— Погодь. А это что такое?

— Нажми, — сквозь зубы скомандовал Земских.

— Поворот, — так же сквозь зубы ответил Рузиев, но все же нажал, судя по заголосившему отчаяннее движку.

На повороте грузовик слегка пошел юзом и оторвал от дороги левые колеса.

Под тентом заорали, Земских, обругав себя, ухватился за поручень, Рузиев сыграл рулем, грузовик выправился и полетел дальше, чтобы тут же сбавить скорость, а потом и затормозить.

«Выбивай на хрен», — едва не скомандовал Земских, но сдержался: хватит на сегодня глупых приказов. Он выскочил из кабины, подергал ворота — закрыты с той стороны — и рванул через пустую дежурку. Разведя створки, он всмотрелся в летное поле и его кромку. Они успели. Ли-2 еще не улетел. Он стоял у второго ангара, освещенный фарами застывшего рядом пазика, и несколько бойцов при противогазах затаскивали в самолет человека на носилках.

— Отставить! — заорал Земских, но его, конечно, не услышали.

Он полез за пистолетом, но Рузиев уже тормознул рядом. Земских торопливо заскочил на подножку и скомандовал:

— Гони.

И тут же бойцы выскочили из самолета, захлопнув дверь, а Ли-2, чуть помедлив, покатил в сторону взлетной полосы.

— Чума, — бормотал Гордый, отпихивая Рекса локтем от кофра и предметов, которые извлекал, оглаживал и клал на пол. — Сохранились, надо же. Где, говоришь, ты их нашел?

— Там, в общем, в кустах… — начал объяснять Серега.

— А, разница-то. Телефон, жалко, разбился, экран заменить дороже, чем новый взять будет.

Он заржал, упав спиной на пол. Рекс, заволновавшись, гавкнул и бросился было его поднимать — пришлось оттаскивать за загривок. «Где он тут телефон увидел?» — подумал Серега, а Гордый, с трудом вернувшись в турецкую позу, уже осторожно, но как-то очень уверенно вертел в руках штатив с пробирками.

— Говоришь, две целых оставалось? — спросил он.

— Да, одна разбилась, а другую я потом нашел, вот эту, — сказал Серега, тыкая в крайнюю пробирку.

— Одна красивая, а другая тоже в яму упала. Ага, вижу, еще влажненькая внутри. А тут осадочек. И тут…

— Оно воняет, — запоздало сказал Серега, но Гордый уже открыл одну из пробирок и ладонью намахивал на себя воздух над горловиной, расплываясь в идиотской улыбке.

— Летел из Тая, грея портрет дуриана, — заявил он, со сладким омерзением передернув плечами.

— Гордый, — сказал Серега, которому хотелось заорать, затрясти и, возможно, попинать улыбающегося болвана, впавшего в бессмысленную трату времени как раз тогда, когда он показался хорошо соображающим и, главное, многое умеющим спасителем. — Гордей. Ты сможешь новое лекарство сделать?

Гордый аккуратно заткнул пробирку, окинул прицельным взглядом разложенное на полу хозяйство и сказал:

— Активное вещество, возможно, сохранилось, исходники кое-какие есть, если свежие сможем добыть и если я не все забыл — короче, надо пробовать.

Серега, шумно выдохнув, принялся вытирать зареванное лицо ладонями.

Гордый все бормотал:

— Штамм, конечно, другой, считать до фига. Жаль, мобилу фиг зарядишь, ну да ладно, попробуем без нее, столбиком…

Он замолк, уставившись на руки Сереги. Вернее, на его запястье с браслетиком, сплетенным Райкой из провода, кончик которого торчал плоским жалом.

Гордый мотнул головой и пробормотал:

— Теперь еще бы пароль от вайфая узнать.

— Готовьсь! — рявкнул Земских, и бойцы, упавшие на колено по обе стороны полосы, вскинули автоматы.

Самолет приближался, неистово сверкая отсветами лопастей. Ни сбрасывать скорость, ни тормозить он, похоже, не собирался: мчался прямо на грузовики, перекрывшие взлетку буквой Т, повернутой на 45 градусов.

— Целиться в шасси! — заорал Земских, отступая в щель между кабинами на шаг и еще на шаг.

Капитан понимал, что грузовики — защита слабая: не намотает на шасси, так ЗИЛом и сшибет. Но отступать было стыдно, упускать Сабитова из виду — невозможно, а расстреливать его издали, как кабана, как-то подло.

Остекление кабины казалось черным, но Земских знал, конечно, где сидит пилот. Он задрал ствол в темное небо, выстрелил — звук показался несерьезным и почти неслышным на фоне рева двигателя во взлетном режиме, — вскинул автомат и прицелился, одновременно прикидывая дистанцию для первого выстрела. Второй тоже успеет, третий вряд ли, а очередью бить бессмысленно, ствол уведет.

Сзади возник другой звук, на который не следовало отвлекаться, Ли-2 все надвигался и надвигался, никак не доходя до линии, пересечение которой заставляло открыть огонь, рев впереди стал громче и визгливей, Земских вдавил приклад в плечо, а скулу в приклад, стараясь, чтобы еле видная во тьме мушка не покидала ни прорезь прицельной планки, ни прямоугольник пилотского окна.

Хлопнула дверца, простучали тяжелые шаги, и Нитенко, щелкнув затвором, спросил:

— Тормозит?

Ли-2 тормозил, одновременно сбрасывая обороты и гася разбег мелкими курсовыми колебаниями. Но падала скорость неспешно: взлететь самолет уже не мог, а врубиться в преграду — запросто.

Нитенко схватил Земских за рукав и потащил в сторону.

— Отставить! — крикнул Земских солдатам, вырвавшись. — Не стрелять!

Рузиев, отгони вторую!

Он сунул Нитенко автомат, вскочил в кабину ЗИЛа, трясущейся рукой не сразу, но завел мотор и дал задний ход ровно тогда, когда винт самолета, послушно взявшего правую сторону, вяло разрубил воздух там, где только что был капот грузовика. Секунду спустя левое крыло наехало на квадрат, едва покинутый вторым грузовиком. Рузиев успел завести и сдать назад.

Самолет остановился через десяток метров, чихнул и умолк, распространяя жар и запах масла.

Земских подождал, пока Сабитов выйдет, не дождался, ругнулся и велел всем сложить оружие и надевать противогазы. Пазик уже мчался к замершему самолету: старший техник был внимательным, дисциплинированным и готовым исполнять приказы любого капитана.

Первыми из салона вытащили носилки с тощим стариком. Он больше не дергался, не кашлял и не дышал. С остальными пассажирами пришлось повозиться.

Сабитов в возне не участвовал. Он сидел в кресле пилота, подергивая головой в противогазной маске. Коробка противогаза, лежавшая рядом с ним, зияла дырой вместо фильтра, который ушлый ефрейтор Доскин вынул, чтобы облегчить себе кроссы хотя бы так. Через дыру вирус, обильно выкашлянный Рачковым, проник в трубку и маску противогаза, где и принялся ураганно размножаться.

Сабитов приподнял невесомую коробку, уронил ее и невесело сказал:

— Хэ. Хэ. Хэ.

Пальба смолкла, только Отуков, держа винтовку на изготовку, выстрелил раз и два, срубая готовых к прыжку собак.

Ларчиев разглядывал лежащего ничком на ступенях крыльца японского офицера. Из его спины торчал кончик клинка.

— Самурай, — пояснил, подходя, Загитов. — Благородная сволочь, плебейской пулей побрезговал, харакири сделал.

Ларчиев попробовал почесать ссаженные лопатки, но не дотянулся.

Попробовал перевернуть труп штаб-офицера ногой, но не преуспел.

— Ат-тставить! — скомандовал Загитов.

Но Ларчиев уже, нагнувшись, схватил штаб-офицера за плечи и перевернул.

Фронтально тело штаб-офицера оказалось изодранным и искусанным до костей. Кулак, сжимающий рукоять меча, ушел глубоко в дыру живота. Та же дыра скрывала голову лисы, которую придавил штаб-офицер, падая.

Лиса задрала залитую кровью морду, издала пронзительный звук, похожий на смех, и кинулась на Ларчиева.

Тот повалился навзничь — не сам, сам он даже моргнуть не успел, а не то что отпрыгнуть или отступить. Ларчиева отшвырнул Загитов — и встретил выстрелом лису, клацнувшую зубами уже в прыжке. Лиса мотнулась в воздухе, как мочало на веревке, но успела сомкнуть челюсти на колене сержанта.

Загитов, ругнувшись, брезгливо сбил ее прикладом на труп японца и сказал, недовольно растирая рану:

— Красноармеец Ларчиев, встать. Пункт шестой устава, первое предложение.

Поспешно вскочивший Ларчиев уныло доложил, стараясь не коситься на бойцов, подтягивавшихся к крыльцу в предвкушении обычной комедии:

— Военнослужащий обязан беспрекословно исполнять приказы начальников, кроме явно преступных.

— Отлично, красноармеец Ларчиев. Сочли ли вы мой приказ «Отставить»

явно преступным?

— Никак нет, товарищ сержант.

— Превосходно. Сочли ли вы мой приказ тайно преступным?

Вокруг заржали. Ларчиев умоляюще посмотрел на Загитова. Тот смиловался:

— Вольно. Пункт пятый тоже помнишь, про дисциплину? Укреплять, а также сберегать оружие, имущество, технику и коня. А ты себе и оружие, и техника, и конь, понял? Отгони «виллис», чтобы не мешал всем, и бегом ребятам помогать.

Обрадованный Ларчиев рванул к автомобилю. Загитов, подавив усмешку, сказал ему в спину:

— Вечером напомни, два наряда тебе выпишу.

Спина чуть поникла, но ненадолго. Наряды в переходе, тем более пустынном, были понятием философским: грязную тяжелую работу тянули все, не оглядываясь на очередь, обязанности и звания.

В любом случае вечером Загитов нарядов не выписал. Вечером он уже не мог встать с носилок, которые окружили злые и испуганные товарищи. Вставать Загитов и не пытался. Он пытался спокойно лежать, никого не пугая, изо всех сил пытался, впиваясь ногтями в бедра, — и все равно через равные промежутки времени принимался корчиться и хихикать, дергая головой.

Умер он сразу после полуночи.

Неполученные наряды Ларчиев выписал себе сам — такие, какие счел необходимыми. И до сих пор не отработал, хотя честно старался и добился очень многого. Но не того, что обещал себе — и мертвому уже Загитову.

Он исполнял приказы, берег оружие, технику и себя, а после демобилизации ценою серьезных ухищрений устроился в подземную лабораторию с официальным названием «Первая испытательная станция ВНИИ лесных ресурсов», которую наскоро оборудовали в лесу под Михайловском специально для изучения вируса, убившего Загитова. Устроился сперва водителем-завхозом, а потом, заочно поступив на биофак, — лаборантом.

Ларчиев никогда не увлекался ни химией, ни биологией, он с детства мечтал стать инженером-конструктором. Дело было не в увлечении и не в мечтах, а в долге.

Ларчиев отдал ему всю жизнь.

Он прошел путь от лаборанта до замначальника станции. Он принял решающее участие в реконструкции метода, которым биологи «Отряда 100»

шли к боевому вирусу. Он порывался испытать облегченные штаммы на себе, а когда начальник пригрозил выгнать с волчьим билетом, показал цепочку мутаций протовируса, а также смоделировал способы выращивания штаммов, избирательно воздействующих на человека в зависимости от возраста, пола и расы, до чего японцы явно дойти не успели.

Начальник назвал это огромным прорывом, генерал-химик, вручавший Ларчиеву и его начальнику Сталинскую премию, — серьезным вкладом в обороноспособность Родины и торжеством советского гуманизма, позволившего бескровно повторить изобретение, для которого бесчеловечным японским милитаристам понадобились сотни жертв из числа китайских товарищей и русских поселенцев. Ларчиев смущенно улыбался в ответ, но не был ни рад, ни смущен. Да, ему удалось вслед за японцами выковать меч и даже заточить его гораздо острее — и да, он совершенно не сомневался в необходимости такого меча Родине и в праве Родины задействовать меч там и так, где она сочтет нужным. Но он шел сюда не ковать меч. Он должен был придумать и изготовить щит, который устоит перед этим мечом. Он мечтал синтезировать идеальное лекарство, способное быстро залечить поражение вирусом, а в идеале вообще не позволить вирусу поразить организм. Создать такое лекарство не удалось. Это приводило Ларчиева в ярость, которую совершенно не смягчал тот факт, что даже предварительных подходов к созданию такого лекарства не совершали ни японцы, ни, очевидно, кто бы то ни было — никто во всей Вселенной, в общем.

Проблемы Вселенной Ларчиева не волновали. Его волновал долг перед Загитовым.

Поэтому в 1957-м он изо всех сил протестовал против закрытия программы и ликвидации лаборатории в связи с бесперспективностью исследований, ошибочностью приоритетов, определенных прежним отраслевым руководством, а также необходимостью усиления и укрупнения научных центров путем консолидации разрозненных подразделений. Протестовал, разбрасывал рапорты и даже писал в ЦК. Но лаборатория и ее персонал подчинялись военному порядку, а последнее наставление Загитова Ларчиев не забыл. Есть приказ, преступность не очевидна, надо выполнять.

Поэтому он подчинился и опять-таки лично проследил, чтобы лаборатория и в особенности захоронения биоматериалов были не только дезактивированы и блокированы, но и накрыты бетонными плитами и убраны под скучный курган, а территория с большим запасом объявлена запретной и сделана ненаходимой с помощью документов и письменных свидетельств — чтобы никакой крот, ни в буквальном, ни в переносном смысле, не сумел даже случайно пронюхать и докопаться.

В укрупненном научном центре Ларчиев быстро сделал карьеру, обеспечил Родине превосходство сразу в двух программах, упоминание не сути даже, а названий которых приравнивалось к государственной измене, стал орденоносцем, профессором и академиком, а вскоре и директором центра, преобразованного в НИИ, и начальником госпиталя при нем. Неисполненный долг вспоминался все реже и лишь иногда ныл где-то между подбородком и затылком невнятно, но давяще, как плохо залеченный зуб.

Ныл-ныл, да и прорвался вдруг во время вечернего доклада, который Ларчиев не слишком внимательно слушал перед уходом со службы. Он аккуратно положил ручку, которой подписывал накопившиеся за день документы, и сказал помощнику:

— Стоп.

Цыренов немедленно умолк. Вышколен он был все-таки великолепно.

— Как, говорите, фамилия летуна? Ну, который вывезти больных пытался, а до того с нашими связывался?

— Так. Са… Секунду, — Цыренов справился с записями. — Да, капитан Сабитов. Азат Завдатович.

— Ясно, — с непонятной интонацией сказал Ларчиев. — И все это происходит именно в поселке Михайловск Первомайского района?

— Совершенно верно, Леонид Степанович. Там раньше авиаполк, насколько я…

— Помним уж, — протянул Ларчиев все с той же интонацией, и Цыренов снова умолк.

Ларчиев взял ручку, внимательно ее рассмотрел, положил на стол и сказал:

— Срочно готовить выездную лабораторию и собирать всех профильных врачей, лаборантов и диагностов.

— Весь госпиталь? — уточнил Цыренов. — Сейчас, в пятницу вечером?

— Дмитрий Аристархович, вы хотите, чтобы у нас был понедельник? Тогда вперед. Через два часа вылетаем, — отрезал Ларчиев.

— Блин, скоро он там? — спросил Серега Рекса, пританцовывая от нетерпения.

Рекс ответил сложным грудным многозвучием, сочетавшим сочувствие и досаду, и показал, что он-то готов чесать с братаном прямо сейчас в любую сторону. В принципе, ничто не мешало рвануть на выполнение своей части особо важного задания прямо сейчас, но хотелось убедиться, что и Гордый про свою не забудет. Алкаш же и бич, да еще и свистун, каких мало, хоть сейчас ставь вести телепередачу «В гостях у сказки» вместо Валентины Михайловны Леонтьевой.

Серега потрепал пса по косматой башке и с досадой осмотрел улицу. Она была пуста и сумрачна: покачивающийся под редкими прикосновениями ветра фонарь и несколько далеких окон лишь добавляли картине суровости.

Дверь Дома-с-привидениями наконец тоскливо скрипнула, выпуская хозяина, и Серега выдохнул в тон ей.

Гордого было не узнать: он умылся, причесался, пригладил щетину и переоделся не просто в чистое, а в темный костюм. Выглядел он почти элегантно и немного пугающе, зато моложе сразу лет на двадцать. В руке Гордый держал старательно выправленный кофр.

— Готов? — спросил он.

— Давно, — буркнул Серега, наматывая поводок на руку.

— А это?

Гордый указал на прислоненный к порогу топор. Серега отмахнулся.

— Потом заберу. Ну что, как договорились?

— А то. Ни пуха.

— К черту. И тебе.

— Аналогично.

Операция началась. И вскоре об этом узнал весь поселок — пусть так и не понял, что происходит.

Гордей как никогда быстро дошагал до своего склада. После экспрессивной возни в глубинах стеллажей, забитых электрооборудованием, он перетащил штабель ящиков к столу и принялся, бормоча, поочередно подсоединять к розетке выпрямители и преобразователи тока, реостаты и удлинители, выставляя различные параметры. Некоторые приборы не работали — их Гордей отволакивал в сторону. Другие принимались дымить и искрить. Их провода он торопливо выдергивал из розетки. Успевал не всегда: очередной блок выбил автомат в электрощитке склада. Гордей, на ощупь добравшись к щитку, щелкнул автоматом, вернулся и, хмыкнув, украсил новую гирлянду соединений выпрямителем совершенно стимпанковского вида, здоровенным, схваченным кожаными ремешками в ржавых заклепках и с ажурными прорезями вентиляции.

Он вдавил тонкую черную кнопку в корпус. Ящик тоненько сказал: «У-уп», и стало темно. Совершенно.

Гордей, дошаркав до щитка, впустую пощелкал рычажком и осторожно отодвинул дверь. Поселок затопила тьма. Из тьмы доносились еле слышные возгласы и проклятия. Гордей, вздохнув, вернулся к столу и застыл в ожидании.

Когда по улице разлетелись возмущенные крики, Райка, осторожно поднявшая было простыню, замерла. Крики улеглись, размеренность бабушкиного похрапывания не изменилась, громкость недалекого скулежа тоже.

Райка убрала простыню к стене, встала и прокралась к выходу. Она была полностью одетой.

Подхватив тапки, Райка беззвучно вышла из дома в сумрак без единого огонька и обулась.

Серега поджидал у калитки. Рекс, преданный и оскорбленный в лучших чувствах, поскуливал в курятнике.

Серега шикнул на него, качнул головой в сторону госпиталя и побежал по малоразличимой во тьме улице, почти не спотыкаясь. Райка не отставала. На полпути темная улица вдруг вспыхнула редкими фонарями и окнами домиков.

Оба на миг пригнулись и прибавили ходу.

Гордей в последний раз замерил силу тока и напряжение на выходе из очередного блока питания и робко воткнул в него вилку, приделанную к проводу, недавно украшавшему запястье Сереги. Другой конец провода был воткнут в смартфон. Гордей щелкнул клавишей на блоке и уставился на экран с отчаянной надеждой. Тот лежал мертвым черным листком. Гордей, сморщившись, потянулся к проводу, и тут смартфон, зажужжав, вспыхнул заставкой на треснувшем экране.

Закрыв на миг глаза, Гордей судорожно вздохнул, поднял смартфон трясущейся рукой и погладил, как котенка.

От прикосновения открылась фотогалерея. Гордей, засмеявшись, принялся ее пролистывать — сперва с отвычки неловко, затем все проворнее, при этом с растущим ужасом на лице. Поморгав, он пришел в себя, убрал смартфон в карман, а блок питания — в кофр, погасил свет, запер склад и решительно зашагал к госпиталю.

Серега и Райка дежурили в густой тени у входа в госпиталь. Доктор Гаплевич, не подозревающий об их присутствии, курил на крыльце, нетерпеливо поглядывая на часы. В ворота въехал армейский уазик. Гаплевич, метко отправив окурок в урну, сбежал с крыльца навстречу машине, из которой выбрались капитан Земских с парой солдат.

Серега с Райкой юркнули в здание, пронеслись через холл и выглянули из-за угла. Солдаты встали часовыми в дверях.

Ребята мрачно переглянулись и спешно удалились по коридору.

В госпитале кипел аврал: возвращенных с аэродрома больных определяли по прежним палатам.

Скучающий Андрюха услышал непривычно легкие быстрые шаги за дверью и выглянул в коридор. Серега уже добрался до поста дежурной медсестры и атаковал вопросами Тамару. Та принялась всполошенно обихаживать сына свалившейся коллеги, не отвлекаясь на Райку, медленно огибавшую стол с фланга.

Андрюха заинтересованно выдвинулся в коридор и взял курс на сближение, но заметивший его Серега жестами умолил не вмешиваться. Андрюха выдвинул было челюсть, но что-то вспомнил и ретировался за дверь.

Как раз вовремя: на дежурный пост вихрем налетел Коновалов.

— Почему дети в особой зоне? — сиплым от гнева голосом поинтересовался он. — Вон, немедленно.

— Константин Аркадьевич, это сын Вали, — побелев, сказала Тамара.

— Да хоть!.. — начал Коновалов и запнулся.

— Где моя мама? — отчаянно заорал Серега. — Куда вы ее дели?

— Сереженька, милый, туда правда нельзя, — торопливо и ласково сказала Тамара.

— Покажите! — еще громче заорал Серега, стараясь не смотреть в сторону Райки, которая уже прислонилась к стеклянной дверце шкафчика с ключами. — Я входить не буду, просто посмотреть хочу!

Благополучно приземлившийся транспортник Ил-76, погасив скорость, медленно полз по рулежке. Нитенко, переводя дух, устремился из диспетчерской к машине: за содержанием летного поля он следил со всем усердием, но самолеты, тем более такие тяжелые, не садились здесь года два — к тому же он не успел нормально обследовать полосу после силового перехвата Ли-2 с последующим буксированием того в ангар. Впрочем, сел «горбатый» штатно, так что технические проблемы были позади. Впереди были все остальные.

— Ну вот и хорошо, — неумело проворковал Коновалов, присевший рядом со старательно рыдающим Серегой. — Давай теперь домой, а днем приходи к тете Тамаре или сразу ко мне, и мы всё расскажем. Ладно?

Серега неловко кивнул, вытирая лицо.

— Один доберешься? — спросил Коновалов, с некоторым трудом поднимаясь и возвращая приспущенный респиратор на лицо.

— Мы вдвоем, — сказал Серега.

Райка поспешно встала рядом с ним, доматывая вокруг ладони очередной куст макраме.

— Вот и… хорошо, — повторил Коновалов. — А вообще одному тебе как?

Может…

— Мы вдвоем, — повторил уже Серега.

Райка метнула на него взгляд и прикусила губы.

— Вот и… Вот. Бегите с подружкой домой, поздно очень, взрослые волнуются. Будет день — будет…

Он, не договорив, кивнул им и тяжело убрел на продолжение обхода.

Ребята вежливо попрощались с Тамарой и как могли медленно пошли по коридору.

— Смотрит? — спросил Серега.

— Нет, — сказала Райка, повернувшись как бы к нему.

И оба юркнули в Андрюхину палату.

Дверь поспешно закрылась, глуша издевательское Андрюхино «А я майор, а я майор!».

Когда Нитенко достиг самолета, разгрузка уже шла по полной: передвижные лаборатории и два автобуса скатились по аппарели своим ходом, и теперь в них быстро, но организованно догружали медикаменты, требовавшие отдельной транспортировки. Военные медики, грузы и даже, кажется, машины крутились вокруг невысокого очень просто одетого человека.

Нитенко подошел и поприветствовал его по форме.

— Ларчиев, — сказал невысокий человек, протягивая руку. — В целом ситуация понятна, а времени, как всегда, нет. Поехали, детали обрисуете по дороге.

Андрюха перевел обалделый взгляд с Сереги на Райку и спросил:

— Он точно не свистит?

Серега возмущенно задохнулся, а Райка твердо сказала:

— Точно.

— Я фигею без баяна, — пробормотал Андрюха. — Лады. Действуем по вашему плану.

Он не без труда — Серега пробовал помочь, но был презрительно отогнан — распахнул сто лет не открывавшееся окно и спрыгнул с подоконника во двор.

Пока Андрюха воевал с рамой, Райка выскользнула в коридор, чтобы почти сразу вернуться со стопкой врачебной одежды: белым халатом, шапочкой и марлевой маской. Сама она была уже в маске и еще одну напялила на Серегу, дежурившего у окна.

Гордей, решительно вошедший во двор госпиталя, замер при виде солдат на входе. Он не успел попятиться, начать вертеть головой или обратить на себя внимание еще каким-нибудь подозрительным действием, поскольку рука, высунувшаяся из кустов, стащила Гордея с освещенной дороги. Приступить к активной обороне Гордей тоже не успел, поскольку с некоторым изумлением узнал в похитителе Андрюху. Тот приложил палец к губам и указал на открытое окно своей палаты. В окне отчаянно сигналил Серега.

Гордей кивнул и без особой грации, но вполне проворно прокрался к окну.

Андрюха помог ему взобраться на подоконник, потом и сам ловко вернулся в палату.

Через пару минут одетый как врач Гордей вышел из палаты и деловито пронес возмутительно чумазый кофр через весь коридор к двери лаборатории, из которой ему потихоньку махала Райка. Чуть погодя тем же маршрутом, оглядевшись, проследовал Серега.

Никто из медиков, охваченных суматохой, не обратил на них внимания.

Когда Серега беззвучно прикрыл за собой дверь, Гордей уже орудовал вовсю, придвигая и подключая разнообразные приборы. Начал он с блока питания, к которому присоединил выложенный на стол смартфон.

— О, — сказал Серега, уставившись на горящий экран.

На него не обратили внимания. Гордей деловито расставлял в удобном ему порядке старые и свежие пробы, которые к своей радости обнаружил в холодильных шкафах аккуратно рассортированными и подписанными.

— Возьмите чайную ложку обычной советской… — пробормотал он.

— Чего? — уточнила Райка, протягивая очередной лоток.

Она сразу натянула резиновые перчатки и принялась метаться между процедурными столами, шкафами с медикаментами и холодильниками с биоматериалом, подавая Гордею нужные пробы, реактивы и инструменты — иногда даже раньше, чем он успевал вспомнить название или завершить замысловатый жест. И руки у нее, в отличие от Гордеевых, не тряслись.

— Не-не, это я так, — сказал Гордей, смутившись. — Воспоминания юности поперли.

Он прильнул к окуляру микроскопа, некоторое время, шипя и невнятно ругаясь, выставлял оптимальную подсветку и пытался настроить линзу под свое подсевшее, оказывается, зрение — до сих пор поводов обнаружить это досадное обстоятельство не подворачивалось. Справившись наконец, он принялся пыхтеть и агакать, все более азартно меняя предметные стекла.

Серега и Райка досадливо переглянулись. То ли почуяв это, то ли просто докипев до нужной кондиции, Гордей начал рассказывать — больше себе, чем ребятам:

— Так… Возбудитель текущей вспышки с огромной долей вероятности, я бы сказал… Так… Ага… Я бы сказал, девяностодевятипудово тот же, что был…

В смысле, что будет… Блин, короче, абсолютно тот же, с которым я имел дело…

И слово… И жаркие ночи… И на арене у нас типа штамм лисьего бешенства, только на стероидах и мане-енечко чуть-чуть зверски перепрошитый… Кто ж покто у нас такой куль имба-биопанк-то?..

Серега с Райкой переглянулись уже недоуменно. Райка пожала плечами, а Серега крутнул пальцем у виска.

Гордей продолжал бубнить под нос:

— Поэтому и древняя сыворотка так четко срабатывает, что исходник тот же, а штамм… Штамм маленько послабже, смотри-ка ты… Не моментального, считай летального, действия, а дает время покушать… Чтобы вирус покушал…

Размножился… И в шапке… А мы в эту шапку… В панамку-то…

Он на миг отвлекся, посмотрел на ребят, снова смутился почему-то, откашлялся, прильнул к окуляру и заговорил чуть понятнее:

— Короче, штука, которая в пробирке была, — вполне годная основа для борьбы с вирусом и реабилитации организма. Значит, надо ее воспроизвести и на этой основе шлепать лекарство, а потом и вакцину. Как уж там было…

Раечка, вон те штуки поближе придвинь чисто по-братски.

Райка, прыснув, перенесла реактивы с края стола ближе к Гордею. Он, не отрываясь от микроскопа, в несколько беглых касаний изучил новую сервировку и снова принялся менять, сдвигать и смешивать все подряд в странном ритме.

Руки его, более совершенно не дрожащие, летали, набирая скорость, между шеренгами пробирок, колб и чашек, а взгляд лишь изредка прыгал от окуляра микроскопа к экрану лежащего рядом смартфона. Блок питания деловито гудел в ногах.

Гул начал нарастать и крепнуть. Когда стало понятно, что доносится он не от прибора, а из-за закрытого и наглухо зашторенного окна, гул сменился скрипом тормозов, хлопаньем дверей и неразборчивыми командами. Во двор госпиталя въехали автомобили, похоже, целая колонна, пассажиры которой затеяли масштабные хлопоты.

Ребята прокрались к окну и через щель оттянутой шторы попробовали разобрать, что происходит. Гордей, упоенный процессом, не обращал на посторонний шум никакого внимания.

По коридору госпиталя с рокотом раскатились множественные шаги:

Коновалов повел прибывших медиков с примкнувшим к ним руководством комендатуры обходом. Все были упакованы в костюмы полной химзащиты, рот и нос закрыты респираторами.

Нитенко и Земских было очень неуютно в такой одежде, в таком окружении и в таких условиях, но они старались не подавать виду, не отставать и не отвлекаться от пояснений Коновалова, который комментировал состояние каждого продемонстрированного пациента. Идею разобраться с Коноваловым как следует, высказанную многократно и с растущей злобой, Нитенко уже оставил.

— Стоп, — скомандовал Ларчиев пожилой сестре-хозяйке, пытавшейся протиснуться через группу с каталкой, на которой лежало тело, накрытое простыней.

Сестра-хозяйка нахмурилась и собралась поддать краем каталки заступившему ей дорогу Цыренову.

— Стоп, Анна Борисовна, — подтвердил Коновалов. — Минутку обождите, мы посмотрим.

— То «скорее-скорее», то «обождите», — проворчала сестра-хозяйка, выпуская ручку каталки и отворачиваясь с оскорбленным видом.

Из дверей в палаты, между которыми замерла каталка, донесся глумливый хохоток. Если бы кто-нибудь из медиков заглянул туда, отодвинув брезентовые завесы, то обнаружил бы, что Сабитов в девятнадцатой и Валентина в восемнадцатой синхронно подергивают головами, скуляще посмеиваясь сквозь забытье. Но никто, конечно, в палаты не заглядывал. Все смотрели на мертвого Рачкова, с лица и груди которого Ларчиев поднял простыню.

— Это первый… — начал Коновалов и торопливо кашлянул, чтобы забить чуть не выскочившее «пока». — Рачков, экспедитор фермы, вероятно, один из первых зараженных. Болезнь протекала в особенно острой форме, возможно, наложившись на респираторное.

Ларчиев, продолжая разглядывать покойника, протянул руку. Коновалов кивнул, в руку после короткой суеты вложили историю болезни. Бегло изучив ее, Ларчиев спросил:

— На вскрытие везете?

— Так точно, — сказал Коновалов.

— Куда еще-то, — буркнула сестра-хозяйка.

— Начинайте немедленно, результаты доложить, — скомандовал Ларчиев и взглянул на патологоанатома Семакова.

Тот, кивнув, пристроился к каталке и попробовал оттеснить сестру, галантно уведомив:

— Анна Борисовна, позвольте помочь.

— Себе помоги, — отрезала сестра-хозяйка, отпихивая Семакова, и загрохотала колесами прочь.

Семаков пошел следом, держа руки при себе.

Цыренов, проводив их взглядом, спросил:

— Сами смотреть не будете?

— Пока сосредоточимся на живых, — отрезал Ларчиев и, взглядом спросив разрешения Коновалова, вошел в палату Валентины.

Там он под комментарии Коновалова так же быстро изучил истории болезни обеих пациенток, задержал взгляд на изможденном лице Валентины и бесстрастно сказал, поводя затянутым в резину пальцем по двери и окнам:

— Изоляцию усилить.

— Так точно, — сказал Цыренов, прицельно выхватил из группы несколько человек и принялся инструктировать.

Ларчиев с Коноваловым уже нырнули в соседнюю палату. Всполошенная свита бросилась следом, едва не толкаясь.

Коновалов, стоя у койки, бесстрастно пояснял:

— Да, тот самый капитан Сабитов. Помимо внешних обстоятельств пациент интересен еще и тем, что болезнь… Вот, обратите внимание, — он помог Ларчиеву найти нужную страницу в склеенных листках, — протекает очень нестабильно. За ураганным обострением, нехарактерным, вообще говоря, для ранней стадии… видите, жар, пароксизмы, ну и давление, конечно?.. А теперь тут: внезапная ремиссия, пределы нормы.

— Есть версии, почему так?

— Полно. Способ заражения, индивидуальная особенность организма, мутация штамма, что угодно.

— Логично, — согласился Ларчиев. — Обождем с выводами.

Он со странным выражением, будто пытаясь узнать или вспомнить, всмотрелся в лицо Сабитова, хотел что-то спросить, но молча пошел к двери.

Свита хлынула следом.

Группа маршировала мимо поста дежурной медсестры, когда Тамара, внимавшая телефонному собеседнику, спешно подозвала Коновалова. Тот, обронив несколько коротких фраз, передал трубку Ларчиеву. Ларчиев слушал молча, затем сказал:

— Окружной центр здесь, завтра надеюсь доложить полную клиническую картину и дать рекомендации. Не исключаю. Еще раз: строгий карантин не исключаю. Зав-тра. Да, только срочное, ерундой и вопросами прошу не беспокоить. До свидания.

Он положил трубку и пошел к следующей палате, бросив через плечо:

— Похожие симптомы уже в пяти районах. Срочно разворачиваем лабораторию.

Едва ли не половина отряда медиков отделилась и загремела каблуками к лаборатории.

Серега, подслушивавший у двери, торопливо щелкнул замком раз и два, задним ходом отошел к Райке и напряженно спросил:

— Долго ему еще, как думаешь?

Райка пожала плечами.

Дверь дернули, дернули посильнее и затрясли изо всех сил.

Райка вцепилась Сереге в плечо и оглянулась на Гордого. Тот то ли ничего не слышал, то ли игнорировал внешние помехи с завидным хладнокровием.

Руки его порхали над столом чарующе шустро.

— Заперто здесь! — крикнули в коридоре. — Ключ принесите!

— Не успеет, — пробормотал Серега, уставившись на дверь.

В глазах его было отчаяние.

— Где ключ-то? — спросил один из медиков, который, не утерпев, вернулся к посту дежурной.

Тамара, открыв стеклянные дверцы шкафчика, на всякий случай еще раз перебрала все ключи в надежде, что нужный найдется под ненужным или обнаружит истинную бирку под ложной.

— Сестра, времени нет.

— Ключа нет, — растерянно сказала Тамара, не заметив, что как будто передразнивает. — Вот здесь висел, а теперь нет.

— Пор-рядочки, — процедил медик, качнулся на пятках и почти побежал обратно.

Отзвуки драмы не достигали палаты Андрюхи. Там зрела собственная драма. Доктор Гаплевич, не жалея красок и эпитетов, описывал Андрюху как «феномен, исцелившийся самопроизвольно», а Андрюха разбухал от возмущения — как характеристикой, в которой ему слышалась непристойность из анекдота, так и терминологией.

Коновалов, заметив это и правильно поняв, сказал:

— Не психуй, это комплимент.

— Дэ? — недоверчиво спросил Андрюха.

Гаплевич растерянно закивал. Ларчиев смотрел прицельно.

— Ладно тогда, — сказал Андрюха. — Может, я домой пойду уже, а?

Сколько можно-то?

— Андрей Анатольевич, потерпи еще маленько, — попросил Коновалов. — Ради науки, а? Готов ей служить?

Андрюха повел плечом.

— А Родине? — спросил Коновалов строже.

— Усигда готоу, — мрачно сказал Андрюха голосом Папанова.

Ему стало понятно, что сегодня точно не отпустят.

Ларчиев выразительно кашлянул и указал Коновалову на окно. От подоконника к середине комнаты тянулись вполне отчетливые отпечатки грязных подошв. Довольно крупные.

— Хм, — сказал Коновалов и нахмурился.

— А, — торопливо сказал Андрюха, отследив начальственные взгляды. — Так-то я готов, конечно. Служить на алтаре. Я просто сидеть тут задолбался, а что-нибудь полезное — кто бы против, а я за. Могу кровь сдать, раз такой феномен самозарядный. Лекарство же из крови делают, как гематоген? Ну вот из моей сделайте. У меня крови до фигища, вечно как из носа польет, вся рубашка до пупа мокрая насквозь, а мне одинаково вообще.

Ларчиев посмотрел на часы и вышел. Врачи поспешили следом. Андрюха цвиркнул с досадой и запоздало принялся растирать следы подошвой тапка.

Топтавшиеся у лаборатории медики встретили сообщение о том, что ключа нет, возмущенным ропотом и деятельно начали дискуссию о способах преодоления кризиса. Земских жестом попросил всех замолчать и, когда публика пусть и не сразу, но подчинилась, вслушался.

В наступившей тишине легкий гул и позвякивание за дверью были легко различимы и выразительны.

Земских несколько раз требовательно постучал в дверь, громко сказав:

— Здесь руководство госпиталя и части. Немедленно откройте.

Гул не смолк, а звяканье, кажется, ускорилось.

— Ломайте, — скомандовал Земских.

Чтобы выбить косяк, хватило трех ударов сапогом под ручку. Земских ворвался в лабораторию первым и на пару секунд застыл от удивления и бешенства.

Приборы и агрегаты горели на все лады октябрьской иллюминацией. Возле стола испуганно моргали вцепившиеся друг в друга подростки, мальчик и девочка, которым об эту пору полагалось кататься на Луне и ловить перо Жар-птицы во сне. За столом спиной к двери восседал какой-то всклокоченный мужик в халате. Грохот он как будто не заметил, даже не повернув головы кочан.

— Этого взять, этих вывести, — скомандовал Земских.

Суматоха вышла буйной, но быстрой: через полминуты Гордея с выкрученными руками уже волокли прочь, игнорируя его выкрики: «Пять минут дайте, упыри, я досчитал почти!»

На протестующие вопли ребят и их попытки виснуть на руках и на ногах скрутивших никто не обращал внимания тем более. Просто относительно нежно расцепили хватку и отпихнули детишек обратно к столу, пообещав и с ними сейчас разобраться.

Нитенко вместе с Земских проводил конвоиров командой «На гауптвахту пока, утром с ним разберемся!» и вернулся к столу, зычно начав издалека:

— Так, дети, давайте по-хорошему!..

Запнулся и пробормотал: «Да ерш твою дивизию».

Дети не просто отругивались или там яростно сопротивлялись. Они были привязаны к столу сложной паутиной перекрещивающихся веревок типа бельевых со множеством замысловатых узлов и петель и при этом явно готовы были отпинываться от любых атак — во всяком случае, лица у обоих были злыми, а нога у каждого задранной в боевую готовность. Даже у девочки, что Нитенко совсем озадачило и возмутило. Впрочем, факт связывания детей взбесил его куда больше.

— Вы охренели? — взревел он. — Кто удумал веревкой-то детишек?!

— Да они сами, товарищ майор! — оскорбленно взвыли сразу два голоса по сторонам.

Нитенко недоверчиво уставился на девочку. Та ответила свирепым взглядом. В кулаках, вдетых в крупные не по размеру резиновые перчатки, она впрямь сжимала концы веревки. Воинственно выставленный кулачок мальчика был без перчатки. Вторую руку он держал в кармане, для уверенности, видимо.

Нитенко, мотнув головой, скомандовал:

— Отвязать немедленно.

К детишкам подступили сразу с трех сторон и поспешно отступили: те дико заверещали какую-то невнятицу и принялись лягаться.

— Ножницы дай или скальпель, живо! — сказал кто-то из приезжих медиков и тут же зашипел под звук смачного пинка. — Пацан, ты чокнулся совсем? Я тебя сейчас!..

— Ат-таставить! — рявкнул Земских, оттаскивая явно психанувшего гостя.

— Отошли все!

Он был прав, но Нитенко все равно вздохнул. Самые простые решения грозили самыми тяжелыми последствиями. Впрочем, когда было иначе?

Работа командира во многом и сводится ко множеству странных и нелепых усилий. Невозможно представить или сочинить дурь, которой не приходилось заниматься военнослужащему. Вразумление безумных подростков и пострадавших от них — еще не самый клинический вариант.

— Хорош, хорош, — сказал Нитенко, с трудом присаживаясь перед детьми на корточки и очень надеясь, что тут же не получит в табло с ноги.

Все тело было липким, пот неприятно щипал глаза, сердце бухало громко и неровно.

Дети смотрели на него свирепо и дышали тяжело, но хотя бы не дрались.

— Ребят, ну чего вы бузите? — спросил он с предельной задушевностью.

— Поздно уже, спать пора, родители волнуются.

Оба опять пронзительно заорали — что-то про поздно, про мамку, про лекарства и про Гордого. Нитенко ухватился за последнее:

— Слушайте, ну этот бич, за которого вы заступаетесь, он же явный диверсант. Прокрался, затеял что-то, может, с него все болезни и начались.

Пацан распахнул рот с явным намерением заорать, и Нитенко перебил его торопливо и веско:

— С ним будут разбираться компетентные органы. А с вами-то им зачем разбираться? Вы же сознательные пионеры, должны помогать родной стране, армии и следствию. Вы ни в чем не виноваты, он вас обманул, их специально этому учат, но теперь все кончилось, мы всё исправим, давайте по домам, мамы беспокоятся.

— У меня мамка здесь, в больнице! — все-таки заорал Серега так, что Нитенко зажмурился и чуть отодвинулся, едва не потеряв равновесие. — Ее Гордый только спасти может! Сами вы диверсанты! Он ученый, он лекарство уже сто лет назад изобрел! Или там сто лет вперед! Я сам видел, как оно лечит!

— Господи ты боже мой, — пробормотал Нитенко, с еще бо́льшим трудом поднимаясь. — Промыл мозги детям, изверг.

Он оглянулся и обнаружил, что добравшийся наконец до лаборатории Ларчиев склонен, кажется, вслушиваться в крики мальчика. К счастью, рядом с профессором тут же возник Земских, который вполголоса пояснил высокому гостю, что уведенный спаситель в халате — местный бич и алкаш, работающий кладовщиком.

— Интересно живете, — сухо прокомментировал Ларчиев. — Коллеги, простите, что вмешиваюсь в ваш налаженный распорядок, но хотелось бы уже приступить к работе.

— Строгая изоляция, никого к нему не подпускать, самому не общаться, — сказал упакованный в костюм химзащиты Рузиев, вталкивая в камеру гауптвахты бича, обряженного почему-то в парадный костюм под медицинским халатом. — Приказ Земских.

— А Земских ваш могилы рыть будет, когд?.. — зло начал бич, но Рузиев уже захлопнул дверь.

— Все ясно? — спросил Рузиев, следя за тем, как Доскин дважды щелкает замком.

— Так точно, — сказал Доскин. — Улугбек, а как там вообще?

Рузиев ответил матерно и поспешил к машине.

— А капитан, приезжий который? — крикнул Доскин вслед.

Рузиев только отмахнулся.

Бич из-за двери прокричал:

— Там пиндык полный, и капитан загибается! Слышишь, нет? Половина умрет до утра, остальные завтра-послезавтра! И так по всему району уже, а завтра по области будет, а послезавтра!..

— Заткнулся быстро, — скомандовал Доскин.

— Ты послушай, балда! Я тебе врал когда, нет? Я знаю, как лекарство сделать!

— Из чачи?

— Я, сука, кандидат наук! Мне там работы на полчаса осталось!

— Ну вот и поработай тут, кандидат. Рехнулся совсем.

— Доскин, верни меня обратно! Я тебе бесплатно литров пять отпустил, ты забыл уже?

— Рот закрой!

— Можешь наручники надеть или связать!

— Тебя напинать, что ли, а, чтобы успокоился?

— Вперед!

Доскин зарычал и забренчал связкой ключей на поясе, но, вспомнив приказ начальства, вернулся, топая, в дежурку.

Бич продолжал орать удивительно настырно и пронзительно, так, что крики его долетали сквозь коридор, сквозь пальцы, которыми Доскин заткнул уши, и сквозь кроссворд в «Огоньке», в который ефрейтор попытался углубиться.

Впрочем, вопли сменились слабыми ударами и невнятным шумом. Бич, видимо, пинал дверь и молотил по койке. На здоровье.

Доскин вздохнул, поежился, выгоняя из головы капитана Сабитова, принимающего от него раскулаченный противогаз, и погрузился в чтение «Огонька».

Мрачный Коновалов пробился к Ларчиеву и сказал негромко, но и не шепотом:

— Потапова умерла. Тоже с фермы.

Ларчиев, кивнув, ответил в тон:

— Сразу на вскрытие, я подойду по возможности. Результаты по первому готовы?

— Ожидаем.

— Хм. Все вокруг ожидают, хорошо устроились. Вирус только ждать не хочет.

Коновалов, оглядевшись, рявкнул:

— Освободить лабораторию от посторонних!

Гаплевич с коллегой решительно двинулись на ребят, издали примериваясь кривыми хирургическими ножницами.

Доведенный до отчаяния Серега выдернул из кармана смартфон, а другой рукой ухватил со стола пробирку и заорал:

— Да что же вы тупые такие! Их лиса покусала, она ядовитая, а Гордый вот тут лекарство сделал уже!

Ларчиев, уточнявший у Цыренова, действительно ли Семаков до сих пор не готов доложить о результатах биопсии, замер. Доктора с ножницами тоже.

— Эт-то еще что такое? — удивленно спросил Земских и попытался отобрать у Сереги смартфон.

Серега поспешно убрал руки за спину.

— Чего стоим? — раздраженно осведомился Коновалов. — Посторонних вон, я сказал, и за работу!

Гаплевич двинулся к Райке. Та отмахнулась, зацепив перчаткой кончик ножниц. Резина звонко лопнула. Вокруг охнули. Гаплевич выругался.

— Стоп, — скомандовал Ларчиев.

Все оглянулись. Он повторил:

— Стоп. Отменяю последние приказы как… — он усмехнулся, — неподготовленные. Все успокоились, давайте разберемся.

Коновалов мрачно взглянул на него и хотел что-то сказать, но заметил Тамару, сигналившую ему от двери. Он показал, что подойти не может, подумал и задрал вверх три пальца. Тамара, сообразив, поспешно закивала.

— У нас третий, похоже, — сказал он Ларчиеву.

Слишком громко сказал.

— Кто? — спросил Серега, вскинув голову. — Кто еще умер?

— Нет-нет, — поспешно начал Коновалов, осекся, снова посмотрел на Тамару, которая уже собиралась убегать, и крикнул: — Здесь сын Валентины Викторовны!

Тамара показала удивление, недоумение, возмущение, потом сообразила и вскричала ровно как он секунды назад:

— Нет-нет, не Валя, а!.. Сережа, это не она! Жива она!

Потопталась, убеждаясь, что новых вопросов от начальства не ожидается, и исчезла — видимо, поспешила на пост.

— Мама жива, слышишь? — напористо сообщил Коновалов, набрал воздуху в грудь и выпустил, потому что дальше следовало обещать, что мама обязательно поправится и все будет хорошо, но давать необоснованные обещания он не привык, а оснований совершенно не просматривалось.

Серега судорожно дышал, повесив голову. Райка, не разжимая кулака, осторожно коснулась его локтя. Он покосился на нее и задышал ровнее.

Ларчиев мягко отодвинул Коновалова в сторону и спросил:

— Сережа, да? Я академик Ларчиев, Леонид Степанович, из области, специально сюда прилетел, чтобы люди перестали умирать. Ты про лекарство говорил — это его ваш… друг сейчас делал, вот здесь?

Он указал на стол. Серега мрачно кивнул.

— Могу взглянуть? — продолжил Ларчиев.

Серега с Райкой одинаково насупились и прижались плечами, как кронштадтские матросы. Ларчиева это не смутило и даже не развеселило. Он мягко уточнил:

— Вы же хотите, чтобы его труд не пропал, правильно? Значит, надо кому-то показать. Раз лекарство, лучше медикам. А по медицинской части никого главнее меня тут нет, Константин Аркадьевич подтвердит.

— Подтвержу, — буркнул Коновалов, который как раз достиг успеха в выковыривании циферблата часов из-под тугой резиновой манжеты.

Серега с Райкой, переглянувшись, мелкими шагами сместились влево.

— Благодарю, — сказал Ларчиев, ловко протер окуляр и корпус микроскопа мгновенно раздобытой где-то проспиртованной ваткой и прильнул к визиру.

Прильнул всерьез. Сереге даже показалось, что невысокий академик случайно или нарочно передразнивает Гордого, который тоже как влип глазом в стеклышко, так почти и не отлипал от него с полчаса.

Академик, насколько позволяли ребятам судить неудобно вывернутые шеи, вел себя примерно так же, только ерунды не болтал. Он молча подкручивал верньеры, менял предметные стекла, лишь на полсекунды поднимал голову, чтобы что-то капнуть, смешать или поскрести, и снова вжимался глазницей в трубку микроскопа. И руки у него порхали без остановки, как у Гордого.

Толпа завернутых в резину людей за его спиной покорно ждала, распространяя жар и запахи воздушных шариков и пота. Было страшно тихо, если не считать приглушенного респираторами сопения и холостого гула блока питания у Серегиной кроссовки, ну и чей-то костюм иногда пронзительно скрипел складкой.

Наконец Ларчиев выпрямился, прищурился, вспоминая, и спросил:

— Сережа, тот прибор вроде калькулятора — он тоже ведь вашего друга?

Можно на него взглянуть?

Серега, поколебавшись, протянул ему смартфон. Ларчиев, хмыкнув, повертел его в руках, изучил вспыхнувшие на экране вычисления и сказал:

— Товарищ майор. Пожалуйста, срочно верните коллегу, которого только что удалили.

Нитенко с Земских недоверчиво переглянулись. Ларчиев, длинно выдохнув и вдохнув, пояснил:

— Это действительно японское бактериологическое оружие, разработанное против нас. Давно, во время войны. Я искал средство против него пять лет и не нашел. А этот… клошар, похоже, нашел. Живо его сюда, каждая секунда дорога.

Нитенко кивнул.

— Рузиев, задержанного сюда с гауптвахты! Срочно! — рявкнул Земских.

— Есть! — рявкнули от двери, и топот унесся по коридору.

Лес, снятый с высоты птичьего полета, был бескрайним, разнообразно зеленым и очень четким. Ларчиев нечаянно убедился в этом, пытаясь убрать фото, выскочившее на экран вместо поразивших его вычислений, — изображение не исчезало, а увеличивало тот или иной фрагмент, не теряя удивительной тонкости деталей: можно было разглядеть не только отдельные ветки, но даже темную птичью спину на границе тени.

Любоваться птичками Ларчиеву было недосуг. Он досадливо потыкал пальцами по экрану. Лесная панорама ушла, но вместо нее появилось не белое подобие листочка с уравнениями, а другая фотография. Ларчиев нацелился убрать и ее, всмотрелся и отвел пальцы.

На снимке была незнакомая, но вполне четко идентифицируемая палата инфекционной больницы. Судя по койкам и оборудованию, больница была заграничной и суперсовременной. Судя по переполненности и состоянию пациентов, борьбе с эпидемией это не слишком помогало: койки стояли вплотную, больные явно умирали, а в углу собралось несколько двухэтажных каталок с накрытыми простынями телами.

Ларчиев, поймав нужные движения, пролистал галерею до конца — и рассмотрел лучше, чем собирался, перекошенные в улыбках мертвые лица, таблички «Въезд запрещен» — на русском вполне языке, под русской вполне табличкой «Первомайский», — людей в костюмах биозащиты, поливающих здания из огнеметов, дым над выжигаемым поселком, дым над выжигаемым городом, полыхающий лес.

Под самым ухом звонко спросили:

— Вы точно не шутите и не обманываете?

Ларчиев вздрогнул и опомнился. Мальчик смотрел на него требовательно и отчаянно.

Ларчиев отложил прибор на стол экраном вниз и принялся как мог веско и коротко убеждать мальчика и девочку, так и застывших рядом, будто герои недоброй сказки, пойманные совсем не добрым пауком, успокоиться и идти домой, потому что они молодцы, вдолбили тупым взрослым, что делать, и теперь взрослые будут делать, что давно было надо.

— Мы всё сделаем, — подытожил он, страстно надеясь, что не врет. — Я не шучу и не обманываю. Даю честное слово, что вот так не будет.

Он кивнул на смартфон и спохватился, да поздно.

— Как так? — немедленно спросил Серега.

Коновалов и Нитенко тоже явно были заинтригованы.

— Всё, к делу, — велел Ларчиев и показал Гордею, возникшему в дверях лаборатории в сопровождении ефрейтора Доскина, чтобы присоединялся поскорее.

Увидели Гордого и ребята. Райка переглянулась с Серегой, подумала, замысловато повела рукой — и многочисленные витки и петли опали к их ногам, как мартовский снег с карниза. Подростки переступили через шнур, потоптались, пока Райка стремительно сматывала его на ковбойский манер, и двинулись к выходу сквозь расступающуюся толпу взрослых.

Гордей, следовавший навстречу, кивнул и, тут же забыв про ребят, устремился к столу, поспешно натягивая поданные ему Цыреновым резиновые перчатки.

Серега и Райка в сопровождении Земских шли по опустевшему коридору госпиталя. У двери в восемнадцатую палату Серега вопросительно глянул на Райку. Та кивнула. Серега замедлил шаг. Капитан мягко сказал:

— Профессор обещал, все будет хорошо. Пойдем-пойдем.

Шаги по коридору удалились. Валентина, щеки, губы и сомкнутые веки которой пугающе запали, страшно дернулась и снова замерла в невозможной позе.

В девятнадцатой палате капитан Сабитов с трудом открыл глаза и медленно сел на койке.

В лаборатории Гордей торопливо объяснял Ларчиеву и остальным медикам механизм воздействия вируса и способ его нейтрализации, на котором построены рецептура и способ синтеза сыворотки. Руки его летали от смартфона к штативам и образцам с умопомрачительной скоростью, он пылал и бурлил, вернувшись после затянувшегося перерыва в свою стихию. Слушателям стихия совсем своей не представлялась, хотя они старались изо всех сил.

— Мулька в корневом противоречии: по клинической картине то, что мы видим, — Гордей широко повел рукой, едва не зацепив перчаткой внимательно слушавшего Ларчиева, — ой, сорян, голимый лиссавирус, эз из. Могу спорить, что у покойных патоморфологические изменения мозга минимальные и точно не соответствующие жести, которую они по неврологии прошли. Рабиес вульгарис, ну лан, модернус — минус гидрофобия и прочее по мелочи. Но у бешенства не бывает такой фульминантности: инкубационный период до двух суток, потом такое же чумовое и злокачественное развитие с субтотальным поражением цээнэс — это что за дела? Это признак или адских мутаций, или искусственного происхождения.

— Или того и другого, — сказал Ларчиев.

— О! — воскликнул Гордей, задрав палец. — Но мне и первого хватило.

Вирус восприимчив к воздействию — шикардос, проедем на этом, без тотал дистракшн, чисто перевоспитать в безвредное и далее не мутирующее. И я такой: о, альтушка, есть чо в плане ингибитора? А если найду? А если рекомбинант стандартным ар-ай-джи подкормить?

— А по-русски можно? — недовольно спросил Цыренов.

— Окей, бумер, — ответил Гордей с широкой ухмылкой, обнаружившей давнюю недостачу пары зубов.

— Точно шпион, — пробурчал Нитенко.

Ларчиев, утихомирив ворчунов небрежным жестом, деловито поддержал разговор:

— Ар-ай-джи — это иммуноглобулин? Так просто? А остальное… Так, Дмитрий Аристархович, АИГ сюда, остальным слушать.

И придвинул к себе весы и дозаторы. Цыренов рванул за затребованным, остальные медики бросились помогать Ларчиеву, после короткой суматохи превратившись в единый многорукий организм.

На улице Земских попытался усадить ребят в машину. Те уперлись, отнекиваясь на два голоса:

— Не-не, спасибо, товарищ капитан, сами дойдем, да, уверены, тут два шага, да, спасибо.

— Точно?

— Точно-точно, — заверила Райка.

Серега просто кивнул. Он как-то сразу страшно устал, но садиться в машину не хотел. Особенно раз Райка не хотела.

— Добро, — сказал Земских. — Спасибо, ребят. Отдыхайте.

Он пожал обоим руки и некоторое время смотрел вслед.

Ребята неспешно шагали локоть к локтю по неровно освещенной улице.

Когда они вступили в темный участок, Райка взяла Серегу за руку. Серега машинально отдернул ладонь, смутился, поколебался и решительно обнял Райку за плечи.

Так они и брели в сумраке, хотя обоим неудобно: Сереге приходилось тянуться, потому что Райка была чуть выше. Она же шагала с каменной спиной, боясь пошевелить висящими вдоль тела руками.

Райка чуть заметно улыбалась сквозь усталость. Серега был строг и напряжен.

Земских, улыбнувшись, велел Игорю:

— Давай тихонечко за ними, на расстоянии, чтоб не заметили. Убедись, что домой зашли, только потом назад, понял?

— Так точно.

Земских в последний раз вгляделся в два еле различимых силуэта в полутьме и побежал обратно в лабораторию. Там было самое важное и интересное.

И еще там был Сабитов.

Он в казенной пижаме и с марлевой маской на лице очень прямо и неподвижно сидел на самом краешке стула сразу за дверью лаборатории.

Очевидно, с трудом дополз сюда, миновав врачей и сестер, плюхнулся на первое подвернувшееся место и теперь следил сухо блестящими ввалившимися глазами за манипуляциями, эпицентр которых кипел вокруг Ларчиева.

— Азат Завдатович, вы чего здесь? — негромко спросил Земских. — У вас болит что-то?

Сабитов не отреагировал.

— Не надо вам здесь, Азат Завдатович, люди работают, мы помешать можем. Нам это надо?

Ноль внимания.

— Ну давайте вместе, я помогу, — сказал Земских и попробовал поднять Сабитова под локоток. Потом за плечи. Потом подхватив под мышки. Потом подозвав Рузиева и Доскина, подглядывавших рядом.

Сабитов сопротивлялся молча, но с растущим ожесточением. Оно явно отвлекало медиков: то один, то другой озирался на толкотню у двери, сбивая отлаженный ритм коллективной работы. Наконец Нитенко громким шепотом приказал:

— Капитан, отставить!

— Товарищ майор, — пыхтя, начал Земских, — он же окочурится так…

— Хорош, сказал! — прошипел Нитенко, и от Сабитова отступились, солдатики с облегчением, а Земских с виноватой злостью.

Напоследок он поправил Сабитову воротник и одернул перекрученную пижаму. Тот опять не отреагировал: сидел и пялился на танцы вокруг ярко освещенного и негромко гудящего на разные лады стола.

Ларчиев тоже отвлекся на микропаузу и, вдруг спохватившись, протянул Гордею руку в перчатке.

— Ларчиев Леонид Степанович, профессор.

Гордей ответил на жест не рукопожатием, а касанием костяшками, и отрекомендовался:

— Попов Гордей Иванович, завлаб-инфекционист, ка-эм-эн, бутлегер.

Медики вокруг закивали с явным облегчением. Военные изумленно переглянулись.

На столе заревел зуммер, в поддержку ему принялась мигать красная лампочка. Ларчиев извлек из автоклава штатив с рядами пробирок, помедлив, выдернул одну, разглядел ее на свет и, явно колеблясь, повернул голову к Гордею. Тот, кивнув, нанес на предметное стекло с образцом ткани вирусную пробу и вставил стекло в держатель микроскопа.

Все затаили дыхание. Ларчиев в почти полной тишине, чуть распихиваемой лишь гулом блока питания, набрал багровую сыворотку из пробирки в пипетку, невольно сморщив нос от проникшего сквозь респиратор смрада, уронил каплю на стекло и приник к окуляру.

И увидел, как бойкие вирусы, уже выжравшие с проворством стаи акул половину клеток образца, сперва замедляют атаку, потом замирают, как во сне, и съеживаются.

— Повторим, — скомандовал Ларчиев и, не отрываясь от окуляра, протянул пробирку Гордею.

Тот поспешно поменял стекло в держателе и попытался принять пробирку.

Но пробирки уже не было. Ее сжимал невесть как оказавшийся рядом Сабитов.

— Работает? — сипло и с большим трудом спросил он.

Ларчиев резво оторвался от окуляра. Он испепелил было Сабитова взором, но тут же резко успокоился.

— Азат Завдатович? Мы, собственно, ради вас и…

— Работает? — дернув головой, повторил Сабитов и, оценив замешательство Ларчиева, скомандовал: — Дайте ей.

Свободной рукой он махнул в сторону двери, едва не упав.

Его не поняли — или просто все оцепенели от неожиданности.

Не дождавшись никакой реакции, Сабитов побрел к двери. Путь ему преградил Земских. Сабитов отодвинул его плечом, снова угрожающе пошатнувшись, и сделал еще шаг. Теперь путь ему преградил Нитенко.

Сабитов уперся в него жуткими глазами.

— Азат Завдатович, так нельзя, — попытался от стола урезонить капитана Ларчиев. — Необходимы повторы, клинические испытания, на животных, на добровольцах…

Он не успел договорить, но вскрикнуть и добежать до Сабитова тоже не успел. Капитан, дернувшись с хихиканием, сорвал с лица маску, влил содержимое пробирки себе в горло, глотнул и повалился на пол от встряхнувшего все тело спазма.

Сабитова подхватили со всех сторон, подняли и, едва он начал дышать и моргать, потащили к двери.

— Ну что ты за баран безмозглый, а? — причитал Земских, чуть не плача.

— Ну что за истерика, а, ты ж офицер, а не барышня нервическая, бляха!

Сабитов, уцепившись рукой за косяк, задержал процессию в дверях.

Неловко выгнув шею, он с трудом спросил, в упор глядя на подоспевшего Ларчиева:

— Сколько… ей осталось?

Ларчиев, который внимательно следил за динамикой состояния капитана, заколебался, переглядываясь с Коноваловым. Коновалов сыграл желваками так, что респиратор сходил вверх-вниз, как хобот у слоненка. Гордей, стоящий рядом, ответил вместо медиков:

— Сутки максимум.

— Дайте… ей, — повторил Сабитов, выдираясь из поддерживающих рук.

Он едва не рухнул на пол снова, но удержался, вцепившись в косяк, и медленно выпрямился. Ларчиев, глядя ему в глаза, скомандовал:

— Приступаем к завершающим клиническим испытаниям образца сыворотки.

Толпа ввалилась в восемнадцатую палату, раскидывая брезентовые занавеси. Коновалов решительно шагнул к изголовью кровати, осторожно убрал кислородную маску, закрывавшую рот Валентины, и замер.

— Ну же, — сказал Ларчиев. — Или давайте я.

Коновалов забормотал что-то длинное и, кажется, успокаивающее — непонятно, Валентину или его самого, — приподнял ее вместе с подушкой до полусидячего положения и сунул открытую пробирку под нос. Лицо Валентины дернулось тиком раз и два, она будто попробовала отвернуться, разжала стиснутые губы — и Коновалов нежно, но решительно влил содержимое пробирки между ними.

Челюсть и горло Валентины затряслись. Она очень медленно глотнула, издала короткий булькающий хрип, глотнула снова и выгнулась в сильном спазме. Кровать лязгнула. Коновалов и остальные врачи качнулись удержать, помочь — но кровать лязгнула снова.

Валентина обмякла и застыла.

Толпа тоже.

К койке с трудом протолкался Сабитов. Выглядел он по-прежнему кошмарно, но чувствовал себя явно лучше и во всяком случае бодрее.

Ларчиев остро наблюдал за ним.

Сабитов взял Валентину за руку.

И Валентина сделала медленный глубокий вдох.

Остальные медленно глубоко выдохнули.

— Ага, — сказал Коновалов, поморгав, выдернул из кармана халата следующую пробирку и устремился к соседней койке.

— Стоп-стоп, Константин Аркадьевич! — сказал Ларчиев. — С остальными уже успеем. Все в лабораторию, здесь наблюдаем, докладывать мне каждые пять минут, анализы каждый час!

Толпа, галдя все громче, устремилась в лабораторию.

Там закипела бурная деятельность, дополнительно возгоняемая рейдами врачей, то и дело торопливо разбегавшихся по палатам и обратно.

Гордей, обмякнув, наблюдал за этими приливами и отливами и тем, как жестко и деловито управляется с ними Ларчиев. Потом потянулся было к лежавшему на столе смартфону, но спохватился и спросил:

— Леонид Степанович, мобила вам пригодится же еще?

— Мобила? — рассеянно отозвался Ларчиев, заметил смартфон, Гордея и сообразил: — Ах да, конечно, буду признателен. Это мобила, да? Вы мне расскажете, надеюсь, откуда такое чудо?

— Попробую, — ухмыльнувшись, сказал Гордей и пошатнулся.

Ларчиев поддержал его под локоть и пояснил:

— Под чудом я не только прибор имею в виду. Но это завтра уже. А пока вам надо отдохнуть. Спасибо огромное, Гордей Иванович. Без вас… Впрочем, вы сами всё знаете.

— Если бы.

— Спасибо, — сказал Ларчиев, протягивая руку.

— Да я в перчатках, — напомнил Гордей, чуть выставляя кулак.

— Да все мы, — отметил Ларчиев и, помедлив, ткнул перчаткой в перчатку на боксерский манер. — Счастливо, доктор. И спасибо еще раз.

Гордей неловко кивнул и развернулся, но пройти к двери не мог. Перед ним стоял, чуть выставив могучий кулак, Коновалов.

— Спасибо, доктор, — сказал он.

Гордей хмыкнул и коснулся костяшек Коновалова своими.

— Спасибо, доктор, — сказали справа.

И слева.

И сзади.

Он огляделся и увидел протянутые к нему руки коллег.

Он сморщился, чтобы не заплакать, быстро, точно знаменитый спортсмен или рокер, выбирающийся на стадион или сцену, пробренчал своим дружеским кулаком по их дружеским и уважительным и поспешно вышел из лаборатории.

Поморгал там, немножко успокоился и двинулся к выходу.

— Э, стопэ, — окликнули его. — Куда поскакал, гражданин содержимый на гауптвахте?

Рядом с Гордеем стоял Доскин, поигрывая наручниками.

— Задолбался я уже ждать, спать охота, — признался он жалобно. — Ты все, освободился?

— Думал, что да, — признался Гордей.

— Индюк тоже думал, — назидательно сказал Доскин. — Пошли баиньки, пока Улугбек не свалил. А то пешком придется.

Гордей оглянулся на дверь в лабораторию. Оттуда никто не выскакивал и туда по коридору никто не устремлялся. А отвлекать коллег от страшно важного дела было грешно.

— Ну пошли, — согласился он, вытягивая уже оба кулака — теперь не для дружеского прощания, а для наручников.

— Да ладно тебе, — сказал Доскин, запихивая браслет под ремень. — Ты ж не дернешь по пути. Ну и все. Пошли так. В турме щас карашо… Макарони дают.

Доскин не обманул. Через пять минут после прибытия он отпер дверь и внес в камеру поднос с ужином. На подносе были не только макароны с котлетой, но и борщ со здоровенным куском мяса, компот и ватрушка.

— Маргарита завелась что-то, — сказал Доскин, устанавливая поднос на табурете. — За полночь осталась, да еще королевский ужин отгрузила, и тебе, и мне. Влюбилась в меня, не иначе. Или в тебя.

Он ухмыльнулся, хлопнул в ладони и потер ими в предвкушении внеочередной жратвы офицерского качества.

— Подкачу к ней завтра, уточню этот вопрос. Э, ты дрыхнешь, что ли?

Порубай давай, пока теплое.

Но Гордей беззастенчиво и беспробудно дрых одетым, в белом халате поверх костюма, даже вечные свои загашенные полукеды не снял. Лежал, посапывал и счастливо улыбался во сне впервые за долгие годы и последний раз в этой жизни.

— Ладно, завтра холодное пожрешь, — решил Доскин. — Во нервы у чувака, блин. Бич и есть бич. Шоб я на губе такой довольный был.

Он тоже взглянул на Гордого последний раз в жизни и вышел из камеры.

Соседка Валентины ровно сопела во сне, иногда принимаясь похрапывать.

Валентина дышала почти беззвучно, но ровно. Лицо у нее было все еще изможденным, но уже не зеленоватым, а просто очень бледным. Сабитов, дежуривший почти навытяжку возле койки, выглядел сопоставимо. Впрочем, он с самого начала не полыхал румяными щеками. Капитан смотрел на Валентину и дышал в такт ей.

Земских потоптался рядом и сказал:

— Все, капитан, расслабься. Ты все сделал. Теперь все будет хорошо. И женщина твоя выздоровеет, и полк твой переведем. Ты, главное, сам оклемайся скорей. Тебе ведь еще рекомендацию для меня давать.

— Не дам я рекомендацию, — ответил Сабитов, не отрывая взгляда от Валентины. — Ни тебе, ни кому еще. Не надо тебе туда. И никому не надо.

Никуда. Никогда. Дурак я был, наболтал там лишнего. Прости, брат.

Земских, помедлив, хлопнул его по плечу и вышел.

Сабитов кивнул и переступил с ноги на ногу. Табурет стоял в двух шагах, у стенки, но ни сесть, ни придвинуть его было невозможно: ведь теперь уже Валентина держала Сабитова за руку, едва заметно улыбаясь с закрытыми глазами.

И капитан замер, как часовой на посту.

— Андрей, успокойся, пожалуйста, — утомленно попросила Тамара, но Андрюха успокаиваться не собирался.

— Какое успокойся! Все, главно, делом заняты, шуршат туда-сюда, эти лечат, эти помирают, один я как неродной тут балду пинаю! Мне чо обещали?

Кровь взять, чтобы лекарство делать! И чо? Берите давайте! Я этот самый, му… особенный, короче!

— Му, — повторила измученная Тамара. — Пошли, му.

И повела Андрюху в процедурную по вновь ожившему вопреки позднему часу коридору. По нему сновали местные врачи, которые лично контролировали прием лекарств каждым из пациентов и фиксировали немедленный, а затем продолженный эффект. Их приезжие коллеги кучковались преимущественно в лаборатории и процедурной, но иногда выбегали для проверки особенно интересного случая. Докторам и санитаркам на бегу приходилось уклоняться от дребезжащих тележек с лекарствами и препаратами, подвозимыми со склада.

Андрюха поглядывал на это с восторгом и гордостью: он был частью грандиозного события. Еще и Ларчиев, пробегавший через процедурную, когда Андрюха укладывался на кушетку, узнал его, потрепал по голове и выдал плитку гематогена.

Поселок спал и не видел, конечно, что госпиталь сияет всеми лампами. Тем более никто не мог видеть светящейся полосы окон, опоясавшей штаб комендатуры через несколько минут после того, как в ворота части въехали примчавшие с разных сторон армейский уазик и штатская «нива». В здании, впрочем, было довольно тихо — лишь гулкое эхо разносило, сминая и размазывая, голоса из кабинета Нитенко.

Там зампред райисполкома беседовал с комендантом и Ларчиевым, а они демонстрировали Пахомову карту с красной карандашной штриховкой. Никто из присутствовавших, отсутствовавших, живших и умиравших не знал и не мог, конечно, знать, что закрашенные участки удивительно совпадают очертаниями с выплеском крови на карту, висевшую более полувека назад в лаборатории японского Девятого лагеря «Отряда 100».

По ходу беседы Пахомов то и дело хватался за телефон и диктовал телефонограммы с распоряжением провести вакцинацию нескольких районов, отстрел лис, а также повторную санобработку и закупорку лесной лаборатории.

Управились они под утро. Лампы погасли на всем этаже, потом по окнам прокатились отсветы фар. Моторы взревели и удалились. Теперь кабинет освещал лишь серпик растущей луны. В полумраке только исключительно зоркий глаз сумел бы разобрать детали обстановки, оставленную на столе карту и красную штриховку на ней. Но даже гипотетический наблюдатель вряд ли сумел бы заметить, как нанесенная в самом центре штриховки метка «НЛА?» тускнеет и исчезает без следа.

Одновременно — если к данному случаю вообще применима концепция времени — в сводных ведомостях, хранившихся в несгораемом шкафу бухгалтерии совхоза «Память Ильича» поселка Михайловск Первомайского района, так же тускнели и исчезали машинописные строчки «Попов Геннадий Иванович, кладовщик».

Исчезло, заставив стопку документов пошатнуться, личное дело кладовщика Попова.

Исчезли, громыхнув, запчасти дельтаплана и грязная посуда из Дома-с-привидениями.

Исчезли из разных шкафов и картотек разнообразные казенные записи, сделанные с помощью разных пишущих машинок, датированные 1960-ми и 1970-ми годами и украшенные фотографиями мрачного Гордея.

А где-то совсем невообразимо далеко исчезли три листочка, распечатанных на стандартном лазерном принтере и датированных 2027 годом. Первый листок представлял собой сводку управления санэпидслужбы по Первомайскому району о вспышке неизвестного заболевания. Второй был приказом о командировании Попова Г. И. в больницы района. А третий — сообщением МЧС о том, что 6 июня 2027 года в Первомайском районе перестал выходить на связь легкомоторный самолет санитарной авиации, на поиски которого убыла группа спасателей.

Небо было безоблачным, мир светлым, а утро счастливым. Счастливым был и Серега.

Он сидел на лавке перед входом в госпиталь, тиская Рекса. Взятый в ласковые клещи Рекс из последних сил терпел, закатывая глаза и утомленно сопя: с фронтальной стороны Райка прилаживала псу только что сплетенный в мексиканском, как она сказала, стиле ошейник. Покончив с этим под одобрительное фырканье Рекса, она надела Сереге на запястье браслетик, сплетенный таким же образом. Серега фыркнул, как Рекс. Райка засмеялась, а Рекс вырвался и полетел к крыльцу, молотя воздух хвостом и вскрикивая.

Он едва не сшиб вышедшую из госпиталя Валентину — та со смехом отбивалась и отругивалась:

— Ну хватит, хватит, морда слюнявая. Всю меня излячкал, придется заново мыться.

Тут внешнее воздействие усугубил Серега, добежавший с объятиями.

— Еще один, — отметила Валентина. — Ну хоть не сопливый.

Она уткнулась носом сыну в макушку и заплакала.

У Райки, сиявшей неподалеку, углы губ тоже поползли к подбородку.

Валентина, заметив это, спешно утерла слезы и скомандовала:

— А ты что торчишь там как неродная? Живо сюда!

Райка, заулыбавшись, подошла и, примерившись, облапила всю скульптурную группу.

Сабитов, уже в форме, чистенькой и наглаженной, как всегда, сосредоточенно изучал эту картину с крыльца.

За его спиной тоже стоял веселый гам: врачи, местные и приезжие, бурно отмечали успешное купирование и скорую ликвидацию эпидемии, иронически осыпая друг друга комплиментами по поводу догадки, ускорившей открытие.

Каждый заподозренный в авторстве догадки отбивался с радостным возмущением и щедро перевешивал ответственность за прорывное открытие на кого-то еще — и так по кругу. В итоге консенсусной фигурой был назначен, как всегда, Ларчиев. Он после слабой попытки откреститься от высокой чести махнул на дискуссию рукой — и вдруг уставился на эту руку и принялся водить по ладошке пальцами другой руки, будто что-то вспоминая.

— Сорока, ворона, кашу варила… — подсказал Цыренов, плюхаясь рядом.

Ларчиев рассеянно улыбнулся и спросил:

— Дмитрий Аристархович, а вы не помните, кто вот перед самым этим нашим прорывом ушел, потом пришел — и мы почти сразу вскричали «Эврика!»?

Цыренов задумался. Лицо его на миг стало растерянным, но тут же собралось.

— А. Нитенко же, майор который. Его имеете в виду?

— Да, кажется, Нитенко, — согласился Ларчиев.

Усталый Нитенко сидел за столом у себя в кабинете. Он вяло выслушивал по телефону похвалы начальства в связи с умелым и хорошо скоординированным участием вверенной ему комендатуры в ликвидации чрезвычайного происшествия, ластиком стирая с лежащей перед ним карты красную штриховку. Завершение обоих процессов вышло восхитительно синхронным. Нитенко сказал:

— Так точно, товарищ генерал-майор. Служу Советскому Союзу!

Выждав нужное число секунд, майор положил трубку и устало сдул тощие катышки с карты.

В соседнем здании прапорщик Совпель, проводивший утренний осмотр гауптвахты, чихвостил ефрейтора Доскина:

— Ладно бы дрых просто, но тут же…

— Да не дрых я!

— Отставить! Не дрых, конечно! Не до того было! Пустая камера не просто закрыта, но заперта! Уходя, запер на всякий случай, понятно. А входил с кем?

— Товарищ прапорщик, да никого тут не было, я один всю ночь, как дурак!..

— Ты, Доскин, на базар сходи, гуся купи и ему уши три, а мне не надо.

Ужин в камере для кого стоит? Кого приводил? Девок поселковых?

— Да один я был, один! — взвыл оскорбленный до глубины души Доскин, потрясая зачем-то чистой страницей в журнале записей.

Получать разносы Доскин привык, но чуть ли не впервые его распекали ни за что — и это оказалось ужасно обидно. А еще обидней и ужасней было, что он категорически не помнил, как и зачем принес ужин в пустую камеру. «Неужто в натуре крыша поехала», тоскливо подумал ефрейтор и снова тупо уставился в пустые графы журнала.

Не менее пустой была всегдашняя трехлитровая банка, которая лежала в авоське, которую сжимала Антоновна, которая топталась посреди поселковой улицы, поглядывая то по сторонам, то на зажатую в руке авоську. Во взгляде Антоновны стояло лютое недоумение. Явно ничего не сообразив, Антоновна убрела к магазину.

Убедившись, что дверь магазина за бабой закрылась, Райка выбралась из могучего куста напротив Дома-с-привидениями, под сенью коего пережидала опасность, однако тут же была утянута обратно.

Райка возмущенно посмотрела на Серегу, на локоть и плечо, поцарапанное ветками, снова на Серегу и набрала в легкие воздуха для решительной отповеди, но медленно выдохнула. Серега явно собирался, да не решался что-то сказать.

Рекс, которому надоело лежать в его ногах, принялся активно, толкаясь и поскуливая, зазывать народ на оперативный простор. Серега отпихнул его и полез в карман.

Он вытащил что-то небольшое и растопыренное, немедленно выронил, поспешно поднял, обдул и неловко сунул в руки Райке. Это оказался индеец, неумело, но старательно вырезанный из деревяшки и раскрашенный фломастерами.

— Вот, — сипло сказал Серега. — Тебе, в общем. Это, короче, Чингачгук. У меня такой же настоящий, из гэдээровского набора, они знаешь дефицитные какие. Я его хотел тебе подарить, правда, а он куда-то делся, гад. Я искал, искал, и… В общем, сам сделал. Этот уродский, конечно, тебе не понравится…

Он замолк, чуть не плача, и попробовал то ли отобрать индейца, то ли поправить кривое копье.

Райка мягко увела руку и возразила, ласково гладя индейца кончиками пальцев:

— Ну что ты. Он не уродский. Он самый настоящий.

Серега недоверчиво посмотрел на нее, подышал и, осмелев, начал:

— Это ты настоящая. Потому что…

Не договорив, он порывисто обнял Райку, тут же отскочил и с треском выдрался из куста. Счастливый Рекс попытался обогнать его, подбивая мордой под коленки.

Оба постепенно успокоились.

Райка какое-то время продолжала, улыбаясь, поглаживать индейца, потом вышла следом.

Ребята неторопливо двинулись вдоль по улице, соприкасаясь локтями и пальцами и подпинывая Рекса, который крутил петли вокруг. Серега, неловко улыбнувшись, кивнул на Дом-с-привидениями.

— Короче, я чо думаю. Надо как-нибудь туда слазить.

— Зачем? — удивилась Райка.

— Дак интересно же. Пустой дом, сто лет никто не живет. Вдруг там привидения есть или хотя бы сокровища.

— Завязывай, — велел Андрюха, почти беззвучно возникший рядом. — Там, небось, полы все прогнили и микробы всякие. Ноги переломаешь, сифу какую подцепишь.

— Кого? — невинным тоном спросила Райка.

— Плохо вести себя будешь — узнаешь, — отрезал Андрюха, многозначительно поправляя бинт на сгибе локтя. — Услышу, что полез, репу лично начищу, понял?

Рекс предупреждающе рыкнул.

— Ути какие мы грозные, — сообщил Андрюха. — Пошли лучше тарзанку…

Он замолк, а Рекс, развернувшись к лесу, зарычал уже свирепо.

Из леса донесся далекий, но отчетливый смех лисы.

Пластмассовый индеец, лежавший в щели под приборной панелью, качнувшись, упал в траву. Одновременно в сужающейся вершине оврага медленно перевалился на бок огромный валун. Он вдруг лишился опоры: холмика, подпиравшего камень, больше не было.

Не было и остова самолета, и заросших травой и кустарниками следов ударов на дне и склонах.

Овраг был пуст — если не считать индейца, выставившего копье в самую середку голубого неба.

К середке вдруг потянулся темный остроухий силуэт. Копье индейца указало на склонившуюся с края оврага морду лисы. Лиса дернулась, визгливо захохотала и скрылась.

Почти сразу грянул выстрел.

Он будто выжег все звуки. Тишина казалась тотальной и вечной. Но долго она, конечно, не продержалась. Постепенно вернулся обычный лесной шум.

В одуряюще синем куске неба над оврагом сверкнул белый силуэт самолетика — и тут же исчез.

На краю обрыва появилась фигура мальчика.

Если бы снизу на него смотрел Гордей, он решил бы, что это Серега, просто одетый и постриженный так, как принято не в год 70-летия Великой Октябрьской социалистической революции, а сорока годами позже, когда память о таких юбилеях превратилась из строгой обязанности в безобидную причуду.

Если бы смотрела Райка, она бы удивилась тому, насколько странно одетый и постриженный мальчик похож на Серегу.

Но никого из них в овраге не было. Был только индеец, который ничему не удивлялся и ничего не решал.

Мальчик, которого звали Максим, внимательно разглядывал края и дно оврага, шлепая на себе комаров. Разглядеть в многолетнем бурьяне индейца он, естественно, не мог, однако всматривался так, будто что-то различал. Не отвлекаясь от процесса, он негромко сказал:

— Да, бабуль. Гуляю. С ребятами, почти. Покушал и в шапке, ага, и молоко пил. Нет-нет, один никуда, ты что.

Он развернулся и уверенно пошел через лес, продолжая разговор.

— Бабуль, а дед не прилетит?

— Дед? — удивилась Валентина, входившая во дворик. — Так он давно уже не улетает.

Валентина, в отличие от правнука, говорила не через малозаметную гарнитуру, а по обычному мобильнику, который держала у уха. В другой руке она несла пакет с продуктами.

Сорок лет прошлись по Валентине не слишком свирепо: она осталась стройной и никак не выглядела на свои семьдесят с гаком — хотя, конечно, стала куда осторожнее в движениях.

Возившийся в огородике Сабитов постарел гораздо сильнее, к тому же был обезображен очками и седой шкиперской бородой. Он выпрямился, опершись на тяпку, и сурово любовался приближением Валентины.

Та продолжала:

— Ах, тот дед, который мой сын, а не который прадед. Джентльмены не напоминают женщинам о возрасте. Максим, у него же только с двадцать первого отпуск. Еще две недели нам на это безобразие любоваться.

Она легонько дернула Сабитова за бороду. Тот с очень серьезным и страстным видом прижал Валентину к себе, констатировав:

— Абракадабра, ваше желание исполнено.

Валентина, пытаясь не хихикать, вырвалась, отмахнулась и направилась к дому, на ходу зачем-то повторив непростой элемент аэробики из древней телепередачи. Сабитов проводил ее взглядом, полным мрачного одобрения, и снова взялся за тяпку.

Дом и дворик, надо сказать, были старательно и любовно облагороженными, но вполне узнаваемыми.

Валентина бродила между кладовкой и кухней, разбирая продукты под беседу с правнуком:

— По лесу не шляйся, там колючая проволока кругом… Запретки…

Лисы… Призраки… Какие-какие. Какие…

Она запнулась, как будто потеряв нить разговора, но быстро нашлась:

— Тех, кто до Ивана Купалы в воду лезет. В воде посидишь, пневмонию схватишь… Юноша, я про этот пруд и про эту тарзанку знаю, э-э… Довольно давно. Джентльменчик ты мой. Все, к обеду чтобы как штык. Прадед без тебя есть не будет, а у него режим.

Обстановка комнаты стала богаче и модерновей, но и в ней нашлось место фотографиям, которых заметно прибавилось. Завершала разговор Валентина, любуясь самой крупной — групповым снимком семьи. Старше всех на нем были пожилые Валентина и Сабитов, самым юным — Максим, а между ними улыбались несколько мужчин и женщин.

Этот же снимок служил заставкой на штурманском экране самолета санитарной авиации, готовившегося к взлету с крохотного аэродрома в Первомайском.

Гордей влез в кабину и с веселой виноватинкой сообщил пилоту:

— Здоров, Азатыч. Обломись, пожалуйста: снова не Михайловск, а Рудное.

Похоже, сальмонеллез у геологов.

Пилот, избочившись, шарил между креслами, пыхтя:

— Опять выпал. Ща найду — и сразу взлет.

— Штош, — сказал Гордей, протягивая ему швейцарский ножик. — От винта!

— Бат-тюшки. Где теперь я его посеял?

— В гостинице, где еще. Под кофром у меня лежал — выпал, видать, когда ты одевался.

— Ой, спасибо тебе, добрый человек.

— Ты не представляешь, насколько добрый, — согласился Гордей, протягивая еще и пластиковый чехол для ножика: — На цепь посади, чтобы не убегал больше, тут ушко есть спецом для этого. Я в киоске гостиницы с утра увидел, думаю: ну реально Азатыча размер, надо брать. А там еще закрыто, так я заставил… Ты чего?

Азатыч, успевший медленно вставить ножик в чехол, подумав, вдел в ушко чехла извлеченную из кармана потрепанную веревочку и тихо засиял. Теперь в нем легко узнавался один из улыбающихся людей с коллективного снимка на экране. А в веревочке при желании можно было узнать браслет в мексиканском стиле, сплетенный сорок лет назад девочкой Райкой для мальчика Сереги.

Повзрослевший мальчик Серега сказал:

— Парадокс, однако. Батя мне вроде нож вместе с чехлом дарил. А потом чехол куда-то делся, я про него и забыл сразу. А теперь смотрю — он ведь точно такой был, прозрачненький, только бэушный вроде. А этот новый.

— Вольем старое вино в новые меха, — немного невпопад сообщил Гордей.

— Ты еще и в старом вине разбираешься? — с иронией поинтересовался Сергей Азатович.

Гордей закатил глаза, подтверждая, что так уж разбирается — не вышепчешь.

— Ни разу с понтом в Михайловске и не приземлился, — посетовал пилот, приделывая веревочку с ножиком к шлевке джинсов. — А знаешь, как охота перед мамкой и батей рисануться? Внуку давеча сболтнул, что попробую вырваться, — его как раз на лето к прадедам сослали. Батя чудит, не бреется, пока я не приеду, маманя хохочет, приезжай, говорит, полюбуешься на Хоттабыча. Это Гэндальф по-вашему. Не судьба пока, значитца.

— Радоваться надо, что не судьба, — ответил Гордей, стоически проигнорировав эйджистское и обесценивающее замечание про Гэндальфа. — Судьба нас по фиговым поводам таскает.

Семейное фото на экране сменилось пилотским интерфейсом — пилот, кивнув, защелкал кнопками и тумблерами. И пробормотал:

— Тоже верно. Во, Максиму в качестве компенсации ножик вручу. Пора.

Самолет шустро разбежался и растаял в чистом синем небе.

Его не было видно с тарзанки, на которой раскачивался над карьером Максим.

Приятели вопили, поторапливая, но он не спешил разжимать руки. Максим любовался стремительно надвигающимся небом, летящей внизу буроватой водой, краем карьера и лесом, на кромке которого мелькнула рыжая запятая.

Среди деревьев застыла лиса. Она внимательно изучала карьер. В глазах лисы отражались небо, вода, лес и движения тарзанки. И казалось, что отражения в правом и левом глазу чуть отличаются.

Лиса наблюдала за тем, как 6 июня 2027 года раскачивается на тарзанке Максим, и то ли эта же, то ли точно такая же лиса наблюдала за тем, как 6 июня 1987 года точно так же раскачивается на тарзанке Серега.

Серега радостно завопил, улетая в прудик под лай Рекса и вопли ждущих очереди Андрюхи и Миланы, Сани и Лены, Димона и Снежаны — и Райки, конечно, которая и сплела самую надежную тарзанку в мире.

Ледяная вода взорвалась, ослепила, обожгла и вытолкнула Серегу на поверхность, к небу и друзьям. Он отфыркался и захохотал.

Сереге было двенадцать, и он был абсолютно счастлив.

Он не знал и не мог знать, что станет летчиком, мужем, отцом и дедом. И уж тем более он не мог знать, что его самолет не попадет в чертову турбулентность, убивающую будущее забросом в прошлое, не застынет мертвым камнем посреди неба, не рухнет с огромной высоты в пропасть и не выбьет просеку в лесу, а сам Серега не ляжет под камнем в овраге, покой которого десятилетиями будет хранить одинокий индеец.

Нельзя знать будущее. Нельзя возвращать прошлое. Нельзя губить настоящее.

Лиса растянула пасть, будто собираясь рассмеяться, но лишь улыбнулась, льющимся движением повернула пышный хвост к карьеру и неторопливо скрылась в чаще под удалые вопли и лай.

Директор по контенту Яндекс Книг: Юлия Мишкуц

Главный редактор оригинальных проектов Яндекс Книг: Ксения Грициенко

Ответственный редактор: Елена Васильева

Менеджер проекта: Дарья Виноградова

Продюсер аудио: Елизавета Никишина

Дизайн обложки: Наташа Васильева

Литературный редактор: Анастасия Шевченко

Корректор: Марк Кантуров

Производство аудио: Вокс Рекордс

Музыка и саунд-дизайн: Иван Прокофьев