© Сухов Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Познань, 24 января 1945 г.

С потемневшего неба густо валил мохнатый липкий снег. На крышах средневековых зданий, вплотную подступавших к крепостным стенам, образовались высокие шапки. За какой-то час белоснежная непроницаемая пелена толстым мягким покрывалом окутала поле, развороченное взрывами, разбитую закопченную технику, тут и там торчащую на поверхности. Мягкий пушистый ковер скрыл от взора все то, что оставалось от недавнего сражения. Танки, присыпанные снегом, представлялись сугробами, а покореженные орудия с вывернутыми лафетами, потерявшие всякую геометрическую стройность, виделись остатками древних руин.

Поле неровное, в шатких кочках. Это вовсе не особенности рельефа, а трупы солдат, своих и чужих, присыпанные свежим снегом. Похоронные команды не успели убрать их в прошедшую ночь.

Только близ крепостных стен, черневших вдали неровной лентой, целостное снежное покрывало было изуродовано язвами разрывов. Немного в сторонке поле пересекали две свежие полосы рубчатой колеи от танка, прошедшего там совсем недавно.

Крепость Познань, построенная на перекрестках главных дорог, ведущих в северную и южную часть Европы, с прямым сообщением до Берлина, имела важное стратегическое значение. Эта твердыня, расположенная на господствующих высотах, буквально подавляла окружающее пространство своим величием. Целое тысячелетие всякие короли и императоры укрепляли стены крепости, как будто представляли, какое испытание ожидает ее в будущем. Они были такие же толстые и мрачные, как и сама история Познани. Полковыми пушками такой камень не пробить, тут требуются орудия посерьезнее.

Отмычкой для таких ворот могут стать штурмовые инженерно-саперные батальоны, прекрасно зарекомендовавшие себя еще в июле сорок третьего года, когда Шестьдесят второй армии пришлось держать оборону на правом берегу реки Северский Донец, неподалеку от Славянска. В августе была проведена Донбасская наступательная операция, в результате которой Красная армия освободила Харьков.

Прекрасно зарекомендовали себя инженерно-саперные подразделения и при освобождении Одессы и Люблина, где действовали в полном взаимодействии с пехотой, следовавшей по коридорам, проделанным ими. В этом же ряду стоял и город Лодзь, взятый всего десять дней назад. Так что опыта хватало.

Самые первые штурмовые группы были созданы еще во время Сталинградской битвы и сразу доказали свою эффективность. Бойцы, одетые в броню, бесстрашно лезли в самое пекло. Но в Сталинграде их участие носило локальный характер. Солдаты, вооруженные легким автоматическим оружием, успешно штурмовали этажи, а то и целые здания. Именно тогда был получен первый горький опыт. Штурмовые батальоны, увлеченные атакой, прорывались далеко вперед без поддержки танков и полковой артиллерии и нередко попадали под минометный обстрел, что приводило к тяжелым потерям. Поэтому после выполнения задачи по прорыву эти подразделения отводились в резерв для пополнения.

В этот раз они были усилены штурмовыми орудиями и получили танковое сопровождение. Действовать им предстояло в четком взаимодействии с пехотой.

Василий Иванович Чуйков еще раз внимательно перечитал решение оперативного штаба и одобрительно кивнул. На нескольких страницах убористого текста был собран весь боевой трехгодичный опыт использования штурмовых инженерно-саперных бригад, из которого следовало, что им под силу выполнение задач по прорыву укрепленной полосы противника. Но только при наличии четкого и бесперебойного взаимодействия с артиллерией и при поддержке танков.

«Значит, так и будем действовать», – решил генерал-полковник.

Город-крепость Познань был ничем иным, как вершиной фортификационного мастерства. Каждый камень, уложенный в эти укрепления, предназначался для того, чтобы защитить жителей города и успешно отразить нападение самой многочисленной вражеской армии.

Город окружала стена толщиной до четырех метров, усиленная восемнадцатью фортами и более чем полусотней дотов, имеющих бетонированные крыши, способная выдержать даже налет бомбардировщиков. Расположение каждого дота было тщательно продумано. Их пулеметный огонь перекрывал самые вероятные направления наступления Красной армии, в том числе подступы к мостам через реку Варту, магистральные пути и шоссейные дороги.

В самом городе тоже было немало пулеметных гнезд. Они контролировали подступы к фортам и цитадели, были рассчитаны на ведение круговой обороны. Доты, сооруженные между фортами, через подземные сооружения имели связь с гарнизоном, что было весьма важно для пополнения боеприпасами и на случай возможной эвакуации. На пересечениях магистралей, включая въезды в город, стояли полевые и самоходные орудия.

В четырех километрах напротив наблюдательного пункта Восьмой гвардейской армии, размещавшегося в немецком блиндаже, в вечерних сумерках хорошо просматривался участок «Восток». Это была самая мощная часть оборонительных позиций познаньского гарнизона, где особое опасение вызывали форты «Граф Кирхбах» и «Притвиц», входившие в кольцо внешнего обвода.

Командующий Восьмой гвардейской армией генерал-полковник Чуйков приник к стереотрубе. Он долго осматривал башни крепостей и заприметил, что разрушения, полученные после первого штурма, были заделаны так мастерски, как будто их и не было вовсе. Крепостные стены ощетинились многочисленными орудиями, которые сейчас молча дожидались следующего штурма. В том, что он состоится в ближайшие часы, у немцев сомнений не возникало.

Командарму оставалось придумать, как провести этот штурм с минимальными потерями. От фронтального удара следовало отказаться. Немцы именно этого и ожидали. Действовать нужно было похитрее.

Генерал-полковник Чуйков повернул стереотрубу на северную часть города и глянул на излучину реки Варты, на берег которой острым углом выпирала цитадель. Направить главный удар по ней? Тоже хорошего мало. Даже на расстоянии пятнадцати километров было видно, насколько там крепкие стены. Где-то внутри каменного массива укрылись опорные пункты с многослойной системой огня, практически незаметные снаружи. Немцы умели маскировать свои огневые позиции.

Василий Иванович до боли в глазах всматривался в обожженные потемневшие стены, пытался отыскать в них что-то похожее на брешь. Но взгляд его натыкался лишь на сплошной гранитный массив без единого намека на какую-нибудь слабость.

А что в районе Обры и Обрского канала?

Местность тоже не для пешей прогулки. Район защищен надежно. Угадываются замаскированные артиллерийские позиции, видна многоуровневая система обороны, состоящая из рядов колючей проволоки, чередующихся с минными полями. Все эти преграды, несущие смерть, предстоит преодолеть русскому солдату.

Вчера вечером разведчикам Двадцать восьмого стрелкового корпуса удалось пленить немецкого пехотного подполковника, утверждавшего, что стены крепости неприступные. Кроме новейшего вооружения, еще не попавшего в войска, гарнизон города имел хорошо подготовленные части, показавшие себя с лучшей стороны на Восточном фронте, а также элитные батальоны СС, воевавшие в Белоруссии.

Под угрозой расстрела подполковник изобразил куда более объективную картину. Выяснилось, что в гарнизоне города-крепости немало частей, едва успевших повоевать. Значительный процент составляли отряды народного ополчения, фольксштурма, состоящие из подростков и стариков. Пленный офицер довольно детально нарисовал карту крепости, отметил на ней самые укрепленные места с огромным количеством артиллерийских и минометных батарей, а также пулеметных гнезд, располагавшихся в основном на участке «Восток».

Он заявил, что гарнизон крепости рассчитывает удерживать ее никак не менее пяти месяцев. Защитники Познани убеждены в том, что в течение этого срока Адольфом Гитлером будет применено новейшее оружие, о котором усиленно твердит пропаганда доктора Геббельса весь последний год. Оно способно в одночасье уничтожить армады русских.

Южные и юго-западные районы города обороняли отряды фольксштурма и части люфтваффе. Немецкое командование считало их откровенно слабыми в сравнении с кадровыми пехотными соединениями и особенно батальонами СС. Это мнение всецело совпадало с данными, полученными нашей войсковой разведкой, и личными ощущениями командарма.

Гарнизон города-крепости находился под командованием опытного кадрового военного. Впрочем, в условиях войны на такие важные посты других людей не ставят. Генерал Гоннел еще недавно был полковником, прибыл в Познань и сумел за последнюю неделю отбить три атаки на город, две из которых проводили танковые соединения.

Василий Чуйков отошел от стереотрубы, присел за квадратный стол, на котором тускло горела лампа, и шумно продул гильзу «Казбека».

Была еще одна веская причина, по которой следовало наступать именно с южной стороны. В этом направлении хорошо поработала советская артиллерия, засыпала рвы, разнесла на куски огневые точки. Саперы сделали широкие проходы в минных полях, а танки изорвали в клочья многие ряды колючей проволоки и буквально вдавили в землю первую линию немецкой обороны.

Блиндаж, в котором разместился наблюдательный пункт, был немецким, очень вместительным, обжитым. Прежние хозяева рассчитывали провести здесь всю зиму. Он был разделен на две части. В большей располагался наблюдательный пункт, в меньшей – спальная комната. На стенах, как это заведено в немецких пехотных частях, были наклеены фотографии артисток из немецких фильмов. Это были Кристина Зедербаум, Сара Леандер, Ольга Чехова, Марика Рекк и Лени Рифеншталь, занимавшая в этом соцветии особенное, самое почетное место. Ее снимки висели на всех четырех стенах в образе очаровательной брюнетки в меховом белом манто, коротко стриженной шатенки с вызывающим взглядом, мечтательной барышни с волооким взглядом и зажигательной проказницы, исполнявшей фламенко. В этой актрисе с обескровленным лицом ангела было намешано немало страстей. Прежний хозяин блиндажа определенно испытывал к ней нешуточное влечение.

Василий Чуйков ничего не имел против красивых женщин, так что их снимки продолжали висеть, веселить русского солдата.

В другом углу блиндажа, прямо над панцирной удобной кроватью, на гладко обструганной сосновой доске были наклеены семейные фотоснимки, какие можно увидеть у любого солдата. В целлулоидной мыльнице лежали желтоватый обмылок, кисточка для бритья со слипшимися волосками и безопасная бритва.

Генерал-полковник Чуйков подошел к фотографиям и долго рассматривал их. На одной была запечатлена молодая женщина с двумя детьми – мальчиком и девочкой, – одетыми в баварскую национальную одежду. Они стояли на фоне большого дома, посреди цветущего яблоневого сада. Горизонт заслоняла цепь островерхих гор, утыкавшихся в дымку облаков. Это был не иначе как юг Германии, застроенный добротными домами с резными террасами и цветами на широких подоконниках.

На отдельной фотографии был запечатлен улыбающайся майор вермахта лет тридцати пяти. В нижнем правом углу снимка было написано: «1941, апрель». До начала войны с Советским Союзом оставалось два месяца. Предстоящая кампания виделась жизнерадостному майору забавным приключением, после которого он вернется в родную Баварию, нагруженный соболиными мехами. Тогда, в середине сорок первого, ему даже в самом страшном сне не могло привидеться, что через четыре года немцам предстоит встречать русских на границе Германии.

На правой стороне стены оставалось немного места, где недавно тоже было приклеено фото. От него остался лишь белый уголок.

– А здесь что было? – Командарм повернулся к брату Федору, служившему при нем адъютантом.

– Адольф Гитлер, – ответил Федор Иванович. – Сорвали мы его. А вот семейные фотографии решили оставить. Вроде не мешают. Висят себе, ну и хрен с ними! Если они тебе не нравятся, так можно и содрать.

– Пусть вместо обоев останутся, не страшно. Ты вот что сделай, собери-ка ко мне в штаб часа через полтора командиров корпусов и дивизий, устроим совещание. Есть о чем поговорить. А я тут пока над картами поколдую.

Через час темень скрыла город, и он стал неровным темным пятном. Только когда ночь резанула вспыхнувшая ракета, Познань вновь приобрела строгие очертания, стала на минуту торжественной и величавой. Свет быстро иссяк, и крепость вновь погрузилась в зловещую темноту, словно приснилась.

Ровно через час и тридцать минут на наблюдательном пункте собрался командный состав армии. Место хватило всем. Командиры дивизий, руководствуясь неписаным армейским законом, расселись на табуретках, поставленных вдоль стен, а командиры корпусов разместились за небольшим столом.

Справа от командующего армией сидел командир Двадцать восьмого стрелкового корпуса генерал-лейтенант Рыжов, слева – командир Четвертого гвардейского корпуса генерал-лейтенант Глазунов, напротив – генерал-майор Шеменков, командир Двадцать девятого гвардейского корпуса, рядом с ним – командир Семьдесят четвертой гвардейской дивизии генерал-майор Дмитрий Баканов и командир Двадцать седьмой гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Виктор Сергеевич Глебов.

На столе неярко горела лампа, запитанная от аккумулятора. Она освещала рабочую карту командующего с текущей тактической обстановкой. На ней были отображены запланированные действия корпусов и дивизий, обозначены мероприятия, проведенные в течение последних суток. Они включали в себя постановку полков и отдельных соединений в боевой порядок, организацию взаимодействия различных формирований. На карте были указаны маршруты движения дивизий и фортификационные сооружения немцев. Условными обозначениями отмечались артиллерийские батареи противника, стоявшие впереди крепости, и минные поля. Три из них были уже разминированы прошлой ночью. Не забыты были доты и даже отдельно стоящие танки, прямыми аккуратными линиями обозначены секторы огня пулеметных расчетов.

Карта выглядела слишком уж подробной, перегруженной всевозможными условными обозначениями. Но каждый участник оперативного совещания понимал, что в действительности показана всего лишь часть того, что удалось выявить пешей и авиационной разведкам. Значительная часть артиллерии и пулеметные расчеты противника скрывались в многометровых стенах крепости. Обнаруженные огневые расчеты могли уже поменять свою позицию, а в тех местах, где планировался прорыв немецких оборонительных линий, могли быть установлены минометные батареи.

Каждый советский военачальник прекрасно осознавал, что наступление следует проводить немедленно, основываясь на свежих разведывательных данных. Пройдет совсем непродолжительное время, и тактическая карта безнадежно устареет. Понадобятся новые сведения, значит, свежие языки, желательно старшие офицеры, конечно же.

Рядом с рабочей картой командующего армией лежала схема местности, скопированная с топографической карты на полупрозрачную бумагу, на которой были указаны места предстоящего форсирования Варты и немецкие позиции вдоль береговой линии. Их насчитывалось немало. Преобладали минометные расчеты и артиллерия.

– Топографическая разведка провела большую работу, – низким голосом проговорил командующий, склонившись над картой. – Авиационная тоже постаралась обеспечить нас очень качественными снимками. – Он показал на фотографии, сложенные в аккуратную стопку. – В условиях быстро меняющейся обстановки это крайне важно. – Чуйков посмотрел на начальника штаба армии генерал-майора Белявского, сидевшего напротив него, и продолжил: – Мы тут с Виталием Андреевичем более суток занимались составлением оперативных карт, нанесли на них все, что нам известно по сообщениям всех видов разведки, зафиксировали сведения, раздобытые от языков. В настоящий момент моя рабочая карта выглядит таким вот образом. Она достаточно полная. Командующий фронтом маршал Жуков поставил перед нами задачу взять город в самые короткие сроки. За неделю! – Эти слова окатили генералов холодным душем. – Задача не из легких, понимаю. Но мы обязаны решить ее. Почему город-крепость Познань нужно взять в кратчайшие сроки? В первую очередь это важнейший железнодорожный узел. Через него проходят три железнодорожные ветки. Как только мы его возьмем, станет возможным самым кратчайшим путем снабжать в полном объеме весь Первый Белорусский фронт всем необходимым! Через познаньский железнодорожный узел смогут каждые сутки проходить до восьмидесяти эшелонов с боеприпасами, продовольствием и обмундированием, что, в свою очередь, позволит ускорить победу. Исходя из неудачи предыдущей фронтальной атаки, мы решили поменять план операции по овладению городом-крепостью. Основной наш удар будет наноситься с юга! Против немецкого участка «Восток» мы широким фронтом выставляем Восемьдесят вторую гвардейскую стрелковую дивизию генерал-майора Хетагурова.

Хетагуров, осетин по национальности, худощавый, внешне строгий, принимал участие в Белорусской, Люблинско-Брестской наступательной операциях на Магнушевском плацдарме, расположенном на левом берегу реки Вислы. Именно его дивизия брала город Лодзь, много чем напоминающий крепость Познань. Чуйков нисколько не сомневался в том, что опыт командира дивизии, воевавшего на узких улочках средневекового города, где каждый дом представлял собой хорошо укрепленный форт, будет теперь весьма полезен.

Генерал-майор Хетагуров немедленно поднялся.

– Моя дивизия готова, товарищ генерал-полковник, – заявил он. – Мы уже проводили учения, отрабатывали наступательные действия подразделений в условиях города.

– Хорошо. Вы должны будете с самого начала операции отвлекать на себя основные силы немцев, – продолжил командарм Чуйков. – Вам придется пошуметь как следует, чтобы враг засветил все свои секретные огневые точки. Пусть немцы думают, что восточная сторона – это главное направление нашего удара. В действительности же основные силы атакуют с юга. Двадцать седьмая и Семьдесят четвертая гвардейские стрелковые дивизии форсируют реку Варту южнее Познани и выйдут на южную окраину города. Артиллерийские полки помогут огнем во время переправы. Сразу за полями начинаются плотные постройки. Мне излишне напоминать вам, чем именно городской бой отличается от того, который ведется на открытой местности.

– Устроим такой шум, что фрицам уже ни до чего остального не будет никакого дела, товарищ генерал-полковник! – пообещал командарму Хетагуров.

– Как только огневые точки противника будут выявлены, мы накроем их артиллерией. – Василий Иванович замолчал и бросил взгляд на генерал-майора Михаила Ильича Дуку, сидевшего напротив него.

Этот человек пришел в Красную армию из брянских партизан и получил генеральское звание полтора года назад, когда его отряд перерос в бригаду.

– Итак, Двадцать седьмая дивизия отвлечет на себя внимание немцев. После этого твоя Восемьдесят вторая, Михаил Ильич, приступает к форсированию. Сигнал – три зеленые ракеты. Вы выходите вот в этот район. – Чуйков показал на красную стрелку, уверенно пересекавшую реку и углубляющуюся едва ли не к центру города. – В этом месте лед покрепче будет. Хотя не нужно забывать, что во время артобстрелов его основательно изрешетили. Во многих местах образовались полыньи. Он может не выдержать большого наплыва пехоты. Одновременно с вами форсирует Варту Семьдесят четвертая гвардейская дивизия. – Чуйков перевел взгляд на крепкого, уже немолодого генерал-майора Баканова, которого хорошо узнал во время Сталинградской битвы, когда тот был заместителем командира Сорок пятой стрелковой дивизии. – Ваша задача: форсировать Варту, выйти на южную окраину города, овладеть станцией Староленко, закрепиться на ней и двигаться по западным окраинам города в общем направлении на север.

– Товарищ командарм, лед на реке вот-вот тронется. Нам нужно немного времени, чтобы подготовиться.

– Значит, вам придется поторопиться, успеть все сделать до того, как лед тронется! – строго проговорил Чуйков.

– Слушаюсь! – с показной бодростью ответил командир дивизии.

– Одновременно с вами город с северной стороны обходит Двадцать восьмой гвардейский стрелковый корпус. – Командарм прочертил на карте синим карандашом большую стрелку. – Твоя задача, Александр Иванович, выйти на северную окраину города, закрепиться, оттуда обойти Познань с западной стороны. Взять город в кольцо нужно в течение суток. Не обольщайтесь, что западная сторона Познани плохо укреплена. По нашим данным, форт «Бонин» является одним из самых укрепленных во внешнем оборонительном обводе.

– Постараемся сделать все возможное, товарищ генерал-полковник, – проговорил командир корпуса генерал-лейтенант Рыжов.

– Вторая наша задача – штурм северных и восточных окраин, – продолжал Василий Чуйков, концом карандаша обводя нужные районы. – Их атаку будем осуществлять одновременно. Каждый из нас уже успел убедиться в том, что Познань – это настоящая крепость. В городе много фортов, укрепленных домов, и каждый из них придется штурмовать. Снаряды дивизионных пушек отскакивают от крепостных стен как сухой горох. Третья задача – взять под контроль центр города. Там сосредоточены самые боеспособные немецкие части, в том числе батальоны СС. Затем штурмуем саму цитадель, которая представляет собой не одну, а несколько крепостей, в каждой из которых имеется собственный, хорошо обученный и отлично вооруженный гарнизон. Дело нам предстоит ой какое нелегкое. Основная тяжесть в наступлении ляжет на плечи инженерно-саперных штурмовых батальонов. За ними пойдет пехота. Приказываю брать в штурмовые батальоны только молодых и крепких красноармейцев, отсеять всех, кому за сорок!

– Товарищ командующий, у меня в дивизии много крепких сорокалетних бойцов. Военный опыт у них немалый. Фору молодым дадут запросто! Может, поднимем возрастные рамки хотя бы сорока пяти? – проговорил генерал-майор Хетагуров.

Чуйков хмыкнул и заявил:

– Что же так, до сорока пяти? Давай сразу до шестидесяти поднимем! – Он строго взглянул на командира дивизии и уже с серьезными интонациями, давая понять, что дело важное, продолжил: – Возможно, силенок у них, как они сами считают, и достаточно. На молодух молодцами посматривают. Да вот только мало этого бывает, чтобы немца победить. В военной обстановке быстро соображать нужно, а бегать еще скорее! Реакция должна быть мгновенной! Это я по себе знаю. Вроде бы и не старый еще, и в зубы могу дать любому так, что челюсть отвалится, но вот за двадцатилетними мне уже не угнаться. Да что там говорить! – Командарм с досадой махнул рукой. – Меня и тридцатилетние обставят. Все ясно? – Он хитро глянул на Хетагурова.

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

– В этот раз долгой артподготовки перед атакой не будет, – негромко проговорил командующий армией. – Мы станем действовать иначе. Пехота встает и идет вперед под прикрытием артиллерийского огня. Пушки пять минут бьют над головами солдат по дальним целям, подавляют живую силу и огневые средства немцев. Умолкает артиллерия, пехота залегает. Противник ведет огонь, наши наблюдатели засекают, откуда именно. Потом взлетают три зеленые ракеты. Артиллерия бьет по выявленным целям. Пехота поднимается и устремляется к крепости. Так будет продолжаться до тех пор, пока солдаты не подойдут к городу. Еще вопросы есть, товарищи? – Чуйков обвел участников мероприятия потяжелевшим взглядом.

За прошедшие сутки это было второе оперативное совещание командного состава. Первое состоялось двадцать часов назад. Тогда в результате непродолжительного обсуждения было выработано совместное решение по штурму Познани, определен порядок наступления дивизий. То немногое, что еще оставалось нерешенным, рассматривалось оперативным штабом и доводилось до сведения командиров корпусов и дивизий.

До данного момента оставался открытым вопрос об артподготовке, в которой обычно бывает задействована дивизионная и армейская артиллерия.

В течение прошедшего года бойцам Восьмой гвардейской армии не однажды приходилось брать крупные населенные пункты с многополосной обороной и города со средневековыми крепостями, но ни один из них не был укреплен так основательно, как Познань.

Участники совещания полагали, что штурм начнется после усиленной многочасовой артподготовки, когда будут подавлено большинство огневых точек противника и разрушены его оборонительные сооружения. Но оперативный штаб решил иначе. Пехота встанет и пойдет вперед с первыми залпами орудий. Под прикрытием артиллерийского огня солдаты двинутся к крепости.

Такая вот тактика наступательных действий была принципиально новой. Для пехоты существовал немалый риск угодить под снаряды собственной артиллерии. Командующий армией читал на лицах генералов нешуточное сомнение.

За прошедшие полтора года тактика атаки претерпела значительные изменения, она все более усложнялась. До вчерашнего дня пехота шла в наступление сразу после того, как смолкали залпы артиллерии. После стометрового броска, за минуту до начала нового артиллерийского удара, она залегала. Так повторялось несколько раз, пока солдаты наконец-то не приближались к противнику едва ли не вплотную, на расстояние ближнего боя, броска ручной гранаты. Такая тактика оправдала себя при действиях в Польше. Тамошние укрепления не отличались особой прочностью. Армия Чуйкова щелкала их как орешки.

Сейчас командующий фронтом предполагал поступить иначе. Пехота поднимется вместе с артиллерийскими залпами, которые будут вестись по ближним огневым точкам. По мере ее наступления разрывы снарядов станут продвигаться в глубину эшелонированной немецкой обороны.

– Есть риск, что артиллерия может накрыть огнем свою же пехоту, – высказал общее мнение генерал-майор Баканов.

– Да, такой риск присутствует, – с тяжестью в голосе согласился генерал-полковник Чуйков. – Артиллерия должна работать предельно точно. Другого способа взять Познань в кратчайшие сроки у нас не существует. Если больше вопросов нет, то давайте закончим совещание. – Он посмотрел на часы и добавил: – Через четыре часа сорок минут начинаем штурм Познани!

Июнь 1944 г.

В начале февраля сорок четвертого года на Белорусском фронте на всем протяжении линии соприкосновения с немцами шли вялотекущие позиционные бои. Но каждый красноармеец понимал, что намечается нечто серьезное. На то указывали косвенные причины. На передовую линию зачастило высокое начальство из штаба армии, а по ночам из тыловой глубины подтягивалась техника. Рев дизельных моторов заглушали самолеты, летающие над первой линией нашей обороны.

Так оно и получилось. В конце февраля правое крыло фронта провело Рогачевско-Жлобинскую наступательную операцию, в результате которой советские войска вышли к Днепру. На правом его берегу они отвоевали крупный плацдарм и освободили город Рогачев.

Вера работала в сортировочном эвакуационном госпитале, размещавшемся в школе, куда с ближайших позиций санитарные машины свозили контуженых и раненых бойцов. Кроватями были забиты все помещения, во дворе стояли две большие палатки.

Раненые поступали сплошным потоком. Поначалу госпиталь был рассчитан на триста человек, потом его расширили до пятисот коек, а через месяц – до одной тысячи.

Работы было много, причем очень сложной. Врачи обязаны были поставить диагнозы пациентам, поступающим к ним, провести медицинскую сортировку. Если того требовали обстоятельства, то они оказывали раненым неотложную помощь, а затем распределяли их по лечебным учреждениям госпитальной базы.

Старший лейтенант медицинской службы Вера Колесникова отвечала за прием людей, а также за подготовку тяжелораненых для дальнейшей эвакуации в глубокий тыл. Сложностей хватало. Боевая обстановка постоянно менялась. Даже в тылу, где, казалось бы, уже не встретишь немецких танков, нельзя было уберечься от бомбардировки. Катастрофически не хватало собственных автомобилей, которые работали буквально на последнем издыхании. Потому госпитальному начальству нередко приходилось обращаться за помощью к командирам дивизий, просить их, чтобы хоть как-то помогли с техникой.

Дороги были разбиты не только бомбардировками. Танки, шедшие в наступление, мигом превращали асфальтовое покрытие шоссейных магистралей в мелкую труху. Поэтому многие из раненых нередко так и не дожидались помощи, умирали по пути в госпиталь, и это было горше всего. Могильные холмики с фанерными звездами оставались на всем пути продвижения сортировочно-эвакуационного госпиталя.

Отправив очередную партию раненых в эвакуацию, Вера повязала голову темно-серой невесомой шалью, напоминавшей паутину, и вышла на свежий морозный воздух. Климат в Белоруссии был не такой, как в Тобольске, откуда она была родом. Там сурово, заснежено. Здесь же леденящая стужа то и дело прерывалась оттепелью, оставлявшей на белоснежной глади черные проталины.

Дышалось легко. Полной грудью. В кармане смятая пачка папирос. Ей очень хотелось курить, хоть ненадолго позабыть то, что довелось пережить сегодня, в облаке едкого табачного дыма.

К табаку Вера пристрастилась не сразу. Сначала она покуривала за компанию, а потом в какой-то момент обнаружила, что папиросная отрава стала для нее потребностью.

Она невольно улыбнулась, когда вспомнила, какой ужас увидела на лице матери, заставшей любимую дочь с папиросой в зубах. Странная штука память. Она способна воскрешать, извлекать из глубины сознания яркие образы и обрывки давно минувших дней, дорожка к которым, казалось бы, уже давно заросла.

Не стесняясь присутствующих, мать отчитала Веру за скверную привычку. Пусть ее укор звучал и не так категорично, с мягкими материнскими интонациями, даже как-то интеллигентно, но Вере в тот раз стало немного не по себе.

«И что мне сказать твоему отцу, профессору медицины? Что его разлюбезная дочь стала заядлой курильщицей? Знаешь, что он мне на это ответит? Он просто не поверит!»

Со стороны могло показаться, что закурившая дочь расстраивала ее куда больше, чем если бы она получила ранение. Как ей объяснить, что Вера – давно уже не прежняя девочка? Она уже выросла, а за то время, что находится на войне, пережила и увидела столько горя и боли, что их хватило бы на несколько обычных жизней.

Вряд ли отец, который был просто без ума от своей умницы и красавицы дочери, укорил бы ее хоть словом.

«Доченька, ты же знаешь, что наша семья из потомственных врачей. Твой прадед был лейб-медиком у Александра Второго! Никто из них никогда не курил».

А вот здесь мать лукавила. В семейном архиве имелась фотография, где ее дед, Андрей Павлович Абросимов, работавший в Первой Градской больнице, сидел за письменным столом с трубкой в руках.

«А как же Андрей Павлович?» – посмела возразить Вера.

«Это было баловство, – нашлась матушка и раздраженно отмахнулась. – По-настоящему он никогда не курил».

Вере пришлось демонстративно затушить папиросу и пообещать матери, что это был последний табак, выкуренный в ее жизни.

Первые две недели она еще могла обойтись без папиросы. Но когда на нее нахлынула новая волна переживаний, пришедших вместе с очередным потоком раненых, Вера не удержалась и вновь задымила. Теперь она делала это постоянно, за что ей было невероятно стыдно перед матерью.

Стесняясь любопытных взглядов, Вера отошла подальше от госпитального корпуса, закурила, по-мужски глубоко втянула в себя горькую струю табачного дыма.

– Девушка, вы не подскажете, где тут приемное отделение? – услышала она молодой мужской голос.

Обернувшись, Вера увидела высокого чернявого капитана с сухим лицом и жестким взором. Когда они встретились взглядами, черты лица этого человека сразу же заметно пообмякли, подобрели, губы сложились в приветливую улыбку, и сам он в этот момент сделался значительно симпатичнее.

Как и любая другая женщина, Вера всегда невольно оценивала каждого мужчину, хоть капельку понравившегося ей. Выйдет с ним что-нибудь или нет? Сейчас ее сердечко, истосковавшееся по любви, буквально запело. Да, выйдет непременно, это он, тот самый! Встречаются такие парни, которые нравятся сразу. Они вроде бы ничего специально для этого не делают, ведут себя естественно, непринужденно, но женщина невольно начинает понимать, что именно с ним может получиться тот самый красивый роман, о котором она всегда мечтает.

То ли этот капитан сумел прочитать потаенные девичьи мысли, то ли сам почувствовал нечто похожее, но его улыбка вдруг стала еще шире.

– Это вон то строение. – Вера поспешно показала на двухэтажное добротное здание, стоявшее по правую сторону от нее. – Вход с торца. Нужно пройти прямо по коридору, а потом… нет, вы не найдете. – Она швырнула папиросу в сторону. – Давайте я вас провожу.

– Так вы же не докурили, – обескураженно и несколько виновато проговорил капитан.

– Мне уже пора. А потом, мне мама запрещает курить, нужно отучаться от этой скверной привычки, – серьезно проговорила Вера, чем вызвала у парня добродушный смех.

– Вы очень послушная дочка.

– Да, этого у меня хватает.

Они прошли в коридор, переполненный ранеными, в основном тяжелыми. Легкораненые, которых было меньше, уже отсортированные, держались в стороне и дожидались отправки в госпиталь.

В помещении пахло медикаментами. В воздухе отчетливо угадывалась смесь свежей крови и застоялого гноя.

– Вы кого-то хотели навестить? – спросила Вера, повнимательнее всматриваясь в лицо капитана.

Откуда берутся такие красавчики? Что за матери их рожают для того, чтобы вгонять девок в грех? Она почувствовала, как к лицу ее прилила кровь. Вера отвернулась. Ей захотелось верить, что капитан, шедший рядом, не заметил ее смятения.

– Друга. В грудь ранен.

– Как его фамилия? – осведомилась Вера.

– Старший лейтенант Воробьев, – с некоторой надеждой ответил ее новый знакомый.

– Его привезли вчера, да? – Вера остановилась, пристально глянула на капитана.

Слегка выступающие скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, серые глаза с легким прищуром, острый взгляд, как будто направленный через прицел. Волевой подбородок с крупной ямочкой в самой середке. Парень рослый. На такого приятно смотреть снизу вверх, ощущать себя крошечной девочкой, чувствовать его защиту. Наверняка у него очень сильные руки. Как хорошо было бы положить ладони ему на плечи и ощутить их крепость.

До чего только не додумаешься, глядя на симпатичного, располагающего к себе парня. А все потому, что нет никакой личной жизни. Да и как можно думать на войне о чем-нибудь таком? Каждый новый день проходит как в угаре, в точности напоминает предыдущий. Бесконечный поток раненых, которых нужно принять, позаботиться о них. Так что для подавляющего числа больных она в одном лице и врач, и сестра, и даже мать.

За время работы через ее руки прошло такое количество раненых, что все они представлялись ей теперь на одно лицо. Запоминались лишь особенно тяжелые и те, кого не удалось спасти.

Этого старшего лейтенанта с осколочным ранением в грудь она помнила особенно хорошо. И не только потому, что находилась тогда на приемке. В память врезалось его белое лицо, искаженное болью. Было видно, с каким мужеством он преодолевает страдание. Его ранение относилось к особо тяжелым, был риск, что повреждена диафрагма, а в этом случае нарушается естественная граница между брюшной и грудной полостью. Как правило, в таких серьезных случаях процент выживших бывает небольшой.

Старший лейтенант был в сознании, терпел невыносимые боли. Докторам оставалось только удивляться его волевым качествам. Он должен был бы неистово кричать от каждого вздоха, однако лишь крепче стискивал зубы. Медики немедленно подготовили Воробьева к эвакуации и отправили с первым подошедшим эшелоном.

– Я помню его, – негромко произнесла Вера с явным сожалением в голосе. – У него было тяжелое ранение в грудь. Легочной недостаточности не наблюдалось, он дышал хорошо. Мы его отправили первым же эшелоном. Такие раненые едут в отдельном вагоне. Он будет направлен в специальный торакоабдоминальный госпиталь.

– Ах, вот оно что, – сказал капитан и тяжело вздохнул.

Его лицо помрачнело. Свет, еще какую-то минуту назад буквально лучившийся из глаз, вдруг разом потускнел.

– Может, обойдется? Есть надежда на выздоровление?

– Будем надеяться, что он поправится. – Вера попыталась утешить капитана. – За ним в поезде будет хороший уход. Ехать недалеко, всего несколько часов.

– А куда его отправили?

– В триста шестой госпиталь. Он находится недалеко от железной дороги. На станции поезд уже будут ждать госпитальные машины.

– Да, понял вас. А я думал, что ему уже операцию сделали.

– У нас нет подходящего оборудования для таких серьезных операций. Мы не сумели бы обеспечить ему соответствующий уход.

– Понимаю, – невесело проговорил капитан. – А как вас зовут? – Этот вопрос прозвучал неожиданно.

– Старший лейтенант медицинской службы Вера Колесникова.

– А я просто Прохор, товарищ старший лейтенант.

– Тогда я – просто Вера.

– Я понимаю, вам нужно спешить. Вы не будете возражать, если я к вам зайду завтра вечером? – Он тут же с досадой осадил себя: – Нет, завтра вечером никак не смогу. А если послезавтра вечером?

– А на завтрашний вечер у вас другое свидание запланировано?

– Вовсе нет, – с некоторой обидой произнес Прохор. – Служба! Вы не подумайте ничего такого. У меня чай есть очень хороший. Для особого случая берегу. Мы с вами чайку попьем. К нему трофейный шоколад имеется.

Вера улыбнулась. Как же мало нужно на фронте, чтобы уговорить девушку на свидание. Пообещай ей трофейный шоколад, и она не устоит. Случись их знакомство в мирное время, этот парень проявил бы куда большую изобретательность. Он достал бы билеты в театр, сводил бы ее в кино, цветами бы задаривал, а тут все просто. Плитка немецкого шоколада заменяет самые долгие ухаживания.

– Хорошо, от чая не откажусь. Вот если бы вы мне пачку немецких сигарет предложили, тогда было бы совсем здорово. А то от нашей махорки у меня горло дерет, – честно призналась Вера.

Прохор расплылся в добродушной улыбке.

– Принесу непременно! – пообещал он. – По мне немецкий табак – так это не курево вовсе, а одно баловство. Дедовский самосад ни с одним немецким элитным табаком не сравнится!

– Возможно… Тут дело вкуса. Так я вас жду, – произнесла Вера, попрощалась и скорым шагом заторопилась в приемный покой.

К эвакуации была подготовлена группа, состоящая из пятисот человек, среди которых половина была тяжелых. Они уже третий час ждали военно-санитарный поезд, но он по какой-то причине опаздывал. На войне подобная задержка – дело обычное. Скорее всего, немцы разбомбили железную дорогу, и путевые бригады теперь в спешном порядке занимались их восстановлением.

У самого порога приемного отделения старшего лейтенанта Колесникову остановил начальник госпиталя подполковник Борянский.

– Вера, мне тут позвонили, – сказал он. – Через полчаса должен подъехать санитарный поезд. От нашего госпиталя старшим поедете вы. – Рассмотрев на ее лице нечто, похожее на протест, подполковник виновато добавил: – Поймите меня правильно. Больше некому. Конечно, я хотел бы вас оставить в госпитале, но что поделаешь. Нужно! Вы высококлассный специалист, ваша помощь в дороге будет необходимой. Не отправлять же мне в самом деле старшину Лепешкина! – в сердцах произнес Борянский.

– Все так, Егор Ильич, – ответила Вера, понимая, что не будет ей ни обещанного шоколада, ни встречи с понравившимся капитаном.

А ведь она себе уже успела черт-те что нафантазировать! Как было бы здорово, если бы случайная встреча и в самом деле привела к красивому роману.

– Так вы готовы?

– Готова.

– У вас есть пятнадцать минут на то, чтобы собрать все самое необходимое, – произнес подполковник, пожелал ей удачной дороги и заторопился по коридору.

Положение на фронтах оставалось для немцев катастрофическим. Тяжелые бои шли в Померании, в Западной и в Восточной Пруссии. Русские танковые колонны обошли Познань и, не встречая особого сопротивления, широким фронтом двигались к Одеру.

Армейские корпуса Первой армии под командованием генерал-полковника Йоханнеса Бласковица продолжали отступать под нажимом войск союзников, а Девятнадцатая армия оказалась в Кольмарском котле, и шансов выбраться из крепких американо-французских объятий у нее становилось все меньше. В окружении Гитлера мало кто сомневался в том, что в ближайшие недели она будет уничтожена.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, назначенный командующим группы армий «Висла», плевать хотел на распоряжения начальника штаба сухопутных войск Гейнца Гудериана и совершал одну стратегическую ошибку за другой. Создавалось впечатление, что он делает все возможное, чтобы проиграть военную кампанию.

Первая и самая главная его промашка состояла в том, что он пренебрег услугами опытного штабиста генерал-майора Вальтера Венка. Вторая сводилась к тому, что свой командный пункт Гиммлер разместил вдали от театра военных действий, в маленьком, но красивом средневековом городке Шнайдемюль, основанном еще всемогущими тамплиерами.

Вместо того чтобы нормализовать ухудшающуюся обстановку на фронте и активно включиться в военные дела, он большую часть времени проводил в специальном поезде, оборудованном под штаб-квартиру. Тут-то и обнаружилась третья ошибка. В поезде отсутствовали радиоустройства и сигнальные службы, а единственная телефонная линия постоянно была перегружена. В результате Гиммлер практически потерял связь с группой армий «Висла», не имел возможности ни получать оперативные сообщения, ни отдавать приказы.

Ко всему этому весьма некстати проявилась сонливость этого субъекта, который обычно почивал до обеда, а потом еще два часа тратил на ежедневный массаж. Так что на фронтовые дела у него оставалось не более полутора часов чистого времени.

Настроение у фюрера теперь постоянно было скверным, под стать ситуации на фронте. Пошел десятый день, как он запретил звать гостей, обедал только в обществе Евы Браун и секретарш. Прежде такого не наблюдалось.

В канцелярии подмечали, что в последние дни Адольф Гитлер особенно сблизился с Мартином Борманом. Оставшись вдвоем, они часто совещались о дальнейшей судьбе рейха и партии.

26 января Борман пришел к фюреру с докладом. В руках он держал черную папку с несколькими страницами напечатанного текста. Гитлер что-то писал за небольшим столом. Выглядел он осунувшимся, усталым, веки припухли, глаза красные, щеки такие дряблые, как у семидесятилетнего старика.

– Садитесь, Борман. – Гитлер показал на стул, стоявший с противоположной стороны стола. – Наша с вами задача – спасти партию, которую мы создали. У вас есть конкретные предложения на этот счет?

– Да, мой фюрер, именно с этим я и пришел к вам, – уверенно произнес руководитель партийной канцелярии, присел на стул и преданно посмотрел в глаза Гитлеру.

– Что вы предлагаете? – устало спросил фюрер. – Только давайте кратко, скоро у меня совещание.

Из пятидесятилетнего крепкого жизнерадостного мужчины Адольф Гитлер понемногу превращался в ветхого брюзжащего старика. Вещи, к которым он прежде относился весьма спокойно, вдруг начинали его раздражать. Никогда невозможно было предугадать настроение Гитлера, а тем более его реакцию на возможные возражения. Даже самые заслуженные генералы после беседы с ним лишались своих должностей. Случайно оброненная фраза совершенно неожиданным образом могла привести Гитлера в бешенство, внушавшее страх всем и каждому.

Сейчас фюрер предстал перед Борманом усталым, разбитым, обескровленным, желавшим только одного – покоя. Но именно этого он и не получал. Его тело катастрофически слабело с каждым днем. Не помогали даже возбуждающие уколы доктора Мореля.

Борман обратил внимание на то, что Гитлер бережно положил правую ладонь на подрагивающие пальцы левой руки. Могло показаться, что он обрел душевное равновесие, но в действительности здоровье фюрера все ухудшалось. Борман как никто другой знал о его плохом состоянии. Ситуация на Западном и Восточном фронтах все больше походила на катастрофическую. Русские двигались широкой лавиной от Прибалтики до Карпат. У вермахта уже не было сил на то, чтобы противостоять этому натиску.

Еще каких-то четыре года назад все безоговорочно верили в избранность фюрера. Ему было подвластно буквально все! За ним слепо следовала вся немецкая нация, верила в его предназначение. Политическая воля Гитлера была настолько сильна, что от одного произнесенного им слова мгновенно взрывалась ревом ликования целая площадь.

Адольф Гитлер сумел поднять из грязи имперскую кокарду, наделил ее особым смыслом, заставил весь мир заговорить о величии немцев. Фюрер никогда не сомневался в том, что провидение выбрало его из многих миллионов соотечественников, чтобы он стал во главе Третьего рейха, всерьез считал, что своим возвышением осчастливил Германию. Гитлер слепо верил в то, что на него возложена величайшая миссия. Он должен поднять немецкую нацию на такую высоту, какой не достигал ни один народ из когда-либо существовавших на нашей планете.

Большая часть немцев разуверилась в миссии фюрера после поражения под Москвой. Всем стало ясно, что легкой прогулки по России не будет. Германия содрогнулась от большого количества гробов, которые стали прибывать на родину. Вскоре погибших солдат и офицеров оказалось столько, что их стали хоронить в чужой земле, наспех воздавая воинские почести.

Сейчас русские армады уже преодолели Вислу, буквально колотили тараном в ворота Третьего рейха. Пройдет день-другой, запоры государства не выдержат, врата рухнут на землю под натиском варваров, станут настилом для русских орд в их дальнейшем продвижении на запад.

Но даже сейчас, когда многие немцы разочаровались в миссии Гитлера, на фронтах оставалось немало солдат, продолжавших противостоять полчищам русских и по-прежнему веривших в его избранность.

– Мой фюрер, наша партия всегда опиралась на молодежь. Она – наше будущее. Я предлагаю отозвать с Восточного фронта всех членов «Гитлерюгенда». Включая и тех, кто сейчас находится в рядах фольксштурма в качестве командиров.

– Очень разумная мысль, Борман, – после минутного молчания с ледяным спокойствием произнес Адольф Гитлер.

В этот момент он напомнил Борману прежнего фюрера, какого тот знал в зените политической карьеры, уверенного в выполнении миссии, доверенной ему свыше, с несгибаемой волей. Только левая ладонь, стыдливо прятавшаяся под правую руку, возвращала партайгеноссе в действительность. Перед ним был человек, преждевременно постаревший, больной, но продолжавший играть роль того фюрера, от которого осталась только блеклая тень.

– Я тоже об этом очень много думал, – продолжил Гитлер. – Нужно отправить моих мальчиков в Западную Германию. В первую очередь это касается школ «Орденсбург» и «Адольф Гитлер». Сейчас они воюют в Западной Пруссии и Силезии за своего фюрера, Третий рейх и делают это достойно!

Рейхсканцлер немного помолчал. В школах «Орденсбург» и «Адольф Гитлер» готовились молодые кадры для руководителей национал-социалистической партии. Туда посылали самых лучших представителей молодежи, которые должны были еще выше поднять знамя национал-социалистической партии. Гитлер всерьез полагал, что с его физическим уходом начнется настоящая жизнь, которую понесут дальше эти верные мальчики.

– Мы их сохраним для дальнейшего существования нашей партии. Лучше всего будет, если они переберутся в область Алльгой. Там наша древняя германская земля. Она укроет моих юношей и не даст их в обиду. Другую часть нужно будет отправить куда-нибудь в Баварские Альпы, например в район Бад-Тэльц-Ленгрис. Будем реалистами, Борман, скоро эти земли займут американские и английские войска. Мы никак не сумеем противостоять этому. Сделайте вот что. Напишите для наших мальчиков подробную директиву о том, как им следует поступать после окончания войны. Воспитанники «Гитлерюгенда» никогда не должны забывать, что они – будущее Германии. Именно им предстоит возрождать наши идеи, сделать нашу партию еще более могущественной, чем она была ранее. Все эти юноши должны полностью уйти в подполье и никоим образом не выдавать себя ни взглядом, ни речами, ни поведением. Они должны слиться с местным населением, знать, что понадобятся Великой Германии, когда придет подходящее время. Пусть они будут лояльны к англо-американцам и занимают в послевоенное время административные посты. Когда американцы с англичанами уйдут, вся земля будет принадлежать нам! Наша идея не умрет, останется жить вместе с ними. Мой дух восстанет из могилы и вселится в них, будет помогать им и поддерживать во всех начинаниях. Нам нужно подобрать ответственных людей, которые сумели бы укрыть юношей и руководить подпольем. Кого бы вы смогли порекомендовать для этой цели?

– Лучше всего подходит доктор Петтер Курт, мой фюрер, – немедленно ответил Борман. – Он постоянно работал с отрядами «Гитлерюгенда», проявил себя как хороший организатор и воспитатель.

Адольф Гитлер одобрительно кивнул. Врач Петтер Курт был одним из самых ярых сторонников национал-социализма, как никто другой подходил для исполнения планов, задуманных Гитлером. Сразу после его вступления в национал-социалистическую немецкую рабочую партию ему было поручено командовать отрядом «Гитлерюгенда» в Веймере. Было в этом сухощавом волевом человеке что-то от кадрового военного. Его старания по воспитанию подрастающего поколения были замечены и обеспечили ему очень неплохой карьерный рост. Доктор Петтер Курт обожал своих воспитанников, гордился их достижениями. Многие из них впоследствии заняли руководящие должности в подразделениях СС, а его любимец Отто Гюнше стал личным адъютантом самого фюрера.

Среди них было немало и таких парней, которые, достигнув семнадцатилетнего возраста, воевали в танковых подразделениях на Западном фронте. Несмотря на юность, они нисколько не уступали в мастерстве американским и английским танкистам, а в героизме даже превосходили их.

Особенно удачно эти юноши действовали во время вторжения союзников в Нормандию. Так, например, Двенадцатая дивизия СС «Гитлерюгенд» вместе с Двадцать первой танковой дивизией отразили атаку канадцев, уничтожили двадцать восемь танков и разбили пехотный полк «Горцы Новой Шотландии». При этом сами они потеряли всего шесть человек убитыми.

– Мы с вами думаем одинаково, Борман. Другую столь же достойную кандидатуру подобрать невозможно. Петтер – отличный наставник. Переживает за воспитанников как за собственных детей. Он как никто иной подойдет для исполнения миссии, возложенной на него. Но в помощь ему нужно будет определить еще одного человека. Я предлагаю гауптштурмфюрера танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» Шлюндера. Мальчики воевали под его началом и обожают этого человека.

– Весьма достойная кандидатура, мой фюрер, – охотно согласился Мартин Борман с этим предложением Гитлера.

– Мне очень прискорбно говорить об этом, но, скорее всего, нам придется оставить Восточную Пруссию и Померанию, – уныло произнес Гитлер. – Русские превосходят нас в численности, техники у них тоже больше. Но мы обязаны спасти высшее руководство Германии. Напишите приказ, а я его подпишу незамедлительно. Пусть гауляйтер Восточной Пруссии Кох вместе со своим штабом переезжает в Баварские Альпы. Я знаю этих людей, они настоящие офицеры и не двинутся с места, пока не получат моего приказа. Туда же переправьте гауляйтеров Данцига и Познани. С их обязанностями теперь справляются коменданты крепостей, обученные военному ремеслу. Гиммлер лично подбирал их и уверил меня в том, что они полностью преданы делу национал-социализма.

Борман обратил внимание на то, что при упоминании Данцига лицо фюрера на какое-то мгновение болезненно исказилось. Особенно горестно он воспринимал успехи русских именно в Восточной Пруссии, считал эти земли сердцевиной Великой Германии.

Что такое Пруссия для германского народа? Это оплот государственности, его краеугольный камень, вокруг которого держится вся нация. Убери его, и тогда не будет не только Пруссии, но и всей Германии. Именно вокруг Пруссии собирались все немецкие земли: Бавария, Гольштейн, Саксония, Вестфалия, Тюрингия.

Пруссия – не просто территория, где больше девяноста процентов населения говорят на немецком языке. Эта земля являлась воплощением духа немецкого народа, его незыблемого единства. Там даже руины помнили о былом величии Германской империи.

Последние два года Борман официально являлся личным секретарем фюрера. Лично для него ничего не изменилось. Он и прежде неизменно присутствовал практически на всех совещаниях, сопровождал Гитлера во всех поездках и даже обеспечивал его быт в резиденциях. В последние месяцы фюрер не решал практически ни одного важного дела, не посоветовавшись со своим личным секретарем.

Усиление руководителя партийной канцелярии не нравилось многим высшим чинам рейха. Борман не только регулировал потоки информации с фронтов, которые самым негативным образом могли повлиять на состояние фюрера, но и ограждал Гитлера от всякого человека, который был способен принести ему скверные вести.

Борману казалось, что он понимает фюрера гораздо лучше, чем кто-либо другой из его окружения. Сейчас он наблюдал за тем, как Гитлер испытывает почти физические страдания. Они стали результатом решения, только что принятого им, и болезненно отражались на его лице, обычно весьма скупом на эмоции.

Борман был предан фюреру с того самого момента, когда впервые увидел его в Мюнхене и был буквально очарован его пламенным выступлением. Все неурядицы, которые сыпались на Гитлера в последнее время, он воспринимал как личные несчастья.

Неожиданно фюрер улыбнулся и спросил:

– А знаете, Борман, о чем я больше всего жалею?

– Нет, мой фюрер.

– Я так и не научился кататься на велосипеде. В детстве у меня его не было, а садиться на него позже стало уже ни к чему. Это забавное увлечение как-то прошло мимо меня.

Мартин Борман промолчал. Он подумал, что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы усадить фюрера на велосипед. Однако Гитлер сейчас и не ожидал от личного секретаря поддержки. Его взгляд, устремленный в прошлое, на какое-то время потеплел.

– У нас подрастает очень хорошее поколение, Борман. Его нужно сберечь, – заявил он. – А какую трепку наши парни задали американцам и англичанам в Нормандии!

– Двенадцатая дивизия СС «Гитлерюгенд», – охотно отозвался на это Борман. – Совсем мальчишки, однако дрались как взрослые мужчины.

– Они настоящие воины! В районе Фалез дивизия «Гитлерюгенд» целых тридцать дней сдерживала англо-американские войска, позволила нашим частям выйти из окружения. Тогда погибло очень много наших славных мальчиков. Цвет немецкой нации.

– Это так. Но они знали, во имя чего умирают.

– У наших юношей не только крепкие мускулы, но и очень сильная воля. Она пригодится, когда им придется заново отстраивать Германию.

– Именно так, мой фюрер. – Лицо Бормана с крупными чертами как-то заметно потяжелело, а высокий, без морщин, лоб круто выступил над переносицей.

Адольф Гитлер не обладал ни крепким телосложением, ни гренадерским здоровьем, но требовал от воспитателей «Гитлерюгенда», чтобы они как можно больше времени уделяли именно физической подготовке. Учеба в военных заведениях закаляла и тело, и характер. Порой занятия напоминали школу по выживанию в трудных условиях. Мальчики каждый день должны были доказывать воспитателям свое мужество и отвагу.

Испытания, которые преодолевали юные воспитанники, больше подошли бы тренированным бойцам. Парня, не умевшего плавать, заставляли прыгать с трехметровой вышки. Бедолагу вытаскивали из воды только после второго его появления на поверхности воды. Просить помощи запрещалось.

Тем, кто умел хорошо плавать, доставалось куда более суровое испытание. Зимой на реке вырубались две проруби на расстоянии десяти метров. Воспитанник должен был проплыть под водой от одной до другой.

Значительная часть юношей, пройдя школы «Гитлерюгенда», вступала в подразделения СС. Эти рослые, плечистые парни с южным загаром на лицах разбили самые крупные армии Европы и раньше других вошли в Советскую Россию. Вот только от того первого состава «Гитлерюгенда» мало кто уцелел. Большая часть этих бойцов полегла на полях России, но до конца жизни они остались верными идеям национал-социализма и своему фюреру.

– Прежде чем отправить Петтера и Шлюндера на запад, проведем секретное совещание. О нем не должен знать никто. Пригласите только мое ближайшее окружение.

– Хорошо, мой фюрер. Когда планируется совещание?

– Давайте соберемся через неделю.

Советские дивизии вышли на боевые позиции. Передвижение огромного скопления войск для гарнизона крепости прошло незаметно, чему способствовала небывалая темная ночь и сопутствующий отвлекающий фактор. В работу включилась Вторая гвардейская минометная дивизия реактивной артиллерии. «Катюши» спрятались в тыловой глубине, за тремя деревнями, в чистом поле с остатками неубранного турнепса и дали несколько залпов по крепостным стенам Познани. В районе императорского дворца воспламенились склады с горючим. К небу поднялись тяжелые черные смрадные тучи.

Из Познани, с закрытых позиций энергично били стодвадцатимиллиметровые минометы и стопятимиллиметровые безоткатные пушки. Взрывы старательно рыхлили землю вблизи передовых советских позиций.

Им в ответ из глубины прифронтовой зоны тяжело и раскатисто загрохотали гаубицы, укрытые за чернотой леса. Они надежно подавляли немалый шум, производимый танками, выдвигающимися на позиции.

Генерал-полковник Чуйков дал артиллерии команду прекратить огонь, когда ему доложили, что дивизии вышли на рубежи атаки, развернули огневые средства и теперь ждут сигнала, чтобы приступить к штурму.

Гаубицы умолкли.

Некоторое время с крепостных стен Познани вяло отбрехивались минометы, давая понять, что гарнизон готов к предстоящему штурму. Потом умолкли и они.

Чуйков вновь приник к стереотрубе. Познань, подсвеченная пожарищем, полыхавшим вблизи крепостных стен, на сей раз выглядела особенно сумрачно. С наскока такой город не взять, это совсем не тот случай. Но он непременно падет. Остается только вопрос: какой ценой? Обернется ли это вторым Сталинградом, когда пришлось воевать за каждую улицу, дом, этаж, шли бои на уничтожение, или же немцы теперь будут сдавать один форт за другим?

А что, если попробовать избежать предстоящего сражения? Ведь командование гарнизона не может не понимать, что город обречен. Взятие Познани – всего лишь вопрос времени.

– Виталий Андреевич! – Командующий повернулся к начальнику штаба, что-то мерившему на оперативной карте металлической линейкой. – Давай предложим немцам жесткий ультиматум – сдать город! Заявим, что у них нет другого выхода. В случае дальнейшего сопротивления они будут уничтожены!

– Предложить-то, конечно, можно, – сдержанно отреагировал на это Белявский. – Вот только я не уверен в том, что они согласятся.

– А ты что думаешь, Алексей Михайлович? – обратился Чуйков к члену Военного совета армии генерал-майору Пронину.

– Мысль хорошая, – ответил тот. – Может, и пройдет. Жить-то каждому хочется. Я тут своих агитаторов подключу. Они зачитают через громкоговорители все, что нужно. На что уделить особое внимание в обращении?

– Нужно обрисовать общую картину, сообщить гарнизону о том, что сейчас происходит на других фронтах. Врать не стоит, сказать лучше так, как есть. Боевая обстановка на всех участках у немцев выглядит удручающей. Город остался в окружении, соседние немецкие части уже давно отошли к Одеру. Дадим им на обдумывание нашего предложения три часа. Если откажутся, будем штурмовать город, но в этом случае пусть на наше милосердие не рассчитывают.

– Приказ понял. Сделаем все так, как нужно, лично займусь, – член Военного совета генерал-майор Пронин открыл тяжелую металлическую дверь и шагнул в невысокий узкий проем.

С наблюдательного пункта форта «Притвиц», больше других удаленного на восток, расположение русской армии, вытянувшейся по всему фронту, просматривалось очень хорошо. Все оно было испещрено едва заметными неровностями. Скорее всего, это были танки и артиллерийские батареи, укрытые маскировочными сетками.

За прошедшие четыре дня были отбиты три атаки русских. Две из них проходили при поддержке танков.

Следующее нападение следовало ожидать в ближайшие часы. На это указывало затишье, нежданно установившееся на позициях, а также передвижение войск в глубоких тылах русских, замеченное разведкой.

Абсолютного безмолвья не наблюдалось. Да его и не должно было быть. В окрестных лесах оставались немецкие части, задиристо стрекотали в отдалении пулеметы, изредка громыхали пушки. Но все это не в счет, так, бои местного значения, не влияющие на исход битвы за город. Главное состояло в том, что помалкивали русские гаубицы. Верный знак, что ожидается серьезная атака.

В прошлый раз основной удар Восьмой гвардейской армии русских был направлен именно на восточную часть города. Вряд ли что-то помешает им повторить такую попытку. Русские не могли не видеть, что стены после их артиллерийских залпов заметно обветшали. В некоторых местах появились значительные пробоины, через которые пехота могла проникнуть в крепость. Вот только за внешней стеной стояла еще одна, такая же крепкая.

Гарнизон настроился на предстоящее сражение. Особого напряжения не было, каждый защитник Познани занимался своим делом. Пехота на переднем крае углубляла окопы, запасалась боеприпасами. Отдыхали лишь те, кому это было положено.

Дозорные пристально всматривались в темноту. То и дело взлетали в воздух ракеты, освещали простреливаемое пространство. Артиллеристы подтаскивали к орудиям ящики со снарядами. Иной раз с крепостных стен летели короткие автоматные очереди. К ним подключались пулеметы и винтовки.

Эта перестрелка была вполне объяснима. У некоторых солдат не выдерживали нервы, в любой тени им виделся враг. Нечаянную пальбу нужно было просто перетерпеть.

Командование обороной самой важной, восточной части города генерал-майор Гонелл взял на себя и дважды в день в сопровождении офицеров обходил подразделения. Как и полагалось командиру, он умело подбадривал солдат, старался найти для каждого нужное слово. Дескать, фюрер оказал вам большое доверие, предоставил возможность защищать Познань. Он пристально следит за всем, что происходит в городе.

Отчасти это так и обстояло. Но другую сторону этой правды лучше было не вспоминать. Не исключено, что всем им предстояло умереть здесь, защищая стены крепости.

Проверив посты, Эрнст Гонелл в сопровождении начальника штаба полковника Мартина Ландманна направился в южную часть города, находившуюся под командованием майора Холдфельда, еще месяц назад воевавшего на Восточном фронте. Этот участок охраняли в основном отряды фольксштурма и части люфтваффе.

Гонелл считал, что русские не станут штурмовать город с южной стороны. Слишком неудобные там подходы, далеко от цитадели. На их пути протекает река, которую им предстоит форсировать, конечно же, с большими потерями, а городские стены здесь не уступают в прочности укрепленным фортам.

Комендант посмотрел на майора Холдфельда, выскочившего ему навстречу, и проговорил:

– В последние часы русские очень активизировались, и это мне не нравится. Они затевают что-то серьезное. Нам нужно быть готовым к любым неожиданностям. Отправьте в тыл к русским пеших разведчиков, пусть постараются зайти как можно глубже. Мы должны знать все о намерениях противника!

Начальник штаба отреагировал на это мгновенно.

– Мы только что получили результаты разведки, – заявил он. – По нашим данным, в ближайшие часы русские начнут очередной штурм с восточной стороны.

– Опять с восточной? Русские прекрасно знают, что эта сторона защищена надежнее других. Первые три попытки так вот войти в Познань у них провалились. Что-то мне подсказывает, что они изменят свое решение. Пусть разведчики постараются узнать, где находится самая большая группировка русских.

Генерал-майор Гонелл уже спустился со стены, когда неожиданно услышал голос русского агитатора:

– Немецкие солдаты и офицеры! Вас предали, вы находитесь в окружении.

Гонелл остановился и стал внимательно вслушиваться в обращение, звучавшее на правильном немецком языке. Обычно русские использовали собственных агитаторов, говоривших с явно выраженным славянским акцентом, реже – немецких перебежчиков. Этот же человек имел явно столичное произношение. Неужели в роли агитатора у них берлинец?

– Выявить, откуда вещает этот пропагандист, и сообщить мне! – распорядился генерал-майор, повернувшись к адъютанту.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! Потом отдать приказ на уничтожение?

Эрнст Гонелл внимательно посмотрел на адъютанта, отчего тот невольно поежился.

– Я сам отдам приказ, когда это потребуется.

Офицер вытянулся и с готовностью произнес:

– Так точно, господин генерал-майор!

– Выполняйте!

Адъютант немедленно удалился, а сильный голос с правильно поставленными интонациями продолжал:

– Агонизирующая фашистская власть гонит вас на убой. Вами командует отъявленный нацист генерал-майор Эрнст Гонелл. Он будет жертвовать вами до тех самых пор, пока в крепости не останется ни одного солдата. Нам известно, что в ваших рядах немало рабочих и служащих. Некоторые из вас только вчера взяли в руки оружие. Немецкие рабочие не могут быть врагами советским пролетариям, именно поэтому вам нужно перейти на нашу сторону. Мы гарантируем вам безопасность, надлежащее лечение и жизнь. Вам будут созданы хорошие условия. После окончания войны вы вернетесь в свои дома, в родные семьи и окончательно позабудете кошмар, который вам принес нацистский режим Гитлера. Ваше сопротивление бесполезно. Оно приведет к ненужным жертвам. Предлагаем вам сложить оружие и вывесить над воротами белый флаг, который станет обозначением вашей капитуляции. На рассмотрение этого предложения командование Красной армии отводит вам три часа. Если по истечении указанного времени белый флаг не будет вывешен, то мы воспримем это как отказ от нашего гуманного предложения, и весь гарнизон крепости будет уничтожен.

Мимо, заглушая речь агитатора, прокатила зенитная самоходная установка «Вирбельвинд». Ее четыре ствола были направлены в небо. Эта машина весьма успешно показала себя в действиях против скопления пехоты. Уничтожить такую технику русским будет непросто. За девятигранную башню солдаты величали ее коробкой с кексом, но настоящее название самоходки было «Ураганный ветер», что полностью соответствовало предназначению такой машины. Всего за несколько секунд автоматическим огнем она могла уничтожить целый полк.

Из башни высунулась голова командира. Лицо сосредоточенное и строгое, полное решимости. Он знал, что воевать на такой грозной технике почетно. Увидев коменданта крепости, стоявшего на обочине дороги, он вскинул в приветствии руку. Генерал-майор Гонелл лишь одобрительно кивнул в ответ.

Двое солдат просунули в амбразуру стены ствол тяжелого противотанкового ружья, закрепили раздвижные станины лафета, поставили щитовое прикрытие. В сторону бастиона бодро прошагали парашютисты Геринга.

«Русские, сами не понимая того, лезут в огненную ловушку, – подумал генерал-майор. – Каждый метр в городе простреливается из всех видов оружия».

Двое патрульных не замечали Эрнста Гонелла, подошедшего к ним, курили на углу здания и негромко разговаривали. Обыкновенный солдатский треп.

– Франц, тебе не кажется, что у этого русского вещателя берлинское произношение? – усмехнувшись, сказал один из этих солдат, рослый, костистый с широким разворотом плеч.

– Я бы сказал, что этот русский не совсем обычный агитатор. Все свои выступления они начинают с пластинок, а он сразу зачитал ультиматум.

– Торопился. Очевидно, они уже назначили время штурма.

Ответить Франц не успел, заметил коменданта города, вышедшего из-за угла, отшвырнул сигарету, бодро вскинул руку и выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

– Хайль! Как настроение? – спросил Эрнст Гонелл.

– Боевое! Будем биться до конца, господин генерал-майор, – охотно ответил Франц. – Город им не взять.

– Знаю, вы отличные солдаты. Фюрер очень надеется на вас.

К ним подскочил запыхавшейся взволнованный адъютант.

– Господин генерал-майор, наблюдатели выявили местонахождение русского пропагандиста.

– Где же он запрятался?

– Он на втором рубеже, в двадцать четвертом квадрате. Его особенного хорошо видно с наблюдательного пункта Тридцать второго батальона.

Генерал-майор Гонелл прекрасно представлял эту местность с сопкой и двумя неглубокими оврагами. Четыре дня назад эту территорию занимала рота истребителей танков из Четвертой полицейской дивизии СС под командованием капитана Шварцберга. Большая часть этого подразделения полегла при первом же наступлении русских, попытавшихся взять город с ходу. Тогда ими было подбито восемь русских танков. Смертельно раненного Шварцберга солдаты под огнем сумели принести в город, где он и скончался под сочувствующими взглядами сослуживцев.

«Надо отдать должное почившему. Он умел разговаривать с простыми солдатами. Это тот самый случай, когда подчиненные всецело доверяли своему командиру. Кончина столь опытного офицера обернется для нас большими потерями», – подумал Гонелл, не сказал ни слова и быстрым шагом двинулся на наблюдательный пункт Тридцать второго батальона.

Придерживая рукой распахивающиеся полы генеральской шинели, он поднялся на самый верх бастиона. В тесной комнате с узкими амбразурами, проделанными в стене, кроме командира батальона подполковника Гросса находился майор Эверест, отвечавший за западный сектор обороны.

– Господин генерал-майор, разрешите доложить, – после приветствия бодро проговорил командир батальона. – Обнаружен русский агитатор. Этот район у нас хорошо пристрелян. Мы можем уничтожить его одним пушечным выстрелом.

– Почему агитатор пришел именно в это место? Русский наверняка знал, что сопка находится под наблюдением. Он мог выбрать место пониже и куда более безопасное.

– Очевидно, он решил подняться повыше, чтобы вещание было как можно более отчетливым и громким.

– Русский очень рискует. Хочу посмотреть на этого храбреца, – сказал Эрнст Гонелл, иронически хмыкнул и шагнул к амбразуре.

– Он как на ладони, господин генерал-майор, – произнес майор Эверест, протягивая коменданту свой бинокль.

Тот невольно задержал взгляд на его черной поверхности, инкрустированной золотом. Не рядовая вещь, старинная. Выпущена в Берлине компанией Герца. Наверняка досталась майору от деда, такого же кадрового военного.

Гонелл приложил бинокль к глазам и взглянул на невысокую сопку, заросшую кустами. На крошечном плато, изрытом недавними разрывами, он рассмотрел небольшую движущуюся точку. Это был русский агитатор, волочивший за собой сани с рупором. До самой кромки сопки ему ползти оставалось немного, каких-то сто метров. Потом он скроется на противоположном склоне, и достать его будет куда труднее.

Гонелл вернул бинокль майору Эвересту и сказал:

– Пусть ползет дальше. Сегодня у этого русского чертовски хороший день! Я ему даже завидую. Не каждый раз подваливает такое счастье. – Генерал-майор улыбнулся и добавил: – Он даже не подозревает, что сегодняшнее число может по праву считать своим вторым днем рождения. Я оценил его геройство. Пусть русские знают, что мы не боимся ни окружения, ни агитаторов, с нами фюрер! Сделаем вот что. У нас ведь есть снайперы, способные уничтожить цель с расстояния в километр?

– Так точно, господин генерал-майор! – с готовностью ответил подполковник Гросс. – Это унтер-офицер Триста пятого пехотного полка Маркус Шпиц.

– Прикажите унтер-офицеру Шпицу уничтожить громкоговоритель, а русского не трогать. Пусть поймет, что мы подарили ему жизнь.

– Вызывали, товарищ генерал-майор? – спросил Бурмистров, зайдя в блиндаж командира дивизии.

– Вызывал, – сказал генерал-майор Баканов, поднялся и крепко пожал руку майора. – Как добрался?

Блиндаж был теплым, уютным. Под самым потолком горела электрическая лампа, бросая мягкие желтоватые тени на стены. В углу стояла панцирная кровать, рядом с ней – небольшая тумбочка, на которой лежала раскрытая книга с закладкой.

– Без происшествий. Все тихо.

– Ну и ладушки. Чего я тебя вызвал. Да ты присаживайся. – Баканов показал на свободный стул, стоявший у стены.

– Спасибо. – Прохор сел и с нетерпением посмотрел на генерала.

Тот грузно опустился на кровать, как это делают люди в возрасте, и проговорил:

– Принято решение в ближайшие шесть часов штурмовать город. Тебе, коммунисту, оказано большое доверие. Твой батальон пойдет первым. Решение это очень продуманное. Конечно, сейчас немец не тот, что в сорок первом, но он по-прежнему силен. Поэтому мы должны исключить любые случайности. Фашисты потеряли Варшаву, а наши начали Висло-Одерскую операцию и прорвали фронт. Теперь немцам как воздух нужна точка опоры, за которую они могли бы зацепиться. Познань подходит для такой важной цели как никакой другой город, так что они за него будут драться из последних сил. Вермахт хочет устроить здесь для наших войск настоящий ад, мы же должны сделать так, чтобы фашисты сами сгорели в этом пламени. Ты несколько раз бывал в разведке на южных позициях противника. Что можешь сказать о них?

– Перед первой линией немецких окопов, метров за сорок от них, проходят проволочные заграждения. На нашем участке рядов пятнадцать, но танки в первую атаку нам очень сильно помогли и всю эту проволоку смешали в кучу. Перед проволочными заграждениями уложены противопехотные мины. Часть их мои саперы уже сняли, так что на штурм мы будем идти по этим коридорам.

– Вижу, что не ошибся в своем выборе. К предстоящему наступлению ты готов. Со своим батальоном пойдешь вперед после трех зеленых ракет. Город будет атакован со всех сторон, но южное направление станет приоритетным. Все понятно, майор?

– Так точно! Разрешите идти?

– Ступай!

Разведка доложила генерал-майору Гонеллу, что русские подтягивают к переднему краю значительные резервы, включая тяжелую артиллерию. Перемещение проводится скрытно, под прикрытием шумовых эффектов. Вдоль линии продвижения стоят танки с работающими двигателями.

Но утаить огромную людскую массу в десятки тысяч человек было очень непросто. Вне всякого сомнения, русские будут наступать, причем не через какие-то день или два, а в ближайшие часы. Направление главного удара разведчики выявить не сумели, но заметили, что большая часть техники находилась на восточном и южном направлениях.

«Вряд ли русские пойдут в лобовую атаку, опять будут штурмовать восточные бастионы. Генерал Чуйков – опытный военачальник, Сталинград многому его научил. Он попытается выявить самые слабые места в нашей обороне и ударить именно по ним. Мне следует быть готовым ко всяким неожиданностям», – подумал генерал-майор.

Он в сопровождении группы штабных офицеров осматривал форты, подъехал к мосту через Варту, перед которым стоял бастион, где разместилась рота пехотинцев. Гонелл убедился в том, что мост надежно защищен дотами и полевой артиллерией, и велел водителю ехать в собор.

– В какой? – старясь не показать удивления, спросил тот.

– Который на южной стороне, подле кладбища, – ответил Гонелл и вновь принялся всматриваться в вязкую темноту, лишь иногда пробиваемую далеким мерцанием звезд.

Неожиданно он цепким взглядом заприметил молодую женщину в дорогом модном манто, шедшую по улице и крепко сжимавшую в руках какие-то объемные узлы. Среди великого множества солдат она выглядела совершенно нелепо, но не замечала этого.

Эта неизвестная женщина чем-то напомнила ему Эльзу. Эрнст Гонелл едва не застонал от боли, накатившей на него. Прошло уже несколько дней, в течение которых он не получил ни одного сообщения от жены. Неужели с ней и с детьми случилось нечто дурное? Но он тотчас отогнал от себя скорбную мысль. Эльза не из тех, кто может попасть в беду. Все образуется!

Они подъехали к высокому костелу с заостренной крышей, стоявшему в самом центре большой площади. Впереди, куда ни глянь, надгробные памятники и плиты. Кладбище старинное, ему немногим более семисот лет.

Это место, некогда самое тихое в городе, скоро превратится в эпицентр сражения. Через каких-то несколько часов тут будет очень горячо. Это в самую морозную ночь месяца.

Эрнст Гонелл снял фуражку и прошел в храм. Перед принятием важных решений он всегда поступал именно таким образом. Не молился, а просто стоял у распятия Христа и мысленно просил у Него благословения.

Помещение, наполовину заполненное прихожанами, выглядело очень просторным. Здесь было светло. Повсюду горели свечи.

Офицеры, сопровождавшие коменданта, скрывая смущение, остались поджидать его у порога. Они предоставили ему возможность спокойно пообщаться с Господом.

– Вы пришли на службу, господин генерал? – К Эрнсту Гонеллу подошел немолодой священник весьма благообразного вида.

– Можно сказать и так.

– Через несколько минуту мы начинаем. Народа будет много. Люди боятся войны.

– Я их понимаю. Извините, мне просто хочется побыть одному.

– Как вам будет угодно. Тогда я вам не стану мешать, – сказал священник и отошел в сторону.

Рядом с входом на небольшой тумбе в бумажной коробке аккуратными рядками были сложены свечи. Эрнст Гонелл взял одну из них, подошел к распятию, запалил ее от другой, уже горящей, и установил поближе к распятию.

«Так будет вернее, – решил он. – Конечно же, перед Всевышним все равны, но остается надежда на то, что моя молитва все-таки будет услышана раньше других».

Некоторое время генерал-майор Эрнст Гонелл, прикрыв глаза, стоял подле креста и просил у Господа лучшей судьбы для жены и детей. Еще он хотел удержать Познань с минимальными потерями.

Всякий раз после посещения костела Гонелл получал облегчение, как если бы снимал с себя тяжкую ношу. В этот раз все произошло с точностью до наоборот. От распятия он отходил тяжелым неторопливым шагом, взваливая на плечи немалую ношу.

– Вы не останетесь, генерал? – спросил настоятель, увидев, что тот уходит.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал Эрнст Гонелл и вдруг отчетливо осознал, что главный удар русских будет нанесен через старое кладбище.

Он приостановился, смиренно глянул на священника и произнес:

– Святой отец, вы не возражаете, если в вашем костеле мы устроим наблюдательный пункт?

– Неожиданная просьба. Хотя я не уверен в том, что вы нуждаетесь в моем разрешении. Признаюсь, это мне не нравится. Но что я могу поделать, – хмуро произнес священник и несколько громче, пряча досаду, добавил: – Располагайтесь там, где вам будет угодно. – Он не стал дожидаться ответа и скорым шагом зашагал к алтарю.

– Благодарю вас, святой отец, – произнес Гонелл ему в спину, широко перекрестился и торопливо вышел из храма.

Порыв ветра подхватил с земли колючую снежную крошку и, на что-то сердясь, швырнул ее в лицо генералу, шагнувшему во двор. Эрнст Гонелл закрыл лицо рукавом и зашагал в сторону центральной аллеи.

Там он остановился, подождал чуть отставшего майора Холдфельда, командовавшего обороной южной части города, и распорядился:

– На пересечении главной и первой аллей установите пулемет. Он будет контролировать восточную и юго-восточную часть территории кладбища. В том, что русские будут наступать через него, я нисколько не сомневаюсь.

– Будет исполнено! – с готовностью произнес Холдфельд.

– Штаб гарнизона разместите в костеле! – приказал генерал-майор. – Подберите в нем подходящее помещение.

– Господин генерал-майор, я хотел бы предупредить вас о том, что вряд ли стоит размещать штаб гарнизона в костеле. Это не самое подходящее место. Если русские действительно будут наступать через кладбище, то весьма высока вероятность того, что они сумеют прорвать оборону, и возникнет угроза окружения штаба.

Эрнст Гонелл внимательно посмотрел на майора Холдфельда, уверенно выдержавшего его тяжеловатый взгляд, и с ухмылкой спросил:

– Холдфельд, вы действительно боитесь попасть в плен к русским?

– Господин генерал-майор, а вы разве этого не боитесь?

– Не боюсь потому, что я не попаду. Разместите штаб в этой пристройке. – Он показал на каменное здание, имевшее общую стену с костелом. – Что сейчас там находится?

– Церковная утварь.

– Уберете ее куда-нибудь в угол, только поаккуратнее. Я уверен в том, что она еще понадобится для церковной службы. С колокольни должен быть очень хороший обзор. – Эрнст Гонелл задрал голову, глянул на высокое строение и продолжил: – Установите на самом верху два пулемета с опытными расчетами, пусть стерегут подходы к кладбищу.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – ответил майор Холдфельд.

Начальник штаба полковник Ландманн продолжал в ожидании новых распоряжений взирать на сумрачное лицо коменданта крепости, но тот неожиданно улыбнулся и произнес:

– У вас легкая шинель, Ландманн. Вы не мерзнете?

Тронутый неожиданной заботой, полковник растерянно отвечал:

– С утра было не холодно. Поэтому я решил взять эту шинель. А потом, ведь я из Баварии, из горных мест. У нас там частенько бывают сильные заморозки. К холоду я приучен с детства.

– Нам еще долго воевать, – заявил комендант города и показал в широкой улыбке крепкие зубы. – Мне не хотелось бы, чтобы вы слегли от простуды.

– Господин генерал-майор! – Из боковой аллеи навстречу Гонеллу вышел высокий худощавый контр-адмирал. – У меня к вам будет одна скромная просьба. Надеюсь, вы мне не откажете.

Эрнст Гонелл с удивлением посмотрел на контр-адмирала. Видеть в крепости столь высокого морского чина было крайне необычно. Каким образом его сюда занесло? Крепость Познань – это не морская гавань.

– Что вы хотите, господин контр-адмирал?

– Позвольте мне быть рядовым пулеметчиком. Я бы хотел составить пулеметный расчет вместе с женой. Она будет вторым номером.

Только сейчас генерал-майор Гонелл заметил на аллее кладбища женщину в форме вермахта, спрятавшуюся в густой тени могучего дерева. Лицо ее нельзя было рассмотреть. Его правильные черты лишь угадывались.

– Поймите меня правильно, господин контр-адмирал, но война на суше значительно отличается от морских баталий. У вас есть опыт обращения со станковым пулеметом?

– Очень большой. В прошлую войну я сражался с русскими, был пулеметчиком.

– А ваша жена?

– Она получила боевой опыт на Восточном фронте. Если уж нам суждено умирать, то лучше вместе. Мы так решили.

– В каком подразделении служила ваша жена?

– В противовоздушной обороне, в расчете зенитного орудия.

– Почему же именно пулеметчиком? У вас есть боевой опыт, я могу предложить вам по крайней мере командовать ротой.

– Боюсь, что это у меня не очень хорошо получится, господин генерал-майор. Я моряк, а на суше, как вы верно подметили, совершенно другие правила ведения боя, – глухо проговорил контр-адмирал.

Голос его звучал напряженно, губы едва разлипались, лицо выглядело окаменевшим. Чувствовалось, что он чего-то недоговаривал.

– Почему вы не на корабле? – спросил Гонелл.

– Моя жена из этих мест. Я получил отпуск по болезни, подлечился довольно быстро, и мы решили навестить ее родителей. Когда настала пора возвращаться, оказалось, что русские уже подошли к городу. Я решил, что мое место именно здесь. Мой единственный сын служил на эсминце, подбитом русской торпедой в Балтийском море. Спастись ему не удалось. Вместе с кораблем он ушел под воду. Отец и мать жены погибли при бомбежке. Теперь у нас с женой никого нет. Есть только персональный счет к русским. С пулеметом в руках мы хотели бы рассчитаться с ними за все, – дрогнувшим голосом произнес контр-адмирал.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Как ваша фамилия?

– Контр-адмирал Карл Райзер. Моя жена, фельдфебель Луиза Райзер.

Генерал-майор Эрнст Гонелл повернулся к Холдфельду и распорядился:

– Майор, включите контр-адмирала Карла Райзер и фельдфебеля Луизу Райзер в личный состав пулеметной роты.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно откликнулся тот.

– Если вы действительно хотите повоевать с русскими, то лучшего места, чем это кладбище, вам не представится. Пробиваться в город русские будут через него. Видите вон тот фамильный склеп? – Эрнст Гонелл указал на высокое сооружение из черного мрамора, расположенное в самом начале аллеи.

– Вижу.

– На этом месте будет ваша огневая точка. Вам придется контролировать северо-восточную часть кладбища. Если русские начнут наседать, уходите на колокольню. Наблюдательному пункту понадобится ваша помощь.

– Когда мы получим пулемет и боеприпасы?

– Через пятнадцать минут подъедет грузовик, привезет пулеметы и патроны. А пока займитесь укреплением своего места, если не хотите, чтобы вас убили в первую же минуту боя. На площади перед церковью насыпана гора песка. Там же лежат и холщовые мешки. Есть тележки. Заполните их песком и надежно защитите вашу пулеметную точку. Устройте ее таким образом, чтобы иметь возможность контролировать весь свой сектор обстрела.

– Сколько у меня времени?

– Не более двух часов. Полагаю, что русские скоро пойдут в наступление. Они любят лишать нас сна.

– Я все понял, господин генерал-майор, – заявил контр-адмирал. – Я вас не подведу.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы до конца исполните свой долг, – проговорил Эрнст Гонелл и пошел скорым шагом, пренебрегая сильным ветром, хлеставшим по лицу.

Прямой, гибкий, высокий, хорошо сложенный, он невольно привлекал к себе внимание. Лицо спокойное, потемневшее от усталости, взгляд уверенный, голос строгий. Сомнения ему не свойственны.

Гонелл всегда был убежден в собственной правоте, искренне считал, будто знает, что следует предпринять, чтобы задержать русских. Одним своим видом он внушал уверенность подчиненным. Командование сделало очень сильный ход, поставив его комендантом города в столь трудную минуту.

Гонелл остановился у машины, подождал начальника штаба, преодолевшего последние метры едва ли не бегом, а потом сказал:

– Полковник, немедленно займитесь связью! Я должен знать, что творится в каждом форте, в любом укрепленном доме. Даю вам на это полтора часа!

Полковник Ландманн в присутствии Эрнста Гонелла чувствовал себя несмышленым подростком, а ведь они были почти ровесники.

– Будет исполнено, господин генерал-майор! – отчеканил начальник штаба.

По результатам проверки, проведенной накануне Эрнстом Гонеллом, самым слабым местом в городе являлся район Марлево, где располагались многочисленные отряды самообороны. Цементирующим началом служил пехотный батальон, прибывший с Восточного фронта. Это подразделение направлялось к Одеру вместе с остальными отступающими частями дивизии, чтобы закрепиться на правом берегу. Но приказом генерал-майора Гонелла оно было оставлено в Познани для охраны южных и восточных пригородов.

Пехотинцы рьяно взялись за дело. Они выкопали траншеи, к концу истекших суток установили на своих позициях целую сеть пулеметных точек, взяли под охрану юго-восточную часть города.

В остальных секторах закрепились подразделения фольксштурма. В основном это были мальчишки, впервые взявшие в руки оружие, или отставники, воевавшие еще при кайзере Вильгельме Втором. Утешало генерал-майора одно обстоятельство. Он знал, что они не разбегутся! Настрой у них был самый патриотичный.

Первая же атака танков и стрелковых дивизий показала, что русские настроены решительно и останавливаться не собираются, несмотря на немалые жертвы. Их передовой танковый отряд сумел выйти к окраинам города, но был остановлен там огнем артиллерии и танков. Солдатам, следовавшим за танками, даже удалось переправиться через Варту по льду, обойти город с севера и с юга и взять его в клещи, но не более того. Пехота была встречена сильным огнем с фортов внешнего обвода крепости, тщательнейшим образом замаскированных и практически невидимых со стороны.

Однако серьезный успех русских заключался в том, что их механизированный корпус сумел перехватить западные дороги, ведущие в город. В дальнейшем это могло привести к полнейшей изоляции Познани.

Комендант поднялся на колокольню и убедился в том, что два пулеметных расчета уже разместились там на площадках. Стволы их оружия были направлены в сторону кладбища, по которому, скорее всего, и должны были наступать русские полки. Огневые точки укрывали мешки с песком. Рядом с ними стояли ящики с патронами.

Генерал-майор подозвал к себе первых номеров обоих расчетов. Это были унтер-фельдфебели, уже немолодые, лет под сорок. Один невысокого росточка, но плотного сложения. Второй, наоборот, высокий, с жилистыми мускулистыми руками, привыкшими к тяжелому физическому труду. В предвоенные годы у каждого из них было собственное ремесленное дело, а потом – двадцать четыре месяца боев на Восточном фронте. Им было что терять.

– Как зовут? – Эрнст Гонелл остановился перед крепышом.

– Унтер-фельдфебель Отто Ланге, господин генерал-майор! – ответил пулеметчик.

– Давно воюете?

– Третий год пошел.

– И все время на Восточном фронте?

– Так точно, господин генерал-майор, – почти равнодушно ответил крепыш.

Появление здесь генерала его не удивило, он повидал немало. Таких исполнительных и прилежных солдат в вермахте было большинство. На них держалась армейская дисциплина. Они будут стрелять из пулемета по врагам пока живы, до последнего патрона.

– Где именно приходилось воевать?

– В Сталинграде.

– Трудное было время. Многие не вернулись.

– Мне повезло, – невесело проговорил Отто Ланге. – Меня ранило в ногу незадолго до окружения.

– И как нога?

– Она и сейчас не очень хорошо сгибается, но это совсем не мешает мне воевать с русскими. Глаза и руки у меня в порядке.

– Что вы думаете о предстоящем сражении?

– Обычная работа, господин генерал-майор, только с оружием в руках. Здесь всякое случается. Раньше времени хоронить себя не стоит. Но как бы и особого повода для веселья не имеется.

– Все так. Вы настоящий солдат, унтер-фельдфебель.

– Так точно, господин генерал-майор!

– Считайте, что Познань – это ваш второй Сталинград! – заявил генерал-майор. – Вам есть чем ответить русским за ваше ранение.

– Так точно, господин генерал-майор!

– А вас как зовут? – Эрнст Гонелл повернулся к долговязому пулеметчику.

– Унтер-фельдфебель Ганц Хаммер, господин генерал-майор!

– Давно на фронте?

– С февраля сорок третьего.

– Значит, скоро будет два года, – с улыбкой проговорил Эрнст Гонелл.

– Так точно, господин генерал-майор. Если, конечно, доживу.

– Надо дожить, Ганц, – строго сказал генерал. – Кто же тогда остановит русских, если мы все погибнем?

– Я как-то привык к смерти. То одного убьют, то другого. Порой даже удивляюсь, а почему это я еще живой? Вроде бы всех уже перестреляли.

– Я вполне понимаю тебя, Хаммер, – заявил Эрнст Гонелл. – Да вот только фюрер в своем воззвании написал, что мы должны упорно и твердо держаться за каждый дом, за любой горящий квартал со всей нашей внутренней силой и стойкостью. Здесь, в Познани, мы защищаем наших матерей и Великую Германию. Вы не забыли об этом? – строго спросил Эрнст Гонелл.

– Никак нет, господин генерал-майор! – громко ответил Ганц Хаммер.

– Вы отличные солдаты, прекрасно осознаете свой долг перед фюрером и родиной.

С высоты колокольни кладбище выглядело еще более мрачным. Все цвета поглотила ночь. Взор генерала натыкался на кресты и надгробные памятники. Кусты аккуратно пострижены, аллеи ровные. Даже сейчас, когда здесь разместился батальон, кладбище не стало неряшливым.

На душе у Эрнста Гонелла было пустовато и очень тревожно. Мертвых придется побеспокоить, по-другому никак нельзя. Но русские пойдут именно здесь. Отсюда ближе всего до центра города.

Эрнст Гонелл глянул далеко в ночь. Кругом царила глубокая плотная темнота, каковая может быть только зимой. Ни огонька, ни всполоха. Все живое затаилось. Воздух был пронизан какой-то чуткой тревогой ожидания, что случается только перед тяжелым боем. Смятенные, едва уловимые вибрации ощущались всей кожей, заставляли сердце генерала стучать учащенно.

Он понимал, что эта была не темнота, а раскрытая пасть сильного и могучего зверя, приготовившегося к прыжку. Вряд ли отыщется сила, способная противостоять его воле.

«Возможно, уже этой ночью или завтра днем я буду проглочен вместе со всеми, кто сейчас находится рядом со мной. Но вряд ли кто-нибудь из них нарушит воинский долг», – подумал генерал-майор, взглянул на солдат, стоявших возле него, и понял, что они ощущают нечто схожее, что породнило их в текущие минуты.

В глазах, немало повидавших, он не отыскал ни страха, ни горечи. Предстоящий день – всего-то один из многих, когда тебя могут ранить или убить. Но чем дальше ты отходишь на запад, тем сильнее становится натиск русских, тем меньше остается возможности уцелеть.

Допустимый трагический исход – это не повод для горечи. До тебя полегло немало опытных и умелых бойцов, прошедших не одну войну. Встать вместе с ними в один ряд, даже по ту сторону бытия, это немалая честь.

Эрнст Гонелл посмотрел на майора Холдфельда. В ночной тишине тот выглядел вызывающе торжественным, как если бы знал нечто большее, чем было ему предначертано. Даже его острый подбородок был поднят выше обычного.

Такая вот самоуверенная осведомленность крайне раздражала Гонелла. Но это был не тот человек, на котором можно было сорвать накатившуюся досаду. Даже в нынешних условиях, каковые предоставила им судьба, майор делал все возможное, чтобы хоть как-то отсрочить неминуемую погибель империи.

Мягко, стараясь вложить в сказанное как можно больше душевности, комендант Познани произнес:

– Мы поступили не самым лучшим образом, выбрав для военных действий кладбище. Насколько оно старое?

– Ему не менее восьмисот лет, господин генерал-майор, – мгновенно отозвался майор Холдфельд. – Рассказывают, что здесь найдены и захоронения друидов, гораздо более ранние, еще римского времени.

– Друиды могли позаботиться о своих мертвых, – задумчиво протянул Эрнст Гонелл. – На своем веку это кладбище повидало немало, как и те люди, которые лежат в этой земле. Сложно даже представить, сколько их там. Все они заслуживают того, чтобы их прах никто не тревожил. Но у нас нет выбора. Значительная часть надгробий и памятников будет уничтожена во время боя. С нас не следует снимать вины за то, что произойдет здесь через несколько часов. Горожанам больно будет осознавать, что могилы их предков окажутся разорены. У меня к вам просьба, майор. У вас очень хороший слог. – Генерал-майор разлепил в слабой улыбке тонкие губы. – Напишите от моего имени, что мы просим извинения у всех тех людей, чьи близкие лежат на этом кладбище. Когда закончатся боевые действия, мы восстановим каждый памятник, любую могильную плиту. Я лично займусь этим. Даю слово офицера. Если, конечно же, останусь жив после всего того, что здесь произойдет. Вы сумеете написать такое письмо, майор Холдфельд?

– Так точно, господин генерал-майор! Уже завтра это письмо будет прочитано каждым жителем города.

– Не хочу сказать, что с души у меня упал камень, но все-таки мне стало как-то немного легче.

Нарушая черноту неба, в воздух взлетели осветительные ракеты. Они надолго зависли в темной вышине, а потом медленно опустились на нейтральную территорию.

Коменданту города в очередной раз стало понятно, что впереди простиралась не голая равнина, как ему только что представлялось, а окраина города, перепаханная взрывами. Линия фронта проходила прямо через разрушенные дома. Улицы были завалены разбитой, почерневшей от копоти, еще не остывшей военной техникой.

На нейтральной полосе, ширина которой составляла всего-то двести метров, лежал опрокинутый набок грузовик, от которого оставались лишь погнутые металлические конструкции. Неподалеку от него просматривались узкие окопчики боевого охранения, от которых тянулась тонкая траншея.

На территории, занятой русскими, стояли два подбитых средних танка, таких же черных, как наступившая ночь. Они успели выстрелить по нескольку раз, прежде чем были уничтожены из артиллерийских орудий. У трехэтажной постройки, в которой до войны размещались швейные цеха, замерла покореженная немецкая двадцатимиллиметровая зенитная самоходная установка на полугусеничном шасси.

Ракеты прогорели и наконец-то погасли. Окрестности сразу же погрузились в еще более глубокую темноту. У генерал-майора возникло такое ощущение, что он просто ухнул в преисподнюю вместе с колокольней и со всеми людьми, которые на ней находились.

Прошла долгая минута, прежде чем Эрнст Гонелл в плотных сумерках вновь стал различать контуры зданий, подбитые орудия, служившие в качестве ориентиров, нейтральную полосу, неровной косой проходившую через одноэтажные частные строения, сквер, расплывчатым темным пятном просматривающийся между домами.

Понемногу светало. То, что еще какую-то минуту назад выглядело темным, размытым, вдруг стало приобретать полутона, светлеть, выпирать границами и прямыми линиями. Утро еще не наступило. Это был даже не рассвет, а тонкая, очень зыбкая, но осязаемая материя, из которой и будет соткан грядущий день.

Несколько раз, будто бы по какому-то заведенному ритуалу, ночь прошили трассирующие пулеметные очереди. Автоматная трескотня, казавшаяся сплошной, была недолгой, потом все успокоилось. Еще через четверть часа тишину разорвали хлопки батареи батальонных минометов, бьющих откуда-то с глубины позиций русских. Следом за тем в темное небо почти одновременно взлетели зеленые ракеты, окрасив в болотный цвет спрессованный почерневший снег и ходы сообщения, осветили дно глубоких воронок и бросили травяные блики на стены разрушенных зданий.

Сначала где-то далеко тяжким дыханием ухнул разрыв гаубичного снаряда, и воздух наполнился тревогой. Потом близ переднего края грохнули несколько осколочных мин, часто и грозно застучали станковые пулеметы русских. В лунном свете, пробивавшемся через плотные белесые облака, вдруг возникла словно из ниоткуда туманная светло-серая полоса дыма. Генерал-майор Эрнст Гонелл понял, что атака противника началась.

Дождались!

– Соедините меня с Тридцать четвертой батареей, – потребовал комендант города у связиста, неотступно следовавшего рядом с ним.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно отозвался тот, снимая с плеч рацию.

Дымовая завеса то поднималась под темные тучи, то вдруг стелилась по земле, укрывала русские шеренги, наступающие под прикрытием залпов дивизионной артиллерии. Снаряды расчищали путь штурмовым батальонам, летели прямо на передовые линии немецкой обороны, уничтожали траншеи, взрывали блиндажи. Порой они разрывались в опасной близости от первых рядов русских, но те, будто бы уверовав в собственное бессмертие, стремительно приближались к городу.

Частота залпов увеличилась. Скоро над полем поднялась стена сплошных разрывов, состоявшая из плотного черного дыма и вздыбленной земли. В какой-то момент она становилась почти непроницаемой, поднималась к самому небу, закрывала собой ближайшие постройки, город, побагровевший горизонт. Когда залповый огонь уносился в глубину немецких позиций, эта стена неожиданно рассыпалась. Тогда можно было рассмотреть, как взрывная волна поднимает в воздух громоздкие постройки, раскидывает по сторонам куски стен и людей, спрятавшихся за ними, обращает в пыль груды камней и превращает в ничто то, что какую-то минуту назад называлось жилищем.

Совсем рядом с колокольней, будто бы проверяя ее на прочность, снаряд самоходного орудия во все стороны разбросал охапку осколков. По толстым средневековым камням прошлась зябкая дрожь взрывной волны.

– Господин генерал-майор, Тридцать четвертая батарея на связи, – доложил связист Эрнсту Гонеллу и передал ему трубку.

– Майор Беккер?

– Так точно, господин генерал-майор! – тут же ответил молодцеватый, слегка взволнованный голос.

Эрнст Гонелл приставил бинокль к глазам и увидел в рассеивающейся дымке контур танка, поддерживающего русскую штурмовую пехоту.

– Ударить по квадрату семнадцать из всех стволов осколочно-фугасными снарядами! Плотность огня предельная! Русские не должны поднять головы! Будьте внимательны, они движутся в сторону старого кладбища.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – заявил командир батареи.

– Соедините меня с командиром противотанковой роты капитаном Шульцем.

Связист вновь прижал к голове наушники и громко, стараясь перекрыть шум боя, который быстро усиливался, прокричал позывные командира противотанковой роты.

Ранцевая радиостанция пехоты, прозванная связистами «Дорой», пыталась достучаться до капитана Шульца. Связист крутил ручку настройки.

Вместе с эфирными шумами, с грохотом боя, прозвучал далекий подсевший голос командира противотанковой роты:

– Господин генерал-майор, у нас здесь жарко.

– Сейчас жарко у всех. Из семнадцатого квадрата в сторону двадцать второго под прикрытием танков и огня полевой артиллерии движется штурмовая группа русских. Через двести метров они окажутся в пределах вашей видимости, на расстоянии двух километров. Ударьте по ним прямой наводкой бронебойными снарядами. Ни один танк не должен дойти до старого кладбища. Вам все понятно, капитан?

– Так точно, господин генерал-майор! Наши противотанковые пушки встретят их прямой наводкой!

– Атака должна быть отбита. Снарядов не жалеть! Конец связи.

Еще через минуту раздался громкий кашель скорострельных малокалиберных пушек капитана Шульца. Прозвучал хлопок. В небо взметнулось ярко-красное пламя. Затем над подбитым танком поднялся гриб чадящего черного дыма.

Где-то на середине нейтральной полосы цепи русских залегли. Красноармейские бушлаты на сером слежавшемся снегу выглядели темными заплатками. Многие из этих солдат уже более никогда не поднимутся. Те, которые попытаются двигаться дальше, нарвутся на пулеметные очереди.

Бой разгорался. Со стороны фортов, рассекая ночь, полетели бронебойные снаряды. Сразу три из них отыскали в ночи движущийся танк, прошили броню башни, уничтожили экипаж. Через мгновение сдетонировал боекомплект. Танк разорвался на многочисленные бесформенные куски.

Некоторое время эти обломки полыхали, пускали черные клубы. Языки пламени яростно лизали чернеющее небо, освещали улицы, изрытые снарядами, разрушенные дома, солдат, лежавших на снегу. Под ярким огнем они выглядели совершенно беззащитными, цеплялись ладонями за землю, как за последнее свое убежище.

С юго-западной стороны тоже не все шло ладно. Русские усиленно наседали, тащили на себе пушки и через густой дым били прямой наводкой по фортам.

– Соедините меня с майором Эверестом! – приказал генерал-майор, продолжая наблюдать в бинокль за ходом сражения.

С крепостей взлетали осветительные мины, маневры русских иногда становились видны. Наступающие штурмовые группы закрывались дымами. Немецкие пулеметы вовсю лупили по цепям противника, прорывавшимся в спасительную темень, откуда они, уже совершенно невидимые, сумеют продолжить наступательную операцию.

– Майор Эверест на связи, – сквозь шум боя услышал комендант.

– Майор, приготовьтесь контратаковать. Мы должны оттеснить русских на прежние позиции.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – заявил Эверест. – Мои солдаты погибнут, но не отступят.

– Давайте по существу, без всякой пропаганды. Оставим ее доктору Геббельсу, у него это получается лучше, чем у нас. А наше дело воевать, бить врага! Вам все понятно, господин майор?

– Так точно, господин комендант!

– Ваш план действий?

– У русских хорошо работает артиллерия. Нам следует ослепить расчеты орудий, а также командные и наблюдательные пункты, понаблюдать за позициями русских, выявить массовые скопления пехоты и провести массированные артиллерийские атаки, после чего силами пехотного полка отбросить противника на прежние позиции.

– Вы хороший солдат, майор. Так и действуйте!

– Господин генерал-майор, на связи капитан Вайсер. У него есть срочное сообщение.

– Давай его сюда, – сказал комендант, взяв телефонную трубку. – Что у вас там, капитан?

– Русские прорвали внешнее кольцо обороны города. Теперь все западные крепости находятся в окружении.

– Сделайте вот что. Сконцентрируйте все силы, попытайтесь прорвать окружение и выйти к линии фронта. Вам все понятно?

– Так точно, господин генерал-майор! Разрешите приступать?

– Приступайте!

Не прошло и двух минут, как в ночном небе одновременно вспыхнули два десятка осветительных ракет. Парашюты раскрылись, и факелы полыхнули невероятно ярко. Стало светлее, чем в самую ясную погоду. Парашюты, подвластные воле ветра, медленно сносились прямо на позиции русских. Теперь немцы хорошо видели малейшие неровности рельефа, различали места, где могли бы разместиться наблюдательные пункты русских, их орудия, спрятавшиеся в тени, танки, затаившиеся у стен домов, и пехоту, двигавшуюся цепями в сторону осажденного города.

Следом, не давая наступить мраку, в воздух взлетели еще несколько десятков осветительных мин. Заряды, заложенные в металлические корпусы, разорвались почти одновременно. Освобожденные парашюты с подожженным осветительным составом на какое-то мгновение застыли в воздухе, а потом стали плавно продвигаться к русским траншеям.

Мгновения, как это часто бывает на войне, превратились в вечность. Поле сражения запечатлелось в стоп-кадре. То, что еще секунду назад двигалось, теперь застыло и будто умерло, чтобы с наступившей темнотой воскреснуть и двинуться далее.

Немецкие пулеметы и полевая артиллерия немилосердно молотили по застывшим телам, по двигавшейся технике. Бойцам оставалось только как можно крепче вжиматься в землю, прятаться за укрытия, скрываться на дне воронок, зарываться в землю и ждать прицельный ответ нашей артиллерии.

Она ударила в тот самый момент, когда вдруг почти разом потухли осветительные мины, и все пространство окунулось в еще большую темноту, ставшую настолько плотной, что ее можно было почувствовать на ощупь. Снаряды вырвались из тыловой глубины и понесли свою разрушительную начинку в сторону города-крепости.

В воздухе сделалось тесно от летящих снарядов. Эти осколочно-фугасные, зажигательные, бронебойные монстры изрыли землю до такой степени, что в ней вряд ли могло уцелеть нечто живое. На второй линии немецких окопов дважды прозвучали взрывы и поднялись черные тяжелые клубы дыма. Были подбиты два танка, вкопанные в землю.

Близ городской ратуши, острый шпиль которой протыкал ночное небо, пару раз ярко полыхнуло. Снаряды угодили в склад горюче-смазочных материалов. Пахло сгоревшим порохом и горящей человеческой плотью. Этот удушливый смрад забивался в носоглотку, не позволял дышать, пропитывал одежду, вязким комом становился поперек горла.

Это была не просто дуэль немецкой и советской артиллерии. Шел жестокий, не признающий никаких правил бой на взаимное уничтожение, где не оставалось места ничему живому. Бронированное железо ломалось как сухие ивовые прутья, рвалось, как фольга, и вспыхивало, как порох. Борьба нервов, противостояние характеров. Кто кого переупрямит, истребит самым страшным образом. Обе стороны напрочь лишились инстинкта самосохранения, обстреливали передний край друг друга, били глубоко по тылам и ни на секунду не уменьшали интенсивность огня.

В свете вспыхнувших ракет было заметно, что немецкая пехота продвинулась вперед, попыталась контратаковать передовые позиции Красной армии. На окраинах восточной части немцы вклинились в отряд, штурмующий их укрепления, сошлись в рукопашной схватке с советскими бойцами, а затем также внезапно отошли, оставили на земле тела погибших.

Беспощадная артиллерийская дуэль тоже вдруг закончилась. Похоже было на то, что обе стороны будто бы исполняли взаимную договоренность.

Земля, покалеченная разрывами, изрытая тоннами раскаленных осколков, щедро политая свинцом, слегка дымилась. Все живое, что могло бы двигаться, дышать, должно было быть убито и разорвано на части. Но уже при следующей вспышке осветительных ракет советским и немецким наблюдателям стало заметно кое-что чертовски интересное. Там, где совсем недавно все вроде бы было уничтожено, побито и сожжено, вдруг возникло движение. Уцелевшие красноармейцы, набравшиеся смелости и преисполненные боевого азарта, прячась за укрытия, двигались на немецкую сторону, откуда какую-то минуту назад несмолкаемо тарахтели пулеметы, очереди которых разрывали наступающих бойцов в клочья.

Контратака немцев была отбита. Пришел черед русской пехоты!

Прохор Бурмистров укрылся в сторожке и рассматривал в бинокль кладбище. Понемногу рассветало. Звезды, дырявившее темное небо, постепенно стали меркнуть. Скоро полоска света, все более проявлявшаяся на горизонте, поднимется еще выше и отнимет у ночи робкие агонизирующие сумерки.

Бледнеющее небо выглядело чистым, без единого облачка, каковые в этих местах не редкость. Поднимающееся солнце розоватым матовым отблеском слегка подсвечивало верхушки деревьев, длинной лентой растянувшихся вдоль поля.

Морозец в Западной Пруссии редкий гость. Сейчас он проявлял характер, слегка пощипывал оголенные ладони, сжимавшие бинокль. Если бы не война, то Прохор мог бы полюбоваться восходом, но сейчас ему было не до красот. До восхода солнца его батальон должен был закрепиться на старом кладбище, между фамильными склепами, высокими обелисками и гранитными фигурами, застывшими в скорбной немоте.

Со стороны центральной аллеи по штурмовой группе, закрепившейся в разрушенных домах, яростно колотили многочисленные немецкие пулеметы, укрытые за высокими надгробьями и гранитными крестами. Непрекращающееся тарахтенье заполнило все старинное кладбище. Может, это покойники восстали из могил и решили дать жестокий отпор наступающей Красной армии?

Какая только чертовщина не полезет в голову, когда не можешь даже поднять ее из-за роя пуль! Тут в кого угодно можно поверить, хоть в дьявола, хоть в бога. Даже не знаешь, кому из них следует кланяться усерднее.

Немного западнее, где закрепился штурмовой батальон, горбатилось серое каменное одноэтажное сооружение, не то склад, не то церковное служебное помещение. В нем засели три немецких пулеметных расчета и батарея, состоящая из четырех пятидесятисемимиллиметровых орудий. Они угощали укрывшихся красноармейцев несметным количеством раскаленного железа, щедро поливали свинцом, пытались потеснить, заставить покинуть кладбище.

Штурмовая пехота в долгу не оставалась и яростно огрызалась на злобную брань. Красноармейцы били по стенам и окнам здания из полковых пушек, предпринимали все возможное, чтобы прогнать оттуда гитлеровцев, засевших в нем.

Майор Бурмистров посмотрел в глубину кладбища. Близ широкой мраморной плиты, щербатой от погодных невзгод и ударов пуль, он тут же увидел немца, яростно палившего из «МГ‐42». Гибкая металлическая лента, словно живая, слегка изгибаясь, ползла к затвору. Второй номер аккуратно придерживал ее.

«МГ‐42» – вещь очень даже серьезная. Такой пулемет в одну секунду может убить двадцать пять раз. Красноармейцы вполне заслуженно прозвали его косторезом, а наши западные союзники – циркулярной пилой Гитлера. Во всяком случае, на расстоянии в пару сотен метров очередь, выпущенная из такой штуковины, срезала траву так же ровно, как если бы по ней прошлась газонокосилка.

Первый номер пулеметного расчета неожиданно приподнялся, глянул в сторону, отыскал там какую-то подозрительную тень и немедленно дал по ней длинную очередь.

Опытный гад! Такого просто так не возьмешь.

Осколочно-фугасные мины с душераздирающим свистом ложились совсем неподалеку от огневой точки, но не причиняли пулеметчикам вреда. Мешки с песком принимали на себя горячие осколки.

Притулившись стеной к собору, стояла высокая колокольня. С нее, разбивая мраморные могильные плиты в крошки, дубасили еще два точно таких же пулемета, не давали красноармейцам возможности продвинуться к площади.

Рядом с майором Бурмистровым находился телефонист, простоватый малый в старенькой ушанке с поцарапанной звездой, отслужившей уже не один срок. Из-под нее высовывалась узкая полоска бинта, перепачканного кровью.

Командир инженерно-саперного штурмового батальона взглянул на него и приказал:

– Соедини меня с Федоровым, командиром батареи.

– «Тюльпан», вас вызывает «Ворон»! «Тюльпан», вас вызывает «Ворон»! – попытался телефонист перекричать шум боя. – «Тюльпан» на связи, товарищ майор.

Прохор Бурмистров немедленно взял трубку и спросил:

– Капитан, ты собор видишь?

– Вижу, товарищ майор, – немедленно отозвался командир батареи.

– Возьми от этого ориентира градусов на тридцать левее. Пулеметчик там настырный. Житья не дает, все подходы контролирует! Накрой его, да покрепче!

– Сделаем, товарищ майор, – тут же заявил капитан.

– Потом ударь на три часа, в одноэтажное здание из всего того, что имеешь про запас. Там спрятались четыре орудия калибра пятьдесят семь миллиметров и три пулемета. Мешают нам эти гады, никак не дают поближе подступить. Потом долбани по колокольне, только поаккуратнее, не развали ее. Она нам еще пригодится в качестве ориентира и наблюдательного пункта.

– Понял вас, товарищ майор, – ответил на это командир батареи. – Ударим из всех стволов, как и требуется.

– Поработай по ним минут пятнадцать, а дальше наша очередь. Конец связи!

Немцы будто бы почувствовали неладное и усилили огневой натиск, показали сразу несколько минометных точек.

«Они наверняка не останутся без внимания командира батареи. Парень он опытный, не первый год воюет, понимает, что к чему. Обижать его подсказкой не следует», – подумал майор Бурмистров, прильнул к окулярам бинокля и принялся внимательно наблюдать за первым номером пулеметного расчета, выпускавшим из-за гранитной плиты длинные очереди.

В рассеивающемся предутреннем сумраке он отчетливо рассмотрел его молодое хищное лицо с твердым взглядом. Именно такие лица немцы любят изображать на своих агитационных плакатах, восхваляющих деяния Третьего рейха. На каске нарисованы угловатые руны древних германцев.

Командир инженерно-саперного штурмового батальона знал, что этот парень будет воевать до последнего патрона. Плен ему тоже не грозит. Он будет расстрелян на месте. Наверняка пришел в СС из «Гитлерюгенда», мечтал о воинской доблести и славе. Теперь даже не подозревал, что живет на свете последние пять минут. В двух километрах на юг от местоположения пулемета советские артиллеристы поспешно вносили коррективы в свои вычисления, чтобы смешать тела обоих фашистов с костями тех людей, которые были похоронены здесь пару столетий назад.

Вскоре послышался свист артиллерийских снарядов, и несколько взрывов кучно перепахали то место, где лежали пулеметчики. В воздух поднялись комья земли, пыль, во все стороны разлетелись булыжники, какое-то шмотье и еще нечто такое, что совсем недавно являлось людьми.

Гранитной плиты уже не было. Вместо нее зияла глубокая воронка с развороченными камнями.

Среди густо растущих деревьев, гранитных и мраморных памятников, рядом с фамильным склепом, напоминавшим шатер, майор Бурмистров видел минометчиков, укладывающих между могилами ящики с боеприпасами в аккуратные ряды. Никто из них даже не подозревал, что в это самое время советская артиллерия уже навела на них стволы, и наводчики в спешке, чтобы не упустить желанную цель, устанавливали поправки. Грохнул слаженный залп. Взрывная волна раскидала по сторонам минометную прислугу, поломала памятники, стоявшие рядом, и вывернула с корнем сосну, стоявшую неподалеку.

Минут пятнадцать с обеих сторон продолжался усиленный огневой бой. Он то неожиданно затихал, следуя каким-то таинственным законам войны, то вдруг набирал силу. Грохотали минометные и артиллерийские залпы. Там, где прежде была чернота, вдруг неожиданно возникали всполохи огня. В носоглотку майора лез едкий запах пороховой гари.

До начала следующего рывка оставалось десять минут. Его батальон пойдет первым. За ним двинется пехота, и уже потом подтянется артиллерия.

Все было готово для решительного броска. Каждый боец батальона знал свою роль.

Задача состояла в том, чтобы зацепиться за угол кладбища, с которого открывалась прямая серая лента дороги. В действительности это была длинная цепь воронок и колдобин, наскоро присыпанных щебнем, песком и каким-то металлическим хламом, тянущаяся в сердцевину города.

В нескольких метрах от Бурмистрова залег Михаил Велесов. Он учился быстрее, чем это можно было предположить. Конечно, этот парень и раньше был не без способностей, схватывал буквально все на лету. Учеба ему всегда давалась легче, чем другим. Однако в этот раз он буквально превзошел самого себя, четко исполнял свои обязанности, был фактически начальником разведки батальона, хотя такая должность никакими нормативными документами не предусмотрена.

Человек очень быстро соображает, когда в опасной близости от него пролетает свинец или сталь. Встреча с такой штуковиной не сулит ничего доброго. Дальше забвение, пустота.

Подразделение Михаила закрепилось в четырех разрушенных домах, создало плацдарм для всего штурмового батальона. Разведчики принимали огонь на себя, выявляли самые опасные огневые точки, уничтожавшиеся артиллерийскими залпами. У Михаила определенно имелись незаурядные военные способности. Вот кому следовало идти в пехотное училище. Глядишь, завершил бы войну с большими звездами на погонах.

– Что в северо-западном секторе кладбища? – спросил Бурмистров.

– Там фрицы малость послабее, пехоты у них поменьше, – ответил Михаил. – Пулеметы стоят на пересечении главной аллеи и третьей, а еще по всей длине четвертой.

– Есть еще один пулемет в самом углу северо-западного сектора. Нам нужно двигаться именно туда. Ты готов? – спросил Бурмистров и посмотрел на друга.

Капитан Велесов спокойно выдержал тяжеловатый взгляд майора, утвердительно кивнул и ответил:

– Да.

– Поднимаемся в атаку, как только погаснут ракеты, – заявил Бурмистров.

– Помню, – сказал Михаил.

Командир батальона едва заметно улыбнулся. В глазах Велесова, полных решимости, он заметил тусклый блеск свинца. Это уже хорошо. Столь сильное чувство даруется далеко не каждому. Значит, он поднимется, побежит, не остановится, когда навстречу ему будут лететь пули, станет действовать решительно, когда на его пути предстанет немец. Тут или ты его, или он тебя! Главное – успеть добежать до ограды, а там уж как судьба рассудит.

– Нас будут прикрывать батарея и танк, – проговорил комбат.

– Уже хорошо. – Губы друга тронула робкая юношеская улыбка, хорошо знакомая Бурмистрову со студенческой поры.

Неожиданно на город лег плотный туман, видимость значительно ухудшилась. При штурме такая непогода только на руку. Багровые стрелы на горизонте, так радовавшие глаз майора, как-то неожиданно потускнели. Скоро они исчезнут начисто, не оставив и отблеска.

Артиллерийская перестрелка не стихала, наоборот, все более набирала силу. Значимо и басовито бабахали гаубицы, в их слаженные залпы разрозненно и звонко вклинивалась пальба дивизионных пушек.

Майор Бурмистров вытащил ракетницу и трижды выстрелил. В сереющее небо, разрезаемое трассирующими пулями, со слабым характерным треском взлетели зеленые ракеты, оставляя после себя длинные белесые расползающиеся хвосты. Они возмущались по-змеиному, будто бы были на что-то рассержены, разбрасывали огненные искры, пролетели над немецкими позициями и потухли где-то в глубине кладбища, среди разросшегося чахлого березняка. Недовольно затарахтела немецкая зенитка на полугусеничном ходу. На какое-то мгновение островерхой громадиной высветился костел, а потом сгинул во мраке вместе с деревьями, окружавшими его.

С первыми залпами батареи, ударившей по тылам немцев, бойцы штурмового батальона поднялись и ускоренным шагом, но не бегом, так, чтобы не сбить дыхание, двинулись прямо на пулеметы. При этом они прятались за стволы деревьев и могильные памятники. За ними, громко матерясь, крича, перебарывая собственный страх, поспешили солдаты стрелкового полка.

Майор Бурмистров старался не отставать от первой цепи, бежал, прижимая автомат к груди. Тяжелый стальной нагрудник не давал ему возможности вздохнуть полной грудью, значительно затруднял движение. Через полторы минуты он должен был достичь ограды старинного кладбища, затеряться среди могил и памятников.

Не думая о пулях, напоминавших о себе коротким свистом, майор устремился по дороге, на которой недавно кипело сражение. Он мимоходом отметил, что проскочил мимо сгоревшего танка, черного от копоти, благородно принявшего покореженной башней ворох осколков мины, разорвавшейся неподалеку.

Немного впереди, слежавшиеся, присыпанные землей и комьями смерзшегося снега, вповалку лежали убитые. Двое были немцы, а вот кто третий, в разодранной прогорелой одежде, не разобрать.

Майор Бурмистров вдруг поймал себя на том, что кричит вместе со всеми, до хрипоты. Он срывал голос и не слышал его, как и пальбы, прижимавшей немцев к земле. Он подчинялся безумной отваге боя, стрелял на ходу по всему живому, что вдруг вставало на его пути.

Вдруг Прохор увидел, как прямо из земли возникла цепь солдат в ненавистных немецких касках. Командир инженерно-саперного штурмового батальона всецело подчинился рефлексам, приобретенным за годы боев. Они заставляли его стремительно отскакивать в сторону, прятаться за укрытия, преодолевать препятствия, нападать, бить, колоть. Он пальнул короткой очередью в очередную живую мишень и побежал в глубину немецких позиций, увлекая за собой бойцов.

Майор понимал, что немцы стреляли ему в грудь, в голову. Однако пули, которые должны были поразить его, почему-то проделывали какую-то замысловатую траекторию, со свистом пролетали мимо или задевали кого-то другого. Неожиданно у Бурмистрова возникло ощущение, что его не убьют. Во всяком случае, не в этот раз. Здесь и сейчас наличествовало нечто такое, что укрывало комбата от множества осколков и пуль, летевших в него. Вдруг он обнаружил, что бежит одним из первых, обернулся и увидел своих солдат, вытянувшихся в длинную линию, отстававших от него на несколько шагов.

Вот справа от него неожиданно воскресла пулеметная точка, вроде бы уничтоженная гаубичным снарядом какой-то час назад. Пули летели смертельным рассерженным роем. Некоторые из них уже отыскали свои жертвы, заставили их навечно уткнуться лицами в землю.

Танк, прикрывавший штурмовую пехоту, медленно и грозно повернул почерневший ствол и осколочно-фугасным снарядом пальнул прямиком в бетонированную коробку дота. Металлическая толстостенная капсула вкрутилась в твердую преграду, разорвалась на сотни осколков, уничтожила все живое, а мертвое заставила ожить, подняла его над землей на несколько метров. Во все стороны полетели обожженные комья земли, рваное железо, осколки бетона и лоскуты окровавленного тряпья.

Майор Бурмистров никогда не помнил детали боя, в который ему доводилось ввязаться. В голову комбата врезались только сочные мазки, ярко вспыхивающие образы, не требующие долгих переживаний и мучительно принимаемых решений. Весь его рассказ, лишенный эмоциональных красок, обычно сводился к одним глаголам: стрелял, колол, бежал, увернулся, отпрянул.

Но со стороны он смотрелся как очень грамотный и знающий офицер, мгновенно оценивающий быстро меняющуюся обстановку и в зависимости от этого принимающий единственно верные решения. Прохор не останавливался ни на секунду, прекрасно понимал, что именно у изгороди их поджидает желанное спасение. Он отдавал команды, знал, что они будут услышаны, даже в непрекращающемся артиллерийском гвалте, выполнены незамедлительно и точно.

Немного позади него бежал Михаил Велесов. Это был его первый серьезный бой. Он преодолел изрядную часть пути на одном дыхании, и его даже не зацепило. Тот самый случай, когда новичкам везет. Хотя на войне чаще всего бывает наоборот. Большая часть из них гибнет именно в первом же бою. Только немного позже, поднабравшись опыта, полежав под разрывами артиллерийских снарядов, солдаты понемногу набираются опыта, учатся науке выживать и побеждать.

Впереди стояла высокая чугунная ограда со скорбящими ангелами на шпилях, сквозь которую просматривались надгробные памятники. Вдруг прямо в склепе, больше напоминающем укрепленную огневую точку, нежели последнее фамильное пристанище, майор заметил ствол пулемета, выглядывавший в крошечное окошко. Прозвучала длинная назойливая очередь, прервавшая затяжной марш-бросок.

Майор Бурмистров прыгнул в небольшой окопчик, кромка которого брызнула земляным фонтанчиком. Пуля смачно шмякнула за спиной в борт этой ямы, обсыпала комбата кладбищенской глиной. Ему повезло.

Дыхание у него сбилось. Он прислонился спиной к холодной стенке крохотного окопчика и очухался не сразу. На это ушла долгая минута.

Натолкнувшись на усиленный огонь, залегла вторая цепь пехоты. Пулеметные очереди буквально царапали головы красноармейцев, старательно утюжили подходы к кладбищу.

«Где же танк? Почему он не стреляет? Без него наша атака захлебнется».

Из дыма, который густо стелился по земле, сначала показалась башня танка, а потом и корпус. Боевая машина не сбавляла скорости. Башня крутанулась, наводчик распознал угрозу, направил ствол точно на склеп, выложенный из темно-красного полированного гранита.

Но неожиданно из-под танка ударил сноп ярко-белого пламени. Машина развернулась, на землю с правого ведущего колеса слетела гусеница. Танк значительно просел, выглядел неуклюжей громадиной. Водитель пытался придать ему исходное боевое положение, но тридцатьчетверка его не слушалась и упрямо подставляла противнику боковую сторону башни.

В следующую секунду в нее врезался бронебойный снаряд. Болванка пробила башню, осколки брони уничтожили экипаж. Боекомплект, лежавший вдоль борта, немедленно детонировал, оглушительно бахнул. Башня сорвалась с корпуса и отлетела на пару десятков метров.

Бурмистров подумал о том, что едва успел познакомиться с танкистами перед самым боем. Их лица были черными от пороховой гари, а комбинезоны насквозь пропитало машинное масло. Это были очень симпатичные и дружные ребята, как и большинство танкистов. Командир экипажа, круглолицый сержант, обмолвился о том, что вместе они воюют с сорок третьего года. Теперь вот и смерть приняли в один миг, всем экипажем.

Штурмовой батальон остался без танкового прикрытия.

Батарея залп за залпом клала снаряды в северную часть кладбища, откуда немцы уже давно отошли. Теперь их пулеметные расчеты занимали и укрепляли новые позиции, разбросанные по всему погосту. Майору Бурмистрову следовало прямо сейчас переговорить с командиром батареи и скорректировать огонь его орудий, но связисты где-то затерялись.

Из клубов дыма выполз командир первой роты капитан Кузьмин, спрятался за камень и спросил:

– Что делать будем, товарищ майор?

– Кладбище нужно брать. Только через него можно в город прорваться. Зацепимся за уголок, а там и дальше сумеем продвинуться.

– Вот только каким образом зацепимся? – в сердцах спросил капитан. – Немцы так палят, что продохнуть не дают. Самоходка бьет из середины кладбища, не подлезешь!

– Исправим. Связисты куда-то запропастились, – произнес майор Бурмистров, разглядев через рассеивающийся дым группу немецких автоматчиков, уверенно перемещавшихся по аллеям.

Они выбирали удобные позиции, вели прицельный огонь по затаившимся бойцам штурмового батальона, перехватывали инициативу, местами контратаковали.

«Проклятье! Следует что-то предпринять, иначе они всех нас так перестреляют!»

В трех метрах от него, затаившись в каменистой щели, лежал Михаил Велесов. Вид у него был одурелый, но ничего, парень держался.

«О чем он думает в эту минуту? Уж точно не о любви! Уцелеть бы в этой передряге, а там гори все синим пламенем».

– Как ты? – спросил майор Бурмистров, глянув в перепачканное, поблекшее лицо друга.

– Живой пока, – ответил Велесов и попытался улыбнуться.

Получилось это у него кисловато, но голос прозвучал уверенно.

К войне человек привыкает быстро. Полежал ты день-другой под артобстрелом, почувствовал, как под тобой земля содрогается от разрывов, и начал понимать, что не все снаряды бьют по твоей землянке, не все пули летят в твою сторону. Большая часть из них достается полям и деревьям.

– Ничего, потерпи. Подберу для тебя местечко где-нибудь за могильной плитой. Да такое, что ни одна пуля не достанет.

– Товарищ майор! – пробился из глубины тумана чей-то голос.

Придерживая левой рукой телефон, к комбату полз связист, младший сержант. Следом за ним второй волочил катушку с кабелем.

– Наконец-то! Почему так долго? – строго спросил майор Бурмистров.

Жесткость эта была показная, больше для порядка. В действительности комбат думал о худшем. Уж не сгинули ли? Вокруг царила жуткая чехарда. Едва ли не из-под каждого камня то и дело раздавалась автоматная очередь или стрелял карабин. Уцелеть в этом бедламе было трудно.

Однако парни не только выжили, но и приволокли с собой буквально все, что требовалось в наставлениях по полевым линиям связи. Например, две плащ-палатки, одна для себя, а другая – чтобы подстилать под телефон и закрывать его от возможных повреждений. На поясах у них вместо саперных лопаток были топоры и патронные подсумки, за спинами – вещмешки, в которых лежали инструменты.

– Мы до штаба полка нитку тянули, – сказал младший сержант и вытер рукавом рябое лицо. – А потом осколком провод перебило. Немцы минами забросали. Пришлось переждать. С моего тулупа клок кожи срезало, – произнес он, выставляя напоказ правое плечо. – Я как раз в это время к барабану наклонился. Мне в лицо даже жаром от осколка пахнуло. Глянул, а в тулупе дыра. Не нагнись я, тогда я с вами, товарищ майор, уже не разговаривал бы. Да и тулуп жаль Хорошая вещь. Как я теперь на морозе?

– Ничего, скоро лето. С батареей связь имеется?

– Только что проверили, все в порядке, – уверил связист командира батальона.

– Дай мне капитана Федорова.

Боец распаковал полевой телефон и назойливо, так монотонно, как это делают только связисты, принялся вызванивать командира батареи:

– «Тюльпан», вас вызывает «Ворон», «Тюльпан», вас вызывает «Ворон». – В какой-то момент он замер, вслушался в шумы, а потом уверенно заявил: – Командир батареи на связи.

Майор Бурмистров взял трубку и проговорил:

– На северной стороне кладбища, куда ты так старательно лупишь, немцев уже нет. Разбежались они! Нагнал ты на них страха!.. Выручай, капитан, опять твоя помощь нужна. Вдарь сейчас первым залпом градусов на пятнадцать западнее! Второй положи чуток подальше, метров за сто до собора, а третьим в высокую липу лупи, которая стоит по центру кладбища. Потом уже мы пойдем. «Тюльпан», как понял меня? Прием!

– Все понял, товарищ майор. Бьем тремя залпами, а потом тишина. Прием.

– Как только отгремит третий залп, я просигналю зеленой ракетой. Мы добежим до северной части кладбища, там закрепимся, осмотримся и потопаем дальше. Все понятно? Прием.

Похоже было на то, что химики решили использовать все свои запасы. Черный дым вперемешку с серым образовывал замысловатые клубящиеся облака. Он тяжело стелился по земле, заполнял собой всевозможные ямы, траншеи, воронки, потом вдруг, подвластный сильным порывам ветра, поднимался кверху, где рассеивался, превращался в темно-серую непрозрачную мглу.

– Так точно, товарищ майор!

– Тогда давай, угости этих гадов!

Первый залп угодил точно по центральной аллее, на которой скопилась группа автоматчиков противника. Второй пришелся в глубину кладбища. На площади неподалеку от костела тут же высоко полыхнуло пламя, загорелись бочки с мазутом. Снаряды третьего залпа взрыли середину кладбища, подняли кверху столб черного дыма. Это уже полыхнула какая-то боевая машина.

Майор Бурмистров поднял ракетницу, вставил в нее зеленый сигнальный патрон и пальнул в сторону немецких позиций.

Бойцы штурмового батальона поднялись почти мгновенно и, прячась в клубах дыма, устремились в дальние углы кладбища.

Вместе со всеми, стараясь не отстать ни на шаг, бежал и майор Бурмистров. Чугунная ограда, спрятанная за дымовой завесой, появилась внезапно. Комбат на бегу швырнул гранату и метнулся в образовавшейся проем.

– Рассредоточиться! – выкрикнул он. – Идем вперед!

Ожесточенный бой шел почти двенадцать часов подряд, с рассвета до вечерних сумерек. Штурмовому инженерно-саперному батальону майора Бурмистрова удалось продвинуться только на пятьсот метров. Каждый пройденный шаг давался бойцам тяжело. Даже наступившая ночь не ослабила огонь, ведущийся с обеих сторон. Немецкие мобильные пулеметные расчеты то и дело появлялись в самых разных местах, простреливали каждый метр кладбища.

Они даже сумели оттеснить штурмовой батальон с середины кладбища едва ли не к самому началу. При поддержке полковой артиллерии красноармейцам удалось отвоевать прежние позиции. Но далее атака застопорилась.

Немцы действовали грамотно, продуманно. Из жилого квартала Марлево они вели артиллерийский и минометный огонь, прикрывали пулеметные расчеты, находящиеся на аллеях кладбища и в самом храме, ставшие нешуточной преградой для штурмового батальона.

Дело заметно сдвинулось, когда разведчики капитана Велесова смогли заняться своим главным делом и нанесли на карту-пятисотку расположение пулеметов противника. Танк, прибывший в помощь взамен подбитого, ударил по ним, и штурмовой батальон понемногу стал вытеснять немцев с кладбища. Наконец красноармейцы вышли к широкой аллее, прямой и длинной, упиравшейся прямо в костел, с колокольни которого непрерывно велся интенсивный пулеметный огонь.

Майор Бурмистров спрятался за фамильный склеп и перезаряжал автомат. Капитан Велесов находился поблизости. Он укрылся за черным могильным камнем, на котором красивым готическим шрифтом было написано имя усопшего, и внимательно наблюдал за суетой, творившейся подле костела. Этот человек, очень внимательный, умевший подмечать каждую мелочь, оказался весьма полезен.

– Сразу за кладбищем начинаются жилые кварталы, – сказал Велесов. – А там уже и до центра города недалеко.

– Упорно они держатся, цепляются буквально за каждую могилу, – проговорил Бурмистров. – Чего им сдалось это кладбище?

– Мне кажется, что на колокольне у них наблюдательный пункт, может быть, даже штаб, руководящий обороной южной части города.

– С чего ты взял? – с сомнением спросил Прохор.

– В бинокль немецкого генерала наблюдал. Отважный черт! Ничего не боится. Справа и слева разрывы, а ему хоть бы что. Лично боем руководит.

За прошедшие дни Велесов сильно изменился. Так оно и бывает. Если уж не убило тебя в первом бою, то ты становишься солдатом.

Глядя на Михаила, комбат начинал невольно удивляться его военным способностям. Как будто бы он добрую половину жизни ползал по-пластунски, пригибался под пулями, вжимался в землю, пережидал артобстрелы, совершал стремительные броски во время атаки и делал еще массу важных вещей, столь необходимых для того, чтобы не только уцелеть, но и победить.

Где-то в глубине кладбища раздался взрыв. Ярко полыхнул куст, произраставший рядом. Быстро разрастающееся пламя бросало красные языки на захоронения, развороченные взрывом.

Майор Бурмистров и сам предполагал, что именно здесь находится командный пункт обороны города. Слишком уж ожесточенно сражались немцы за кусок огороженной территории. Такой бой можно было бы представить разве что на ступенях рейхстага, нежели на городском кладбище.

– Похоже, что ты прав. Но сейчас суета как-то затихла. Вполне возможно, что командный пункт обороны они перенесли куда-то в глубину города.

Майор Бурмистров находился в самой гуще боя, постоянно прислушивался к тому, что происходит вокруг. Именно так опытный дирижер оценивает слаженную музыку оркестра, отмечает фальшивые ноты. Со стороны колокольни дубасили пулеметы, из жилых кварталов, прикрывая обороняющихся, палила артиллерия и стреляли минометы.

На самом кладбище пулеметные немецкие расчеты умело маневрировали в лабиринтах аллей, продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. Они вели огонь то с флангов, то с тыла, чем самым серьезным образом затрудняли продвижение к костелу.

Но интенсивность боя как-то помалу спадала. Автоматчики противника оказывали сопротивление уже не столь яростно, мины свистели реже, а артиллерийские залпы, донимавшие в первые часы боя, как-то заметно поутихли. Наступило самое благоприятное время для форсирования атаки. Следовало действовать молниеносно, чтобы не потерять оперативного преимущества.

– Сейчас ты со своей группой прорываешься к костелу и захватываешь весь штаб, если он действительно там, до сих пор не разбежался. Я беру в кольцо костел и всю территорию, прилегающую к нему.

– Понял, – заявил Велесов.

– Передай командиру первой роты, по сигналу зеленой ракеты дружно выходим к костелу, – приказал связисту командир батальона. – Пусть батарея поддержит нас огнем и бьет по близлежащим кварталам Марлево, где окопалась вся эта немецкая артиллерийская братия!

– Понял! – ответил связист.

Он, стараясь перекричать канонаду, то усиливающуюся, то вдруг стихавшую, передал приказ Бурмистрова.

С колокольни продолжали назойливо тарахтеть пулеметы. К ним примешивались разрывы стодвадцатимиллиметровых мин, прилетавших с Тумского острова.

Над колокольней повисли наши осветительные мины. Стали видны немецкие офицеры, стоявшие под крышей, на самом верхнем ярусе.

– Сейчас мы с вами поговорим, – заявил Прохор, поднял руку с ракетницей и выстрелил.

Ракета описала крутую дугу, оставляя за собой белесый след, и заставила подняться бойцов штурмового батальона. В разных концах кладбища почти одновременно глухо забабахали гранаты, разбрасывая по сторонам осколки.

Майор Бурмистров выскочил на центральную аллею и едва ли не бегом устремился к массивной двери костела. Справа и слева от него, не нарушая строй, скорым шагом следовала панцирная пехота.

– Отделения Васильева и Семенова, окружить костел, а вы, все пятеро, за мной! – выкрикнул Бурмистров.

Бойцы штурмового батальона быстро перебегали от одного укрытия к другому, сильно и точно бросали гранаты. За каждым взрывом следовала прицельная очередь по отступающему врагу. После этого солдаты успевали укрыться за стволы могучих лип, способных принять на себя осколки разорвавшейся мины.

На пересечении аллей, близ площади перед собором бесперебойно и тяжело молотил пулемет, не давал нашей пехоте возможности даже выглянуть из-за укрытия. Рядом с комбатом, будто бы споткнулся, упал боец. Он попытался опереться на слабеющие руки, не удержался, ткнулся лицом на могильную плиту. Пулемет не умолкал, продолжал отыскивать новые жертвы. Очереди разбивали в крошки могильный камень, кресты, памятники, в клочья рвали тела.

Воронка, образовавшаяся под стволом могучего дерева от разрыва артиллерийского снаряда крупного калибра, вполне подходила для проведения импровизированного оперативного совещания. К майору Бурмистрову подползли командиры первой и второй рот. Немного в сторонке, спрятавшись за высокий бугор, лежал Михаил Велесов. Автоматчики, сопровождавшие командира батальона, залегли вокруг ямы и принялись цепко всматриваться в местность. Времени на то, чтобы отдышаться как следует, не имелось, но для короткого разговора его было вполне достаточно.

– Сейчас мы сделаем вот что, – сказал майор Бурмистров и посмотрел на Велесова. – Как только я бросаю гранату в пулемет, ты со своими разведчиками поднимаешься и забегаешь в костел. Я выбиваю немцев из того угла кладбища. Пулемет нам будет не помеха. Ты, Ваня, идешь со своими людьми налево, – сказал он командиру первой роты капитану Кузьмину. – А ты, Карасев, через эту аллею, направо. Эта тропинка как раз выведет тебя вот к тому дому. – Командир батальона показал на серое мрачное одноэтажное здание. – От него двинешься прямо к костелу. Все понял?

– Понял, товарищ майор, – ответил Карасев.

Бурмистров подождал, когда офицеры короткими стремительными перебежками доберутся до своих рот, отвел еще десять минут на то, чтобы они растолковали приказ комбата взводным, а те в свою очередь – личному составу, а потом швырнул из-за дерева лимонку в пулемет.

Гранаты Бурмистров бросал далеко и очень точно. В свое время он уделял этому упражнению немало времени. Даже если немного промахнется, все равно не беда. Взрывная волна порвет мешки, заполненные песком, и сотни осколков уничтожат все живое на расстоянии двадцати метров.

Через шум боя майор услышал, как граната, брошенная им, ударилась о металлическую преграду, и тотчас осознал, что она попала в пулемет. Лимонка оглушительно грохнула, брызнула ослепительно-ярким светом! Взрывная волна поломала пулемет, отшвырнула его под коренья вывороченного дерева, а сотни раскаленных осколков нашпиговали расчет.

Майор Бурмистров шагнул из-за укрытия, полоснул длинной автоматной очередью по каскам, торчавшим за кустами. Он увидел, что кого-то зацепил, и, не встретив сопротивления, пробежал до самого угла костела. Периферическим зрением комбат отметил, что Михаил Велесов швырнул наступательную гранату в груду ящиков, за которыми скрывались два автоматчика, и, не сбавляя темпа, вылетел на площадь.

Такое может случиться только в момент наивысшего напряжения. Никогда прежде Михаил не мог бы предположить, что способен одним взглядом охватить почти всю панораму сражения, прочувствовать кожей то, что невозможно было узреть, услышать тысячу свистящих звуков и определить единственный из них, представляющий для тебя опасность, принять единственно верное решение из тысячи возможных. Велесов вел себя так, как если бы за его плечами было несколько лет непрерывных боев. Он сгибался именно тогда, когда следовало, чтобы не угодить под ворох пуль, умело прятался от разрывов снарядов, определял верное укрытие, швырял гранату, уничтожал противника и вновь совершал короткие пробежки, добираясь до намеченной цели.

Все свои действия Велесов совершал автоматически, прекрасно осознавая, что никаких других быть просто не может. Внутри него как будто бы находился другой человек, который подсказывал ему, как следует поступать в каждое следующее мгновение. Михаил прекрасно научился разбираться в звуках боя, понимал, когда наступает кульминация, а когда опасность становится меньше, угадывал минуты, удобные для атаки, едва ли не инстинктивно определял места, подходящие для прорыва.

Сейчас перед ним был костел, дверь которого оставалась слегка приоткрытой. Вокруг него продолжали разрываться снаряды, свистели мины, стрекотали автоматные очереди, тарахтели пулеметы. В это же самое время изнутри доносились громогласные аккорды органа. В какой-то момент, завороженный музыкой, неестественно красиво звучавшей на фоне неумолкающего боя, Велесов застыл и тотчас осознал, что такое вот нежданное очарование может стоить ему жизни. Он инстинктивно пригнулся и услышал свист пули, пролетевшей над головой.

– Вперед, в костел! – выкрикнул Михаил, распахнул дверь и мигом оказался внутри церкви. Следом за ним вбежали несколько его бойцов.

Звучание органа оглушило, ошеломило, разорвало душу на части, обездвижило, парализовало капитана. Некоторое время Велесов наблюдал за молящимися людьми, решившими отыскать в стенах церкви спасение. Однако во время войны это не самое надежное место.

Перед клиросом стоял сгорбленный священник. Он не замечал советских солдат, вошедших в храм, и громко, усердно молился. Этот человек, увлеченный мессой, даже не сразу осознал то, что здесь произошло, и продолжал взывать к Богу.

– О чем вы просите Господа, святой отец? – спросил Велесов по-немецки.

За органом сидела совсем юная рыжеволосая девушка и с ужасом смотрела на русских солдат, стучавших каблуками по каменной цветной плитке. Звуки органа разом смолкли. Теперь можно было понять, что за пределами храма продолжался ожесточенный бой с артиллерийской канонадой; продолжительными пулеметными очередями, свистом мин и предсмертными криками солдат, заглушающих самые громкие залпы.

Помещение крепости не сделалось островком безопасности. В него в любую секунду могла заглянуть смерть. Осколки разрывающихся снарядов без конца долбили стены храма.

Взгляды прихожан обратились на красноармейцев, смиренно стоявших у дверей и не смевших проходить в глубину храма. В старых потертых бушлатах, порванных минными осколками, обожженных пламенем взрывов, простреленных пулями, почерневших от пороховой гари, эти солдаты представлялись молящимся немцам чертями, выбравшимися с самого дна ада. На лицах многих прихожан застыл откровенный ужас.

Однако, всмотревшись в суровые молодые лица, они быстро уяснили, что каждому из них немногим более двадцати лет. Тому парню, который стоял у распятия и как-то слишком уж по-детски шмыгал носом, и вовсе годков восемнадцать.

Советский офицер выглядел собранным. На народ, собравшийся в костеле, он поглядывал вполне добродушно, не чувствовал в нем угрозы. На его сухощавом лице вдруг возникла застенчивая улыбка.

– Молюсь о мире, – негромко произнес священник, посмотрев на примолкших прихожан.

– Не самое подходящее время вы выбрали, святой отец. Кругом стреляют.

– А когда же тогда просить о мире, как не в войну? Молить Господа об этом никогда не поздно. А другой минуты у меня может и не быть.

– Если вы молитесь о мире, тогда чего же чертей решили в храме пригреть? – с усмешкой спросил Михаил Велесов.

– Каких еще таких чертей? – в страхе проговорил ксендз, посматривая на вооруженных людей.

– А тех самых, которые сейчас на колокольне сидят и по нам стреляют.

Лица верующих заметно размякли. Прежний ужас переродился в умело скрываемый интерес. Русские солдаты, вошедшие в храм, были весьма далеки от тех образов, каковыми их расписал доктор Геббельс.

– Так разве меня об этом кто спрашивал? – сказал священник, слегка нахмурился и удивленно пожал плечами. – Они прошли в храм, поднялись на колокольню, да еще и оружие с собой принесли.

– Святой отец, поднимитесь сейчас на колокольню и скажите всем тем, кто там находится, пускай прекращают сопротивление, сложат оружие и спускаются сюда. Наше командование обещает сохранить им жизнь как военнопленным. Еще скажите вот что. Нам очень не хотелось бы, чтобы в храме пролилась кровь.

– Я вас понимаю больше, чем кто-либо, – поспешно отозвался священник. – Я передам все, что вы сказали.

Он скорым шагом направился в угол храма, распахнул узкую дверцу и скрылся в темноте коридора.

Ждать пришлось недолго.

Через приоткрытую дверь в помещение вошла группа офицеров во главе с крепким, уже немолодым контр-адмиралом в фуражке, перепачканной пылью, с широкими темными усами на высушенном хмуром лице. Рядом ним шагала женщина в форме вермахта. Сумрак, царивший в храме, только подчеркивал ее природную красоту. В крупных глазах угадывалось переживание и боль.

Звуки стрельбы понемногу отдалялись. Пулеметные группы с кладбища были вытеснены в жилые кварталы. Бой разворачивался на улицах города. Разрывы артиллерийских снарядов звучали тоже где-то не близко.

– Вы здесь старший, адмирал? – спросил Велесов.

– Да, теперь можно сказать и так. Мы вышли к вам с голыми руками. Все наше оружие осталось на колокольне, – ответил контр-адмирал. – Надеюсь, что вы сдержите свое слово и будете обращаться с нами так, как и положено по нормам Женевской конвенции о содержании военнопленных.

– Разберемся, – сумрачно буркнул Велесов. – Скажу вам одно. Ни вам, ни вашим людям теперь ничего не грозит. Все вы останетесь в живых.

Адмирал отцепил с ремня кортик, бережно передал его Велесову и сказал:

– Примите как знак добровольной капитуляции. Этот кортик достался мне от моего деда. Он тоже был морским офицером. Я должен был передать его сыну, капитан-лейтенанту. Теперь уже не суждено.

Капитан Велесов взял кортик и внимательно его осмотрел. Работа очень тонкая, выполненная под старину. Ножны украшены золотым узором, напоминавшим древнегерманские руны, вдоль которых выложены кровавые рубины. Он потянул за ручку, изготовленную из светло-желтой кости, инкрустированной серебряными и золотыми нитями, и увидел изящный клинок, на котором готической вязью было начерчено.

– Что за женщина с вами? – спросил Велесов.

– Она моя жена, я бы хотел, чтобы к ней отнеслись поделикатнее, – глухо произнес контр-адмирал.

– Можете не волноваться, адмирал, мы с женщинами не воюем. Чем вы занимались здесь? – спросил капитан Велесов, глядя прямо в ожесточенное, иссушенное лицо адмирала.

Тот уверенно выдержал строгий взгляд советского офицера и спокойно проговорил:

– Тут находится передовой командно-наблюдательный пункт южного сектора защиты города, а какой-то час назад находилось руководство всей обороной Познани.

– Кто отвечает за южный сектор?

– Майор Эверест. Но обороной всего города руководит комендант генерал-майор Эрнст Гонелл.

– Почему он сопротивляется? Неужели не видит всю безнадежность ситуации?

– Генерал Гонелл будет воевать до самого конца. Он из тех отличных солдат, которые никогда не нарушают приказы.

– Откуда у него такое упрямство?

– Упрямства здесь нет, просто он так воспитан, Эрнст Гонелл из потомственных прусских офицеров. Этим все сказано. Такие люди лучше погибнут, чем нарушат приказ командования. Немецкая армия держится на таких командирах, как генерал Гонелл.

– Где он сейчас?

– Гонелл всегда находится там, где особенно трудно. Но я просто не знаю, где именно. Он может быть в восточной части города, где сейчас усиливается штурм. – Адмирал повел рукой на северо-восток, откуда доносились дружные артиллерийские залпы.

– А что лично вы делали на командно-наблюдательном пункте?

Последовала короткая пауза, после которой контр-адмирал спокойно ответил на этот вопрос:

– Мы с женой составляли боевой расчет пулемета. Она была моим вторым номером.

Близ костела разорвался снаряд, шумно осыпал стены осколками и комьями земли. Тут же грохнул еще один взрыв. Через приоткрытую входную дверь в костел потянуло пороховой гарью. Следующий снаряд запросто мог расколотить стену и уничтожить осколками людей, находящихся внутри.

– Здесь есть безопасное место? – обратился капитан Велесов к ксендзу.

– Под зданием глубокие подвалы, – неожиданно произнес тот на ломаном русском языке.

– Откуда вы знаете русский?

– Мои родители приехали в Познань из России.

– Что в подвалах?

– Там захоронения. Можно переждать, пока не прекратится бой. Места хватит для всех.

– Сержант Юнусов и рядовой Гущин останутся в подвале и постерегут пленных. Сержант Юнусов за старшего.

– Товарищ капитан! – взмолился сержант Юнусов. – Может, тут и одного бойца достаточно будет?

– Недостаточно! Останетесь вдвоем. Скоро сюда подтянется комендантская рота, вот им и передадите пленных.

– Слушаюсь, – невесело протянул сержант.

– Святой отец, принимайте под свое крыло новую паству, – пошутил Велесов, глянув на сержанта Юнусова и рядового Гущина. – Надеюсь, они не доставят вам никаких хлопот.

К словам, сказанным русским офицером, ксендз отнесся серьезно.

Он строго посмотрел на лица красноармейцев, державших в руках автоматы, перевел взгляд на гранаты, висевшие у их поясов, и произнес:

– Пойдемте за мной, дети мои.

Дисциплинированно, как того требовал случай, военнопленные направились следом за спешащим ксендзом во вторую половину церкви, где размещался подвал.

Отчетливо было слышно, как где-то в центре города хлопали минометы, а немного севернее тяжелая артиллерия стучалась в ворота цитадели бронебойными снарядами. Штурм крепости продолжался.

Плотность стрельбы заметно ослабела, бой подвинулся далеко вперед. В западной части кладбища под присмотром трех бойцов стояли пленные немцы. Лица у всех понурые, мрачные, перепачканные в пороховой гари. Среди них было немало резервистов совершенно разных возрастов. Самому младшему было не более пятнадцати лет, а возрастному – крепко за пятьдесят. Одеты разношерстно, в пилотках, ватниках, поверх которых были застегнуты грязноватые шинели. У малолеток они были изрядно великоваты и выступали за плечами неопрятным горбом.

Солдаты из похоронной команды осознавали, что работы у них будет немало, уже трудились, стаскивали на соборную площадь наших убитых бойцов. Старшим был лейтенант лет сорока, слегка подволакивающий левую ногу, скупо и негромко отдававший распоряжения. Его подчиненные доставали из гимнастерок убитых красноармейцев документы, снимали полушубки, стягивали с ног валенки и сапоги. Мертвым амуниция без надобности, а вот живым она еще послужит. Так что похоронены покойники будут в брюках и в гимнастерках. Но они не в обиде. Им без разницы, в чем лежать.

На лицах бойцов похоронной команды не было ни горести, ни печали, ровным счетом ничего такого, что могло бы поведать об их расположении духа. Работа была привычная. Они хоронили убитых едва ли не каждый день, чувства давно притупились.

Убитых врагов, валявшихся на пути, солдаты без всякого почтения оттаскивали в сторону, где они будут дожидаться погребения. Без колокольного звона, конечно. Пленные выроют одну большую яму на всех, куда уложат убитых. Во всяком случае, это лучше, чем гнить где-то в закоулках города.

Мертвых немцев тоже требовалось осмотреть. У кого-то из них могли оказаться документы, которые следовало передать в штаб. В карманах иной раз попадались какие-то письма, заметки, наброски, карты, чертежи, которые помогут бойцам Красной армии при дальнейшем штурме. Солдаты похоронной команды по-деловому, без эмоций и брезгливости постукивали по окровавленным шинелям, отыскав нечто дельное, откладывали в сторону. Война штука такая. Любая вещица может пригодиться.

Молоденький солдат нашел в кармане убитого унтера табакерку и ложку. Ложку он брезгливо отшвырнул в сторону, а вот табакерку, до самого верха наполненную душистым табачком, не без гордости показал товарищам. Бойцы восторг юноши встретили равнодушно. Ведь на войне оно как-то все переменчиво. Сегодня ты разжился знатной вещицей, а завтра, быть может, будешь точно так же лежать распластанным в канаве, как и прочие бедолаги, которым очень не повезло. Кто-то другой загребущими руками будет шарить по твоим карманам.

У одного из убитых немцев в наружном кармане отыскалась нераспечатанная плитка шоколада. Солдаты на несколько минут прервали работу, разломили ее на равные части и неторопливо зажевали, после чего перебили сладость трофейным ароматным табачком.

Разрывы мин и артиллерийских снарядов грохотали где-то в жилых кварталах Марлево. Там штурмовая пехота вела серьезный бой, выкуривала немцев из подвалов и выбивала из зданий. Район кладбища, какой-то час назад самый эпицентр сражения, теперь виделся глубоким тылом. Если и залетал сюда какой-то снаряд, вносил свою лепту в разрушения, то происходило это ненароком и совершенно не мешало работе, которую солдаты из похоронной команды старательно исполняли.

В кармане немецкого офицера, убитого осколком мины в затылок, старшина угрюмого вида нашел серебряные часы изысканной швейцарской работы. Забирать их у покойника – идея скверная, можно разделить его участь.

Самое удивительно состояло в том, что эта дурная примета почти всегда сбывалась. Снимет иной вояка часы с руки убитого, сунет в карман, так и дня не проживет, на мине подорвется или снайпер его подстрелит.

Здесь соблазн был велик, стоило и рискнуть. Изящная, очень тонкая работа с серебряной инкрустацией! Целый век можно прожить, а таких часов более не встретить. А может, ну их, все эти приметы? Взять трофей, да и припрятать в вещмешок! Закончится война, будет чем приятелей удивить.

Какое-то время старшина с неподдельным интересом рассматривал часы. Он открыл изящную тонкую крышку, послушал мелодичный звон, донесшийся откуда-то изнутри сложного механизма, улыбнулся хитроумию неизвестного иноземного мастера, а потом неожиданно сильно швырнул дорогие часы в глубину кладбища. Так оно, наверное, поспокойнее будет. Война не закончилась, кто знает, как там дальше обернется.

Старшина распрямил плечи, как если бы и вправду снял с души тяжелую ношу, и затопал по аллее к развороченной старинной могиле, подле которой лежал молоденький красноармеец, убитый осколком снаряда.

Штурмовой батальон майора Бурмистрова пробил брешь в обороне немцев, предоставил возможность пехоте, следовавшей за ним, продвигаться дальше, в тыл противника, выкуривать его из подвалов, вытеснять из переулков, зачищать дома. Своих подчиненных он отвел на кратковременный отдых.

Комбат заранее знал, что передышка будет недолгой, до тех самых пор, пока пехота не натолкнется на серьезное сопротивление. Чаще всего это бывает дот, бронированный заслон или какой-нибудь хорошо укрепленный многоэтажный дом, пробить стены которого способно только штурмовое инженерно-саперное подразделение.

Майор наконец-то снял с себя тяжелый бронированный нагрудник и сразу задышал полегче, да и поглубже. Он не без удивления насчитал на металлической поверхности пять вмятин, три из которых располагались на груди. Все эти попадания могли быть смертельными. Комбат помнил, в какой момент боя он получил каждую из трех этих отметин. Одна из пуль даже сбила его с ног. Но вот о двух других, прошедших по касательной, он ничего не знал.

Полчаса назад командиры рот доложили ему о потерях. В первой роте было пять человек погибших, во второй четыре, а вот артиллеристы пострадали сильно. Немецким залпом был накрыт целый расчет.

Много было раненых. Тяжелые переправлялись на санитарных машинах в полевой госпиталь, а легкие добирались туда самостоятельно. Некоторые обходились перевязками, не желали уходить из расположения. Приходилось едва ли не насильно выталкивать их в медсанбат.

В пехоте, следующей за ними, потери будут повыше. Дело тут не только в броне, которая защищает бойцов инженерно-саперных штурмовых подразделений. Туда берут самых подготовленных бойцов, физически крепких, молодых, но уже имеющих серьезный боевой опыт.

Пехота в Красной армии, конечно же, хороша. За годы войны она научилась воевать умело и слаженно, но все-таки до штурмовых отрядов ей далековато. Тут не только драться, но и мыслить нужно иначе, современным образом. На это способен далеко не каждый офицер, не говоря уже, извините, о солдатах.

Майор Бурмистров понимал, что отдых не затянется. Если выйдет часов пять-шесть, так это уже за счастье! За это время бойцы смогут написать домой весточку с фронта. Пусть мама или жена знают, что их сын или муж выбрался живым из очередной передряги. Еще следует привести в надлежащий вид обмундирование. Благо мастерские по пошиву одежды и ремонту обуви движутся сразу за боевыми подразделениями. Потом, после горячего супа, который так бодрит кровь, солдату следует забыться на несколько часов, чтобы с новыми силами и с удвоенной энергией, со злостью, которой может позавидовать дюжина чертей, грудью идти на вражеские редуты.

Едва красноармейцы вытеснили с площади немцев, как рыжая старая лошадь уже протянула под стены котлы полевой кухни. Несмотря на преклонный возраст, коняга была самая что ни на есть фронтовая. Если бы животным давали награды, то она сполна заслужила бы медаль «За боевые заслуги», а то и «За отвагу». Эта животина терпеливо и уверенно тянула свою трудную службу, взвалила на себя нелегкий крест.

Лошадка настолько привыкла к войне, что, кажется, совершенно не представляла иной жизни, кроме походной, пропахшей жженым порохом и гарью, совсем не опасалась разрывов и каким-то невероятным образом умела выбирать места, куда вряд ли могли залететь осколки. Поэтому она до сих пор оставалась целехонькой, пережила шестерых командиров рот, четырех командиров батальонов, двух командиров полков и даже одного генерала, под началом которого находилась целая дивизия, во всех отношениях была боевая и вполне заслуженно считалась ветераном.

Майор Бурмистров прекрасно осознавал, что полевая кухня – это не только место приема пищи, но еще и своеобразный фронтовой клуб, где солдаты могли немного передохнуть, поговорить о своих насущных делах, которых тоже набиралось немало, поделиться новостями, вспомнить тех, с кем более повстречаться не доведется.

На разожженных поленьях стояли сразу три закопченных котла. Минут через пятнадцать вода вскипит, и можно будет готовить обед. В этот раз повар, грузный, но очень крепкий дядька годков сорока пяти, пообещал приготовить кулеш, любимое солдатское блюдо с добавлением мяса.

На нейтральной территории прошлой ночью под минометный обстрел угодили три косули. Достать их в дневное время не представлялось возможным. Разведчики дождались ночи и оттащили туши к повару, который порубил их на большие куски. Так что обед получится с наваром и запомнится надолго. Солдатам было жаль этих красивых и очень грациозных животных, но сейчас они превращались во вкусное мясо.

Обед готовился в трех котлах. В первом будет суп, во втором – кулеш, а вот в третьем – желудевый кофе, присланный американцами по ленд-лизу. Откровенно говоря, кофе был так себе. Солдаты пили его без особого удовольствия. Но в последние дни повар добавлял в кофе различные сушеные травы, что делало его невероятно ароматным.

Позвякивая котелками, за питанием на кухню потянулась первая группа бойцов. Все продукты выдавались по вчерашней норме, без учета убыли. Хватит на всех с запасом.

Солдаты осмотрели кладбище и в двух дальних фамильных склепах отыскали нескольких немецких огнеметчиков, всегда отличавшихся особой жестокостью. Они поливали огненной смесью все живое и топали дальше. Красноармейцы хотели расстрелять их тут же, среди могильных плит, но капитан Велесов, человек еще в недавнем прошлом сугубо гражданский, скорый суд пресек. Солдаты недовольно ворчали, однако связали огнеметчиков и отвели их к месту сбора военнопленных.

Сермяжная солдатская правда была откровенная и циничная, но на ней держалась победа. Вряд ли немцы поступили бы так великодушно, окажись в их руках наш снайпер, танкист или тот же самый огнеметчик.

Еще трех фрицев бойцы обнаружили в служебном помещении кладбища, используемом немцами под склад оружия. В ящиках, уложенных вдоль стен и заботливо укрытых брезентом, лежали какие-то метровые стальные трубки с набалдашниками. Именно такие штуковины нередко оказывались в руках у убитых немцев, стрелявших по нашей бронетехнике.

– Что это такое? – недовольно спросил старшина Ермолаев. – По внешнему виду ничего особенного. Неужели оружие? Как же им пользоваться?

– Немцы называют его панцерфауст, – произнес капитан Велесов, подошедший к старшине. – Вот эта штука на конце трубки является гранатой. Где-то здесь должны быть детонирующие устройства и взрыватели. – Он посмотрел вокруг. – Немцы их всегда отдельно держат. Заряжают перед выстрелом.

– Уж не в этих ли коробках, товарищ капитан? – предположил старшина.

– Сейчас посмотрим. – Велесов распечатал коробку, заглянул в нее и сказал: – Точно, они.

– И как же стрелять из этой хреновины?

Капитан внимательно осмотрел оружие со всех сторон и проговорил:

– Ага, вроде разобрался. Вот это будет прицел, а вот это – пускатель. Что тут у нас на трубе написано? «Осторожно, реактивная струя». Тут сказано, что она летит назад на три метра, может убить того человека, который сзади стоит. – Он поднял из ящика заряд и продолжил: – Вот этот набалдашник вставляем сюда. Крепко держится. Теперь совмещаем прицел и верхнюю кромку боевой части. – Велесов поместил трубку на плечо. – Остается только нажать на курок, и эта граната все что угодно разобьет.

– Так это и есть то самое оружие, которым Гитлер нас пугал?

– Может, оно. Или нет. Много таких труб поблизости? – спросил капитан, осторожно снял с плеча панцерфауст, аккуратно отсоединил реактивную гранату и вернул ее в ящик.

– В пристройке к церкви еще есть, – сказал старшина Ермолаев и махнул рукой в сторону собора. – Там с полсотни таких ящиков будет.

– В складских помещениях есть ящики с такими трубками и гранатами, – сказал сержант, стоявший рядом.

– Оружие сильное, – одобрительно проговорил Велесов. – Обучим солдат и пойдем на штурм цитадели! Такая игрушка любые стены проломит!

Под потолком тускло горела лампа, подсоединенная к громоздкому аккумулятору и кое-как освещавшая стол.

Генерал-полковник Чуйков дважды крутанул ручку телефона и сказал:

– Дмитрий Евстигнеевич, доложите обстановку!

– Товарищ генерал-полковник, старое кладбище взято! – сказал генерал-майор Баканов, воодушевленный очевидным успехом. – Пехота зачищает все закоулки и дворы Марлево. Бой идет в жилых кварталах юго-западной части района Миниково, откуда немецкая артиллерия обстреливала окраину города. Впереди стоят форты.

– А как станция Староленко?

– Ведем обстрел.

– Поторопитесь! Активнее используйте штурмовые отряды. Они зарекомендовали себя преотлично. Докладывать мне оперативную обстановку каждый час!

В блиндаж тусклым эхом пробивались артиллерийские раскаты. Два часа назад командарму звонил Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин и потребовал доложить оперативную обстановку, сложившуюся на данный момент в городе-крепости Познань. Генерал-полковник Чуйков, опуская отдельные подробности, сказал, что наступление на город идет одновременно по всем направлениям. Бои разворачиваются на окраинах и скоро перетекут в центральную часть.

В ответ на это товарищ Сталин сдержанно заметил, что со взятием Познани следует поторопиться. Именно потому, что этот город остается в руках немцев, откладывается крупномасштабная наступательная операция по всему фронту.

Час назад командующему доложили, что очень непростая ситуация сложилась в Рудниках-Миниково, где сопротивление немцев было особенно остервенелым. Штурмовые батальоны и пехота несли там большие потери.

Но вместе с тем полк под командованием Владимира Лихотворика буквально перемолол немецкие укрепления, расположенные на берегу петляющей Варты. Река оказывалась то с правой, то с левой стороны штурмовых подразделений. Полковник отыскал самые слабые места в обороне немцев, а тот факт, что бой уже велся во внутреннем оборонительном обводе Познани, заставил его еще более активизировать наступательные действия.

– Товарищ командующий, на проводе командир Двадцать восьмой гвардейской дивизии генерал-майор Глебов.

– Докладывай, Виктор Сергеевич.

– Выходим к внешнему обводу крепостей. В последний час движение вперед несколько замедлилось. Перед нами сильно укрепленный…

Чуйков неожиданно резко оборвал собеседника:

– А вы думаете, что немцы вам дорогу розами устилать будут? Хватит топтаться на месте! Продвигайтесь дальше. Южная часть города должна быть взята сегодня!

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

– Жду от вас результатов к концу дня.

Ближе к часу ночи на реке установилась тишина. Как ни жестока война, но солдаты стараются беречь свой сон и не палят без особой надобности, понимают, что в ответ получат артиллерийскую канонаду. Это означает одно. Их покой будет прерван окончательно, а в оставшиеся сутки не останется времени на то, чтобы отдохнуть. Большой удачей будет, если удастся просто притулиться где-нибудь к стеночке и ухватить двадцать минут для сна, чтобы почувствовать себя хоть немного бодрее.

Теперь лишь иногда по обе стороны Варты раздавались короткие пулеметные очереди, выпущенные больше для острастки. Мол, мы не спим, наблюдаем!

Совещание у командующего фронтом маршала Жукова, требующего в кратчайшие сроки взять Познань, настроения Чуйкову не добавило. Георгия Константиновича не успокаивали его слова о том, что юго-восточная и юго-западная части города уже находятся под контролем советских частей, а на других окраинах немцы отступают под их постоянным напором. Этого было мало.

Командующий фронтом обрывал генерал-полковника на полуслове и настойчиво требовал невозможного:

– Город должен быть взят в ближайшие дни! Твоя армия срывает наступление всего фронта.

Однако действительность выглядела несколько иначе. Восьмая гвардейская армия продолжала выполнять поставленную задачу. Двадцать седьмая гвардейская стрелковая дивизия форсировала Варту южнее Познани, развернулась в боевой порядок и двинулась на север. В результате успешной атаки станция Лацирус находилась под ее контролем. Форты внешней линии обороны были атакованы, часть из них оказалась полностью окружена, а один капитулировал. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия уже зачистила район Марлево, вела бои в Миниково и вплотную приблизилась к двум фортам, расположенным в районе станции Староленко.

Неожиданностью стало появление немецких частей в глубине советской обороны. Как позже выяснилось, это были немецкие пехотинцы из окруженных западных фортов, пробивавшиеся к своим. Потребовалось немало усилий, чтобы раздробить их на мелкие группы и впоследствии уничтожить.

Получать незаслуженные обвинения командарму было обидно. Особенно несправедливыми выглядели упреки в бездействии.

Чуйков знал, что Жуков не терпит резких возражений, собрал волю в кулак и угрюмо проговорил:

– Товарищ маршал, Восьмая гвардейская армия делает все возможное, чтобы занять город. Не думаю, что кто-то сумел бы в нынешних условиях совершить нечто большее, чем мои бойцы. Нам удалось занять южную и юго-восточную части Познани общей площадью примерно в двадцать квадратных километров. Триста двенадцатая стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Моисеевского прорвалась в глубину обороны противника и окружила западную часть фортов внешнего обвода.

– Это недостаточно! Усиливайте давление на немцев! Нужно взять центральную часть города, железнодорожный узел. Фронт нуждается в поставках вооружения. Познань – кратчайшая дорога на Берлин! Сейчас наши эшелоны добираются до Вислы в объезд. Им приходится ждать по нескольку суток, чтобы разгрузиться! Даю вам еще неделю!

– Есть!

– А что эта за история с немецкими аэродромами? Мне тут доложили, что в городе остался еще один.

– Все так. Немцы используют его, снабжают осажденный гарнизон медикаментами, оружием и боеприпасами. Аэродром находится где-то в центре города. Он тщательно замаскирован. Мы пока не можем определить его точное местоположение.

– Думаю, что мне не нужно вас учить, что следует делать в этом случае, – раздраженно проговорил маршал Жуков. – Поставьте на пути следования самолетов побольше зениток, чтобы ни один гад не сумел прорвался к цитадели! А еще лучше аэродром захватить, сделать так, чтобы с него взлетали не немецкие самолеты, а советские! Жду от вас подробного доклада завтра!

Разговор был завершен. На душе у Василия Ивановича было тяжело. Как тут ни крути, но в чем-то командующий фронтом был прав. Познань следовало брать в кратчайшие сроки, чтобы облегчить доставку на фронт боевой техники, снарядов и всего того, без чего немыслима армия во время войны. Но кто бы мог подумать, что гарнизон города окажет столь серьезное сопротивление!

Откладывать форсирование реки пусть даже на несколько часов было крайне нежелательно. Слишком уж много было потрачено сил, в том числе эмоциональных. Когда ударили первые залпы и снаряды рванули на немецких позициях, майор Бурмистров выдохнул с явным облегчением. Наконец-то началось!

Гаубицы жахнули неожиданно и громко, мгновенно расколотили затянувшуюся тишину. В воздух поднялись комья земли и снега, запахло дымом и гарью. В ответ немедленно заработала немецкая артиллерия, в залпах которой отчетливо различались хлопки мощных мортир. Еще через минуту пальба противоборствующих сторон слилась в один непрекращающейся вой. Вдруг стало светло как днем. В воздухе повисли осветительные мины и ракеты, красные, зеленые, белые, усиливающие картину надвигающейся катастрофы.

В центральной части города раздавались взрывы, сопровождаемые пожарищами, клубами черного смрадного дыма. Что-то от всей души бабахнуло во дворе пожарной части, откуда несмолкаемо ухала гаубица. Форты и стены крепостей озарялись многочисленными вспышками. С рыночной площади палила батарея стодвадцатимиллиметровых минометов.

Это был настоящий огневой вал. На врага обрушились сотни тонн раскаленного металла, начиненного взрывчаткой, казалось бы, в один миг способного укатать любое сопротивление. Однако немецкие орудия, спрятавшиеся под крепостными стенами, продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. Этот факт еще раз доказывал, что город взять будет непросто. Фашисты строго следовали приказу Гитлера, повелевшего им сражаться до последнего солдата.

Артиллерийская стрельба прекратилась столь же неожиданно, как и началась. Стало невероятно тихо. Этот контраст был столь сокрушительным, что нещадно давил на барабанные перепонки, основательно потревоженные разрывами.

За оглушительной, неправдоподобной и какой-то нереальной тишиной пришла темнота, глубокая, насквозь беспросветная, боявшаяся самого нечаянного всполоха. Мышцы командира инженерно-саперного штурмового батальона напряглись, были готовы к действию. Оно должно было начаться вот-вот, в следующие минуты.

Река Варта, спрятанная за развалинами строений, напоминала о себе лишь треском ломаемых льдин. Этих вот мирных звуков Прохор не слышал ни разу за всю войну. Они напоминали ему о бесшабашном юношестве. В те времена он приезжал весной к деду в маленький поселок Раздольный, стоявший на Северной Двине, перепрыгивал с льдины на льдину, показывал мальчишескую удаль, добирался на противоположный берег.

Сейчас было даже немного полегче. Варта не столь широка. Ему и его бойцам придется не прыгать по льдинам, а плыть на крепких плотах и табельных средствах, способных выдержать даже танк.

Телефонист сидел рядом, оперся спиной о кусок стены и прислушивался к грохоту раскалывающихся льдин. Ему, находившемуся на берегу, они тоже не казались опасными. Вот только этот парень твердо знал, что через реку переберутся не все красноармейцы. Их будут встречать немецкая артиллерия и пулеметы. Некоторые солдаты непременно сгинут в мутных водах горной неспокойной реки.

– Как со связью? – спросил Бурмистров.

– Все в порядке, товарищ майор, батальон ждет вашего приказа.

Тягачи и «студебеккеры», укрытые маскировочными сетями, подтаскивали плоты к берегу. Бойцы, поднатужившись, волокли те, что были полегче.

Несколько раз из крепости прилетали осветительные мины. Они на какое-то время зависали над рекой. Немцы, так и не заприметив плавсредств, успокоились, только иной раз постреливали ракетами, контролировали ярким освещением подступы к берегу Варты.

Майор Бурмистров взял трубку и произнес:

– Переправа по сигналу – три зеленые ракеты.

Прохор вытащил из вещмешка ракетницу, посмотрел в темноту, в глубине которой прятались штурмовые роты, минометы и артиллерия, укрепленные на плотах, самоходные орудия и танки для непосредственной поддержки атаки.

Он вогнал в ствол сигнальную ракету, выстрелил и тут же сделал это еще дважды.

Берег, еще какую-то минуту назад пустынный, вдруг громогласно ожил. Затарахтели дизельные моторы, зазвучали отрывистые команды офицеров, застучали автоматные очереди. Бойцы впряглись в ремни и потащили к черной воде плоты.

Под грохот снарядов и мин на воду скользили тяжелые плоты, пускающие в сторону гребни волн. Бойцы, не дожидаясь, когда их вынесет на стремнину, открыли плотный встречный огонь по немецким позициям, расположенным на противоположной стороне Варты.

Тягачи натужно, пробуя на прочность стальные тросы, подтаскивали к воде плоты с орудиями. Артиллерийские расчеты расторопно устраивались подле пушек и по приказам командиров наводили стволы на берег, занятый противником и брызжущий огнем.

Немцы подвесили над рекой осветительные мины, и почти сразу же из наших тылов жахнула дивизионная артиллерия. С советского берега взлетели несколько десятков дымовых мин, закрыли от немцев русло реки и ее противоположную сторону. На плотах курились дымовые шашки. Дым густо стелился над рекой, создавал летучие непрозрачные нагромождения, все более уплотнял пространство, делал его совершенно непроницаемым для глаз фашистских наблюдателей. Льдины беспомощными слепцами натыкались на плоты, злобно стучали по ним полупрозрачными боками, ломались и двигались дальше, чтобы в беспросветной дымовой завесе наскочить на очередное препятствие.

За всю прошедшую ночь генерал-майор Эрнст Гонелл не сомкнул глаз даже на час. Сон не приходил к нему.

Русским штурмовым отрядам удалось прорвать внешнюю полосу обороны города и войти глубоко в центр. В результате два западных форта оказались в окружении, что неизбежно приведет к уничтожению их гарнизонов.

Комендант отдал приказ личному составу прорываться на запад, к основным силам, воевавшим сейчас на Одере. Гарнизоны окруженных крепостей разбились на мелкие группы и попытались пробить брешь в окружении, но столкнулись с сильным нажимом русских частей, вернулись в город и стали перебираться на участки «Север» и «Восток». В результате этих столкновений до фортов дошли лишь несколько солдат, остальные были пленены или уничтожены русскими.

На этом скверные новости не заканчивались. Разведка, отправленная в глубокий тыл русских, донесла о том, что с восточной и северной сторон цитадели сосредотачиваются значительные соединения, усиленные самоходными артиллерийскими установками и танками. Последние два дня к русским прибывали мортиры и гаубицы большой мощности, стрелявшие снарядами, способными разрушать крепкие бетонированные многометровые сооружения.

Русский сержант, захваченный накануне в плен, не выдержал пыток и сообщил, что несколько часов назад в Познань прибыли гвардейские реактивные минометы новой модификации, способные плавить даже бронированное железо. Русские хотят использовать их при штурме крепостей.

Русские сумели сделать правильный вывод из своего неудачного январского наступления. Они решили укрепить стрелковые дивизии тяжелой артиллерией.

Даже если большая часть крепостей будет разрушена, то это еще не конец. Пехотные полки смогут укрыться в подвалах фортов, уходящих на пятнадцатиметровую глубину и связанных между собой ходами сообщения. Сопротивление перейдет в новое качество.

Генерал-майора угнетало то обстоятельство, что он не получал никаких весточек от жены, которая должна была покинуть Кенигсберг и двигаться на запад, подальше от того хаоса, в который окунется город со дня на день.

Солдаты противоборствующих армий будто бы соблюдали какую-то неписаную договоренность, не стремились нарушать ночную тишину, предоставляли друг другу возможность хоть как-то выспаться. Автоматные очереди порой стучали, без этого тоже нельзя, но больше палили для острастки, из первой линии обороны. Дескать, мы все видим. Потом вновь устанавливалась робкая тишина. Ее нарушал только далекий и вполне мирный шум льдин, ломающихся на реке Варте, суливший скорую и очень теплую весну.

Коменданту Познани не спалось, хоть ты тресни! А ведь ему следовало бы хотя бы немного отдохнуть.

Эрнст Гонелл набросил на плечи шинель и вышел из застуженного помещения. Следом, не отставая ни на шаг, двигался ординарец.

Караульный увидел коменданта крепости, вышедшего из штаба, и тут же продемонстрировал служебное рвение. Он молодецки вытянулся, приподнял юношеский острый подбородок.

Комендант прошел по длинному коридору и оказался на площадке с крошечным узким окошком, весьма напоминающим амбразуру. Отсюда хорошо просматривалась быстрая Варта, покрытая льдинами.

«В ближайшие часы русские наверняка предпримут очередную попытку форсировать реку. Вот только без мощной артиллерии преодолеть многоуровневую глубинную оборону им не удастся», – подумал комендант города.

Из оконца потянуло свежестью. Впереди лишь провальная чернота! Ни отблеска, ни искорки.

Где-то на уровне первого этажа фельдфебель громко отчитывал новобранцев из местного населения, прибывших в часть накануне. Не обученные, знавшие войну только по разрывам снарядов, солдатами они были плохими, но карабин держали уверенно. Стало быть, имелся шанс, что эти люди будут держаться стойко, не разбегутся после первой же атаки русских.

Неожиданно кругом все затряслось, загрохотали взрывы. На город с пронзительным невыносимым свистом обрушились артиллерийские залпы.

– Проклятье! – выкрикнул Гонелл. – Быстро в штаб! Сообщи там, что мы действуем по плану «Сирена»! – приказал генерал-майор ординарцу, стоявшему рядом.

Комендант Познани нисколько не сомневался в том, что русские дивизии обязательно пойдут в наступление после усиленного артобстрела. Длительным огнем они уничтожат немецкую артиллерию, бронетехнику, живую силу, попрятавшуюся по землянкам и блиндажам, огневые точки, прежде всего полевого типа. Взрывы снарядов проделают проходы в минных полях, безжалостно порвут проволочное заграждение. Когда передовые позиции будут основательно перепаханы снарядами и минами, в атаку поднимется штурмовая пехота.

Оперативным штабом было выработано несколько тактических решений на возможные случаи наступления русских. Они не остановятся на усиленной артподготовке и предпримут попытку форсировать Варту где-нибудь в спокойном участке. Именно такой отрезок наблюдался в районе завода «Тукан», в юго-восточной части города, с которого удобно атаковать центр.

Создавшаяся ситуация подходила под операцию «Сирена», когда требовалось ответить на артподготовку русских всеми возможными средствами. Личный состав, не задействованный в подавлении огневых точек русских, должен укрыться в подземных укреплениях.

– Слушаюсь, господин генерал-майор! – немедленно отозвался ординарец и поспешной походкой направился к штабу гарнизона.

Артиллерийский обстрел русских будет усиливаться с каждой минутой. Следом за гаубицами к делу подключатся пушки меньшей мощности, дивизионные и полковые. Не останутся в стороне даже батальонные минометы, весьма удобное средство для обстрела первой линии обороны.

Гаубичные залпы следовали ровно через десять секунд. Снаряды летели с противным свистящим воем. Через минуту заработала дивизионная артиллерия, а дальше все растянулось в один непрерывный рев, жестоко бьющий по нервам и буквально наизнанку выворачивающий душу.

В глубину двора цитадели ударил снаряд, вырыл глубокую яму, куда мог бы поместиться целый автомобиль. Другой разорвался рядом с артиллерийской батареей, раскидал по сторонам орудийный расчет.

Ответный огонь со стен и с крыш фортов вели минометы и зенитная артиллерия. От них не отставали гаубицы и мортиры, стоявшие подле крепостных стен. Укрытые маскировочными сетями, буквально сливавшиеся с землей, они трудно поддавались обнаружению. В общий хор включилась полевая артиллерия, обстреливавшая противоположный берег Варты.

Эрнст Гонелл спустился на нижний этаж, где размещался штаб обороны южной части города.

Майор Холдфельд стоял у стола и громко кричал в телефонную трубку:

– Усилить огонь! Не дайте русским подойти к берегу!

Подле него за столом сидели два капитана и нервно вслушивались в разговор. Один из них имел сухощавое вытянутое лицо. На бугристой коже щек виднелись следы давних нарывов. Второй был круглолицый, с широким выпуклым лбом. Увидев генерал-майора, офицеры немедленно вскочили, выставили вперед правые руки и вытянулись по стойке смирно.

Майор Холдфельд немедленно прервал телефонный разговор и посмотрел на коменданта города.

– Продолжайте, Холдфельд, – сказал Эрнст Гонелл командиру участка «Юг», потом перевел взгляд на капитана с бугристым лицом и спросил: – Кажется, вы служили в артиллерии?

– Так точно, господин генерал-майор! Под командованием Георга фон Кюхлера. Сначала в Польше, а потом в группе «Север».

– Сколько солдат в вашем распоряжении?

– Под моим началом полковая батарея, господин генерал-майор.

– Много ли в батарее опытных солдат?

– Больше новичков из фольксштурма. Нам пришлось обучать их едва ли не на ходу.

– Желание служить фюреру и Третьему рейху сделает из них отличных солдат! Вы танкист? – Гонелл перевел взгляд на другого офицера.

– Так точно! Командир танковой роты.

– Где воевали?

– Под началом Эрвина Роммеля на Западном фронте. Тогда он был генерал-майором. Потом была Северная Африка. Когда его не стало, наше подразделение было переведено в панцергренадерскую дивизию СС «Нордланд», расположенную под Нарвой. Три месяца назад я был переброшен в Познань.

– У вас богатый послужной список. Сколько осталось танков в вашей роте?

– Последний из них был уничтожен сегодняшним утром. Сейчас мы уже не танкисты, пехота. Нас около двадцати человек. Надеемся починить три танка и стать полезными фюреру.

– Мне доложили о ваших подвигах, капитан. Вряд ли на вашем месте кто-то сделал бы больше. Ваш взвод даже без танков будет стоить целой роты пехоты. Для вас и ваших людей у меня есть особое задание. Знаете, где расположен парк «Виктория»?

– Так точно, господин генерал-майор! Близ него находится форт с подземными укреплениями, – ответил капитан.

Майор Холдфельд уже закончил телефонный разговор и внимательно слушал Эрнста Гонелла, выглядевшего воплощением спокойствия. Его голос был твердым, уверенным.

«Вот настоящий прусский генерал, хладнокровный, расчетливый, умеющий достигать поставленной цели. Руководство приняло очень верное решение, когда поставило его комендантом города Познань, на сегодняшний день самой важной точки войны с русскими», – подумал Холдфельд.

– Именно там. Ваши люди будут защищать этот форт. Через него проходит самая короткая дорога к цитадели.

– Господин генерал-майор, мне казалось, что важно не дать русским высадиться на противоположном берегу Варты, – слегка волнуясь, произнес танкист.

– Все так. Однако вряд ли в силах одного гарнизона остановить русскую лавину. Самое большее, чем мы может помочь фюреру и рейху, так это задержать русских у Познани хотя бы на месяц, дать возможность нашим войскам подготовиться к отражению дальнейшего наступления противника на Берлин, может, даже переломить ход войны. Вам все понятно, господа офицеры?

– Так точно, господин генерал-майор! – ответили они в один голос.

– Русские все равно переправятся через Варту, даже под самым яростным нашим огнем. Все дело в сроках, в том, когда именно это произойдет, перед рассветом или ранним утром. Чем позже такое случится, тем лучше для Германии. Ваша задача, майор, остается прежней. Вы должны не давать русским высаживаться на противоположный берег, ударить по ним всей мощью артиллерии, препятствовать всеми возможными силами.

– Сделаем все, что в наших силах, господин генерал-майор, – ответил на это майор Холдфельд.

Генерал-майор Эрнст Гонелл сидел за столом, выслушивал по телефону доклады. Выяснилось, что город был атакован русскими одновременно со всех сторон. Особенно скверно складывались дела на южном и восточном направлениях, где противник сосредоточил значительные силы. Напротив него на стульях устроились начальник штаба полковник Ландманн и три офицера из оперативного штаба.

Ситуация менялась стремительно, выглядела сложной. Комендант быстро принимал решения, часто действовал единолично. Так уж выходило, что его распоряжения являлись единственно верными.

Безвозвратные потери оказались немалыми, еще больше было раненых. Госпитали крепости оказались переполнены. Теперь санитары укладывали тяжелораненых солдат в подвальные помещения цитадели, где они могли чувствовать себя в относительной безопасности. Врачи делали все возможное, чтобы облегчить участь раненых. Лекарств и обезболивающих пока было достаточно. Летчики, проявляя чудеса героизма, приземлялись во дворе цитадели, привозили самое необходимое, забирали с собой тяжелораненых. Однако никто не знал, что случится через несколько дней. Хирурги буквально ночевали в операционных, но раненые продолжали поступать сплошным потоком.

На бетонированной кровле форта «Раух», в котором временно расположился штаб обороны города, разорвался гаубичный снаряд. Здание основательно встряхнулось. Крепкие стены мужественно выдержали сильнейший удар.

– Господин генерал-майор, русские форсируют Варту севернее города, одновременно в нескольких местах, – докладывал подполковник Гросс.

Его полк занимал позиции по обе стороны реки близ форта, считавшегося северными воротами, ведущими в Познань.

– Нам нужна огневая поддержка.

– Через полчаса ждите подкрепления и огневой поддержки, – заявил Эрнст Гонелл.

В присутствии генерал-майора офицеры штаба ощущали собственную невостребованность. На фронте как-то было понятнее. Враг впереди, требуется его уничтожить. Здесь же, под защитой толстых стен, все выглядело иначе. Противник давил отовсюду. Совершенно непонятно было, какое направление являлось самым опасным. Если кто и был по-настоящему полезен генерал-майору, так это посыльные штаба, смирнехонько сидевшие у самого входа. Их способность проникать в места, где отсутствовала всякая связь и обстреливался едва ли не каждый метр, удивляла всех и по достоинству отмечалась комендантом крепости. Всякий раз, когда они возвращались с донесениями, обсыпанные кирпичной пылью, с рваными шинелями, порой слегка поцарапанными осколками, генерал-майор одобрительно кивал. При его скупой манере общения, лишенной всяких эмоциональных красок, это было как высшая степень одобрения.

За последние три часа были убиты двое посыльных, третий получил ранение в голову. Неизвестно было, выживет ли этот парень. Потеря оказалась ощутимой. Посыльный штаба – это солдат с определенной формой мышления. Он обладает набором особых качеств и чертами характера, отсутствующими у обычных пехотинцев. Дело тут не только в повышенной ответственности, хотя без нее тоже невозможно, а в умении добраться до цели, передать приказ командования и вернуться живым с докладом о текущей обстановке на данном участке.

Тяжеловатый взгляд генерал-майора остановился на сухоньком узколицем блондине лет двадцати пяти. Звали его Ганц Фехнер. До 1942 года этот парень играл нападающим в «Штальке‐04», любимой команде фюрера, и вместе с ней победил в финале национального первенства австрийскую «Виенну».

Сейчас Фехнер находился при штабе, был посыльным. Подгоняемый патриотическими чувствами, он попросился на фронт сразу после окончания чемпионата. Ему пришлось пробить немало стен, проявить невиданные усилия, прежде чем его наконец-то взяли на фронт.

Возможно, он был и прав, когда сказал:

«Если не будет Германии, то кому будут нужны мои ноги?»

Сейчас бывший футболист, едва ли не обгоняя пули, каждый день бегал по переднему краю. Он не исполнял поручения, буквально играл со смертью, держа в кармане крапленого туза. Пока ему удавалось обставить курносую, вот только неизвестно было, как оно может повернуться дальше.

«Будет жаль, если Ганца все-таки подстрелят, – подумал комендант города. – Совсем не потому, что именно он, будучи невероятно удачливым и талантливым футболистом, забил в финальной встрече решающий гол. Парень легко мог бы остаться где-нибудь в глубоком тылу и получать все блага военнослужащего, однако он рвался на передовую, как когда-то на футбольном поле стремился к чужим воротам. Туда, где от разрывов снарядов плавится земля, а от пороховой гари так закладывает легкие, что не существует большего желания, чем вдохнуть хотя бы однажды горного баварского воздуха».

Ганц Фехнер заметил, что генерал-майор остановил на нем свой взгляд, но не ощутил душевного трепета, каковой испытал бы всякий унтер на его месте. Наоборот, он как-то широко, по-ребячьи улыбнулся, показал безукоризненные зубы.

Комендант города ответил ему слабой, но искренней улыбкой. Гонелл всегда болел за «Виенну», старейший клуб австрийской столицы, имевший давние и серьезные традиции. Именно благодаря мастерству этого худенького, но прыткого паренька австрийцы в 1942 году лишились чемпионского титула.

– Как тебе удалось забить гол в финале? – неожиданно спросил Гонелл. – Ведь впереди тебя были два защитника, ты бил под острым углом и с неудобной ноги.

– Просто почувствовал, что если я сейчас ударю по воротам, то будет гол. Так оно и произошло.

– Да, вот ответ настоящего футболиста. Я болел за «Виенну».

– Извините, господин генерал-майор, что я вас огорчил три года назад. Не думал, что когда-нибудь буду воевать под вашим началом.

– Не извиняйся. Ты меня огорчишь еще больше, если тебя убьют. Надеюсь увидеть твою игру уже после войны.

– Я тоже на это очень надеюсь.

– Ганц, мне бы не хотелось тобой рисковать, но лучше и быстрее тебя с таким заданием никто не справится. На батарее осколком снаряда разбита рация. Я дважды посылал к ним посыльных, но они так и не вернулись. Не знаю, что с ними произошло. Возможно, что их уже нет в живых.

– Господин генерал-майор, я готов выполнить любой ваш приказ!

– Хорошо. Передай капитану Шлостеру, командиру гаубичной батареи бастиона «Редор», чтобы он направил весь огонь на квадрат двадцать три. Это на восточном берегу, в районе оборонного завода «Тукан». Сейчас там русские форсируют Варту. Пусть не жалеют снарядов! Сумеешь? – В потеплевшем голосе Гонелла прозвучала надежда.

– Сделаю все, что в моих силах, господин генерал-майор.

– Тогда поторапливайся! Главное, береги ноги! Они у тебя золотые.

Посыльный поднялся, подхватил штурмовую винтовку, стоявшую в углу, и немедленно выскочил за дверь. Парень проворный, что не однажды доказал на футбольном поле. Если все будет благополучно, то через пятнадцать минут батарея ударит из всех орудий.

В небе полыхнули осветительные мины. Стала видна панорама сражения, развернувшегося на реке. С немецкой стороны задавали тон противотанковые пушки, в особенности зенитки, чей треск был особенно хорошо различим в шуме боя.

– Как обстоят дела на городском кладбище и у костела? – крепко сжимая в ладони телефонную трубку, спросил Гонелл.

– Пулеметные расчеты пытаются сдерживать натиск русских, но перевес сил на их стороне.

– Приказываю выдвинуть на окраину Марлево артиллерию капитана Штольца и ударить по русским, засевшим на кладбище.

Генерал-майор Гонелл склонился над картой и красным карандашом принялся отмечать участки, захваченные русскими.

Телефонный звонок заставил его отложить карандаш в сторону.

– Господин генерал-майор, докладывает подполковник Шредер. Русские дивизии наступают в районе Миниково. Мы делаем все возможное, чтобы не дать им прорваться к центру города, но нас очень мало. Мы нуждаемся в подкреплении.

Комендант крепости выдержал красноречивую паузу и проговорил:

– Я знаю, что вы опытный солдат, подполковник, и прекрасно справляетесь со своим делом. Научитесь рассчитывать свои силы. В вашем распоряжении целый оборонительный пояс, состоящий из фортов и подземных укреплений. Активно используйте тоннели, проходящие между ними, для перегруппировки. Создайте массированный кулак и ударьте там, где русские вас не ждут. Бейте по ним с тыла! Мы знаем город, а русские нет. В этом заключено наше главное преимущество. Его нужно использовать. В Миниково русских не пускать! Если они прорвутся, то под угрозой окружения окажутся все форты восточной оборонительной цепи. Вам все понятно, господин подполковник?

– Так точно, господин генерал-майор!

– Что у нас на участке «Запад»? Соедините меня с майором Эверестом! – приказал генерал-майор фельдфебелю, сидевшему у коммутатора.

Три года назад, когда Эрнст Гонелл возглавлял офицерскую школу, Генрих Эверест был его заместителем. Дотошный, грамотный, любивший порядок, он произвел на него самое благоприятное впечатление. Именно поэтому Гонелл поставил его во главе района «Запад», знал, что не подведет.

– «Адлер» вызывает «Кондора»! Господин генерал-майор, майор Эверест на связи.

– Генрих, как обстоят дела? Докладывай!

– Русские атаковали два форта, пытались зайти с тыла. Мы выставили на их пути шесть артиллерийских расчетов, перешли в контратаку и отвоевали свои позиции в районе Марцелина. Помощь не нужна, обходимся своими силами. Во всяком случае, пока.

– Доложишь о ситуации через час.

– Есть доложить о ситуации через час!

– Соедини меня с пехотным полком майора Заубера, – сказал генерал-майор связисту.

Полк майора Заубера располагался в нескольких укрепленных зданиях, прикрывал дорогу к южным крепостям. Еще комендант города считал, что русские вряд ли пойдут в наступление и здесь. Однако все вышло не так.

– «Адлер» вызывает «Филина». Прием! «Филин» на связи!

Эрнст Гонелл взял трубку:

– Что там у вас? Докладывайте!

– Господин генерал-майор, это командир второго батальона капитан Витвер.

– А где командир полка? – осведомился комендант.

– Командир полка майор Заубер убит. Погибли и его заместители. Весь штаб полка накрыло гаубичным снарядом. Начальник штаба майор Фестер тяжело ранен. Из командиров батальонов я – единственный оставшийся в живых.

– Доложите о потерях личного состава!

– Во всех подразделениях до половины погибших. Очень много раненых. Большая часть нашей артиллерии уничтожена во время огневого налета. Вышли из строя четыре танка, прикрывавшие передовые позиции. Из шести пулеметных огневых точек остались только две.

– Как обстоят дела с боеприпасами? – спросил Эрнст Гонелл.

– Боеприпасы имеются, но нам нужно подкрепление. Сил, чтобы сдержать натиск русских, у нас недостаточно.

– Постарайтесь продержаться, через час к вам подойдет подкрепление. Конец связи!

За окном ни на секунду не умолкала пулеметная стрельба. Где-то у самого завода натужно харкала артиллерия.

– Господин майор! – Серые глаза коменданта Познани застыли на долговязом сорокалетнем офицере в мундире с травянисто-зеленым кантом мотопехоты.

Две недели назад майор Шуттер был начальником штаба пехотного полка. Вырвавшись из окружения под Сважендзом, он с сотней бойцов, уцелевших при столкновении с русскими танками, направлялся в свою дивизию. Но все они, как и остатки многих других подразделений, шедших через Познань, были оставлены комендантом Эрнстом Гонеллом для защиты города. Майор Шуттер являлся опытным штабистом, поэтому вошел в оперативный штаб. Сейчас надобность в этом отпала. Чтобы оборонять крепость, не требовалось таланта Фридриха Барбароссы. Нужно было просто уметь держать оружие и демонстрировать личное мужество.

Майор Шуттер с готовностью поднялся. Его острый подбородок горделиво выступил вперед.

– Возьмите из моего резерва батальон пехоты, усиленный противотанковыми пушками и пулеметным взводом. Немедленно отправляйтесь на подмогу капитану Витверу.

– Но в резерве половина новобранцев из фольксштурма, – растерянно произнес майор. – У многих отсутствует боевой опыт. У них плохо с дисциплиной и…

– Послушайте меня, майор, – устало проговорил Эрнст Гонелл. – Я считал, что вы из тех людей, которых не следует учить, как надо воевать с русскими. Уверен, что вы прекрасно представляете, как нужно поступать, чтобы заставить подчиненных драться с врагом. У нас нет времени на то, чтобы проводить с малодушными солдатами душещипательные беседы, рассказывать им о долге перед родиной и фюрером. Выберите парочку отъявленных смутьянов и расстреляйте их перед строем. Дисциплина мигом наладится сама собой. А воевать они научатся. Мы предоставим им такую возможность. Сейчас все они солдаты фюрера. Вам все понятно, господин майор?

– Так точно, господин комендант! – заявил майор Шуттер, смахнул с вешалки шинель с фуражкой и выскочил за дверь.

Генерал-майор спокойно, не проявляя тревожности, подошел к окну, вспыхивающему ярким светом всякий раз, когда поблизости, сносимая сильным ветром, пролетала ракета. По времени Ганц должен быть уже давно на месте. У парня быстрые ноги. Для русских будет полнейшей неожиданностью, когда по ним ударят сразу два десятка гаубичных стволов.

Артиллерия, упрятанная в траншеях и укрытая маскировочной сетью со всевозможными нашивками из ваты и тряпья, очень напоминавшими почерневший перепачканный весенний снег, располагалась подле оборонительного завода «Тукан». Комендант города предполагал использовать ее только в таком вот крайнем случае, когда возникнет угроза переправы. Однако русские плоты уже приближались к западному берегу, а батарея продолжала хранить молчание.

Генерал-майор подумал, что следует отдать должное штурмовым отрядам русских, обстреливаемых с правого и левого берегов реки. Они с неукротимой силой, презрев смерть, метр за метром продвигались дальше и беспрестанно вели огонь с плотов.

Даже взбунтовавшийся лед был против русских. Он наползал на плоты огромными тяжеленными глыбами, переворачивал лодки с бойцами и минометами. А они все двигались и двигались.

Гаубичный залп прозвучал очень неожиданно, заглушил пулеметный треск. Разорвавшиеся снаряды взбаламутили быстро текущую реку, подняли в воздух сотни тонн воды, перевернули плоты, плывшие по фарватеру, разметали по расколотым льдинам наступающих солдат. Западный берег, какую-то минуту назад тесный от скопления русских бойцов и бронированной техники, сумевших форсировать реку, вдруг обезлюдел. Земля покрылась темными неровными пятнами воронок, дымились покореженные самоходные орудия.

Следующий залп, такой же громогласный и слаженный, тоже оказался точным. Он раскидал по реке расщепленные бревна, поломал ледовые нагромождения и придал ускорение течению, охотно подхватившему тела, изувеченные взрывами. Восточный берег колыхнулся от взрывов снарядов. К небу густо поднимался темный пороховой дым.

– Добежал наш футболист! – не сдерживая ликования, произнес генерал-майор, наблюдая за тем, как третий залп вроде бы уничтожил все то живое, что еще продолжало двигаться по воде.

Поднявшийся дым заслонил от его взора русло и противоположный берег реки. В этом море огня и дыма вряд ли что-нибудь могло выжить. Русские непременно должны были отступить. Но когда порыв ветра порвал темную завесу в клочья, Эрнст Гонелл не без изумления увидел, что количество плотов, плывущих по реке, не только не уменьшилось, оно удвоилось.

Не останавливаясь ни на мгновение, преодолевая препятствия, русские упрямо пересекали фарватер и двигались к противоположному берегу. Минометы, установленные на плотах, вразнобой вели свою маленькую войну, выискивали на осажденном берегу подходящие цели.

Форсирование реки продолжалось на широком фронте. Русские не считались с потерями, энергично ступали в воду и на ходу палили из стрелкового оружия.

В бой вмешалась их артиллерия. Снаряды летели едва ли не над головами солдат и зачастую точно поражали свои цели.

Генерал-майор Эрнст Гонелл стиснул зубы. Он уже осознавал, что берег им не удержать. Как только русские зацепятся за кусочек суши, они тотчас начнут его расширять, теснить в глубину города немецкие полки. Здесь вопрос времени. Возможно, на это потребуется три часа, может быть, пять, но ясно, что нынешним утром бой будет вестись на территории завода. Он, конечно, укреплен бетонными дотами, однако вряд ли выдержит все нарастающую мощь русских орудий.

С этим следовало что-то делать.

– Капитан Райхе! – Генерал-майор остановил сумрачный взгляд на коренастом сорокалетнем австрийце. – Возьмите с цитадели пехотный батальон и немедленно направляйтесь к заводу «Тукан». Русские будут там часа через три. В резерве у нас осталось одиннадцать танков. Два из них можете забрать для прикрытия своей пехоты. Во дворе завода возведите баррикады, укрепите их каким угодно металлическим хламом, но не дайте русским прорваться в центр города!

– Товарищ генерал-майор, докладываю! Мой штурмовой батальон только что форсировал Варту, – стараясь перекричать грохот боя, сообщил командиру дивизии майор Бурмистров. – Закрепляемся.

– Держите плацдарм! Вцепитесь в него зубами! – прорычал Баканов так, что чуткие телефонные мембраны едва ли не полопались. – Выходите в город двумя ротами и тесните немцев с железнодорожной станции Староленко.

– Есть выходить в город и теснить!

– Лично проверю! Стою на восточном берегу и наблюдаю за вами.

– Вы бы побереглись, товарищ генерал-майор, – заявил Бурмистров. – Немец упорствует, лупит из всего, что у него есть.

– Обойдусь без советчиков, – угрюмо проговорил командир дивизии и прервал разговор.

Закрепление плацдарма проходило успешно. Расчеты выкатили вперед пушки и методично стали расстреливать пулеметные точки. В следующие полчаса бойцы инженерно-саперного штурмового батальона отвоевали у немцев еще метров двести.

В одной из траншей они обнаружили немецкого лейтенанта, раненного в ногу, и, не теряя времени, допросили его под грохот разрывающихся снарядов. Выяснилось, что родом он из Австрии, служил под началом своего земляка капитана Райхе, пришедшего с батальоном пехоты для усиления береговых позиций.

Первая и вторая рота штурмового батальона вышли в город и успешно теснили немцев с железнодорожной станции Староленко. Они истребляли на своем пути всех особенно несговорчивых солдат и офицеров противника, швыряли в них наступательные гранаты, расстреливали из пулеметов.

После захвата станции советским частям и подразделениям открывался путь прямиком в тыл к немцам. Они могли выйти и к цепи фортов, растянувшихся полукругом в нескольких километрах на север от их направления.

Пленный офицер не врал. Сопротивление противника усиливалось. Не иначе как к береговым частям подоспело подкрепление.

Следующий звонок раздался в тот момент, когда тяжеленный плот командира дивизии преодолел реку и прилип к берегу, на котором велись бои.

– Бурмистров, как дела?

– Захватили языка, допросили его на месте, – ответил командир батальона. – Он рассказал, что комендант города отправил роту пехотинцев на станцию Староленко. Правота его слов подтверждается ожесточенным боем. Немцы постоянно контратакуют.

– Нужно теснить их дальше, пока они не опомнились.

– Товарищ генерал-майор, здесь все не так просто.

– А жизнь вообще штука не самая простая, тем более здесь, на войне! Я уже рядом с тобой, на западном берегу! Дождись меня! – прокричал по рации генерал-майор Баканов. – Вперед пойдем вместе!

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор! – Командир инженерно-саперного штурмового батальона вынужден был подчиниться приказу.

Он прекрасно понимая, что с появлением генерала у него на одну проблему станет больше.

– Попробуем взять их западнее. По данным разведки, у них там брешь, – проговорил Бурмистров.

Пришло тусклое утро. Повалил густой мелкий снег, каковой бывает только под конец зимы, а то и ранней весной. Издалека Прохору казалось, что снежинки были подвешены к серому грозовому небу на длинных тонких нитях. Они то кривлялись под напором ветра, а то вдруг разрывались, чтобы в следующую секунду срастись вновь.

Вроде бы и повода нет для радости. Война ведь идет, как-никак. Но при виде белых частых снежных струй на душе у майора становилось как-то малость посветлее.

Легкие лохматые снежинки быстро покрыли мягким летучим слоем место недавнего сражения. Кругом громоздилась разбитая техника, напрочь лишенная какого-то геометрического порядка. Повсюду торчали разноцветные провода оборванных телефонных линий, похожие на перерезанные нервы. Толстые – советские и тонкие – немецкие, они сплетались в большие клубки, которые невозможно было размотать. На свежевыпавшем снегу темнели бушлаты. Это были бойцы, павшие в последней атаке.

От поля сражения тянулись узкие и коротенькие улочки, еще не тронутые войной. Однако средневековую аккуратность здесь нарушали противотанковые заграждения, ямы, порой баррикады, дробившие переулки на отсеки, огневые точки, оборудованные на перекрестках. Местами попадались воронки от снарядов, залетевших в старую часть города.

Два форта стояли недалеко друг от друга. Основной располагался ближе к реке, контролировал подходы к ней. Вспомогательный находился малость поодаль. Оба форта имели форму утолщенной скобы.

Это были сравнительно невысокие бетонированные сооружения с узкими амбразурами, из которых выглядывали стволы орудий и пулеметов. Расстояние от этих фортов до стен цитадели составляло двадцать пять километров.

Майор Бурмистров внимательно изучал крепость и прилегающую местность в бинокль. На первый взгляд повсюду царила безмятежность, никак не вязавшаяся с войной. Но действительность была противоположной. За толстой каменной кладкой прятались орудия и пулеметы, на крыше стояли минометы. Подземные сообщения фортов наверняка были разветвлены как паутина. Скорее всего, они уходили на сотни метров во все стороны и служили для перемещения воинских соединений, чтобы внезапно ударить в тыл противнику. Но на поверхности не наблюдалось даже малейших признаков их существования.

– Ты бывал здесь? – спросил майор Бурмистров капитана Велесова, сидевшего рядом с ним.

Спрятавшись за фрагментом толстенной стены, побитой многочисленными осколками, они чувствовали себя в относительной безопасности.

– Здесь не был, – ответил капитан Велесов. – Эти укрепления далеко от центра расположены, а меня тогда цитадель больше интересовала. Но все форты устроены примерно по одному и тому же принципу.

Рядом с офицерами расположились четверо разведчиков Велесова. Все они молчаливо посматривали в хмурое темное небо.

Снег ослабевал. Горизонт заметно посветлел, лишь порой багрово подкрашивался всполохами огня. Поодаль горел завод.

Тут с верхнего этажа форта ударила длинная очередь, значительно осадившая наступательный порыв бойцов штурмового батальона. Ее немедленно поддержали пулеметы, установленные в средней части башни. Там, где находились позиции стрелкового полка, друг за другом стали разрываться мины. Их колючие осколки распахивали землю, иногда позвякивали о покореженный металл.

Эта стрельба переполошила гарнизон форта, стоявшего по соседству. Из его амбразур, укрытий, ходов сообщений и бастионов в едином хоре застучали автоматы. Немцы вели огонь буквально с каждого метра, не давали красноармейцам ни малейшей возможности приблизиться. Перекрывая общую пальбу, длинно зачастили зенитки. Они сокрушали цепи пехоты, волнами наседавшие на форты.

Бойцы инженерно-саперного штурмового батальона проводили сейчас разведку боем, выискивали слабые места в обороне противника. Но немцы умели организовать сопротивление, прятались за стеной сплошного огня, так что каких-то откровенно слабых мест в их позициях не наблюдалось. Следовало действовать как-то похитрее.

– Жаль, что у нас нет планов фортов, – посетовал майор Бурмистров.

В бинокль отчетливо было видно, что массивные невысокие форты соединялись между собой могучей крепостной стеной, сооруженной еще в довоенное время. Эти постройки выглядели массивно, казались очень крепкими, вперед острыми углами выступали бастионы.

– Я примерно представляю себе, как они устроены, – сказал Михаил. – Эти два форта однотипны.

– Надо бы поближе посмотреть. Давай обойдем и глянем. Ты со своими разведчиками слева двинешься, а я справа. Должен же там быть какой-то вход. – Бурмистров повернулся к радисту и сказал: – Сообщи командирам рот, пусть подтягиваются.

Тот нацепил антенну на кусок трубы, некоторое время колдовал над рацией, сумел выйти в эфир и, перекрикивая грохот разрывающихся снарядов, передал приказ командира батальона.

– Трогаемся, – сказал Бурмистров, когда командиры рот привели бойцов.

Он вполз в темноту, где и растворился без следа.

В комнату вошел адъютант и доложил:

– Господин генерал-майор, звонит комендант форта капитан Блауер.

– Что у него произошло?

– Русским удалось прорваться в форт, которым он командует.

Все складывалось совершенно не так, как планировал Эрнст Гонелл. Русские оказались куда расторопнее, чем можно было предположить поначалу. Форт был вполне современный, очень хорошо защищенный. Большая часть его помещений находилась под землей. Они соединялись с похожим укреплением, столь же закрытым и непреступным.

Генерал-майор взял трубку и произнес:

– Доложите обстановку, капитан!

Гонелл услышал в мембранах телефона грохот нарастающего боя, через который едва пробивался голос капитана Блауера:

– Господин генерал-майор, докладываю. Русские штурмуют форт с восточной и западной сторон. Они уже отрезали нам все пути к отступлению, прорвались внутрь.

– Как им это удалось? – хмуро спросил Эрнст Гонелл.

– Через вентиляционную шахту. Они взорвали ее гранатами и пробились в крепостные помещения. У нас многого раненых.

– Берите их и через тоннель переходите в соседний форт.

– Это уже невозможно, господин генерал-майор. В тоннель тоже не пройти. В крепости пожар. Огонь распространился до самых нижних этажей крепости. Все, кто там был, погибли!

– Сколько человек осталось в гарнизоне на данный момент?

– Немногим более ста.

– Как у вас с боеприпасами? – едва ли не прокричал комендант в трубку.

– Очень плохо. Скоро они закончатся.

– Сражайтесь до последнего патрона и даже тогда, когда их уже не останется. У вас есть штыки, навязывайте русским рукопашную. Соберите все силы для контратаки и попробуйте прорваться!

– Мы попробуем, но нам нужна реальная поддержка, которая… – договорить капитан не успел.

Телефонная связь неожиданно оборвалась.

Вместе с ней в трубке пропало далекое эхо разрывов гаубичных снарядов, ломающих стены форта.

Вечернее совещание никак не начиналось. Генералы дожидались Адольфа Гитлера, делились мнениями о создавшейся обстановке. Все они вынуждены были признать, что ситуация на фронтах складывалась весьма скверно.

На Восточном фронте продолжались ожесточенные баталии. Фюрер приказал ввести в бой резервы, однако русские дивизии продолжали продвигаться к центру Германии и перемалывали целые армии. Война докатилась уже до Силезии, Богемии, Померании. Самые ожесточенные сражения проходили в Пруссии и в Венгрии. Верховное командование вермахта понимало, что если не принять каких-то кардинальных мер по сдерживанию Красной армии, то война вскоре перекинется в Западную Пруссию.

Общую обстановку усугубляло непростое положение на Западном фронте, в особенности на равнине между Аахеном и Трилом. Вследствие необходимости переброски Шестой танковой армии Зеппа Дитриха на Восточный фронт этот район был значительно ослаблен, что, разумеется, привело к наступлению англо-американских войск.

Через тридцать пять минут ожидания появился фюрер. Выглядел он бледнее обычного.

По традиции, заведенной им, о положении на Восточном фронте докладывал начальник штаба сухопутных войск Гудериан, на Западном – генерал-полковник Йодль. Характер войны на западе, где бои проходили сравнительно спокойно, и востоке, где русские продолжали занимать одну территорию за другой, сказывался и на общем настрое участников совещания. Дела на Восточном фронте они обсуждали горячо, чего не скажешь о Западном. Да и Гитлер к неудачам на Западном фронте относился куда более спокойно, чем на Восточном.

В этот раз на совещание был приглашен министр вооружения и военной промышленности Шпеер, который должен был доложить о проблемах в производстве вооружения.

Три года назад, будучи личным архитектором фюрера, он был назначен на должность рейхсминистра вооружения и боеприпасов вместо погибшего Фрица Тодта. Именно ему была поручена переориентация всей промышленности рейха на тотальную войну, с чем он успешно справлялся. Несмотря на перебои с сырьем, Шпееру удалось добиться значительного роста производства.

Одна из главных его концепций заключалась в том, чтобы активно использовать в военной промышленности труд подневольных рабочих, а также заключенных концентрационных лагерей. Тесное сотрудничество с Генрихом Гиммлером позволило ему во многом добиться своего.

– Начинайте, Шпеер, – произнес фюрер, едва шагнув в комнату для совещаний. – У нас не так много времени. Нам нужно заслушать доклады по другим вопросам.

Рейхсминистр подошел к доске, на которой были развешаны таблицы с данными о производстве вооружения, и заговорил хорошо поставленным голосом:

– Сейчас военные заводы Германии работают на полную мощность. Они производят вполне достаточно вооружения, необходимого для снабжения фронта. Но у нас есть одна большая проблема. Англо-американская авиация прекрасно осведомлена о расположении всех наших военных предприятий. Главным образом они стараются бомбить авиационные и нефтеочистительные заводы. За последние две недели воздушным атакам подвергались авиазаводы в Бремен-Хемелингене, Аугсбурге, Ростоке, а также в Винер-Нойштадте, изготавливающие реактивные истребители. Буквально вчера массированный удар был нанесен по заводам БМВ, выпускающим авиационные моторы. Бомбили шарикоподшипниковые заводы, расположенные в Регенсбруге и Швейнфурте. Про малые заводы, изготавливающие отдельные детали к самолетам, я уже не говорю, их много! Просто не хочу занимать ваше время. Англо-американская авиация и так уже нанесла нашей военной промышленности значительный ущерб, разрушила в числе прочих заводы Круппа в Эссене, автомобильные в Саксонии, топливные в Цайце и в Лейне. Крупные предприятия мы стараемся переводить в подземные помещения, как это было сделано в Винер-Нойштадте. Там есть огромные пещеры, в которых теперь расположены цеха. Но мы потеряли значительную сырьевую базу, поэтому не сумеем производить вооружения даже на уровне конца сорок четвертого года. К этому следует быть готовыми.

– Шпеер, в нашей промышленности не все так скверно, как вы тут нам обрисовали. Нам доподлинно известно, что англо-американцы совершенно не случайно бомбят именно авиационные заводы. Это одна из самых сильных наших сторон в войне против них. Но они не очень-то стремятся разрушать те предприятия, которые снабжают вооружением Восточный фронт. Так что у нас есть возможность выровнять ситуацию. У вас есть что сказать, Йодль? – обратился фюрер к генерал-полковнику.

– На Западном фронте значительно упала дисциплина. Особенно это касается тех частей, которые перебрасываются оттуда на Восточный фронт. Это самый настоящий страх перед тяжелыми боями с русскими. Мне известно немало случаев, когда при отправке войск на погрузочные пункты от своих частей отставали целые роты. Потом они спокойно сдавались в плен американцам или англичанам.

– Вину с предателей никто не снимает. Надо расстреливать изменников перед строем в назидание другим! У нас на фронтах немало примеров мужества, достаточно тех настоящих солдат, на которых следует равняться. – Гитлер немного помолчал и продолжил: – Я вот опоздал на полчаса. Мне принесли доклад о том, как сражаются наши доблестные части в Познани против семи отборных русских дивизий. Я поражаюсь мужеству и отваге наших людей. Комендант крепости настоящий солдат. Просто поразительно, как удачно он сумел организовать оборону против целой армии, у которой на вооружении и танки, и тяжелая артиллерия, есть и преимущество в людских ресурсах. А ведь значительная часть бойцов, обороняющих город, пришла из фольксштурма. Когда на нашу родину прорвались армады врагов, они стали настоящими солдатами. Вот пример подлинного героизма! Гудериан, подготовьте приказ о награждении генерал-майора Эрнста Гонелла. Рыцарский крест он заслужил по праву.

– Слушаюсь, мой фюрер!

– Передайте ему мое личное восхищение его офицерской доблестью и мужеством подчиненных.

Два дня назад штаб Восьмой гвардейской армии переместился в двухэтажный особняк с толстыми стенами, через окна которого просматривалась южная сторона цитадели. Оперативная обстановка менялась едва ли не каждый час и требовала немедленной координации действий, а потому телефонные звонки не умолкали. В комнате, где размещались связисты, то и дело звучали позывные частей и соединений.

Немцы, засевшие в Познани, сдаваться не желали, отбивались, несмотря на свое тяжелое положение. Каким-то непостижимым образом гарнизон крепости находил в себе силы для дальнейшего сопротивления, а в некоторых районах даже переходил в контрнаступление.

Грамотные действия немцев указывали на то, что во главе обороны стоит крепкий штаб, умеющий вести боевые действия в пределах города. Это совершенно другая война, не та, которая ведется в чистом поле, требующая от бойцов специальных навыков.

Штурмовые мобильные группы показали свою эффективность. При поддержке пушек, которые буквально тащили на плечах, они пробивали коридоры в укрепленных районах, а то и просто в стенах домов, облегчали продвижение пехоты, следовавшей за ними неотступно.

Начальник штаба армии генерал-майор Белявский громко и рассерженно вдалбливал кому-то по телефону, что нужно в кратчайшие сроки овладеть районом Наромовице и не дать немцам проскочить через щель, образовавшуюся между нашими частями.

Его речь без конца заглушалась пальбой гаубиц, находящихся где-то неподалеку. Чуть севернее стукнул разок пулемет, заполнил паузу между залпами. Потом вновь раздался раскатистый голос генерал-майора Белявского. Начальник штаба был молод, энергичен, старателен. Самое главное состояло в том, что он обладал скрупулезностью, столь необходимой для штабного офицера.

Звонок по высокочастотной связи даже среди беспрестанного грохота показался Василию Ивановичу невероятно громким. Умолк и Белявский, в ожидании посмотрел на командующего. Не иначе как оттуда!

Василий Чуйков бережно поднял трубку.

– Слушаю.

– Это вам товарищ Иванов звонит, – прозвучал голос Иосифа Сталина, насыщенный мягкими грузинскими интонациями.

Верховный Главнокомандующий всегда говорил негромко. Даже в самые острые минуты разговора он никогда не переходил на повышенные тона, использовал для убеждения собеседника обширную эмоциональную палитру. При очных разговорах он подключал к делу взгляд, который говорил куда красноречивее самых содержательных и емких слов.

Иосиф Виссарионович нередко использовал псевдоним Иванов, полагал, что высокочастотная связь может прослушиваться. В действительности для такого суждения не было никаких оснований. Телефонисты хорошо знали свое дело.

Голос звучал спокойно, можно сказать, почти равнодушно, но в нем отчетливо различались металлические нотки, выдававшие напряжение Верховного Главнокомандующего.

Чувствительные мембраны ВЧ звучали громко, наполняли комнату столь знакомыми сталинскими интонациями. Генерал-майор Белявский поднялся, чтобы уйти и дать возможность командующему армией поговорить с товарищем Сталиным без свидетелей, но Василий Чуйков махнул ему рукой, давая понять, что тот может оставаться на месте. Возможно, что именно после этого разговора им придется подкорректировать план действий.

– Да, товарищ Иванов. – Командующий армией невольно поднялся.

– Когда думаете полностью овладеть городом?

Три дня назад генерал-полковник довольно обстоятельно докладывал товарищу Сталину об успехах штурмовых групп во время взятия фортов внешнего круга. И вот теперь новый звонок, что указывало, насколько важно для фронта овладение городом-крепостью Познань. Тут требовался предельно сжатый и объемный ответ. Иосиф Виссарионович хотел получить сведения из первых рук, но многословия не терпел.

– Три дня назад мы приняли капитуляцию от коменданта форта капитана Блауера. Он лично вышел с белым флагом. Днем позже был взят еще один форт, являющийся точной копией первого.

– Как вам удалось так быстро занять оба форта? Меня проинформировали, что они весьма крепкие, при их строительстве использовались самые современные материалы.

– Рецепт найден, товарищ Иванов. Бьем по крепостям снарядами повышенной мощности. Подтаскиваем батареи поближе и под прикрытием дымовой завесы расстреливаем стены прямой наводкой. Значительного опыта поднабрались штурмовые отряды. Они выбирают в обороне немцев самые уязвимые участки, пробивают их и дают возможность пехоте двигаться вперед.

– Какими районами города вы уже овладели?

– Это Марево, Миниково, Степанково, Швиерцево, Староленко. Немцы оказывают ожесточенное сопротивление, товарищ Иванов. В настоящую минуту идут тяжелые бои у городского стадиона и промышленных объектов. Немцы сосредоточили в этих районах значительные силы, большая часть из которых прибыла из цитадели.

– Комитет обороны прекрасно осознает, что в городе собраны крупные соединения немцев, прекрасно владеющие приемами уличного боя. Я бы хотел у вас поинтересоваться, реально ли взять город за десять дней?

Василий Иванович перевел взгляд на начальника штаба Белявского, слышавшего разговор до самых последних интонаций, и ответил:

– Предполагаю, что мы можем овладеть городом через три недели.

– Это слишком большой срок. – Голос Сталина был недовольным. – Мы не можем так долго ждать. В настоящее время складывается благоприятная ситуация на Одерском плацдарме. Мы намерены его расширить, а для этого нам нужно незамедлительно восстановить прямое железнодорожное сообщение с тылами. Это можно осуществить только в том случае, ессли город-крепость Познань станет нашим.

О положении на Одерском плацдарме генерал-полковник Чуйков был наслышан немало. Ночью 22 января к реке Одер, немного севернее Штейнау, вышел механизированный корпус. Он с ходу форсировал реку, на ее левом берегу захватил хорошо укрепленные трехэтажные долговременные оборонительные сооружения. Требовалось расширить плацдарм, включить в него Штейнау и Любен.

– Товарищ Иванов, Восьмая гвардейская армия делает все возможное для успешного овладения городом-крепостью.

– Постарайтесь взять Познань через десять дней.

Ответить генерал-полковник Чуйков не успел. Товарищ Иванов прекратил разговор.

Вчерашним поздним вечером, 4 февраля, русскими был захвачен городской аэродром, располагавшийся к северу от крепости Виняры. Туда доставлялись необходимые грузы, прежде всего боеприпасы и медикаменты, оттуда эвакуировались раненые. Была оборвана последняя ниточка, связывающая Берлин с Познанью. Гарнизон города остался в полнейшей изоляции.

Надежда пробиться к Одеру, куда отступили основные части, тоже пропала. Русские взяли город в двойное кольцо, прорвать которое не представлялось возможным. Гарнизон могло спасти только чудо.

Потеря аэродрома для Эрнста Гонелла и его подчиненных мало что значила. Они были люди военные, давшие присягу на верность фюреру, и до конца исполнят свой долг. Их сопротивление будет еще более ожесточенным. Но вот судьба раненых, нуждавшихся в необходимом лечении, ставших предметом главной заботы, добавляла переживаний коменданту крепости.

Лекарств и перевязочных материалов становилось все меньше, а число раненых продолжало неуклонно увеличиваться, о чем прекрасно знали в Берлине. По ночам, рискуя быть сбитыми русскими зенитками, к городу пробивались отдельные самолеты и сбрасывали самые необходимые медикаменты на территорию цитадели, однако этого было крайне мало.

Теперь все силы русских были сосредоточены вокруг крепостей, постоянно подвергавшихся усиленному обстрелу. Особенно доставалось главной из них – Виняры.

Несмотря на значительное превосходство в боевой технике и в людях, русским удалось с большими потерями захватить лишь окраины. Красноармейцам приходилось штурмовать буквально каждый дом и этаж, продираться через укрепленные перекрестки, улицы и небольшие переулки. По ним стрелял буквально каждый камень. Ополченцы, жертвуя собой, палили из восьмидесятивосьмимиллиметровых гранатометов «Панцершрек» по танкам и самоходным артиллерийским установкам, не давали возможности штурмовым отрядам продвигаться в глубину города.

Сейчас на их пути предстал хорошо укрепленный район Ротай. Далее дорога шла к внутреннему обводу крепостей, к цитадели, возвышавшейся над городом огромной невозмутимой твердыней. Следовало сорвать планы русских, скорым порядком пересечь район Ротай и вплотную подобраться к цитадели.

Генерал-майор Эрнст Гонелл собрал оперативное совещание в крепости Виняры, где размещался штаб обороны города. На этом мероприятии среди прочих старших офицеров присутствовали командиры южного участка обороны майор Холдфельд, западного – майор Эверест, а также генерал-майор Маттерн, в недавнем прошлом комендант крепости Познань, а теперь заместитель такового. Несмотря на фронтовую обстановку, на полевом обмундировании этих господ не наблюдалось ни единого пятнышка. Видно было, что ординарцы основательно поработали щетками над их одеждой, вычистили ее от кирпичной пыли и грязи, чтобы они в подобающем виде предстали перед комендантом крепости.

– Господа офицеры, несмотря на все усилия, предпринятые нами, русским удалось прорваться к Ротаю. Всем вам прекрасно известно, что это центральный район города, – слегка простуженным голосом проговорил Гонелл. – Сейчас их дальнейшее продвижение сдерживает опорный пункт, расположенный на перекрестке Лихтенштейнгассе и Лангштрассе. – Генерал-майор показал карандашом на карте пятиэтажный дом, прикрытий со всех сторон уличными баррикадами. – Мы должны организовать контратаку и вытеснить русских со всех территорий, которые они заняли ранее. Предлагаю начать вот с этого углового дома на Логенвег и Вальтгассе. Три часа назад русским удалось через подвалы проникнуть в это здание, выбить оттуда роту капитана Хофера и захватить все этажи. Капитан получил подкрепление из цитадели и попытался атаковать русских, но, к сожалению, безуспешно. Их контрудар был отбит. Хофер получил смертельное ранение и час назад скончался в госпитале. Этот дом нам нужно отбить. Как это сделать? Пробиваемся через улицу Карлштрассе. Она практически не охраняется русскими. Там есть только один их взвод, контролирующий переулки. Сразу после артобстрела захватываем дом, закрепляемся, бьем прямо в тыл русским и освобождаем весь район Ротай. Как ваша материальная часть, господин майор? – Эрнст Гонелл посмотрел на майора Миллера, командовавшего артиллерией, расположенной в южной части города. – В каком состоянии находятся самоходные гаубицы и танки?

– Вчера были подбиты три легких самоходных гаубицы. Сейчас они находятся в ремонте, уверен, что к вечеру будут в строю. Четыре потеряны безвозвратно. Шесть самоходных орудий находятся на позициях. Три танка оборудованы под постоянные огневые точки, а две «Пантеры» и «Тигр» защищают юго-западный район города. В запасе еще восемь тягачей и десять грузовиков, предназначенных для подвоза личного состава и боеприпасов.

– Половины перечисленной техники вполне достаточно, чтобы поддержать три пехотных роты. Еще нам поможет дивизион капитана Розенберга. Операцию предлагаю начать в двенадцать ноль-ноль. – Гонелл посмотрел на часы. – Сначала дивизионная артиллерия и легкие самоходные гаубицы открывают огонь по всем этажам здания. После получасовой артподготовки пехотные роты прорываются с наименее защищенных сторон, то есть с севера и с запада, на первый этаж здания. После зачистки первых трех этажей закрепляемся на позициях. Грузовые машины подвозят для усиления атаки дополнительные резервы из пехотного полка подполковника Шварца. – Генерал-майор перевел взгляд на осанистого молодого офицера и продолжил: – Затем с помощью орудий уничтожаем русских на двух верхних этажах здания, а пехотинцы зачищают их полностью. В каждой роте необходимо создать подразделения, вооруженные панцерфаустами. Они должны быть мобильными, хорошо укомплектованными и находиться под надежной защитой автоматчиков.

– У нас имеются ополченцы, которые очень хорошо подготовлены к стрельбе из панцерфаустов.

– Хорошо. Привлекайте ополченцев, членов «Гитлерюгенда», всех тех, кто будет нам полезен. Главное, остановить русских. А теперь по местам! Через полчаса начинаем артподготовку.

Свой наблюдательный пункт генерал-майор Эрнст Гонелл перенес поближе к опорному, в соседний неприметный дом, с верхнего этажа которого прекрасно просматривались все подступы к позициям русских, и можно было верно оценивать сложившуюся ситуацию. Стараясь переломить ход боя, он каждый час связывался с цитаделью, где находился главный штаб обороны, и корректировал атаку.

Эрнст Гонелл смотрел в окна наблюдательного пункта, расположенного на последнем этаже здания, и старался угадать действия русских. Под натиском превосходящих сил немецкой пехоты они покинули три первых этажа и рассредоточились на двух последних, заполнили проходы и лестничные площадки шкафами, комодами, тумбочками, обломками стен, бетонными плитами, всем тяжелым и емким, что находилось в здании.

Выкурить их оттуда будет непросто. Но другого выхода не существует. «Иначе они очень скоро выйдут к стенам цитадели», – подумал генерал-майор.

В течение последующих шести часов позиции русских обстреливала артиллерия. Пехота несколько раз предпринимала попытки выбить их из здания, но всякий раз наступление захлебывалось. Самое большее, что удалось сделать в одной из контратак, так это захватить один пролет, предварительно разметав из гранатометов нагромождения мебели и ящиков, задерживавших продвижение.

Еще через полчаса сумерки начнут густеть, потом наступит беспросветная ночь. Русских следовало выбить из здания до рассвета, когда их полки будут атакованы одновременно по всему городу.

Эрнст Гонелл продолжал усиливать контратаку. Опорные пункты немцев были растянуты вдоль фронта наступления русских. Из резервов он смог выделить два пулеметных взвода и противотанковую роту. Из цитадели подошли три пушки калибра сто пятьдесят миллиметров, а также два пехотных взвода, имеющие в наличии мощное оборонительное вооружение – тяжелые пулеметы на лафете.

Силы русских не беспредельны. Они должны дрогнуть. Если не удастся выбить их из здания в течение ночи, то утром к ним подойдет подкрепление, и тогда противостоять им станет значительно труднее.

Но русские будто бы обрели бессмертие. Они не обращали внимания на шквалы пулеметного и автоматного огня, залпы артиллерии, наплевали на обвалившуюся кровлю, продолжали держаться за два этажа так, как если бы в них был заключен смысл их собственного существования.

«Именно в этом месте, на небольшом пятачке, в данный момент решается исход войны, – подумал генерал-майор. – Я просто обязан задержать русских здесь, в Познани, не пустить их на Одер, куда они стремятся, где создают крепкий плацдарм для дальнейшего наступления на Берлин. В этом случае фюреру хватит времени на то, чтобы подтянуть резервы и остановить советские танковые армады. Потом немецкому командованию удастся заключить перемирие с американцами и англичанами.

Если у меня все-таки не получится задержать колонны русских между двумя переулками, где продолжает держать оборону многоэтажный пункт, то уже через несколько дней они начнут штурмовать цитадель. Это означает, что через Познань каждые сутки будут проходить к Одеру восемьдесят эшелонов, нагруженных вооружением и боеприпасами. Русские смогут расширить плацдарм, не позволят нам собрать силы для решающего сражения. Сколько же тогда в этом случае продержится армия? Полгода? Или пару месяцев?»

Наступил последний час перед глубокими сумерками. Гонелл медлил. Ему казалось, что бой развернулся уже на пятом этаже, где русские сумели выстроить непреодолимую преграду из шкафов и прочей мебели. Но еще через несколько минут из штаба батальона ему сообщили, что волна сражения застряла где-то между третьим и четвертым этажами. Без основательного подкрепления продвинуться выше не получится.

Он поднял трубку телефона, напрямую соединяющего его с цитаделью, и услышал слегка взволнованный голос заместителя:

– Генерал-майор Маттерн у аппарата.

Эрнст Гонелл заменил генерала Маттерна на посту коменданта крепости сразу с подходом к ней танковых колонн русских. Маттерн, назначенный на данную должность год назад, воспринимал ее как вершину своей военной карьеры, надеялся, что с этого спокойного места, расположенного вдали от фронта, сможет уйти в отставку. Но все оказалось совершенно иначе. Так уж вышло, что именно здесь развернулось одно из главных событий текущей войны, от которого зависела не только его личная судьба, но, быть может, и участь всей Германии.

Эрнст Гонелл испытывал к бывшему коменданту крепости некоторое снисхождение, хотя не показывал его ни намеком, ни взглядом, ни тем более словами. Он держался с ним ровно, почти на равных. Как-никак, оба они носили генеральское звание. Но Гонелл всякий раз невольно сдерживал улыбку, когда Маттерн шел по городу и торжественно, как нечто особенно ценное, нес перед собой выпирающую бездонную утробу. Выглядел он по меньшей мере комично. Генеральский мундир, даже сшитый на заказ, выглядел на его фигуре мешковато и собирался по бокам в некрасивые широкие складки. Генерала Маттерна можно было бы представить добродушным лавочником, стоявшим за прилавком с кусками нарезанного мяса, в крайнем случае пожарным, но уж никак не кадровым военным. Мундир смотрелся на нем как самое настоящее недоразумение.

– Это комендант города Гонелл. Направьте к объекту сорок три, на перекресток улиц Логенвег и Вальтгассе, дополнительный взвод минометчиков.

– Господин генерал-майор, боюсь, что мы не сумеем этого сделать. Людей у нас немного. Если их забрать с других участков, то русские сумеют прорвать нашу круговую оборону, – словно извиняясь, проговорил Маттерн.

Этот толстяк, наслышанный о богатой военной биографии Эрнста Гонелла, безоговорочно принимал его лидерство и смел возражать только по телефону.

– Возьмите взвод автоматчиков из моего личного резерва и усильте его отделением панцерфауст. Без них нам русских не выкурить.

– Слушаюсь! – обреченно проговорил генерал-майор Маттерн.

Он буркнул что-то еще, но Эрнст Гонелл посчитал, что разговор исчерпан, и небрежно положил трубку.

Штурм верхних этажей немцы начали с минометного обстрела. Красноармейцам оставалось только укрыться где-нибудь за бетонной плитой и вслушиваться в нарастающий свист мин. Рванет сбоку, осыплет перекрытие мелкими минометными осколками. Солдат всякий раз невольно стиснет зубы и отметит, что в этот раз ему тоже очень повезло.

Осколки разорвавшейся мины в силу неправильности своей геометрической формы обладали непредсказуемой траекторией полета, попадали порой в самые недоступные и закрытые места. Их способность отскакивать от стен значительно усиливала поражающий эффект. Подполковник Крайнов не однажды отмечал, что осколки распарывали на нем телогрейку даже тогда, когда он прятался от взрыва за стеной. Ему оставалось только удивляться мудрености их полета.

Он решил, что немцы предпримут атаку сразу после артобстрела, усилят свои передовые ряды подразделением автоматчиков. Так оно и произошло.

Сразу после последнего залпа на уровне четвертого этажа прозвучал отчаянный крик караульного:

– Немцы!

Раздалась хлесткая очередь из «ППШ», а за ней громкий разрыв гранаты фаустпатрона, крепко тряхнувший межкомнатные перегородки. Почти одновременно по всему длинному зданию на уровне четвертого этажа жахнули еще несколько разрывов, сокрушая баррикады и металлические нагромождения, находившиеся на лестничных пролетах и площадках.

В какой-то момент подполковнику показалось, что межэтажные перекрытия не выдержат насилия и обрушат бетонные плиты на головы его солдат. Но нет, дом стоял крепко, мужественно встречал железо, начиненное тротилом.

Оглушающий грохот автоматных и пулеметных очередей заполнил все пространство. Разрывы стали раздаваться все чаще, заставляли дрожать пол и стены. Помещения заполнялись едким дымом и поднятой пылью.

– Всем вниз! – прокричал Крайнов. – Не давайте немцам прорваться на этажи!

Командир полка, сопровождаемый ординарцем, метнулся к лестнице, где уже завязался ожесточенный бой. Группа из десяти бойцов, прижавшись к стенам, отстреливалась от наступающих автоматчиков и фаустников.

С северной стороны громыхнула немецкая стопятимиллиметровая безоткатная пушка. Холл заполнился дымом. Взрывная волна раскидала по стенам несколько замешкавших стрелков. Раскуроченную мебель побило множество осколков.

Подполковник Крайнов увидел немца, показавшегося в лестничном пролете, дал по нему короткую очередь и невольно стиснул зубы. Он успел заметить, как короткие злобные фонтанчики брызнули над головой фрица, не причинив ему вреда.

Дальше что-то оглушительно шарахнуло. В щепки разлетелся громоздкий шкаф, загораживающий лестницу. Путь на четвертый этаж был открыт. Немцы увидели это и усилили атаку.

Но не тут-то было. Один из советских бойцов швырнул на лестничную площадку лимонку. Граната сперва закрутилась на каменной плитке в смертельном танце, а потом вдруг с металлическим зловещим стуком стала скатываться по ступенькам.

Это зрелище буквально заворожило подполковника. Он поймал себя на том, что не в силах оторвать взгляд от чугунного куска металла, начиненного взрывчаткой. Крайнов знал, что через какую-то секунду граната разорвется на тысячи больших и малых осколков, которые уничтожат все на расстоянии двух десятков метров от места взрыва. Но к своему ужасу он вдруг понял, что не способен даже шагнуть в сторону.

Вдруг кто-то грузный, не считаясь с офицерским чином, толкнул его за стену, а потом отчаянно, пронзительно выкрикнул:

– Ложись!

Вместе со взрывом, переломавшими перила, в стену злобным роем ударили раскаленные осколки. На плечи и голову командира полка посыпались остатки штукатурки, какой-то ветхий мусор. С дребезжанием упало рядом помятое ведро, невесть откуда взявшееся, и покатилось по бетонному полу.

– Товарищ подполковник! – К Крайнову подскочил командир штурмового батальона майор Бурмистров. – Немцы прорвались с западной стороны по пожарной лестнице. У нас недостаточно сил, чтобы отбить контратаку.

– Сколько их?

– Около пятидесяти человек.

– Возьми из резерва взвод автоматчиков. Не дай им пройти! – выкрикнул подполковник Крайнов.

– Есть! – ответил командир батальона, пригнулся, чтобы не угодить под выстрелы, и устремился к западному входу.

Немцы напирали со всех сторон, число убитых и раненых красноармейцев быстро возрастало. Самое скверное состояло в том, что невозможно было помочь беднягам, лежавшим на ступеньках и лестничных площадках раненым. Оставалось только слушать их стоны, звучавшие порой совершенно невыносимо.

На какое-то время натиск немцев ослабел. Взвод автоматчиков сработал неплохо, потеснил их. Установился баланс, который мог сохраняться достаточно долго. Шло нечто вроде позиционного сражения в пределах одного дома.

Но немцам этого было явно недостаточно. Уже в следующую минуту их натиск усилился. Они были полны решимости занять весь район, вот только на пути у них стоял ничем не примечательный пятиэтажный дом.

Немцы напирали. То и дело в разных частях здания раздавалась пальба. Фаустпатроны без труда пробивали самые толстые стены. Их применение приводило к немалым разрушениям.

Раненых, которых становилось все больше, красноармейцы спрятали в углах небольшой комнаты, за тремя бетонными стенами. Подступы к ним караулило отделение автоматчиков.

Вот уже стало вечереть. Бойцы продержались почти сутки, а помощи никакой так и не получили.

Их соседям тоже приходилось несладко. Развернулись уличные бои, перевес в которых был пока на стороне немцев. Любое здание являлось крепостью. На каждом перекрестке стояли пулеметы или зенитки. Из проемов окон выпирали трубы фаустпатронов.

На помощь извне красноармейцам рассчитывать пока не приходилось. Самое скверное состояло в том, что им катастрофически не хватало патронов. Скоро наступит минута, когда их не станет совсем.

В короткое затишье, прерывавшееся порой отдельными очередями, подполковник Крайнов собрал оперативное совещание в небольшом закутке наблюдательного пункта.

– Боеприпасов много? – осведомился он.

– Бережем как можем. У каждого по два магазина на автомат, не больше, – высказался за всех майор Бурмистров. – Еще один интенсивный бой выдержим. Дальше придется биться с немцами врукопашную.

– Позиции сдавать нам нельзя, это приказ командира дивизии. Да и как это будет выглядеть сейчас, когда мы уже столько наших товарищей потеряли? Есть ли у кого предложения по поводу пополнения запасов боеприпасов?

– А способ тут один, товарищ подполковник, – ответил Бурмистров. – Уже испытанный в Сталинграде. Пропускаем немцев вперед на наш этаж, потом ударяем им в спину и забираем оружие.

Подполковник Крайнов одобрительно кивнул. Сухие щеки командира полка поросли трехдневной щетиной, что добавляло ему мужественности. За последние сутки Крайнов еще более укрепил свой авторитет как командир. Он старался быть там, где особенно жарко, умел руководить людьми, при этом соблюдал деликатность, не особо присущую молодости.

Подполковник Крайнов посмотрел на офицеров. Двумя батальонами вместо капитана и майора командовали теперь старшие лейтенанты, всего-то на год-другой моложе его самого. Ротами руководили лейтенанты, взводами – сержанты. Не было ни возможности, ни сил, чтобы горевать о павших. Все потом, и слезы, и радость. Сейчас главное – выполнить поставленную задачу и при этом уцелеть.

– Вижу, что мы думаем в одном направлении. У меня есть план. Пропускаем немцев после короткой перестрелки одновременно в правое и левое крыло здания. Роль наживки справа я возьму на себя, привлеку автоматчиков, а слева давай ты, Прохор, со своими людьми. Когда мы их увлечем в самый дальний конец коридора, другие выскочат из закрытых помещений и ударят им в тыл. Вот таким образом мы достанем и патроны, и вооружение. Поставим засады на лестницах. Они отрежут путь наверх для остальных немцев. Иначе нам не справиться. Начинам операцию через пятнадцать минут, так что будьте готовы! Теперь расходимся по своим подразделениям. Предупреждаю, просто так не палить. Беречь каждую гранату, любой патрон!

– Что решили? – спросил Велесов, когда Бурмистров вернулся.

От Прохора не укрылось, как Михаил поспешно и с некоторым смущением упрятал в накладной карман вчетверо сложенный лист бумаги. Он наверняка писал письмо Полине. Не самое подходящее место для излияния чувств, но не запретишь ведь!

– Пропускаем небольшие группы немцев на наш этаж с правой и с левой стороны здания. Затем отсекаем их на лестничных площадках от основной массы и расстреливаем. Собираем оружие с боеприпасами и держим оборону дома дальше. Твоя позиция – первый подъезд. Мои – второй и третий. Полк Крайнова держит все остальное. После того как на этаж пройдут немецкие автоматчики, ты сразу перекрываешь лестницу. Не давай фрицам с нижних этажей пробиться наверх, а тем, которые будут отрезаны, – спуститься. Объяснять тебе много не нужно. Все понятно и так. Кто останется прикрывать коридор?

– Отделение сержанта Мошкарева.

Бурмистров одобрительно кивнул.

– Хороший выбор. Этот парень не подкачает. Растолкуй своим задачу. Через несколько минут приступаем.

До цитадели, построенной когда-то на северо-востоке города, оставалось каких-то километров пятнадцать. Поставленная на возвышенности, неподалеку от излучины реки, она буквально приковывала внимание. От древних башен трудно было оторвать взор. Так бывает, когда ты смотришь на что-то совершенное.

Крепость была окружена зубчатыми величественными стенами с узкими амбразурами, ощетинившимися стволами пулеметов. К ней невозможно было приблизиться. Между советскими позициями и цитаделью вкруговую выстроилась цепь приземистых фортов, связанных между собой крепостной стеной, которую тоже предстояло пробивать, а потом с боями пройти через весь город, в котором буквально каждое здание являлось крепостью. Вместе с тем цитадель располагалась всего-то на расстоянии нескольких часов спокойного шага.

Поначалу все складывалось благополучно. Бойцам Бурмистрова удалось захватить два подъезда в соседнем здании и закрепиться там. Однако вскоре к немцам стали подступать значительные подкрепления, с ходу открывшие минометный и артиллерийский огонь с двух сторон. Отступать было нельзя. В противном случае фрицы отрежут полк Крайнова и разведчиков Велесова от остальных частей, а дальше, лишенные боеприпасов, они будут уничтожены.

Связи со штабом дивизии не было. Майор Бурмистров трижды отправлял телефонистов для починки кабеля, но ни один из них не вернулся.

Вопросов у командира инженерно-саперного штурмового батальона было много. Требовалось узнать, как складывается оперативная обстановка на соседних участках. Судя по грохоту орудий, бои там разворачивались серьезные. Как долго следует удерживать позиции? Стоит ли рассчитывать на подкрепление? Идти ли на соединение с какой-нибудь близлежащей частью или запросить огонька против наседающих немцев? Еще масса проблем, требующих немедленного решения.

– Товарищ майор, нельзя нам без связи, – сказал старший лейтенант Кобзя, подошедший к Бурмистрову.

Ничего иного он сказать просто не мог, поскольку как раз и являлся начальником связи батальона.

– Сам знаешь, мы уже отправили троих, никто из них не вернулся, – осторожно произнес майор Бурмистров, понимая, к чему клонит старший лейтенант.

– Разрешите мне попробовать, у меня получится, – заявил Кобзя.

– Участок простреливается с двух сторон, – не сразу ответил на это майор Бурмистров. – Фрицы тебя просто положат.

Для самого Бурмистрова все эти провода и прочие лампы были какой-то черной магией, в которую ему просто не хотелось вникать, а Кобзя разбирался во всех этих приборах так уверенно, как если бы сам их придумал.

Прохор говорил взвешенно, неторопливо. Может, оттого его речь казалась несколько тяжеловесной, хотя в действительности таковой не была.

– Товарищ майор, но другого выхода не существует. Ведь с этим делом лучше меня все равно никто не справится.

В словах старлея была сермяжная правда, как тут ни крути.

– Знаю, – вынужден был согласиться Бурмистров, умолк, пережидая пулеметную трескотню, доносившуюся откуда-то с верхнего этажа, и, столь же взвешенно наделяя каждое слово дополнительным значением, продолжал: – Только обещай мне, что не будешь рисковать понапрасну. Связь, конечно, всегда важна, но война заканчивается не сегодня. Она будет и завтра, и через месяц. Нам с тобой ее еще хватит. До Берлина отсюда двести тридцать километров. Мы обязаны их пройти. Что будет, если с тобой что-нибудь случится?

– Другого найдете, товарищ майор, – сказал Кобзя и улыбнулся, хищно сверкнул крепкими молодыми зубами. – В бою не редеет строй.

Бурмистров неодобрительно покачал головой.

– Не нравится мне твоя шутка, товарищ старший лейтенант. Но вижу, что тебя не удержать. Хорошо. Возьми с собой Муратова, он один из лучших, парень старательный.

– Спасибо за доверие, товарищ майор! – заявил старший лейтенант.

– Только не нужно меня благодарить, не на танцы отправляю. На смерть идешь. Смотри, живым возвращайся, а то обижусь.

Штаб и наблюдательный пункт дивизии находились в подвале разрушенного двухэтажного дома, фасад которого смотрел на южную часть города. Снаружи местоположение штаба напоминало всего лишь развалины, не однажды разбитые артиллерийскими снарядами. Только небольшой круг людей был осведомлен о том, что скрывалось под этими обломками.

Командир дивизии генерал-майор Дмитрий Баканов посмотрел на карту и воткнул шесть красных флажков вдоль левого берега Варты. Еще четыре нашли себе место в заводской промышленной зоне и два – на границе с районом Ротай. Немного, конечно, за две недели боев, но такие города-крепости, как Познань, за одни сутки не завоевываются!

Дивизия ввязалась в ожесточенные бои. Все то, что происходило здесь, очень даже напоминало Сталинград, где приходилось драться буквально за каждый дом. Немцев выкуривали с этажей, лестничных площадок, зачищали от них кладовые, подвалы. О широкомасштабном наступлении пока не могло быть и речи. Каждый метр, отбитый у фрицев, воспринимался как маленькая победа, которая непременно должна привести к большой, к захвату не только Познани, но и всей Западной Пруссии.

Город немилосердно поедал людей. Без потерь на фронте, конечно же, не обойтись, но в уличных противостояниях погибало значительно больше солдат, чем где-нибудь на открытом пространстве. Такова специфика городских сражений. Полки, провоевавшие на передовой с неделю, выглядели весьма измотанными и немедленно отправлялись на переформирование. Они получали кратковременный отдых, пополнялись людьми и вновь шли в бой, подчас обновленные на девяносто процентов.

О действиях своих полков на юго-западном направлении генерал-майор Баканов знал практически все, чему способствовала бесперебойная связь. Поэтому командир дивизии забеспокоился, когда не смог переговорить с подполковником Крайновым. Хотя для тревоги не было пока серьезных оснований. Схожие ситуации случались и раньше.

Полк Крайнова находился на самом острие наступления. Его батальоны проникли глубоко в городские кварталы, действовали автономно, в зависимости от сложившихся обстоятельств. Часто ситуация складывалась таким образом, что трудно было понять, кто находится в окружении, наши или фрицы. Пальба в районе Ротая и Стараленко была жестокая, там приходилось сражаться буквально за каждый метр.

В этот раз связь со штабом полка была прервана надолго. О том, что происходило на передовых позициях в районе Ротая, можно было только догадываться. Генерал-майор Баканов четырежды отправлял в штаб полка курьеров, но ни один из них так и не вернулся. Все сгинули где-то в этой мешанине.

Неожиданно зазвенел телефон, уверенно вмешался в сумбурное и хаотичное нагромождение всяческих звуков.

Телефонист, сидевший у аппарата, поднял трубку, услышал кого-то и сорвавшимся от волнения голосом проговорил:

– Товарищ генерал-майор, на связи подполковник Крайнов.

Дмитрий Евстигнеевич спешным шагом пересек подвальное помещение и порывисто взял трубку, протянутую ему.

– Крайнов?..

– Товарищ генерал-майор, разрешите доложить.

– Докладывайте, подполковник! Что там у вас? – нетерпеливо потребовал Баканов.

– В районе Ротай на пути к цитадели полк занял шесть жилых домов, один из которых многоэтажный. Первый батальон капитана Кузнецова держит позиции у дома на пересечении улиц Герберта и Бисмарка. Второй батальон старшего лейтенанта Хомутова занял дом на улице Потсдамской. Штурмовой батальон майора Бурмистрова выдвинулся в глубину района Ротай и захватил два жилых дома на улице Таубена. Третий батальон старшего лейтенанта Чурикова держит позиции в многоэтажном доме на перекрестке улиц Хойса и Штюлера. Именно здесь размещается штаб полка. Дом был атакован с двух сторон двумя крупными группировками немцев численностью до полка. Им удалось пробиться в здание. Сейчас они владеют нижним и верхними этажами. Ведется бой на выдавливание противника из здания. Однако к немцам постоянно прибывают дополнительные силы. У нас значительные потери, очень много раненых. Просим помощи для эвакуации их в тыл.

Подполковник Крайнов говорил спокойно, размеренно. Несмотря на молодость, которая буквально фонтанировала из каждой клетки его сильного тела, он отличался разумностью в речах, что обычно свойственно человеку, умудренному житейским опытом.

Фронтовая биография подполковника Крайнова началась с Западного фронта. В мае сорок второго года он командовал ротой пулеметно-артиллерийского батальона, в сентябре стал начальником оперативного отделения штаба Пятидесятой отдельной лыжной бригады. После прохождения краткосрочных курсов усовершенствования комсостава Крайнов получил назначение на должность командира стрелкового полка.

Он был из категории везунчиков. За годы войны не раз оказывался в таких ситуациях, из которых, казалось бы, не существовало выхода, но ему всякий раз удавалось остаться победителем. Крайнов успешно пробивался через немецкие тылы, штурмовал эшелонированные укрепления, преодолевал минные поля. На его долю выпали такие испытания, которых с лихвой хватило бы на несколько военных судеб.

– По позициям все ясно, – ответил генерал-майор после минутной паузы. – Закрепляйтесь основательно. Нужно удержаться во что бы то ни стало! Обозначьте границу вашего полка сигнальными ракетами красного цвета. Вам на подмогу выдвинется рота автоматчиков с санитарами для эвакуации раненых.

– Понял, товарищ генерал-майор. Ждем! Держимся на последних патронах.

Этот разговор проходил под аккомпанемент автоматных и пулеметных очередей. Рядом чего-то бухало и взрывалось. Командиру дивизии приходилось изрядно напрягать слух, чтобы расслышать слова подполковника Крайнова. Однако он понимал, что тот будет держаться, даже если ему придется сложить голову. Оставалось надеяться, что командира полка и в этот раз не оставит военная удача. Парень-то он фартовый!

Генерал-майор Дмитрий Баканов поставил светильник в самый центр стола таким образом, чтобы небольшой огонек освещал всю карту. Флажков, которыми он маркировал ее, становилось все больше. Они уверенно приближались к центру города, до которого было еще далековато.

С восточной стороны города, в местечке Милостово находился крепкий форт «Притвиц». После его взятия наступать станет значительно легче. За ним чередой потянутся жилые комплексы, не требующие столь длительного и изнуряющего штурма.

Баканов дважды крутанул ручку телефона, поднял трубку и коротко скомандовал:

– Позвать ко мне капитана Волынина!

Вчерашним вечером комендант крепости Познань генерал-майор Эрнст Гонелл подписал приказ о расстреле пятерых военнослужащих, среди которых был лейтенант пехоты. Все пятеро обвинялись в пораженческих настроениях, трусости и измене родине. Их расстреляли во дворе крепости Виняры перед строем солдат, в назидание остальным. Эрнст Гонелл лично присутствовал при исполнении приговора, стоял в сторонке и равнодушно курил сигарету.

Нельзя сказать, что состоявшийся расстрел как-то очень уж поднял боевой дух защитников крепости, и они, преисполненные солдатской доблести, часом позже грудью бросились на вражеские амбразуры. Но некоторое повышение боевого духа в полках все же было отмечено.

Скверно было то, что расстрелы придется продолжить. На очереди стояли два унтер-офицера, оба командиры отделений. Один из них нынешней ночью спрятался в воронке в то время, когда его подразделение штурмовало позиции русских, то есть попросту струсил. Другой оказался паникером. В его кармане была найдена листовка, служившая пропуском к русским. Немногим позже при расследовании было выяснено, что он вел пораженческие разговоры и подговаривал к сдаче в плен свое отделение.

Дисциплина была восстановлена. Это главное. Без нее противостоять русским армадам невозможно. Приказ о расстреле паникеров и трусов был доведен до каждого подразделения гарнизона. Если порядок пошатнется, то расстрелы придется продолжить. Хотя прибегать к крайним мерам коменданту крепости очень не хотелось.

Едва ли не половину прошедшей ночи генерал-майор провел на передовой. Он выискивал самые уязвимые места в русских позициях. Свои соображения, подкрепленные небольшими точными рисунками, комендант записывал в небольшой блокнот, который носил при себе постоянно, с первого дня войны.

В нем содержалось немало занимательного. Например, в Париже Гонелла интересовали рестораны, где можно было отведать первосортных трюфелей и знаменитого лукового супа. В России его больше волновало, как уберечься при внезапном минометном обстреле. Он записывал, в каких районах требуются дополнительные меры предосторожности, чтобы избежать встречи с партизанами.

В прошлую ночь его штаб шесть раз подвергался артиллерийскому и минометному обстрелу. Когда он выползал из окопа, его едва не сразил русский снайпер, сбил с головы фуражку. Гонелл отряхнул ее от снега и грязи и вновь натянул на озябший лоб, не пожелал менять на другую.

– Новую надену, когда мы выберемся из этой чехарды, – сказал Эрнст Гонелл адъютанту, предложившему ему сделать это.

Его голос прозвучал так же убежденно, как при принятии важного решения. Никто не должен был заметить внутреннего содрогания коменданта города-крепости Познань.

Нельзя сказать, что генерал-майор был доволен осмотром передовых позиций. Во всех частях имел место значительный недобор личного состава. Откуда взяться пополнению, если город окружен? Воинские части занимали весьма неравнозначные позиции. Одни стояли на пути главного направления русских, другие располагались на второстепенных дорогах.

Уровень подготовки большинства пехотинцев желал лучшего. Среди них были солдаты, долго воевавшие в России, но куда больше оказалось горожан, впервые взявших в руки оружие. Особенно низким уровень подготовки оставался в подразделениях фольксштурма, в которых немало было престарелых резервистов, воевавших еще в Первую мировую. Однако в старании им отказать было нельзя. Порой генерал-майора даже удивляла их безудержная отвага и полное пренебрежение к смерти, чего не встретишь в кадровых частях.

Фортификационные постройки по всей линии соприкосновения были разнородны. Где-то возводились многометровые баррикады, укрепленные тяжелым металлическим хламом и мешками с песком. В других местах улицы перегораживались разбитой техникой, оборудовались настоящие огневые точки. Пехотинцы вычерпывали воду и лед из воронок, оставшихся от взрывов артиллерийских снарядов, и устраивались в них.

Нужны были дополнительные укрепления, пусть даже рогатки с одним рядом колючей проволоки, сваренные из рельсов. Однако русская артиллерия так молотила тяжелыми снарядами, что нельзя было поднять головы. Солдаты исходили из того, что у них было. В редкие непродолжительные паузы между артиллерийскими залпами они вгрызались в землю и обкладывали камнями края брустверов, как если бы сооружали себе склеп.

Генерал-майора как-то утешало то обстоятельство, что в Познани оставалось немало укрепленных опорных пунктов, напичканных пулеметами. Часто это были многоэтажные дома, притягивающие к себе значительные силы русских, а также долговременные огневые точки, контролировавшие главные улицы.

Юго-восточное направление являлось самым уязвимым в обороне. Несмотря на все усилия, предпринятые обороняющимися подразделениями, русские брали один форт за другим. Они не собирались останавливаться или прерываться хотя бы на короткое время, с прежним неослабевающим упорством двигались к цитадели, обрушивали на каждое встречающееся укрепление тонны раскаленного металла и взрывчатых веществ.

Гонелл осмотрел форт «Притвиц», стоявший на пути продвижения русских к цитадели, и остался доволен. Толщина многометровых гранитных стен внушала уважение. На нижних этажах была установлена полковая и батальонная артиллерия, а вот наверху едва ли не из каждой амбразуры торчали стволы штурмовых карабинов и пулеметов.

Перебоев с боеприпасами не должно было быть. В подвалах крепости располагались обширные склады.

Гарнизон пребывал в хорошем расположении духа. Повсюду, куда бы ни заглядывал комендант, его встречали уверенные взгляды офицеров и солдат. На все вопросы подчиненные отвечали четко, в глазах их светилась непоколебимость. Защитники крепости готовы были сражаться, а если потребуется, то и умереть.

У пулеметного расчета, где первым номером был старик лет семидесяти, а вторым – шестнадцатилетний юноша в униформе «Гитлерюгенда», генерал-майор ненадолго задержался.

– Как вас зовут? – спросил он у старика.

– Отставной фельдфебель Ганц Райтер, – ответил тот и слегка подтянулся.

Широкие скулы этого человека окаймляла коротко подстриженная густая седая бородка, делавшая его моложавым. Подводила лишь спина, заметно ссутулившаяся под тяжестью прожитых лет.

– Давно воюете? – с легкой улыбкой осведомился комендант.

– Всю Первую мировую войну прослужил в штурмовой части германской императорской армии, – не без гордости проговорил старик.

– Ого! Я вижу, что вы бывалый солдат. Нам как раз такие нужны. Поделитесь своим опытом с молодыми пехотинцами, подскажите им, как надо воевать с русскими.

Дед чуть призадумался, а потом ответил:

– С ними не следовало бы воевать совсем. Не по правилам они это делают. Но уж если так сложилось, то деваться некуда. Русские – трудный противник. Нам, немцам, всегда было непросто драться с ними. Их нужно брать наглостью, они этого не любят.

– Как вы себе представляете эту наглость? – с нескрываемым интересом спросил генерал-майор.

Кто знает, может быть, в этом отставном фельдфебеле прячется гениальный стратег, которого так не хватает в главном штабе сухопутных войск?

– Нужно все время обстреливать позиции русских из артиллерии, проделывать проходы в их заграждениях и минных полях. Как только преодолеваем первую линию обороны русских окопов, сразу уничтожаем их всех в рукопашном бою. Пока они не успели опомниться, проходим как можно дальше к ним в тыл! – весьма серьезно, даже с некоторой горячностью произнес старик.

Генералу не так уж и сложно было представить, каким отважным воякой он был в Первую мировую войну.

– Ох и дали мы им весной восемнадцатого! – продолжил дед. – Свой день рождения я встретил в Киеве. Мне тогда исполнилось тридцать пять.

Эрнст Гонелл сдержанно улыбнулся. Если бы все было так просто. А еще лучше, если бы на вражьей стороне не оказалось бы ни единой пушки, ни одного пулемета. Знай себе топай беспрепятственно до самого Урала.

– Тактика, конечно, хорошая. Возможно, что мы ею даже воспользуемся, только не в этот раз. Сейчас у нас нет задачи наступать. У нас другой приказ – удержать Познань. А кто у вас вторым номером? – поинтересовался генерал-майор, посмотрев на юношу, внимательно вслушивавшегося в разговор.

– Это мой внук.

– Вот как. Уверен, он не подведет дедушку. Как тебя звать?

– Вилли, – ответил юноша.

– Где твой отец? – спросил Эрнст Гонелл.

– Он погиб на Восточном фронте, под Смоленском, в сорок первом году, господин генерал-майор.

Горе давно было выстрадано, но в глазах юноши оставалась недетская грусть. Отца ему явно не хватало, как и всякому мальчишке.

Генерал-майор перевел взгляд на старика, в какую-то минуту вдруг разом осунувшегося. Потеря сына до сих пор сидела в нем глубокой раной.

– Почему вы пошли в фольксштурм? Вас ведь никто не призывал. Нашлись бы солдаты и помоложе. – Эрнст Гонелл перевел взгляд на отставного фельдфебеля.

– Как же может быть иначе, если русские подошли к нашему городу? – с невольным удивлением произнес старик. – Не могли мы поступить по-другому.

– Если бы у нас в сорок первом году было побольше таких солдат, как вы, старина, то мы уже в августе заняли бы Москву, а в ноябре дошли бы Урала.

– Делаю все, что в моих силах, господин генерал-майор!

– Мы еще продолжим наш разговор. Но после того, как прогоним русских.

Эрнст Гонелл попрощался с дедом и внуком, потом подозвал к себе командира гарнизона форта «Притвиц», коренастого капитана в танковом засаленном бушлате, и негромко проговорил, шагая вдоль стены:

– Вижу, что вы очень хорошо поработали здесь, капитан. Форт укреплен весьма прилично и с большим знанием дела. Давно воюете?

– В кадровой армии с тридцать шестого года. В сороковом году воевал во Франции в Седьмой танковой дивизии под командованием генерал-майора Роммеля. С сорок первого по сорок третий сражался в группе армий «Африка». С начала сорок четвертого в группе армий «Центр». Командовал танковой ротой.

– У вас богатый боевой опыт.

– Так точно, господин генерал-майор!

– Как вы оказались здесь?

– Отступал с остатками роты из-под Радома. У меня тогда осталось только три танка. Бывший комендант крепости генерал-майор Маттерн поставил меня на «Притвиц», приказал наладить оборону форта.

– Пехота воюет по-другому. Но я считаю, что он очень угадал с вашим назначением. Служба в танковых частях не прошла для вас даром. Вижу, что ваша крепость чем-то напоминает танк.

– Так оно и есть, господин генерал-майор. Надеюсь, что форт «Притвиц» окажется таким же крепким.

– Для того чтобы остановить врага, часто бывает недостаточно одних только толстых стен. Должно быть еще и желание бить врага. Надеюсь, что вам очень поможет ваш боевой опыт.

Они прошли в форт. Крепкие каменные стены заглушали разрывы, раздававшиеся снаружи. Здесь можно было беседовать спокойно, не напрягая голоса. На последнем этаже форта, где размещался наблюдательный пункт, неожиданно заколотил пулемет, но он не мешал разговору.

– Канализационная система Познани вам знакома? – поинтересовался комендант.

– Знаю, что она очень разветвлена, но мне не приходилось туда спускаться, – честно признался капитан.

– Как только русские захватят жилые многоэтажные дома, они придут в Милостово. Мы делаем все возможное, чтобы не отдать им эту важнейшую часть города, но они подтянули к восточной стороне значительные силы. Поэтому оставшееся время посвятите тому, чтобы как следует познакомиться с системой канализации. Создайте пулеметные мобильные группы, которые будут передвигаться по трубам, заходить в глубину русских позиций и бить по ним с тыла. Такая тактика посеет в их рядах смятение, и мы сумеем сорвать атаку.

– Нужно немного переделать сошки пулеметов, чтобы было удобно вести огонь из канализационных люков, – после короткого молчания проговорил капитан, которому явно понравилась эта идея. – Я даже представляю, как можно с максимальным эффектом использовать пулеметные расчеты. Разрешите приступить к выполнению?

– Ступайте и помните приказ фюрера. Держать город до последнего солдата!

Едва капитан отошел в сторону, как к Эрнсту Гонеллу подскочил адъютант, стоявший неподалеку.

– Господин генерал-майор, только что пришло сообщение из Берлина. Фюрер вас наградил рыцарским крестом, просил передать на словах, что восхищается вашей доблестью и мужеством ваших солдат.

– Весьма неожиданно. Никакой награды я не ждал. Просто исполнял и исполняю свой долг. Вот если бы я мог поменять крест на медикаменты для раненых, чтобы хоть как-то облегчить их участь, то был бы доволен, – в задумчивости протянул комендант.

Рота капитана Волынина сумела пробиться к многоэтажному жилому комплексу, ударила прямо в спину немцам. Те сразу ослабили наступление. С верхних этажей, вложив в контратаку последние силы, немедленно двинулись вперед красноармейцы подполковника Крайнова. Еще добрые полчаса шла усиленная перестрелка, а потом у немцев закончился боекомплект. Они оказались зажатыми с двух сторон, подняли белый флаг и стали сдаваться небольшими группами.

Следующие полтора часа полк и рота закреплялись на занятых позициях. Бойцы устанавливали пулеметы в местах возможного контрнаступления противника, минировали подходы к своим позициям. Грузовики отвезли в тыл раненых, которых было немало. Перед самым рассветом туда же были отправлены и пленные, выстроенные в колонну по четыре. Там они тотчас же угодили в сборный лагерь.

В очищенных от немцев домах, точнее сказать, в том, что от них осталось, стояли часовые. Вокруг зачищенной территории было организовано боевое охранение, усиленное пулеметами в местах возможной контратаки противника.

В расположение вот-вот должна была подойти кухня, но бойцы достигли предела усталости, едва ковыляли. Каждый из них невольно удивлялся тому, как ему какой-то час назад удавалось бегать, стрелять, укрываться, а самое главное – уцелеть в этой неразберихе. Сейчас сил у солдат едва хватило на то, чтобы разместиться в жилищах, почистить оружие – кто знает, возможно, уже через несколько минут возобновится бой, – наспех соорудить себе лежанку и окунуться в тяжелый беспробудный сон.

Командиры подразделений были заняты эвакуацией тяжелораненых и организацией быта. Война не отменяла ни кухню, ни отдых. Каждый офицер понимал, что если не дать бойцам вздремнуть хотя бы до рассвета, то вряд ли у них получится прикорнуть в дневное время, когда немцы будут намного более активны. Некоторые солдаты устроились у стены и писали письма.

Часть бойцов была занята инженерными работами. Они укрепляли новые позиции.

За высоткой, где теперь уже был глубокий советский тыл, передвижная ремонтная база восстанавливала подбитые танки. Оттуда доносилось вполне мирное, размеренное постукивание кувалды по железу.

Запахло сытным варевом. Кухня не заставила себя долго ждать, подошла быстрее, чем рассчитывали командиры подразделений. Через час-другой можно будет будить красноармейцев на прием пищи.

Рассредоточение войск проходило по-деловому, размеренно, без суеты, даже где-то буднично, что особенно проявлялось на второй линии обороны. Но действительность была иной. Враг находился всего в какой-то сотне метров. В любую минуту с его стороны могла просвистеть мина, ударить пулеметная очередь.

Утренняя дымка размазала очертания форта «Притвиц». Теперь он выглядел не столь угрожающе, нежели при вечернем свете. Но ощущение было обманчивым, в чем бойцы штурмового батальона смогли убедиться вчерашним вечером. После взятия южной части Ротая они в пылу атаки выдвинулись к «Притвицу», рассчитывая взять его с ходу, однако встретили яростное сопротивление. Немцы задействовали все свое стрелковое вооружение и артиллерию. Особенно крепко красноармейцам досталось от восьмидесятивосьмимиллиметровых зениток. Они в несколько секунд превращали наступающие подразделения в груды рваных тел, что удручающим образом сказывалось на общем настроении.

Бойцам пришлось отойти, оставить перед крепостью убитых и раненых. Подобрать их ночью не удалось. Немцы беспрестанно освещали все подходы к крепости, пресекали всякую попытку санитаров приблизиться к раненым и убитым.

Следовало придумать что-то похитрее. Такими методами крепость нельзя было взять.

Под самое утро подполковник Крайнов решил атаковать форт с трех сторон, основные силы пустить в ход на фронтальной.

По сигналу трех красных ракет красноармейцы под прикрытием минометного огня двинулись к крепости. Немцы палили по ним из каждого смотрового окна, из любой амбразуры.

Майор Бурмистров со своим батальоном приближался к центральным воротам. Его солдаты стремительно передвигались от одного укрытия к другому, от воронки к окопчику. В какой-то момент ему показалось, что он может приблизиться вплотную к глубокому рву, но с редутов, остроугольно выпиравших навстречу атакующим, фронтально ударили пулеметы, отрезая всякую возможность приблизиться к стенам.

Приходилось начинать все сначала. Бойцы батальона отходили осторожно, под прикрытием дымовой завесы.

Очередной атаке предшествовали дружные минометные залпы. Разлетавшиеся осколки металлическим ковром покрывали землю. Трудно было поверить, что в этом море огня и раскаленного железа способно что-то уцелеть.

Но бойцов вновь встретил кинжальный пулеметный огонь. Он блокировал атаку и заставил солдат держаться вблизи укрытий.

Форт «Притвиц», раскинувшийся в восточной, низинной части города, представлял собой серьезное сооружение. Он контролировал Варшавское шоссе, самую удобную артерию, ведущую к цитадели, и до самой макушки был напичкан орудиями и вооруженными людьми, решившими сражаться до конца.

На первый взгляд форт не имел слабостей. Кроме одной. Именно ею и следовало воспользоваться.

Майор Бурмистров внимательно рассматривал форт в бинокль, наблюдал за перемещениями караула и частей, выискивал огневые точки и подмечал изменения, произошедшие за последние три часа. Он видел, как фрицы вытащили на крышу форта четыре пулемета, укрепили позиции бронированными листами и мешками с песком. На фронтальном направлении, в местах нашего возможного наступления, они установили несколько рядов колючей проволоки. Перед стенами были установлены противопехотные мины. Гарнизон ожидал предстоящего штурма.

«Что-то, господа фрицы, у вас с выдумкой как-то небогато получается. Помнится, в сорок первом фантазия у вас работала побойчее», – подумал Прохор и посмотрел на часы.

Он знал, что через десять минут по запуску трех красных ракет начнется атака форта. Первыми к нему двинутся штурмовая рота капитана Кузьмина и артиллерийские расчеты. Дожидаясь штурма, пушкари под прикрытием темноты уже подтащили орудия поближе к переднему краю и спрятали их, как уж сумели.

Затишья не было и в помине. Наши постреливали отовсюду, но все-таки не так плотно, как это бывает в настоящем бою. Немцы тоже напряглись, предчувствуя близкую атаку. С наблюдательного пункта, расположенного на последнем этаже форта, они присматривали за позициями русских.

Бурмистров невольно усмехнулся и подумал:

«Вот только вряд ли вам поможет такая бдительность».

Командиры штурмовых рот находились в пределах визуальной видимости и смотрели на майора Бурмистрова, который продолжал обозревать вражьи позиции, опасаясь встретить нечто такое, к чему его батальон не был бы готов. Но ни танков, ни зениток поблизости не наблюдалось. Если они и остались, то немцы приберегли их для самого важного сражения, для цитадели.

В нескольких метрах справа от него засел Велесов. Поначалу он хотел отговорить его идти на штурм, но встретил твердое, упрямое сопротивление и оставил эту затею. Михаил всегда отличался непростым характером, а уж в упорстве ему не было равных.

«Главное, чтобы не убило этого дурня. Я всю жизнь потом себя винить буду. Мне придется вдове похоронку писать. Как же я смогу объяснить Полине, что ее разлюбезный муженек был такой твердолобый?»

Все-таки где-то майору Бурмистрову было приятно, что Велесов не стал отлеживаться в тыловых частях, не искал причину, чтобы увильнуть от атаки. Никто его не упрекнул бы за это. Все-таки на бумагах он по-прежнему приписан к штабу дивизии, а там тоже кто-то должен служить. Такая светлая голова, как у Михаила, будет только на пользу.

Бурмистров не признавался себе в этом, однако был рад тому, что друг находится рядом, буквально у его плеча. Он прекрасно осознавал, что в случае необходимости Михаил всегда прикроет его спину.

Комбат слегка приподнял голову и пристально наблюдал за немецкой передовой линией, где в тревожном ожидании засела пехота.

Третьи сутки Вера ночевала прямо в полевом госпитале, за небольшой брезентовой перегородкой, где был закуток для военврача и трех операционных медсестер. Для нее снабженцы раздобыли где-то самую настоящую койку. Она опускала голову на старенькую ушанку, служившую ей подушкой, и засыпала мгновенно, несмотря на стоны и крики раненых.

Вера мечтала дотопать до своего просторного блиндажа, где, не опасаясь мужских взглядов, можно было смыть с себя многодневный пот, поменять пропотевшее белье на свежее, забиться в свой уголок и побыть наедине со своими мыслями.

Вера уже провалилась в глубокий сон, когда вдруг неожиданно почувствовала чье-то осторожное прикосновение. Пробудилась она тотчас, как если бы не было этой теплой вязкой темноты, из которой как будто не существовало выхода. Сколько раз, находясь вот так же в забытье, ей приходилось отбиваться от грубоватого мужского прикосновения.

Но в этот раз кто-то тронул ее за плечо очень деликатно, как если бы извинялся за прерванный сон. Открыв глаза, Вера увидела подполковника Борянского, начальника полевого госпиталя, едва перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. Однако при свете керосиновой лампы, стоявшей в самом углу, он показался ей почти стариком. Скуластое лицо выглядело невероятно изможденным.

Этот человек, не отличавшийся особой физической силой, едва ли не круглосуточно стоял за операционным столом, резал, зашивал, проводил полостные операции. Оставалось только удивляться, где он находил силы, подпитывающие его истаявшее тело.

Через толстые круглые стекла очков хорошо просматривались его воспаленные покрасневшие глаза. Было видно, что он смертельно устал.

– Извините, что разбудил вас.

На тонких бесцветных губах застыла виноватая улыбка. Этот потомственный московский интеллигент, дед которого служил при царском дворе лейб-медиком, извинялся всегда, когда считал, что причиняет кому-то неудобства. Его совершенно не интересовало, в каком чине находится этот человек, он рядовой пехотинец или целый генерал.

– Что-то произошло, товарищ подполковник? – спросила Вера и слегка приподнялась.

Возможно, что она уже проспала четыре часа, отведенные ей для отдыха. Подполковник не посмел обременять кого-то просьбой, решил разбудить ее сам. Подобный поступок был вполне в его характере.

– Я просто хотел вам сказать, что вы можете поспать в блиндаже. Ваше присутствие на ближайшие восемь часов не потребуется. К нам прибыл новый хирург, он вас подменит. Чего вам здесь лежать? Вы, наверное, не высыпаетесь тут, среди криков и стонов.

Вера хотела сказать ему, что она не то что стонов, даже бомбежек иной раз не слышит. Но она глянула в заботливые глаза и поняла, что сказанное будет не к месту. Борянский воспринимал Веру как дочь, испытывал к ней настоящую родительскую нежность.

– Хорошо, товарищ подполковник. Если я пока не нужна, то пойду в блиндаж, – сказала Вера, поднялась, нащупала под койкой сапог и принялась неумело, как-то уж очень по-женски, натягивать его на правую ногу.

– Ну что вы все заладили, «товарищ подполковник» да «товарищ подполковник». Сколько раз я вам говорил, зовите меня Егор Ильич. Неужели трудно запомнить? – посетовал начальник полевого госпиталя. – Не забудьте, что через восемь часов вам нужно быть здесь.