На русском языке публикуется впервые

Я называю девушку, которую люблю, госпожой Какао. Настоящего ее имени я не знаю. Я называю ее только так.

Она сидит у окна, в глубине кафе, где я работаю.

Впервые она пришла полгода назад и выбрала именно то место.

Ее заказ никогда не меняется: «Какао, пожалуйста».

Встряхивая каштановыми волосами до плеч, она смотрит на меня похожими на капли дождя глазами.

Кафе «Марбл» находится на окраине тихого частного сектора.

Скрытая в листве маленькая кофейня в конце аллеи вишневых деревьев, что тянется вдоль реки. Через мост магазинчики и разные заведения, а здесь одни дома и мало прохожих. У нас нет рекламы, о нас не пишут заметки в журналах, но наши гости знают: мы всегда открыты для них.

В кафе три столика и еще пять мест за стойкой. Массивные деревянные столы и стулья, свисающая с потолка люстра.

У нас не бывает ни слишком людно, ни совсем пусто, и я каждый день, повязав фартук, встречаю посетителей.

Госпожа Какао всегда приходит по четвергам.

После трех часов дня она открывает дверь кафе, садится и проводит здесь часа три.

Чаще всего она просматривает длинные письма на английском, отвечает на них, читает английские же книги в мягкой обложке и смотрит в окно. В будние дни после обеда к нам приходят в основном пары с детьми или пожилые люди, а вот такие молодые девушки, как госпожа Какао, — редкость. Она не похожа на студентку, но и обручального кольца не носит. Думаю, она старше меня, а я отметил совершеннолетие три года назад[1].

Я совсем не знаю английского. И даже не могу вспомнить, когда в последний раз писал что-то похожее на письмо.

Поэтому, когда я наблюдаю за тем, как она сообщает кому-то в другой стране обо всем, что с ней происходит, а потом получает письмо оттуда, кажется, что все это разворачивается словно в параллельной вселенной. Тонкая, словно калька, почтовая бумага и трехцветные конверты. В наш век технологий немного странно видеть человека, пишущего от руки длинные письма, поэтому госпожа Какао, которая с такой любовью пользуется ретроприспособлениями, кажется не от мира сего. Как-то, проходя мимо нее, я мельком увидел, как красиво она выводит перьевой ручкой прописные буквы. Что за волшебное заклинание скрывается за ними?

Мне очень нравится рассматривать госпожу Какао, пока она пишет. Ее губы расплываются в улыбке, а на белых щеках появляется румянец. Каждый раз, когда она моргает, длинные темные ресницы отбрасывают тени на ее щеки.

В такие моменты госпожа Какао совсем меня не замечает. Поэтому я внимательно наблюдаю за ней. Адресат ей определенно очень дорог, отчего к моему умилению примешивается толика ревности.

Я стал работать здесь в начале лета два года назад.

Однажды просто прогуливался по набережной и подумал: «Куда ведет эта аллея?»

Мне в то время приходилось нелегко. Сеть ресторанов, в которую я устроился после старшей школы, пришла в упадок, и меня сократили. В тот день я возвращался из центра занятости после очередной безуспешной попытки найти работу, так что переживаний, равно как и свободного времени, мне хватало. Бесцельно слоняясь, я добрел до конца аллеи и обнаружил кофейню, спрятанную в свежей листве.

Кофейня? Здесь? Проверив содержимое кошелька, я вошел внутрь. Одну чашку кофе я точно смогу себе позволить.

Внутри оказалось тесновато, но очень умиротворяюще. Я был благодарен уже за то, что для меня, которому некуда было идти, нашлось место. Я пришел сюда впервые, но мне показалось, что я вернулся в свою комнату в родительском доме. Здесь было совсем не так, как в ресторане, где все постоянно громыхало. Вот бы работать в таком месте…

Оглядевшись, я затаил дыхание. В этот момент сотрудник кофейни принялся вешать на стену объявление о поиске работника на полставки. Вот так совпадение! С колотящимся от волнения сердцем я сел за стойку.

Приклеив объявление, сотрудник принес мне меню и воду. Ему было лет пятьдесят. Невысокого роста, с беспечным выражением лица, а прямо в центре лба довольно заметное родимое пятно. Я пробежался глазами по красиво оформленному меню и, сверив цену, сделал заказ:

— Кофе, пожалуйста.

— Хорошо.

Мужчина зашел за стойку. Я внимательно следил за тем, как он заваривает кофе.

— Простите… Вы хозяин кофейни?

— Ага. Называйте меня мастером. Это была моя мечта — стать владельцем кофейни и мастерски варить кофе.

Он поставил фарфоровую чашку на стойку. По небольшому помещению разнесся насыщенный аромат. Мне хватило одного глотка, чтобы принять решение. Я встал со стула:

— Не могли бы вы провести со мной собеседование? Я хочу здесь работать.

Владелец секунд пять молча смотрел на меня с серьезным видом, а потом сказал:

— Хорошо. Вы приняты в штат.

Я в недоумении раскрыл рот. Я даже не сказал ему своего имени. Еще и не на подработку взял, а в штат?

— А как же резюме или рекомендации?

— Не нужно. Я сам все вижу. Хотите все-таки на полставки? Не очень удобно работать в штате?

— Да нет…

— Тогда решено.

Владелец вышел из-за стойки и быстро снял объявление о поиске сотрудника.

Вот так я получил работу в кафе «Марбл», и вскоре хозяин сказал:

— Я некоторое время буду отсутствовать, так что управляйся тут сам, Ватару, — а потом добавил: — Я уже собирался отдать эту кофейню кому-нибудь. Но хорошо, что ты появился раньше, чем я решился.

— Но разве вы не мечтали варить кофе в собственной кофейне?

На мой растерянный вопрос он ответил как-то загадочно:

— Когда мечты исполняются, они становятся реальностью. А я люблю мечтать. Вот и все.

С тех пор я уже два года заведую кафе «Марбл».

Разумеется, хозяином остается владелец, а я как бы управляющий. Конечно, очень странно то, что мне вдруг поручили заправлять целой кофейней, но сама абсурдность ситуации не дала мне даже возможности усомниться. Если в ресторане на все имелись четкие инструкции, то здесь владелец лишь научил меня закрывать смену.

Пока я проходил через множество сложностей и совершал ошибки, количество постоянных посетителей постепенно росло: меня по-матерински полюбила одна бабуля, частенько заглядывал мужчина с ребенком на обратном пути из детского сада. Я все оформил по-своему, а владелец лишь иногда менял картины на стенах или сидел за стойкой со спортивной газетой, точно посетитель.

Все, что у меня есть, — съемная студия на втором этаже и эта кофейня. Но меня вполне устраивает мой маленький мир. Комната старенькая и небольшая, однако мне нравится, что я довольно легко могу себе что-то приготовить на плите с двумя газовыми конфорками. И конечно, я очень люблю кофейню. К тому же мне выпала честь влюбиться в умную гостью с каштановыми волосами.

Наверное, сотруднику заведения не стоит влюбляться в посетителя. Впрочем, нет ничего плохого в безответной любви. Как бы сказал мастер, «я люблю мечтать». Когда тебе кто-то нравится, это придает силы. Так что я буду делать все возможное, пока могу. Например, готовить для нее вкусное какао по четвергам. И все.

Во второй половине июля, сразу после сезона дождей, установилась прекрасная погода.

Четверг. Три часа дня. Я с нетерпением ждал момента, когда, как обычно, откроется дверь.

Но госпожа Какао сегодня выглядела совсем иначе. Вид у нее был очень усталый, на плече висела объемная сумка. Как назло, на ее любимом месте уже сидела посетительница — явно интеллигентная женщина в строгой блузке и узкой юбке. На столе перед ней были разложены книги, но сама она что-то делала на планшете. Госпожа Какао посмотрела на нее, развернулась и направилась к пустующему столику в центре.

Я принес ей воду и меню, но она, вопреки жаркой погоде, заказала какао и, мельком взглянув на меня, сразу опустила глаза в стол.

Когда я подал ей какао, она тихо склонила голову. Ни книги, ни писем, ни ручки не было. Она просто смотрела на край стола.

Я случайно заметил. Заметил, как по ее щеке скатилась слеза.

Я хотел подбежать к ней. Но не мог.

Я был для нее не более чем кнопкой на автомате по продаже еды и напитков. Она была красивой и хорошо воспитанной девушкой, бегло разговаривала на английском, явно долго жила за границей или несколько раз ездила туда. Наверное, тот, с кем она переписывалась, был ее возлюбленным, который жил далеко. Из общего со мной у нее было только кафе. Сама же она принадлежала далекому-далекому миру.

Но сейчас, в эту секунду, я был настолько близко, что мог до нее дотронуться и, если бы она позволила, смахнул бы слезы с ее лица. Я хотел коснуться ее руки и сказать, что все будет хорошо.

Конечно, чуда не произошло. Я даже не знал, что именно будет хорошо.

Сотрудник кофейни и посетительница. Без этого фартука я бы сказал ей… Я бы сказал госпоже Какао…

Прошелестели страницы: со стола упала книга. Это у посетительницы с планшетом, сидевшей на привычном месте госпожи Какао. Раздраженно вздохнув, она подобрала книгу. Почему-то сегодня у всех девушек, которые сюда приходили, что-то не ладилось.

— Ой, уже столько времени!

Женщина посмотрела на наручные часы, сложила книги в довольно дорогую сумку и спешно направилась к кассе.

Мне было стыдно перед ней, но я подумал: «Наконец-то!» Наскоро рассчитав ее, я схватил поднос и помчался к столику. Стакан, в котором был холодный кофе, наполовину выпитая чашка воды, полотенце для рук, обертка из-под трубочки. Если бы существовали соревнования по уборке, то я бы точно выиграл, учитывая, с какой скоростью все собрал на поднос и освободил столик.

— Здесь свободно! — громко сообщил я госпоже Какао, и она резко подняла голову. На мгновение я подумал, что перешел черту, но мне хотелось поддержать ее, потому я набрался смелости: — Вы обычно сидите здесь. Думаю, вам станет лучше, если пересядете за любимый столик.

Госпожа Какао еще шире раскрыла и без того большие глаза и удивленно повернулась к освободившемуся месту.

В следующую секунду она мягко, словно с ее сердца вдруг сошла лавина, улыбнулась:

— Спасибо. Наверное, вы правы.

Она пересела на свое привычное место и некоторое время смотрела в окно. Выпив какао, она, что случалось нечасто, попросила еще одну кружку.

Когда я принес ей вторую порцию, она, как всегда, начала писать письмо. И внезапно окликнула меня, только я собирался поставить кружку на стол. От неожиданности я вздрогнул, и какао пролилось из чашки прямо на бумагу.

— П-про… простите!

У меня было такое хорошее настроение, но от одной досадной ошибки сердце буквально ушло в пятки. Я наскоро попытался вытереть все салфеткой.

— Постойте!

Рука госпожи Какао легла поверх моей. Теперь мое сердце едва не выпрыгивало из груди.

— Смотрите: пятно в форме сердечка!

Сердечка?

Я посмотрел — и действительно: коричневое пятно от какао напоминало чуть кривое сердце.

— Интересно! Так и отправлю.

Госпожа Какао обрадовалась, словно ребенок, увидевший радугу. Именно так она улыбалась. Мое сердце все никак не могло успокоиться.

— Напишу, чтобы согрелась горячим какао, — сказала она и красиво вывела это на английском.

Оказавшись на любимом месте, госпожа Какао снова улыбалась.

Я знал, что и в этом маленьком мире случаются чудеса. Первое прикосновение нежной руки. Улыбка, адресованная только мне.

Рядом с сердечком из какао было написано: My dear best friend, Mary. Даже я, не знавший английского, понял. Это письмо для ее лучшей подруги Мэри.

Я не понимал, почему госпожа Какао плакала. Но осознание, что она переписывается не с далеким возлюбленным, вызвало у меня улыбку, которую я поспешил скрыть за подносом.

Я уже собиралась выйти из кафе «Марбл», как поняла, что из сумки выпала книга. Цветастая обложка совершенно не сочеталась с идеальной «Биркин». Я запрятала книгу поглубже и поспешила в детский сад за моим сыном Такуми.

Обычно забирать детей приходили в два, но можно было воспользоваться и системой продленки до четырех часов. Благодаря моему мужу Тэруе, который, перед тем, как уехать, написал заявление, я смогла провести очень важное совещание в компании. Но мы закончили раньше, чем я ожидала, и теперь, попивая чай в любимой кофейне у реки, я раздумывала над завтрашним сражением.

Я обожала кафе «Марбл», расположенное в самом конце вишневой аллеи. Здесь можно было наслаждаться сменой времен года, сидя у окна. Приятный интерьер успокаивал, молодой и миловидный бариста радовал глаз. На редкость открытый и честный парень для нашего времени. Горячие сэндвичи, которые он готовил, были неидеальны, но сделаны с любовью и напоминали какой-то вкус из прошлого.

Я правда считаю, что блюдо много рассказывает о человеке, который его приготовил.

Но сегодня мне было некогда расслабляться. Стоило открыть книгу, как с работы пришло срочное сообщение: подчиненный допустил ошибку и просил о помощи. Я быстро дала ему указания и сама написала клиенту письмо с извинениями.

Пока я с планшетом в руках сосредотачивалась на письме, со стола с грохотом упала книга. Я тяжело и шумно вздохнула, потому что у нее погнулись углы, а я ведь только-только ее купила. Мне как будто кто-то сказал: «Тебе не победить».

Взглянув на часы, я увидела, что стрелки уже показывают четыре: пора было забирать сына. В середине июля солнце в этот час еще жарило. С ощущением, будто его лучи преследуют меня, я быстрее передвигала ногами. Обтянутые чулками, они сильно потели. Стопка рабочих документов и две книги оттягивали сумку вниз, к земле.

Детский сад находился на другом берегу. Сейчас я заберу Такуми, мы быстро поужинаем в семейном ресторане, вернемся домой, а потом… Да, надо искупать его — ведь сегодня у него была физкультура — и уложить спать. Вот она — самая важная миссия после замужества, куда более сложная, чем работа.

Завтра я впервые должна была приготовить обед для Такуми.

В книге рецептов, которую я листала в кофейне, перечислялись «пять основных цветов, которые сделают обед аппетитным». Красный, зеленый, черный, коричневый, желтый. Даже добавление красного помидора уже пойдет на пользу. Зеленый — брокколи, я, правда, не уверена, что сварю ее хорошо, но, думаю, ничего сложного в этом нет. Черный — нори для маленьких онигири, а коричневый — жареные сосиски. Кажется, если их по-особенному порезать, может получиться осьминог или краб.

Желтый.

Да, проблема в нем. Желтая еда и сам обед — это только он, омлет.

Впереди уже виднелись ворота детского сада. Вообще, я впервые шла забирать Такуми. Прошло уже два года, как он начал туда ходить, но я бывала там лишь несколько раз: на торжественной церемонии для детей, впервые пришедших в детский сад, соревнованиях и рождественских праздниках. И на каждом мероприятии я была вместе с мужем, снимая все на камеру. Но сегодня Тэруи рядом не было. В волнении я открыла дверь, и со мной тут же кто-то поздоровался.

Я увидела четырех мамочек, которые о чем-то беседовали. Вокруг них крутились дети. Не узнав ни мам, ни детей, я напряглась.

Одна из женщин, та, что в полосатой рубашке, смотрела на меня. У нее были крашеные волосы, собранные в хвост, и очки в оправе изумрудного цвета.

— Сегодня не папа забирает? — обратилась она ко мне.

— А, да.

Гадая, кто это, я натянула доброжелательную улыбку. Наверное, ей хотелось расспросить меня, но, видимо, на болтовню не было времени, поэтому она лишь досадливо улыбнулась. Мне хотелось поскорее уйти отсюда, и, поклонившись, я направилась вглубь помещения. Остальные мамы тоже раскланялись, складывая губы в наигранных улыбках, и, отвернувшись, я спиной почувствовала их полные неприязни взгляды.

Уже уходя, я услышала такой диалог:

— Кто это?

— Это за Таку.

— Вот как.

— Эх, его папа не придет. А я думала, что смогу повидаться с ним, раз уж Таку на продленке.

Я отчетливо услышала полный разочарования голос и невольно остановилась.

Наш папа Тэруя, оказывается, популярен. Оборачиваться я не стала.

Стоило мне появиться в дверях, как Такуми, повернув аккуратно подстриженную головку, закричал: «Мама!» Раскинув руки в стороны, он изобразил самолет. Сын никогда не летал на самолете, но они ему очень нравились.

Следом за Такуми подошла воспитательница, которой на вид я дала бы лет двадцать. Наверное, это Эри, ассистентка. У нее было идеально гладкое, как только что сваренное очищенное яйцо, лицо, и розовый фартук невероятно ей шел.

— Ух ты! Мама впервые пришла за тобой! Как здорово, Таку!

Опять? Все настолько удивлены, что я пришла забирать Такуми, или же все хотели увидеть Тэрую? Может, у меня развилась мания преследования, но казалось, что все смотрели на меня свысока, потому что я не провожала и не забирала сына.

Такуми достал из шкафчика рюкзачок и, повернувшись к воспитательнице, прямо сказал ей:

— Папа в Киото.

Воспитательница села на корточки, чтобы посмотреть в глаза Такуми.

— В Киото? У него путешествие?

— Нет, работа!

— Вот как! Папа начал работать?

Я ответила за сына, надевая ему на плечи рюкзак:

— Ну, это и работой назвать нельзя.

— Я в Токио, а папа — в Киото. Токио и Киото.

Радостно напевая названия городов, которые он запомнил, Такуми побежал в прихожую. Пятилетнему ребенку интересно познавать что-то новое.

Из окна была видна группка все еще беседующих мам. Я тихо спросила у воспитательницы:

— Извините, а чья мама вон та женщина в полосатой рубашке?

— А, это мама нашей Руру. Соэдзима Руру.

Значит, Соэдзима Руру. Я порылась в памяти и вспомнила, что, кажется, она сидела рядом на празднике для детей, впервые пришедших в детский сад. Тогда мы просто поздоровались и наскоро представились друг другу.

— Что ж, до свидания, госпожа Эри.

Кланяясь я заметила, что к ее фартуку прикреплен бейджик с именем Эна. Вот ведь! Она не Эри, а Эна.

Однако девушка, будто вовсе не заметив моей оплошности, с улыбкой ответила: «Всего доброго» — и направилась к другой маме.

Да, всего доброго. Мы вылетели из садика так, словно сбегали оттуда. Наверняка она подумала, что я идиотка. Обильный пот выступил у меня на лбу не только из-за жары.

Держась за руки, мы вышли на тротуар, и Такуми посмотрел на меня:

— Слушай, мам. А папа, наверное, летел на самолете?

— Нет. В Киото ходят скоростные поезда.

— А они летают?

— Нет.

— А жуки летают.

— Но мы же не о них говорим.

— Самолет Таку взлетает и направляется в сторону Киото! Приготовиться к взлету!

Глупости какие. Зато весело.

Невольно рассмеявшись, я крепче сжала руку Такуми.

Стрекотали цикады. Кстати, не так давно Такуми принес домой цикаду, сообщив, что они подобрали ее вместе с папой. Размышляя о том, что Тэруя гулял вот так с Такуми каждый день в любое время года, я вдруг осознала, что нахожусь в разлуке с близким человеком, и от этого стало больно.

Мой муж Тэруя живет тем, что пишет картины. Но не на продажу. Мы познакомились, когда работали в одной рекламной компании: он был моим коллегой, пришел спустя два года после меня.

Перед самой свадьбой он признался:

— Я хочу писать картины. И если это возможно, уволиться и заниматься домашними делами.

Внешне я выразила удивление, когда он сообщил об этом, но в глубине души порадовалась. Меня совсем не приобщали к домашним делам, так что я не то что чайник не могла помыть — даже рисоварку никогда не включала.

Работа интересовала меня куда больше. Если я стану опорой семьи — женой, которая кормит мужа, пишущего картины, то смогу выполнить свой долг.

Так что я усердно работала, а Тэруя стал преданным мужем и хозяином дома. Отлично готовил, даже гладил простыни, до блеска намывал комнаты. Старался ладить с моими родителями, жившими примерно в часе езды на поезде. Когда я забеременела и ушла в декрет, он всячески обо мне заботился, а когда родился Такуми, иногда позволял мне хорошенько выспаться в отдельной комнате. С кормлением грудью получалось плохо, мы быстро перешли на молочные смеси, и, так как я скоро вернулась к работе, у меня не было чувства, что я растила Такуми. Я умудрилась пропустить даже важные события — как он встал, как пошел. Когда настало время Такуми идти в детский сад, Тэруя без колебаний, даже с радостью, вручную, как того требовали, сделал ему рюкзачок и тапочки, да так, что они ничем не отличались от покупных. Я пыталась убедить его, что он может продавать это мамам, которые не настолько хороши в рукоделии, но он лишь смеялся и отвечал, что вовсе не так уж и здорово у него получается. У него не было желания. Хотя я бы помогла ему, если бы он захотел.

Так или иначе, у нас сложился прекрасный союз. Пока его не пригласили в Киото.

Я знала, что выложенные в соцсетях работы Тэруи считали самобытными и уникальными, что у него росло количество подписчиков и комментариев, но я и подумать не могла, что ему предложат участвовать в групповой выставке. Владелец галереи в Киото сообщил, что проводит выставку работ пятерых малоизвестных художников и иллюстраторов, и спросил моего мужа, интересно ли ему поучаствовать.

Картины Тэруи и правда удивительные. Это искусные оптические иллюзии: когда на одном изображении можно увидеть несколько других. Но мне было непонятно, выделяются ли работы Тэруи среди работ других таких же новичков. Сначала у меня возникло подозрение, а не мошенник ли это пытается надуть людей, окрыленных мечтой, и я поискала информацию о галерее в интернете. Однако там были только хорошие отзывы, а организаторы нынешней выставки пусть и не покрывали расходов на дорогу и проживание, но и за участие плату не брали. Более того, они уже проводили подобные мероприятия. Судя по всему, владелец галереи был довольно известен в своей сфере, и я даже нашла несколько сайтов с его фотографией. Однако его имя нигде не указывалось, и, хоть он и владел галереей, везде значился просто мастером. Это был дедуля с простоватым лицом, но довольно заметным родимым пятном прямо по центру лба. Похоже, благодаря его связям многие добились успеха.

И вот, получив сообщение от этого самого мастера, Тэруя сказал:

— Выставка будет проходить с пятницы по понедельник, но так как надо привезти экспонаты и поучаствовать в деловой встрече, то в четверг утром я отведу Такуми в детский сад и сразу после поеду в Киото. Ты сможешь забрать его в четверг? И в пятницу также отвести, забрать и приготовить обед? А в воскресенье я уже вернусь.

Сразу ответить «хорошо» я не смогла. Изнутри так и рвалось безжалостное: «Нет, у меня работа». Пока я молчала, Тэруя примирительно произнес:

— Я сам оплачу дорогу и проживание. Тебе не придется потратить ни одной заработанной иены, Асами, поэтому я прошу тебя меня выручить.

Я не знала, что сказать. Возможно ли, что все это время Тэруя жил скромно и думал что-то вроде: «Я не зарабатываю, и мне нужно терпеть и не тратить деньги на себя»? Может, он до сих пор покупал все необходимое для живописи на собственные сбережения, которые остались у него со времен до свадьбы?

Я на автомате сказала:

— Все в порядке, я дам тебе денег.

И тут же оторопела. «Дам денег». Как заносчиво с моей стороны!

Однако Тэруя, словно его и вовсе не задели мои слова, твердо сказал:

— Нет, я серьезно. Не беспокойся о деньгах. Я ведь тоже достаточно зарабатываю.

— Что?

Зарабатывает? Я подалась вперед, не веря своим ушам, и Тэруя, потупив взгляд, произнес:

— Да… Я тебе не говорил, но у меня довольно неплохо идет дневная торговля на бирже[2].

Нет слов. Я даже и представить такого не могла. Пока я непонимающе глазела на Тэрую, он осторожно уточнил:

— Позаботишься о Такуми?

Ну да… Мне ничего не оставалось, как согласиться, и с того момента мной овладели недовольство и беспокойство.

Сначала мне нужно было преодолеть первое препятствие.

Я смогу отвести Такуми в садик и забрать из него, если немного изменю свой рабочий график. Пока Тэруя отсутствует, я могу есть вне дома или покупать готовую еду в подземном торговом центре.

Проблема заключалась только в пятничном обеде для Такуми.

Красный, зеленый, черный, коричневый и желтый. Омлета никак не избежать.

Поужинав с Такуми в семейном ресторане и вернувшись домой, я пошла на кухню и взяла сковородку. И в книгах, и в интернете нашлось множество способов приготовить омлет, но почему-то у меня не получалось. Яйца не взбивались, прилипали к сковороде, и свернуть их в рулет не удавалось. К тому же в некоторых рецептах было написано, что в яйца надо добавить соль, сахар, соевый соус или крахмал и молоко, поэтому я не понимала, каким должен быть мой омлет. Но мне стыдно было звонить Тэруе и спрашивать о таком.

На кухонном столе один за другим появлялись разваливающиеся яичные рулетики. Такуми, который смотрел в гостиной телевизор, пришел на кухню и невинно спросил:

— Ух ты! А что это такое?

Его слова обескуражили меня, и я молча разбила очередное яйцо в миску.

Из гостиной раздалась заставка мультсериала. Такуми, подпевая и забавно пританцовывая, расправил руки, изображая самолет, и с громким «Вж-ж-ж!» вернулся в комнату.

Взбить палочками яйца. Верть-верть, верть-верть. Сколько их надо взбивать? Сколько жарить, чтобы получилось? Желтый цвет перед глазами постепенно начал расплываться, и я с удивлением осознала, что плачу.

Почему? Почему? Почему я не могу приготовить какой-то омлет?

Я с детства усердно училась; поступив в университет, упорно искала работу; устроившись в компанию, трудилась не покладая рук; и мне всегда говорили, какая я молодец.

Что поделать: я постоянно избегала быта. Ненавистные домашние дела и воспитание ребенка я передала Тэруе и погрузилась в работу. Я сбежала от комплекса неполноценности: то, что остальным удается без труда, мне неподвластно.

Я могу работать сколько угодно, никогда не забуду ни имени, ни лица клиента, даже если встречалась с ним всего раз, и без всякого волнения выскажу свое мнение руководителю любой компании. Представить проект, который поразит всех, провести презентацию перед большой аудиторией, исправить ошибки подчиненных — здесь мне точно не было равных.

Но у меня совсем не было подруг среди других мам. Я боялась разговаривать с мамами детей, которые ходят в один сад с Такуми, даже путала имя воспитательницы. Если я чищу яблоко, то от него ничего не остается; я уверена, что любой мусор — сжигаемый; и не могу сложить постиранное белье так же ровно, как складывают оригами.

До сих пор я гордилась тем, что на моих плечах лежала забота о финансовом положении семьи. Но даже это не успокаивало меня. Не знаю, сколько заработал Тэруя на внутридневной торговле; если я потеряю свой доход, наверняка все будет в порядке. Какое я имею значение для семьи? Для Тэруи? Для Такуми?

И что будет, если Тэруя сможет продать свои картины? Что, если он не будет сидеть дома? Хоть бы они не продались! Хоть бы его никто не признал! Хоть бы он всегда был рядом со мной и Такуми!

В тот момент, когда слезы полились по щекам, раздался телефонный звонок. Я посмотрела на экран: Тэруя.

— Папа звонит, ответь.

Я передала телефон Такуми. Он взволнованно ответил:

— Алло! Папа! Ага, ага, да, я ел гамбургер.

Я слушала голос Такуми, продолжая орудовать палочками, как вдруг услышала:

— Представляешь! Мама готовит! Похоже на овощную поляну. Выглядит красиво и очень аппетитно!

Я изумленно взглянула на него. Овощная поляна? Наверное, Такуми так решил, потому что я использовала желто-зеленую тарелку. Мне показалось, что взбитые яйца даже заулыбались от неожиданной похвалы.

Такуми протянул мне телефон:

— Мама, передаю тебе папу.

— Асами? Ого, что ты готовишь?

В ответ на ласковый голос Тэруи я не сдержалась и тяжело выдохнула. Чтобы не услышал Такуми, я отошла в другую комнату и, тихо всхлипывая, сказала:

— Омлет… Для обеда. У меня совсем не получается. Все расплывается и прилипает к сковороде.

— Тренируешься к завтрашнему дню? Не обязательно делать омлет, можно же и сварить яйцо или сделать глазунью.

— Нет! Нужен омлет. В прошлом году в открытке на день рождения Такуми, которую мы получили из детского сада, было написано, что он любит омлет, поэтому, если его не будет, Такуми расстроится.

— Ну что ты, он не расстроится.

— Расстроится! Еще как. Я все делаю по рецепту из книжки, но почему у меня получается по-другому? Бедный Такуми: его никчемная мать даже омлет приготовить не может.

— Асами, — довольно резко перебил меня Тэруя.

Я даже невольно сжалась, подумала, муж рассердился. Но Тэруя спокойно продолжил:

— На какой сковородке ты жаришь?

— А? Такая красная, круглая, на стене висела…

— Она уже старая, с поврежденным тефлоновым покрытием, поэтому яйца и прилипают. Думаю, ты не туда посмотрела и немного запуталась, но для омлета надо брать квадратную сковородку. Я недавно купил ее, с ней будет проще. Посмотри под раковиной. С голубой ручкой.

Следуя его указаниям, я вернулась, открыла шкаф и нашла нужную сковородку. Небольшая и прямоугольная. Точно такая же была изображена и в книге, но я подумала, что ее используют профессионалы.

— Сначала хорошенько разогрей ее. Чтобы яйца зашипели, когда ты выльешь их туда. Достаточно добавить одну щепотку соли. Немного масла, но лей не прямо на сковородку, а смочи в нем салфетку и протри ее. Переворачивать нужно чуть раньше. Я подожду, так что попробуй.

Я поставила телефон на край полки с посудой и сделала все, как говорил Тэруя. Эта сковородка оказалась легкой, и пользоваться ею было проще. Я даже не поверила, что получился такой красивый омлет. Яйца, которые расплывались по углам, было легко сформировать. Можно сказать, я сдала экзамен, пусть и не на сто процентов.

— Ну, получилось?

— Да.

Даже когда я перекладывала омлет на тарелку, сковородка все равно осталась гладкой и к ней ничего не прилипло.

— Какая хорошая сковородка! Круглая совсем никуда не годится.

— Да нет, круглая тоже неплохая. Она глубокая и увесистая, поэтому ей легко пользоваться. Она лучше всего подходит для жарки на раскаленном масле или приготовления острого тофу. В ней даже можно сделать пасту. Какой бы новой и удобной ни была квадратная, сковородка для омлета не подойдет для приготовления китайских блюд. У всего есть свое предназначение.

Свое предназначение. Я почувствовала, что эти слова как-то успокоили меня. Я даже стала ценить большую круглую сковородку, доставившую мне столько хлопот. Хорошо, что я поговорила с Тэруей. Я уже собиралась поблагодарить его, как он меня опередил:

— Ты хорошо постаралась! Ты прекрасная мама, вовсе не никчемная. Я люблю твою честность и искренность, Асами.

Дыра, зияющая в душе в последнее время, стала потихоньку затягиваться. Слова Тэруи убедили меня, что я на своем месте.

Я медленно проговорила:

— Пусть твои картины увидит много людей.

Понемногу я научусь справляться и с домашними делами. Слова почти сорвались с моих губ, но сегодня я решила оставить их при себе. Завтра, когда я встречусь с госпожой Соэдзимой в полосатой рубашке, я скажу ей: «Доброе утро».

Я не успела опомниться, как на кухне снова появился Такуми и спросил: «Можно я это съем?» Его круглая головка была на уровне моей талии. Ладошка моего сына, указывающая на неудавшиеся рулетики омлета, напоминала белую бабочку-капустницу, присевшую на цветок.

— Воспитательница, покажите руку.

Уговоры Моки немного смутили меня. Она таращилась на меня во все глаза. Утром, стоило ее маме уйти, Мока нетерпеливо подбежала ко мне.

— Дайте руку. Вот так.

Я широко расставила пальцы, и Мока сразу приуныла.

— Ногти больше не розовые?

Я с улыбкой ответила:

— Да, больше не крашу.

— Почему?

Потому что мне запретили.

Проглотив эти слова, я взяла Моку за руку.

— А давай почитаем книжку с картинками?

Мока кивнула, но у нее явно остались вопросы. «Почему?», повиснув в воздухе, так и продолжило преследовать меня.

Это произошло на той неделе во вторник.

На трехдневных выходных в сентябре состоялась встреча выпускников средней школы, и после нее я пошла на работу, забыв стереть лак с ногтей, которые накануне накрасила впервые за долгое время.

Окончив краткосрочные курсы, я устроилась в детский садик, и с того момента прошло уже полтора года.

Наверное, я дала слабину.

У нас не было запрета красить ногти. Однако это стало негласным правилом, и некоторые воспитатели не то что маникюр, даже макияж не делали.

Мои ногти были розовыми. Не такой уж и яркий цвет. Коротко подстриженные, на них не было ни наклеек, ни страз. В еду попасть ничего не могло, да и детей я бы не поцарапала.

Все в порядке. Сегодня схитрю, решила я.

Всю первую половину дня я старалась делать так, чтобы мои накрашенные ногти не попадались на глаза ни воспитателям, ни детям.

И вот настало время обеда. Когда я несла стаканчики с молоком, Мока вдруг воскликнула:

— Ух ты! Воспитательница Эна, у вас красивые руки!

Я наскоро попыталась спрятать ладони, но это было невозможно: я все еще держала поднос со стаканчиками. Удостоверившись, что никто из коллег не услышал, я с улыбкой прошептала: «Спасибо» — и поставила стаканчик на стол.

Сидящий рядом с Мокой Такуми с прической в форме шляпки грибочка гордо сказал:

— Моя мама тоже красит. В салоне, где на ногтях рисуют картинки.

Услышав разговор, сидящая напротив Руру тоже заинтересованно потянулась ко мне и взглянула на мои пальцы. Кончики косичек Руру едва не попали в молоко, поэтому я быстро убрала стакан.

— Вы тоже там красили, воспитательница?

Она схватила меня за руку. Теперь я точно не могла ничего скрыть.

— Нет, я красила сама, не в салоне.

— Вы умеете?

— Умею, это очень просто.

Я раздала стаканчики и отошла, сдержанно улыбаясь.

Перед уходом Мока робко подошла ко мне и тихо спросила:

— Воспитательница, можно будет завтра тоже посмотреть на ваши руки?

Я взглянула на смущенно смотрящую на меня Моку и едва не расчувствовалась. Надо было держаться.

— Хорошо, до завтра.

И на следующий день, и еще день после я приходила на работу с накрашенными ногтями.

— Зайдите в кабинет, — шепнула мне воспитательница Ясуко, когда я занималась уборкой после закрытия садика вечером пятницы. Под беспокойными и любопытными взглядами коллег я проследовала за ней.

Воспитательница Ясуко проработала здесь солидные пятнадцать лет и была из тех, кто не носит макияж. Она даже не красила брови. Мне кажется, с макияжем она была бы настоящей красавицей — у нее были правильные черты лица. Хотя какое мне дело. Характер у нее довольно деспотичный, и с самого начала работы здесь я чувствовала, что она меня недолюбливает. Зайдя в кабинет и оказавшись со мной один на один, Ясуко сказала:

— Покажите ваши руки.

Прямо и без церемоний. Я протянула левую, которую она в ярости схватила.

— О чем вы вообще думаете, крася ногти! — крикнула Ясуко, отбросив мою ладонь, словно та была выпачкана в грязи. — От мамы Руру Соэдзимы поступила жалоба. Из-за вас Руру разрисовала ногти фломастерами. Потому что вы сказали детям, что накрасили их сами, а не в салоне и что это легко. Вы ведете себя вызывающе!

Мы, кстати, не так давно виделись с мамой Руру. Когда я поздоровалась с ней, она брезгливо отвернулась. Я запомнила ее благодаря полосатой рубашке, которую она часто носила.

— И вовсе не вызывающе…

— Не оправдывайтесь. Другие мамы тоже заметили. Вы хотите, чтобы не только о вас, но и обо всем детском саду начала ходить дурная слава?

Я стиснула зубы. Не могла и слова вымолвить, когда мне говорили прямо в лоб, какая я плохая. Воспользовавшись моим молчанием, Ясуко продолжала:

— Красоваться вы можете вне рабочего времени на свидании с парнем, но работа есть работа, а личная жизнь должна оставаться за этими дверями.

Нет. Все совсем-совсем не так. Я хотела возразить, но остановила себя. Ясуко всегда права. Понятно, что говорить что-либо бесполезно. Да, я усердно работаю. Но я не знала, как объяснить «причину», по которой не сняла маникюр, и не была уверена, что меня правильно поймут.

— В общем, сотрите лак.

— Хорошо.

Сумев сказать только это, я крепко сжала кулаки. Словно хотела спрятать свои розовые ногти.

Тем же вечером, смачивая вату в жидкости для снятия лака, я вспоминала свою двоюродную сестру. Она была старше меня на год, и я всегда восхищалась ею. Красивая и умная. Как делать прическу, как завязывать шарф и красить ногти — всему меня научила она.

В старшей школе Мако училась по обмену в Сиднее и, окончив педагогический факультет в университете, сейчас преподавала в школе английского языка. Однажды она рассказала, почему пошла работать учителем не в обычную школу, а именно туда.

— Потому что я хотела работать с людьми, которые готовы заплатить за то, чтобы еще раз начать заниматься английским и заговорить на нем. Которые хотят чувствовать радость от того, что узнают что-то новое, а не просто ходят на занятия ради получения хороших баллов на тестах.

В немалой степени на мой выбор курса дошкольного образования повлияла Мако. Я хотела попробовать себя в преподавании. Но только это нас объединяло, и я понимала, что выбрала этот путь без какой бы то ни было особой причины. Только потому, что дети милые.

Полностью стерев лак с ногтей, я легла в кровать и взяла телефон.

Открыла сайт Canvas, сохраненный в закладках. Одноименный журнал издается в Сиднее для японцев и рассказывает о разных ресторанах и событиях. Еще там бывают объявления о наборе персонала. Во время обучения в Австралии Мако подружилась с создателями Canvas и благодаря этому даже сейчас иногда сотрудничала с журналом и сайтом.

Но если бумажное издание можно было приобрести только в Сиднее, то статьи выкладывали в общий доступ, поэтому я часто проверяла обновления.

Я бесцельно просматривала случайные страницы — «голые» пальцы легко скроллили ленту, — как вдруг остановилась на статье «Опыт рабочего отпуска».

Я слышала о таком. Когда ты не только путешествуешь, но и ходишь на учебу, работаешь, и на это время тебе выдается годовая виза[3]. Старшая коллега, когда ей исполнилось двадцать девять, сказала, что уезжает в такой «отпуск», и уволилась. Смысл этой программы в том, что ты можешь отправиться туда до определенного возраста. У меня все еще был шанс.

В поисковой строке я вбила слова «Австралия», «рабочий отпуск» и погрузилась в чтение информации на каждом сайте, который мне выпадал.

Разрешение на визу для такой поездки можно получить с восемнадцати до тридцати лет, пошлина составляет сорок тысяч иен, для проживания там необходимо примерно четыреста пятьдесят тысяч иен. Если есть медицинская страховка, паспорт, кредитная карта, то можно оформить все документы онлайн. Экзамена никакого нет, поэтому идти в посольство Австралии не нужно. Как же легко, оказывается, туда попасть!

На экране появилось множество фотографий, на которых японцы обнимаются с австралийцами, занимаются дайвингом, стригут овец. В Австралии довольно безопасно, и, похоже, там много людей, увлекающихся японской культурой. Я думала, что жить за границей могут только такие люди, как Мако, — самостоятельные и говорящие по-английски, но, к моему удивлению, все оказалось гораздо проще.

…Разве не здорово?

Это же лучше, чем низкая зарплата, издевательства старших коллег, жалобы от мам детей и невозможность даже накрасить ногти. В Австралии не так. Что именно там не так, я сейчас точно не знала, но была уверена, что по-другому. То, что запрещено здесь, наверняка я смогу делать там. К тому же я молодая, здоровая, открыта к общению и, наверное, найду там себе парня-австралийца. Подумаю о том, почему хочу жить в Австралии, когда уеду туда. Я освою английский, вернусь в Японию и найду работу, например, в иностранной компании. Было бы здорово заниматься переводом или закупками. Это все станет реальностью, если постараться.

Может, уволиться из детского сада?

И поехать в Австралию?

В середине октября я узнала от заведующей, что Мока уходит из детского сада.

Ее папу переводили по работе в другой филиал, поэтому они переезжали на следующей неделе.

— Воспитательница Эна, — окликнула меня мама Моки, когда забирала ее домой. Она впервые обратилась ко мне, хотя обычно была немногословна. — Спасибо, что заботились о Моке.

— Вы переезжаете?

— Да.

Пару секунд она как будто раздумывала, говорить или нет, но в итоге сказала:

— Знаете, Мока перестала грызть ногти. — Едва слышно усмехнувшись, она продолжила: — Раньше она сгрызала все ногти, иногда до крови… Было очень тяжело. В книжке по воспитанию я читала, что нельзя ругать или говорить: «Прекрати», ведь причина кроется в недостатке любви. Я думала, что сама во всем виновата, хотя так забочусь о ней…

Я молчала.

— Месяц назад Мока с таким восторгом рассказывала, какие чудесные у вас розовые ногти. Что она тоже хочет такие же красивые руки. Она сама решила, что больше не будет грызть ногти. Теперь они у нее полностью восстановились, хотя раньше отрастали с большим трудом.

Голос мамы Моки задрожал. У меня тоже на глаза навернулись слезы. Как же здорово! Мое желание исполнилось. Так же, как я вдохновлялась примером сестры, Мока полюбила мои розовые ногти — и перестала грызть свои.

— Спасибо вам, — женщина низко поклонилась.

Я растерянно обратилась к ней:

— Но мне показалось, что Мока расстроилась, когда я стерла лак.

— Нет. Мока сказала, что у вас красивые ногти, уже после того, как вы стерли его.

— Что?

— Ясуко вам не говорила?

Нет. Ничего. Я не ожидала услышать ее имя.

— Действительно, с самого начала причиной послужило то, что ей понравился цвет. Но после того как вы стерли лак, Ясуко всем сказала: «Руки воспитательницы Эны — руки рабочего человека. Если вы будете много смеяться, хорошо кушать и усердно трудиться, то у вас будут такие же красивые ногти, как у нее. Когда вы повзрослеете и захотите накрасить ногти, выбирайте розовый лак».

Ясуко так сказала?

От удивления я и слова вымолвить не могла. Мама Моки внимательно посмотрела на свои руки.

— Ногти — показатель здоровья. Раньше я никогда не обращала на них внимания. Представьте: я одна воспитываю ребенка, потому что муж очень занят на работе и практически не бывает дома… Я заметила, что он весь на нервах. Думаю, перед переездом у него получится немного побыть вместе с семьей. Я же постараюсь чаще улыбаться, чтобы ногти Моки стали здорового розового цвета.

Когда ее мама действительно улыбнулась, то я сразу заметила их сходство с Мокой.

— Мама! — послышался веселый голосок Моки, и я увидела, как она бежит к нам.

— Грустно расставаться, да?

Я вздрогнула, когда позади раздался голос Ясуко. Она сурово взглянула на меня — верно, лицо у меня было такое, будто я наткнулась на змею на дороге.

— Что вы так удивляетесь? Я хотела попрощаться и все это время стояла рядом, но не хотела мешать.

Ясуко почему-то смущенно отвела взгляд и посмотрела на идущих в сторону ворот Моку и ее маму.

Я только собралась заговорить, как Ясуко, словно оправдываясь, опередила меня:

— Я вовсе не собиралась заступаться за вас. Но… — Ясуко наконец посмотрела на меня. — Но вы и правда молодец.

Непривычно спокойный голос Ясуко сбил меня с толку. Возможно, она знала меня лучше, чем я сама. Наблюдая за мной, Ясуко твердо сказала:

— Честно говоря, я бы не стала ругать вас, если бы вы мне все рассказали. Лучше всё объяснить, чем отмалчиваться.

Она говорила, как всегда, строго, но без издевки. Я поняла, что изменилась не Ясуко, а мое восприятие.

— Я не знала, как сказать лучше. И подумала, что это бессмысленно, раз мама Руру рассердилась.

Ясуко вдруг посерьезнела, услышав мой ответ.

— Даже если сомневаетесь, не молчите. Со мной ведь тоже такое случалось. Когда мне было столько же, сколько и вам, я накрасила губы. Помада была не такой уж яркой, но, когда я обнимала ребенка, след от нее случайно остался на его рубашке. Это был мальчик. И его мама тогда создала мне большие проблемы.

— Неужели…

— Да, это была моя вина. Поэтому я решила не краситься. Были, конечно, и мамы, которые считали, что косметика, наоборот, идет на пользу, делает меня более взрослой. У каждого свое мнение. Думаю, Мока наверняка перестала грызть ногти благодаря тому, что вы сделали маникюр. Но не всегда это приводит к столь же благоприятным последствиям, и я не уверена, что все родители поймут. У нас нет иного выхода, кроме как думать о том, что лучше для детей.

Я кивнула. На душе вдруг стало так спокойно.

В этом вся наша жизнь. Методом проб и ошибок мы продолжаем искать правильные ответы, не понимая до конца, действительно ли они верны. Дети каждый день становятся старше. И, общаясь с ними, я тоже расту.

— Это сложно. Очень тяжело… Но мне кажется, я наконец поняла, что имеют в виду, когда говорят о признании, — сказала я, на что Ясуко шутливо заметила:

— Ох, какая дерзость! Я всегда беспокоилась о вас, Эна, поэтому иногда могла быть чересчур строгой. Вы очень похожи на меня в молодости.

— Что?

Я резко отшатнулась.

— Как же вы меня не любите!

— Вовсе нет!

Мы посмеялись. Это произошло впервые, но на самом деле я давно хотела поговорить с Ясуко по душам.

«Да, я поняла», — подумала я.

Теперь я не уволюсь. Какое-то время поработаю здесь. Ведь я так счастлива. И оттого, что Мока захотела, чтобы ее руки были красивыми, и оттого, что ее мама так улыбалась, а воспитательница Ясуко стала как будто ближе. Я еще много всего хочу сделать для этого детского сада. Вот почему я здесь.

Вместе с Ясуко мы наблюдали за тем, как уходят мамы с детьми. До завтра, дорогие, еще повеселимся! Мока обернулась у самых ворот и помахала нам рукой.

— Знаешь, какие четыре вещи невеста должна надеть на свадьбу, чтобы брак удался? — спросила Риса, водя пальцем по краю чашки.

Раньше мы вдвоем ездили в «гастрономические туры», чтобы попробовать разную кухню, но сейчас она села на диету: в следующем месяце у нее свадьба. В декабре обычно не сезон, поэтому подготовка обошлась довольно дешево.

Мы давно не виделись, но она предложила встретиться не вечером за бутылочкой саке и не на обед, а в полдень — и попить чай. Риса привела меня в кафе «Марбл», что находилось на противоположном берегу от детского сада, где я работаю. До сегодняшнего дня я не знала, что оно прячется за вишневыми деревьями. Заведение оказалось чистым и светлым. На стенах висели картины художника-иллюзиониста, который не так давно стал популярным. Энергичный молодой бариста время от времени заботливо поглядывал на нас.

Я сделала глоток кофе с молоком и ответила Рисе:

— О четырех вещах знаю. Это же из «Матушки Гусыни»[4].

— Неужели? — удивилась Риса. Хотя она сама заговорила об этом.

Четыре вещи.

Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы и что-то голубое. Считается, что если во время свадебной церемонии невеста наденет все это на себя, то брак будет счастливым. Традиция берет начало из песни матушки Гусыни. В самой песне было еще про шесть серебряных пенни в обуви, но вариаций у нее появилось много.

— Как это на тебя похоже, Ясу. Ну точно воспитательница. Есть, воспитательница Ясуко! — пошутила Риса, а я молча уставилась в окно.

Мы дружим со старшей школы.

И говорим обо всем.

У нас много общего.

Мы были похожи даже в том, что у нас обеих не было парней.

Когда нам исполнилось тридцать лет, на праздновании Рождества Риса сказала:

— Давай жить вместе, если мы обе и в шестьдесят будем одиноки.

Я со смехом ответила:

— Да уж, делать нечего.

Конечно, было бы чудесно, если бы мы обе нашли спутников жизни. Я понимаю, что это просто шутка, которую часто произносят одинокие девушки, и не стоит воспринимать ее так серьезно, чтобы называть обещанием. Но я почему-то думала, что это правда было бы здорово.

С того момента прошло шесть лет.

Два года назад в итальянском ресторанчике Риса сообщила, что она кое с кем встречается. Что они подумывают о свадьбе. В глубине души я чертыхнулась. Это в тридцать четыре года, в период второй свадебной волны!

Я вспомнила, как в старшей школе Риса предложила вместе принять участие в марафоне, в чем мы обе были не сильны. Как она упорно бежала до самого конца. Меня марафон не волновал, это явно не стало самым главным событием моей жизни. Но я хранила яркие воспоминания о том, каким человеком была Риса.

Когда я услышала от нее слово «свадьба», то в памяти сразу всплыл образ бегущей позади всех Рисы, и я смогла ответить только что-то вроде: «Это же хорошо». Все-таки радостная новость. Если я не улыбнусь, то и Рисе, и мне будет не по себе.

Однако стоило ей произнести: «Он сейчас разводится», как моя натянутая улыбка мгновенно сползла с лица.

Риса было продолжила со словами: «Но он стал жить с женой отдельно еще до того, как мы начали встречаться», как я резко перебила ее:

— Нет-нет, брось его. Это все просто слова, где сам развод? Тебе уже тридцать четыре, а творишь невесть что.

На это она внезапно сказала:

— Ясу, тебе не понять.

Я лишилась дара речи. Мне казалось, что я прекрасно понимаю Рису. И что она прекрасно понимает меня.

За соседним столиком раздался стук вилки о тарелку. Риса отвернулась и продолжила:

— Тебе повезло. У тебя есть работа. И ты занимаешься любимым делом. У воспитателей детских садов хорошая репутация, и чем старше они становятся, тем больше к ним доверия. А я внештатный сотрудник. У меня нет особых навыков и квалификации, и я каждый день переживаю, что меня в любой момент могут уволить.

Мне и раньше такое говорили. Мол, хорошо иметь работу. Всегда есть кусок хлеба. Хорошо получать деньги за то, что веселишься с детьми. И это совсем не смешно. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что после того, как мы с детьми споем песни под пианино и повеселимся, работа заканчивается. Возможно, вы не поверите, но иногда мне приходится засиживаться до поздней ночи дома. Новые сотрудники, стоит им прийти, тут же увольняются. Очень много времени отнимает работа с жалобами и запросами родителей, а не с самими детьми.

Раньше я делилась этим только с Рисой. И была в шоке, когда услышала подобные слова от нее. Хотя ненавистную ей работу внештатного сотрудника она получила благодаря связям своего дяди. А я свою — благодаря усердной учебе, тщательному поиску и собственным силам. И я не хотела, чтобы мне говорили, как мне повезло. От накатившей злости я упрекнула Рису:

— Ты либо получаешь, либо не получаешь специальность. Почему бы и тебе не начать сейчас чему-то учиться? А убегать от этого всего в брак — глупо.

— Все не так… Я его…

— Он в процессе развода, значит, еще женат. Это же безнравственно. Ты, случаем, не попалась на удочку брачного афериста?

Риса помолчала, а потом с легкой грустью улыбнулась:

— Я так и знала, что ты не поймешь.

Я согласилась и больше ничего не говорила.

Я не просто не понимаю, я даже не хочу понимать. Вот как я думала. Она тоже не понимает меня. Хотя и у меня есть проблемы.

С той неприятной встречи мы больше не созванивались.

Спустя год после нашей перепалки в ресторане Риса прислала мне новогоднюю открытку с одним предложением: «Он развелся». «Не может быть!» — так я отреагировала. Я считала, что ничего не выйдет. Я не могла позвонить ей после того, что она мне сказала, поэтому оставила открытку без ответа. Мне стало интересно, но очень странно было отвечать что-то вроде: «Хорошо, что он развелся».

Когда наступил октябрь, Риса позвонила сообщить, что они женятся, и мы все-таки помирились. Спустя время мне пришло приглашение на свадьбу, и Риса уточнила в электронном письме, приду ли я. И вот сегодня мы встретились в кофейне. Через хорошо вымытое окно виднелись кружащиеся на ветру опавшие листья.

— Из четырех вещей я подобрала три. Из старого — жемчужное ожерелье мамы, из нового — кружевной платок, из взятого взаймы — длинные перчатки сестры, которые она надевала на свадьбу. Не могу определиться только с голубым.

Голубое. Довольно сложно представить что-то голубое, что будет сочетаться с белым свадебным платьем. Я подумала о предсвадебной тоске[5], но тут же одернула себя. Не подозревая о моих ужасных мыслях, Риса чуть придвинулась и прошептала:

— Надо надеть эту вещь туда, где никто не увидит. За границей популярно цеплять голубую ленту к поясу для чулок.

— К поясу для чулок?

— Да, но я никогда не видела его на самом деле.

Риса покраснела. Хотя в этом предмете нет ничего непристойного, Рисе явно было неловко.

— Разве не здорово попробовать впервые надеть пояс для чулок? — улыбнулась я, на что Риса замахала руками.

— Нет. К тому же голубой — это не самый любимый мой цвет. Он какой-то холодный.

— Да? А мне нравится. Он создает впечатление чистоты и благородства.

— На тебя это похоже, Ясу.

Риса тяжело вздохнула. Возникла неловкая пауза, от которой мне стало не по себе. Мы обе вспомнили тот момент, когда поссорились. Некоторое время мы молчали, не глядя друг на друга. Я допила свой кофе с молоком и даже осушила стакан с водой.

Риса первая решила нарушить тишину.

Сделав глоток черного чая, она медленно произнесла:

— Тогда я, кажется, сказала, что тебе не понять.

— Ага.

— Прости, что поступила так подло. Я очень переживала.

— Ничего.

— Я всегда считала тебя потрясающей. Ты еще в старшей школе делала только то, что хотела, и не сходила с выбранного пути. А я все время блуждаю: то иду окольными тропами, то сворачиваю с дороги… У меня не было того, что заставляет сгорать изнутри от желания. Я глупая, так что не знаю, как правильно выразиться, но это что-то нам неподвластное. Желание что-то делать, желание чего-то конкретного, желание стать кем-то — все происходит по воле вселенной.

Я была поражена. Я впервые видела Рису такой уверенной в своих словах. Сидящий за стойкой мужчина со спортивной газетой мельком поглядывал на нас. Риса слишком воодушевилась, поэтому я постеснялась сказать ей, что она была слишком громкой.

— Но я… Когда я встретила его, то впервые подумала, что очень-очень хочу быть с ним. Возможно, это противоречит моральным нормам, но я захотела во что бы то ни стало выйти за него замуж. Ни за кого другого.

Ее глаза сияли. Словно ею действительно управляла сама вселенная. Я не понимала, о чем она говорит.

— Желание — это что-то невероятное. Одно желание порождает другое. Я хотела стать его женой, только об этом и мечтала, но теперь, когда это свершилось…

Риса немного смутилась, а потом отчеканила:

— Я хочу стать мамой… Я слишком многого хочу, — добавила она, съежившись. — Я не знала, что настолько требовательна. Даже немного страшно.

Пока я пыталась подобрать слова, раздался телефонный звонок. Риса пошарила в сумке.

— Это Хироюки. Извини, я отвлекусь.

Риса встала и вышла на улицу, держа телефон в руке. Я осталась сидеть в растерянности. Так жениха зовут Хироюки…

Риса всегда была такой. Вечно строила из себя страдалицу и в итоге получала все самое лучшее. Абсолютная мне противоположность. Почему мы с ней стали лучшими подругами? И лучшие ли мы подруги вообще? Почему поладили? Почему всегда были вместе? Что мне нравится в Рисе?

Я бы не стала вот так оставлять друга, чтобы ответить на звонок.

— Я бы никогда не заставила себя ждать, — тихо пробубнила я, и тут из-за спины раздалось извиняющееся: «П-простите». Я обернулась и увидела баристу с кувшином в руке. Похоже, он как раз подошел, чтобы подлить воды.

— Ой, это я не вам…

Бариста поклонился и наполнил стакан. Он словно только что вышел из ванной. Чистое улыбчивое лицо. Молодой. Вроде одного возраста с воспитательницей Эной, которая работает у нас второй год. От него веяло достоинством и благородством — будто чем-то из прошлых веков.

— Со мной сидела подруга, которая прямо посреди разговора вышла, чтобы ответить на звонок. Я немного разозлилась, — оправдалась я, но бариста, поставив кувшин, улыбнулся:

— А мне кажется, что очень тактично выйти из заведения, чтобы не беспокоить остальных гостей.

Я оторопела. Неужели то, что я считаю возмутительным, вполне себе разумно с точки зрения другого человека?

— Я всегда старалась идти прямо по выбранному пути и хотела, чтобы остальные поступали так же… Наверное, я где-то ошиблась.

— Хм… Думаю, что лучше стараться идти по дороге, полной крутых поворотов, чем по прямой.

Когда он сказал это, я невольно вспомнила тот марафон. Риса побежала так быстро, едва впереди показалась цель. Тогда у дороги стоял учитель математики. Помню, он был худым и с поразительным высокомерием глядел на школьников. На переменах он смотрел на нас с Рисой и, проходя однажды мимо, сказал ей:

— Ты плохо влияешь на Ясуко. Прекратите общаться.

Услышав это, Риса лишь усмехнулась. Но если подумать, с тех пор она никогда не появлялась рядом со мной в присутствии учителя математики. Я тогда не приняла эти слова так близко к сердцу. Может быть, потому, что считала его идиотом, который совершенно ничего не понимает. Но Рису он наверняка очень сильно ранил. Потому она бежала так быстро — чтобы отдалиться от меня. А я не поняла такой простой вещи. Идиотка здесь только я.

— Сложно поставить себя на место другого…

— Да. Однако даже если вы ошибетесь, по крайней мере, это даст человеку понять, что он вам небезразличен. К тому же всегда интересно узнать его мысли, — ответил брариста и, словно вспомнив что-то, тепло улыбнулся.

Простой парень. И такой прямолинейный. Я улыбнулась и сделала глоток воды.

— Желаю, чтобы у вас все сложилось с человеком, который вам интересен.

Бариста густо покраснел, когда я произнесла это.

Риса вернулась.

— Прости. Просто сегодня утром бабушка Хироюки упала и, кажется, сильно ударилась. Мы подозревали у нее перелом, но после осмотра в больнице выяснилось, что это всего лишь ушиб. Она поправится, если два дня будет соблюдать покой. Я беспокоилась, потому что бабушка живет одна… Хорошо, что обошлось.

Вот оно что. Действительно, для такого звонка стоило выйти.

— Ничего, что ты не с ними?

— Нет, Хироюки договорился с близким другом, поэтому отпустил меня. К тому же я сама очень хотела встретиться с тобой, Ясу.

Риса простодушно улыбнулась, успокоившись. Я восхищалась тем, что она всегда могла честно рассказать обо всем.

Меня многие не любили со времен учебы. Точнее, держались на почтительном расстоянии и побаивались. Несмотря на это, всегда просили быть старостой. Они даже не выдвигали кандидатов — учитель просто указывал на меня. И раз уж меня назначали, то я выполняла свои задачи. Поэтому все сторонились. Я не понимала, что плохого в том, чтобы следить за тишиной во время уроков и расписанием уборки класса.

У меня был небольшой опыт отношений, но все мужчины, уходя, говорили: «Я не могу расслабиться рядом с тобой», «Я не хочу постоянно следовать правилам».

Однако Риса была другой.

Наивная, плаксивая, она не могла постоять за себя. При этом не избегала и не боялась меня, а искренне обращалась: «Ясу, Ясу. Мне спокойно, когда Ясу рядом. Я все что угодно могу сказать, если Ясу рядом. И еще Ясу никогда не станет говорить за спиной. Она никогда не солжет».

Очень похоже ко мне привязываются дети. Даже те из них, которые не улыбаются людям в ответ на их умиление, удивительным образом тянутся ко мне. Поэтому я и хотела работать с детьми. Я хотела научить их не сворачивать с выбранного пути. Потому что мне было тяжело находиться среди лицемерных взрослых.

— Риса, извини, подожди меня здесь пятнадцать… Нет, даже десять минут.

Я вылетела из «Марбл». Вспомнила, что на другом берегу, в нескольких шагах от станции, есть магазинчик нижнего белья. Я на всех парах понеслась туда.

Я бы не влюбилась в женатого мужчину.

Не стеснялась бы пояса для чулок.

И я бы не подбирала какие-то четыре вещицы на свадьбу.

Но.

Риса бы так сделала. Она бы сделала.

Я добежала до торгового центра и зашла в магазинчик на цокольном этаже.

В небольшом тускло освещенном помещении в одиночестве сидела сотрудница с волнистыми волосами. Я искала не пояс для чулок, а трусики. И похоже, все были в одном экземпляре.

Темно-синие, светло-синие. Красивые, но не то. Мне нужно было другое.

Нашла! Голубые. Правда, на них был узор в виде капель и очень много кружев… Нет, не подходит.

Неожиданно я увидела на витрине у кассы трусики с легким отливом.

— Извините, покажите вот эти, пожалуйста.

Сотрудница с улыбкой достала их из-под стекла.

— Они шелковые, очень приятно ощущаются на коже.

Я хотела качественные, с незамысловатым дизайном, чистого голубого цвета. То, что надо.

— Эм… Это подарок для близкой подруги, упакуйте, пожалуйста.

— Хорошо.

Укладывая белье в коробку, больше подходящую для праздничного торта, девушка сказала:

— Я очень рада. В этом изделии из нашего магазина я уверена больше всего.

Она закончила с упаковкой, положила коробку в фирменный пакет с логотипом и отдала мне.

— Вот, прошу вас. Название этой модели — «Мария».

Услышав имя, я затаила дыхание.

— Мария?..

— Да. Голубой — цвет Девы Марии. В монашеском одеянии матери Терезы тоже были прямые голубые линии. Белье вдохновлено тем самым цветом.

Как удачно! Я невольно улыбнулась, забирая пакет.

Это же мать всех матерей. Голубой вовсе не холодный цвет, Риса.

Когда я вбежала в «Марбл», Риса со скучающим видом смотрела в окно.

Я перевела дыхание и села напротив нее.

— Вот, что-то голубое из тех четырех вещиц, которое никто не увидит. Трусики. Тебе неловко от одной только мысли о поясе для чулок, но нижнее белье ты наденешь. Это подарок.

— Э-э… Ты сейчас ходила покупать белье?

— Да, ты недовольна?

И почему я звучала так важно? Мне было неловко. И все же Риса, хихикая, открыла пакет. Думаю, меня всегда радовала эта ее улыбка.

— Вау. Ты так редко совершаешь что-то спонтанное, Ясу.

Я хоть и сказала, что это нижнее белье, но Риса, не обращая внимания на взгляды окружающих, начала распаковывать его на месте. Когда она увидела трусики, то восторженно воскликнула: «Ух ты!» — и достала их.

— Красивые… Спасибо, вот и нашелся четвертый предмет.

Я подумала, что не стоит демонстрировать нижнее белье в таком месте, но, радуясь счастливому лицу Рисы, вместо замечания сказала:

— Дети такие упертые.

Держа трусики, Риса посмотрела на меня. Я продолжила:

— Непростые, милые, смешные, слабые, сильные — от них не оторваться. Но с другой стороны, они растут без нас и понимают многое лучше, чем мы можем себе представить. Они и правда с другой планеты.

Я посмотрела прямо в глаза Рисе, которая внимательно слушала меня.

— Поэтому я хочу, чтобы ты поняла. Желать чего-то — замечательно. Что плохого в том, чтобы хотеть стать матерью? Стань жадной женщиной. Любите с Хироюки друг друга. И пусть твоя беременность наступит, когда ты будешь в этом белье.

Крепко сжимая подарок, Риса что-то пробубнила. Рот искривился, глаза раскрылись шире — казалось, что она разозлилась. Я хорошо знала это ее выражение лица.

Она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Риса, — окликнула я ее. Она посмотрела на меня.

— Поздравляю.

Когда я наконец смогла сказать это, Риса расплакалась.

Спустя неделю после свадебной церемонии мне пришла открытка из Сиднея, куда молодожены отправились в медовый месяц.

«Тут невероятно здорово и потрясающая погода. И небо такое же чистое, как на картинке!»

На лицевой стороне открытки было изображено кристально ясное голубое небо. Я прикрепила это небо к стене, чтобы не потерять его.

Мы договорились, что если разминемся, то встретимся перед вольером с жирафами. Несмотря на это и на то, что мы почти все время ходили вместе, я все-таки потеряла Хироюки из виду и уже пятнадцать минут смотрела на жирафа.

Зоопарк «Таронга» — самый большой зоопарк в Австралии. Я понятия не имею, насколько это много — двадцать один гектар, — но изучать такую огромную площадь одной мне не хотелось. В путеводителе было написано, что здесь содержится более трехсот сорока видов животных. Жираф, который находился у входа, был только четвертым. Даже простая прогулка по территории занимает целый день, поэтому если я вот так продолжу ждать, то мы не сможем взглянуть на остальных животных. Коала спит, а кенгуру и эму я еще не видела.

В декабре в Сиднее самый разгар лета — не такого жаркого, как в Токио, но с довольно ярким солнцем. Я натянула шляпу пониже и выпила минеральной воды.

Зоопарк располагался прямо рядом с морем. Утром мы сели на паром от Серкулар-Куэй и приплыли сюда. За загоном с жирафами, вдали, виднелся порт Сиднея, а за ним — ряды плотно пристроенных друг к другу зданий. Жирафы, море, небоскребы. Какой необычный вид!

Вчера в ресторане я взяла бесплатный журнал на японском. Это издание под названием Canvas было создано не столько для туристов, сколько для японцев, проживающих в Сиднее. Я раскрыла журнал, спрятавшись в тень.

Это оказался специальный выпуск, посвященный Рождеству. Точно, оно же на следующей неделе.

«Австралийский Санта-Клаус занимается серфингом?»

На странице был изображен Санта в красном купальном костюме, стоящий на доске. В солнечных очках. Ах да, середина лета. Я невольно усмехнулась: почему здешний Санта такой легкомысленный?

Ужасно. Санту и подарки привозят олени на санях, а серфинг — это сложно, если ты не обладаешь нужными навыками. Санта должен быть уверен, что подарки не намокнут, к тому же пересекать океан в одиночку, наверное, грустно.

Будь я Санта-Клаусом, то не смогла бы добраться до Австралии. Да и серфингом я никогда не занималась. Размышляя об этом, я искала глазами Хироюки.

Хироюки — хороший человек. Он был руководителем отдела в компании, где я работала, — уже третьей компании после моего зачисления в агентство по временному трудоустройству. Добрый, не отлынивающий от домашних дел, не жадный. Если у меня случались неудачи, он не подтрунивал надо мной. Не разговаривал высокомерно с персоналом в ресторанах. Даже когда мы выбирали, куда поехать в медовый месяц, на мое: «Было бы здорово в Сидней» — он ответил: «Хорошо, изучу детали». Даже не «куда хочешь» или «никакого Сиднея». И действительно: сказав, что изучит детали, он составил план поездки с несколькими турагентствами. Такой старательный.

В день свадьбы, после церемонии, мы сразу отправились в аэропорт. Пока что мы пробыли в Сиднее всего два дня. А с того момента, как я стала женой Хироюки, прошло только три дня. Жена. Я жена Хироюки. От этой мысли внутри разливалось умиротворение — и разрасталось такое же по величине беспокойство.

Я свернула Canvas, положила в сумку и взглянула на часы. Прошло уже двадцать минут. Хироюки все еще не было.

Шея жирафа слабая. Наверное, с такой длиной ему не очень удобно. Если простудится и у него заболит горло, откуда и докуда он будет чувствовать боль? Каждый раз, когда он закрывает глаза, кажется, что его длинные, словно наращенные, ресницы шелестят. Неподалеку от меня стояли два жирафа, но они не разговаривали (само собой), не смотрели друг на друга, лишь изредка общипывали деревья или поглядывали на здания вдалеке.

— Что за пава! — раздалось у меня за спиной.

Я развернулась и увидела низенькую бабулю. Рядом с ней стоял такой же невысокий дедушка и улыбался.

Павой она, конечно, назвала не меня, а жирафа, которого увидела.

— Окраска красивая, а хвост-то какой!

— Он как будто в короне!

Бабушка и дедушка вели непринужденную беседу. У меня возникло ощущение, что я видела их в аэропорту Нарита. Я вспомнила, что у них на чемоданах были наклейки того же турагентства, что и у нас, и я тогда подумала, что они с нами в группе. Счастливая супружеская пара. Заметив мой завистливый взгляд, бабуля с улыбкой обратилась ко мне:

— Здравствуйте. Мы с вами летели одним рейсом.

— Да.

— А где же ваш попутчик?

— Мы разминулись, — смущенно пробубнила я.

— Неужели? Только поженились?

— Три дня как.

— Вот как, вот как.

Бабушка и дедушка улыбнулись. Они походили друг на друга не только ростом, но и внешне. Словно арахис, аккуратно сложенный в скорлупе.

— В таком большом зоопарке сложно найтись, если потеряешься.

— Все в порядке. Мы договорились в таком случае встретиться у жирафов, и теперь я жду. Он частенько так пропадает, — иронично усмехнулась я.

Да, Хироюки — хороший человек, но иногда его неуловимость и свободолюбие вводят меня в ступор. Хироюки очень добр, но это странно сочетается с теми ситуациями, когда он внезапно оставляет меня одну. Так что я беспокоюсь и переживаю. Может, он и не так уж сильно любит меня?

И пусть я и старалась не возвращаться к этим мыслям слишком часто, все же нервничала из-за того, что он разведен. Когда мы с ним познакомились, они с бывшей женой уже жили раздельно, поэтому я все время успокаивала себя тем, что не уводила его из семьи.

Я непременно хотела выйти за него замуж. Впервые я испытывала такое жгучее желание. Когда оно наконец исполнилось, мне внезапно стало интересно, почему у него не получилось с бывшей женой. Я чувствовала, что не стоит спрашивать об этом у Хироюки, да и не хотела. Все-таки меня это не касается.

Но ведь изначально они любили друг друга и поженились. И на свадьбе давали клятвы вечной любви. Почему же так много разводов среди супружеских пар, пусть они и вступали в брак, связанные красной нитью судьбы? Не было гарантии, что с нами не произойдет то же самое.

С возгласами «ух ты!» к вольеру подбежали несколько младшеклассников. Наверное, это были местные дети, потому что они что-то кричали на английском, который я не очень хорошо понимала. Как бы они ни шумели, из-за огромного пространства этот шум особо не ощущался. Дороги были аккуратно заасфальтированы, но казалось, что окруженные растениями и цветами животные живут на природе. Совсем как в джунглях.

— Даже если внезапно пропадает, то обязательно вернется, — сказала бабушка.

Я взглянула на нее.

— Конечно. Но я чувствую себя здесь беспомощно.

— Понятное дело. Просто раз уж вы приехали в такое место, интересное, необычное, ему, наверное, все стало любопытно, поэтому и появляется то тут, то там.

Бабуля хихикнула.

Глядя на ее мягкие морщинки в уголках глаз, я оттаяла.

— Сколько лет вы уже вместе?

— Пятьдесят. Мы приехали сюда на годовщину. Единственная дочь сделала нам подарок. Где-то два года назад Пи… Пи — это наша дочь… Она была на свадьбе у подруги детства в Сиднее и сказала, что город просто потрясающий.

Бабуля улыбнулась и подняла уголки губ так же, как дедушка. На мое: «Какая внимательная у вас дочь!» — она снова разговорилась:

— Она управляет своим магазином нижнего белья в Токио. У нее с детства золотые руки, она любит шить и раньше занималась платьями, но потом сказала, что ей интереснее работать с нижним бельем. Сейчас она продает вещи, дизайн которых придумала сама. Бюстгальтеры, трусики. Заходите к ней в следующий раз, если будет возможность.

Я согласно кивнула. Так странно думать, что эта миниатюрная женщина дала жизнь человеку. Младенец научился ходить, маленькая девочка стала взрослым человеком, купила для родителей путевку в подарок, держит свой магазин. Если бы эти двое не были связаны судьбой, то ее бы просто не существовало.

Потрясающе. Появление нового человека в мире — это потрясающе.

Когда я сказала своей близкой подруге Ясу, воспитательнице в детском саду, как мечтаю о ребенке, она ответила: дети хотят, чтобы их понимали. До встречи с Хироюки у меня и в мыслях не было стать матерью. Я думала, что точно не смогу родить и воспитать ребенка. Но выйдя замуж за Хироюки, я впервые задумалась об этом. Я захотела встретиться со своим малышом от Хироюки.

До недавнего времени я ни к чему не стремилась. Чувства любви и желания внезапно пришли ко мне откуда-то издалека. И были моим единственным талантом. И даже им я не была одарена изначально. Поэтому меня так удивило, что я влюбилась в еще женатого Хироюки и захотела ребенка. Единственным объяснением этого желания была судьба. Я ни с кем не делилась своим страхом — вдруг Хироюки был предназначен не мне.

Я искренне сказала:

— Вы наверняка связаны красной нитью судьбы, раз вместе уже пятьдесят лет.

Бабуля вдруг посерьезнела:

— Судьбы!

Дедуля подхватил:

— Красной нитью!

А потом они переглянулись и громко рассмеялись.

— Все еще существуют такие романтичные девушки, которые верят в красную нить судьбы! — воскликнул дедушка. Он сказал это без злой иронии — скорее с горячим воодушевлением.

Бабуля смущенно замахала рукой:

— Мы не все эти годы жили дружно. Много чего случалось. Вот так и прошли пятьдесят лет.

— Даже было такое, что задумывались о разводе?

— Было-было, несколько раз! Мы и сейчас не знаем, как будет дальше.

Не может быть. Неужели?

— Вечная любовь — это непросто, да?

Я думала, что они снова по очереди воскликнут «Вечная!» и «Любовь!», но на этот раз старички даже не улыбнулись.

— Да. И сложно, и просто одновременно. Ты не можешь любить кого-то, потому что ты так решил. Любовь — это изначально свобода.

Бабуля взглянула на жирафов. Один из них, что был повыше, вытянул шею в сторону другого.

— Поэтому люди клянутся во многом на свадебной церемонии.

Животные же клятву не приносят. Жирафы слегка пободались и начали вылизывать друг другу гривы.

— Риса.

Я обернулась, когда внезапно услышала свое имя, и увидела неизвестно откуда появившегося Хироюки.

— Прости, я увлекся и ушел вперед. Там дальше есть утконос. Он обычно не показывается людям, но мне повезло, и я увидел, как он плавает. Давай сходим еще раз вместе.

У Хироюки раскраснелись щеки из-за бега. Мне было грустно, что он оставил меня одну и ушел, но, только взглянув на его счастливое лицо, я уже была готова простить его.

Бабуля одарила Хироюки улыбкой.

— Три дня как муж. Здравствуй.

Эти слова были внезапными, но Хироюки без капли смущения ответил:

— Здравствуйте.

Я всегда приятно поражалась этому его качеству.

— Пока я тебя ждала, мы разговорились, — объяснила я, и Хироюки поклонился моим собеседникам.

— Спасибо вам, — затем он посмотрел на них и искренне добавил: — Вы похожи как близнецы!

Я занервничала, потому что говорить подобное при первой встрече было немного невежливо, но успокоилась, когда дедуля с улыбкой ответил:

— Нам часто так говорят.

Хироюки дружелюбно спросил:

— Переняли черты друг друга с годами? Или были похожи с самого начала?

Дедуля призадумался:

— Как сказать. Скорее, мы стали не похожими, а одинаковыми.

— А, по интересам и вкусам?

— И да и нет… Она — это я, я — это она.

Я поняла, что он произнес что-то очень глубокомысленное, и затаила дыхание. Хироюки многозначительно хмыкнул:

— Вот так философия…

— Это приходит после пятидесяти лет совместной жизни, — хихикнул дедуля.

— Стать одинаковыми — значит быть одним целым и душой и телом? — уточнила я, на что бабуля задумчиво приложила ладонь к щеке.

— Сложно объяснить. Как бы сказать? Ну, странное дело, в какой-то момент я стала удивляться, что мы не связаны кровным родством.

Хироюки заметил:

— Вот настолько похожи!

Бабуля склонила голову:

— Нет, быть похожими внешне — это нормально. Я думаю: неужели мы и правда не кровные родственники? До сих пор удивляюсь, что мы не двоюродные или троюродные брат и сестра. Не верится, что у нас с ним нет никакого родства. Потому что уз крепче у меня нет ни с кем. Даже тело мы будто делим одно на двоих.

— Ого! Поразительно! Изменились даже на уровне генов!

Хироюки громко рассмеялся. Но я не смогла поддержать его, потому что в груди словно кольнуло.

Красная нить. Это не что-то, что соединяет один мизинец с другим, это кровь, которая течет в нас. Не что-то, что предопределено заранее, а схождение множества нитей в одну благодаря стечению обстоятельств. Наверное, поэтому каждый человек продолжает искать того единственного.

Я посмотрела на моего милого Хироюки. Я не знала, каким он будет спустя пятьдесят лет.

Но сейчас я мечтала провести все эти годы с ним.

Мне вдруг показалось, что нет ничего важнее этого момента: тот, кого я загадала, стоит рядом и улыбается.

Потому что такие моменты создают нас.

Хироюки посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Я почувствовала, как ускорило свой бег сердце. Все хорошо, у меня точно есть талант любить. «Этого достаточно», — кивнула я самой себе. Пожалуй, это и есть счастье.

Даже если не судьба, даже если не навсегда, даже если мы не дали клятв.

Доброе утро, птичка, сегодня снова хорошая погода. Тоже пришла поесть?

Завтрак в кафе при отеле не совсем нам подходит, но иногда можно себе позволить. Напротив меня с удовольствием уплетает яичницу с беконом Синъитиро. Мой муж.

Представляешь? Мы уже пятьдесят лет женаты.

Вчера в зоопарке «Таронга» девушка, которая недавно вышла замуж, сказала: «Вы наверняка связаны красной нитью судьбы, раз вместе уже пятьдесят лет». Ох, пятьдесят лет! Меня это сильно взволновало. Поразительно. Если подумать, когда мы только поженились, то в свадебное путешествие отправились в Атами, и то всего на один день, потому что Синъитиро был очень занят на работе. Только теперь мы впервые выбрались за границу вместе. Поздравив нас с золотой свадьбой, наша дочь подарила нам путевку в Сидней. Да, счастью моему не было предела.

Небеса послали нам единственную дочь. Мы назвали ее Хироко. Это имя пишется иероглифами «поиск» и «ребенок», но в детском саду она записывала свое имя катаканой[6] горизонтально, и знак «ро» был настолько маленьким, что казалось, будто написано «Пико», поэтому все стали называть ее просто Пи. Мило, правда? Словно маленькую птичку. Теперь я тоже зову ее так.

На самом деле я хотела много детей, но, похоже, аист, ответственный за нашу семью, постоянно плутал. Когда я уже отчаялась, в дверь наконец постучали, и я познакомилась с моей Пи. Мне тогда было тридцать шесть. Ей сейчас как раз столько же. У меня появляется такое странное чувство, когда я думаю о том, что она в том же возрасте, в каком была я тогда. Интересно, если бы Пи встретилась со мной тридцатишестилетней, о чем бы мы говорили? Может быть, мы бы даже стали подругами. Пока она росла, я столько раз думала, что люблю ее не только как дочь, но и как человека.

Пи хотела подарить нам путевку за границу на золотую годовщину, поэтому десять лет откладывала деньги. Это так трогательно. Ее подруга детства Ацу два года назад праздновала здесь свадьбу. Пи присутствовала на ней и даже успела посмотреть кое-какие достопримечательности, и ей так понравилось, что она сказала: если куда и ехать, то в Сидней. Тогда она работала на швейном производстве, но, похоже, уже в то время начала задумываться о собственном деле. И сейчас она открыла свой магазин нижнего белья. Это очень важно для нее.

Ах да, ее магазин находится на набережной, а если чуть прогуляться и перейти мост, на другом берегу есть уютная кофейня «Марбл». Там работает молодой человек по имени Ватару. Иногда я представляла, что будь у меня сын, он вышел бы таким, как Ватару, поэтому мы часто разговаривали с ним о всяком и даже успели подружиться.

Кстати, не так давно, когда я заходила в «Марбл», Ватару спросил меня: «А вы знаете, что такое осенняя сакура?» Разве не космеи называют осенней сакурой? «Осенняя сакура — это космея». Так я ему сказала, но, хоть он и сделал вид, что все понял, по лицу я догадалась, что это совершенно не так. Он сказал, что один из гостей написал на бумажке, что обычно вешают на танабата[7], такое желание: «Осенняя сакура» — и повесил на рождественскую елку в кафе. Посмотрев на выражение лица Ватару, я сразу все поняла. Этой гостьей была девушка, которая ему нравилась.

Вы знаете, что такое осенняя сакура? Загадка оказалась сложной.

— А что это? Шоколад? — спросил меня Синъитиро.

Я лишь молча наблюдала, как он намазывает коричневую пасту на булочку. Рядом с джемом стояла желтая упаковка. Там было что-то написано на английском, но я не понимала.

На лице Синъитиро возникла растерянная улыбка, когда он это проглотил. Да-да, я хотела увидеть именно это выражение. Хе-хе, я тоже недавно прокололась. Думала, что оно сладкое, а на деле — странно соленое. Мне совсем не понравилось. Но надо же пробовать, верно? Так что я специально не сказала Синъитиро, чтобы он тоже съел — без малейшего представления о том, что это.

Меня хватило только на один укус, а вот Синъитиро смело сделал и второй, и третий, словно хотел превозмочь неприязнь.

— Сначала я не ожидал, поэтому удивился, а теперь привык, и вкус мне кажется даже интересным.

Ох, этот Синъитиро — везде найдет плюсы. Он даже записал название, напечатанное белыми буквами в красном ромбе на желтой упаковке, — Vegemite[8].

— Вегемитэ? — Синъитиро задумчиво склонил голову набок.

Ох, кажется, Пи что-то рассказывала. На первый взгляд похоже на шоколад, но это полезная, пусть и довольно соленая еда. Вроде она назвала ее «веджимайт».

Совсем как некоторые люди: кажутся сладкими, а на самом деле — сплошная соль.

Я почему-то успокаивалась, наблюдая за тем, как Синъитиро ест. Потому что он все ест с большим аппетитом. Даже если ему попадается что-то неприятное на вкус, он улыбается и тщательно прожевывает. Какие бы трудности ни случались в жизни, он каждый день принимает с благодарностью. Думая об этом, я потихоньку веселею.

Сколько мы уже вот так до этого вместе ели? И сколько еще будем есть вместе?

Мы поженились, потому что взаимно влюбились. Я вела финансы в инженерной компании, где работал Синъитиро, и там, да, было где-то двенадцать сотрудников. Я оказалась единственной женщиной в мужском коллективе, поэтому сразу бросалась в глаза. Пусть я и была руководителем, но не чуралась любой работы. Само собой, я предлагала чай, занималась уборкой, была посыльным, иногда даже готовила онигири. Можно сказать, что я занимала должность офисного менеджера. Сейчас я понимаю, что то была «весенняя пора моей юности».

Синъитиро, очень-очень серьезный, мало того, что не был высоким, так еще и не гордецом. Поэтому, когда кто-то хвастался результатами его упорной работы, словно своими, он просто стоял в сторонке и улыбался. И этот самый Синъитиро злил меня. Бывало даже, что я гневно спрашивала: «Почему ты не заявляешь о себе?» А он спокойно отвечал: «В одиночку я бы не справился, поэтому, если компания в плюсе, какая разница, кто что сделал». В молодости я думала, что такой мужчина никогда не построит успешную карьеру. Тогда мне нравились твердые духом. Я встречалась с Ескэ — самым крепким, громкоголосым мужчиной в офисе, прирожденным лидером. Тогда я подумывала выйти за него замуж.

Однако Ескэ был любимцем главы компании, поэтому тот сосватал его своей дочери. И как в каком-то дешевом сериале, Ескэ бросил меня.

Я не переставала плакать и, хоть в том не было моей вины, стала хуже работать, а когда уже собиралась уволиться, Синъитиро сказал мне: «Выходи за меня».

Не «давай встречаться», а именно «выходи за меня». Я подумала, что он жалеет меня и хочет посмеяться.

— Такой простой человек, как ты, мне неинтересен. Мне нравятся мужчины со стержнем.

Тогда мне было так противно, что я хотела больно уколоть доброго Синъитиро. Однако он, словно его это не задело, отбросив привычную стеснительность, прямо и с улыбкой ответил:

— Я стану сильнее. Обещаю. Пусть сейчас я кажусь тебе простаком, но пройдут годы, и у меня появится благородная седина.

Некоторое время я ошеломленно смотрела на его улыбающееся лицо. И потом представила Синъитиро через много лет. К моему удивлению, это не составило труда. Да, ему определенно пойдет седина. Если я буду с ним, то точно стану счастливой. Все это настолько легко возникло в моей голове, что я с уверенностью приняла решение.

И вот я уволилась и вышла замуж, а через десять лет глава этой инженерной компании заболел и сказал, что хотел бы передать дела не Ескэ, а Синъитиро. Потому что Ескэ плохо обращался с его дочерью. Не прошло и трех лет с их свадьбы, как он ударился в азартные игры, стал изменять жене. Из-за этого они развелись. Ескэ не только покинул компанию, но еще и исчез в неизвестном направлении. Я слышала, что дочь главы повторно вышла замуж, но не по настоянию отца — за кого-то из компании, — а по любви.

После смерти главы Синъитиро упорно пытался найти Ескэ. Оказалось, тот выполнял разную наемную работу, так никуда и не устроившись. Синъитиро предложил ему вместе развивать компанию. В то время дела шли очень хорошо и без Ескэ, но Синъитиро очень переживал за коллегу. Но если бы он сказал ему: «Я тебя нанимаю», то задел бы гордость Ескэ. Ескэ — это Ескэ, он наверняка все понял. И тем не менее он поклонился Синъитиро и ответил: «Рассчитываю на тебя». Я подумала, что и Синъитиро, и Ескэ просто молодцы.

После того как Ескэ вернулся, компания стала развиваться еще стремительнее и начала делать большие успехи. Синъитиро же совсем не менялся. Добросовестный и скромный, с вечной улыбкой на лице, он лебезил перед вышестоящими, не задирал нос перед новичками.

Думаю, что истинная уверенность в себе — это скромность, а настоящая сила заключается в доброте.

Я как-то внезапно поняла это примерно пять лет назад. Ох, Синъитиро так быстро поседел… Нет, ему определенно шла его благородная седина.

— Еще кофе, пожалуйста.

Закончив завтракать, Синъитиро подозвал официантку. Похоже, он чувствовал себя спокойно, потому что среди персонала были японцы. Девушка с длинными черными волосами весело ответила: «Хорошо». Ей очень шел сверкающий желто-зеленый браслет, что красовался на ее запястье. Наверное, мне было столько же лет, когда я познакомилась с Синъитиро. Я вспомнила, как передавала чашку Синъитиро со словами: «Выпейте чаю, пожалуйста».

— Синъитиро, а ведь ты не соврал.

Услышав это, он дважды моргнул, а потом весело хихикнул:

— О чем это ты?

Болтаю лишнее. Прости, что приходится слушать меня во время еды. Ты же наверняка проголодалась. Хочешь булочку?

Я уже собиралась угостить тебя хлебом, как к нам подошла все та же официантка с кофейником и сказала:

— Это птица лори. Яркая, да?

Головка синяя, грудка оранжевая, крылья зеленые. А вокруг шеи желтая, словно шарфик, полоска. И правда: почему ты такая пестрая?

И тут Синъитиро неожиданно сказал:

— Какая красивая, Мисако.

А, ой. Он обратился ко мне внезапно, и мое сердце забилось в волнении, как у девочки. Синъитиро столько лет уже этого не говорил. Скорее всего, в последний раз это было на свадьбе. Счастливая и смущенная, я чуть прикусила губу, посмотрела на него и увидела, как Синъитиро смотрит на лори.

Он это мне сказал? Или птице?

«Ох, ну и ладно», — подумала я, по очереди глядя то на птицу, то на Синъитиро, который, как всегда, беззаботно улыбался.

А я считаю, что благородная седина Синъитиро очень идет.

Когда меня спрашивают, почему я приехала в Австралию, и слышат в ответ: «Рисовать зеленый», то сразу впадают в ступор.

Есть люди, которые со словами «а, понятно» сразу заканчивают разговор. Но бывает и такое, что уточняют:

— Зеленый? Ты имеешь в виду природу?

Самый распространенный вопрос. Тогда я отвечаю:

— Нет, зеленый цвет.

— Эм, цвет?

После чего я вижу склоненную в недоумении голову.

Просто никто не понимает, что я люблю сам зеленый цвет.

И все же крайне редко, но попадаются люди, которые легко принимают это. Не так давно, в кафе при отеле, где я подрабатываю, я сказала одной супружеской паре, что приехала рисовать зеленый цвет, и женщина ответила:

— О, так ты художница!

Вовсе я не художница. Мне просто нравится этот цвет, и я его изображаю. Когда я возразила, она улыбнулась:

— Нет, человек, который пишет картины, — художник. Даже если не зарабатывает этим.

Этой дружной пожилой паре дочь подарила путевку в Сидней на золотую свадьбу. Я вовсе не считала себя художницей, но когда умудренная жизнью и опытом женщина назвала меня так, все же поверила.

Погода сегодня была идеальная для последнего дня в году.

В Сиднее издается бесплатный журнал для японцев Canvas, и на его официальном сайте есть мое интервью под названием: «Опыт рабочего отпуска». Я не особо читаю периодические издания, но с тех пор беру каждый выпуск этого журнала.

Мне особенно нравится колонка, которую ведет Мако. Она пишет о разнице японской и австралийской культур, об английском языке. Сегодня темой был канун Нового года.

В Сиднее, когда начинается обратный отсчет минут до наступления Нового года, множество людей собираются на мосту Харбор-Бридж, чтобы посмотреть салют. Когда фейерверки разом озаряют небо, они отражаются в портовой воде, словно в зеркале. Именно из этой статьи я узнала, что на цифре 10 все собравшиеся целуются со своей парой.

Это совсем не про меня. Я собираюсь провести канун Нового года дома, не выходя на улицу. Мне некого целовать — да и не хотелось бы получить поцелуй от незнакомого человека.

Взяв скетчбук и краски, я, как всегда, направилась в Королевский ботанический сад. Обычно его называют просто ботаническим садом. Он довольно большой, верно, полдня уйдет на то, чтобы обойти его полностью. Здесь множество растений и цветов. На ветках деревьев висят летучие мыши, по территории парка ездит красный туристический поезд. Сложно поверить, что такое потрясающее место находится в районе офисных зданий.

По пути я заглянула в свою любимую закусочную и взяла с собой сэндвич с курицей и лимонад. В школе на уроках английского я учила американское take out как перевод «брать с собой», но в Австралии все говорили take away — на британский манер. Сотрудник — мужчина средних лет в оранжевом фартуке, — как обычно, пожелал мне хорошего дня на английском и, подняв большой палец, подмигнул.

Чтобы не заработать солнечный удар в середине лета, головной убор и очки просто необходимы. Но когда я сажусь под большим деревом и снимаю их, для меня начинаются часы блаженства.

Делаю глоток лимонада. Солнце беспощадно печет, однако стоит укрыться в тени, как тебя сразу охватывает прохлада. Чистая синева сиднейского порта ласкает взгляд. Я едва не пузырюсь от удовольствия и открываю скетчбук.

На бумажную палитру выжимаю немного краски. Желтый. Синий. Я создаю зеленый цвет так, как чувствую, и широкими мазками пишу сад, деревья, листья, вдыхаю запах красок и наблюдаю, как весь мой мир становится зеленым. Ах, я так счастлива!

— …ли?

Осознав, что ко мне кто-то обратился, я резко пришла в себя. Даже не заметила, как рядом со мной оказался худенький парень с жесткими русыми волосами и теперь, склонившись, смотрел на меня.

— Что?

— Это не вы обронили?

Он с улыбкой протянул мне носовой платок. Я растерялась.

— Ой, прошу прощения. Это мое.

Я быстро встала и взяла платок. По пути сюда я вытирала им пот и, видимо, обронила, когда хотела положить в задний карман рюкзака.

— Спасибо вам.

Я поклонилась ему, на что он кивнул в ответ, обнажив идеально ровные зубы.

…Зеленый?

Глазам не верю. Я не экстрасенс, никогда не обладала подобными способностями, но я вдруг ясно увидела, как от него исходит мягкий зеленый свет. Аура. Кажется, так говорят. Пусть он и был одет в белую рубашку. Пока я стояла в растерянности, незнакомец бросил взгляд в мой скетчбук и произнес:

— А, вы художница!

Я было хотела возразить, но почему-то ответила да. Наверное, из-за слов той женщины из отеля.

— Так и знал. Покажите мне, пожалуйста, — невинно, словно ребенок, попросил он и осторожно забрал скетчбук.

Он заботливо рассматривал мой еще не высохший зеленый. Не знаю почему, но мне стало приятно. Я сидела рядом и молча смотрела — на него и на зеленый.

— Вы не используете зеленую краску, да? — оторвав взгляд от скетчбука, спросил он. Наверное, заметил бумажную палитру.

— Да. Это мой собственный зеленый.

В основе — желтый и синий цвета. В них я добавляю немного других оттенков.

Не знаю, когда это началось. Насколько помню, я уже в садике так делала, значит, у меня это с рождения. Меня всегда привлекал зеленый. Простое слово «нравится» не подходит. Зеленый — мой друг, защитник, прошлое и будущее. Ласково успокаивающий, легко подбадривающий. Пусть я и не вписывалась в круг одноклассников, но благодаря зеленому цвету не чувствовала себя одиноко. Кто-то ищет утешения в собаке, кошке, музыке или книге. Для меня ею всегда был зеленый.

Поэтому он непременно был рядом со мной.

На работу в отеле я постоянно ношу сверкающий желто-зеленый браслет. Выбираю наволочки темно-зеленого цвета, чтобы во время сна успокоить тело и дух. Даже цвета свежей зелени, который я обычно везде использую.

Когда присматриваю мелкие товары, канцелярию или предметы для дома, то первым делом я обращаю внимание на что-то зеленое. Но это не значит, что простого зеленого достаточно. Есть и такие оттенки, которые мне не нравятся, и часто бывает так, что вроде бы все в порядке, а что-то не складывается. Поэтому я начала искать и создавать свой зеленый.

Во время учебы на втором курсе колледжа, в Киото, где я жила, в маленькой картинной галерее проходила бесплатная выставка. Там были представлены не известные работы, а те, что понравились владельцу.

Я пошла туда и, рассматривая картины, невольно остановилась перед одной, выполненной акриловыми красками.

На этой картине была изображена богатая зелень. Вместе с мощной жизненной силой от нее веяло нескрываемым ощущением быстротечности мгновения. Деревья как будто танцевали, а цветы пели. Этот зеленый зацепил меня.

— Ботанический сад Сиднея. Нарисовал мой друг.

Услышав позади себя голос, я обернулась и увидела неприметного мужчину. Наверное, он и был владельцем галереи. Невысокий, с большим родимым пятном в центре лба.

Я еще раз взглянула на картину. Зеленый цвет на ней словно говорил мне: «Приезжай в Сидней. Это место ждет тебя».

— Поезжайте туда как-нибудь.

Мужчина достал из нагрудного кармана рубашки визитку, на которой было написано: «Королевский ботанический сад». Я ничего не сказала, но по моему лицу было все понятно. У края визитки также значилось «Мастер», но ни телефона, ни электронной почты указано не было.

Вот так одна картина может круто изменить чью-то жизнь. Так бывает.

Потому что меня действительно позвал Сидней.

И вот я работала, копила деньги и после окончания колледжа приехала в Сидней по программе «Рабочий отпуск».

В тот самый момент, когда я наконец пришла в ботанический сад, который так хотела увидеть, мне показалось, что он встретил меня словами: «Я ждал тебя». Ах, как здесь было много того самого — моего — зеленого! Я чувствовала, что меня приняли. Я долго любила зеленый, но впервые ощутила, как зеленый любит меня в ответ. Поэтому для меня рисование в скетчбуке в Королевском ботаническом саду равносильно свиданию с зеленым цветом. Однако этого я никому не могу сказать.

Свидание. Подумав об этом слове, я представила дружелюбную улыбку парня, возникшего из ниоткуда. На вид ему было чуть больше двадцати пяти. Казалось, молодой, но его душа была будто старше.

— Другие тоже хочу посмотреть. Можно?

Он больше не обращался ко мне с нарочитой вежливостью. Я раньше никому не показывала этот скетчбук, но подумала, что ему можно.

Пусть я и разрешила, как он вернул скетчбук мне, даже не пролистав. Прежде чем приняться не спеша рассматривать мои зеленые рисунки, он присел рядом.

Место. Сезон. Время суток. Зеленый в реальности, зеленый в мечтах. Цветные карандаши, пастель, краска. В форме листьев, кругов, квадратов; геометрические узоры; просто выкрашенная страница; размытый водой; точки. Мой зеленый. Я и зеленый.

— You. Это твое имя? — спросил он, увидев внизу страницы подпись.

— Ага.

Меня зовут Юу. В иероглифе много линий, поэтому его сложно написать так, чтобы он получился красивым. Мне нравилось коротко подписываться курсивом на английском — You.

— Похоже на английское «ты». Здорово. Тебе, наверное, часто предлагают купить твои картины?

— Вовсе нет. Я даже нигде их не выставляю, просто рисую для собственного удовольствия.

Когда он сказал: «А, вы художница!» — я подтвердила это, но сейчас мне стало неловко.

Мы сидели так близко, что я могла дотронуться до его лица, поэтому не имела возможности взглянуть на него. Наверное, еще и потому, что он улыбался мне. Я едва слышно произнесла:

— И не спросишь?

— М? О чем?

— Ну, почему я рисую только зеленый.

— А нужно?

Он поерзал, чтобы сесть удобнее. Ничего особенного, но я поняла, что он так сделал, чтобы нам легче было разговаривать.

— К тому же ты говоришь: «только зеленый», но тут есть и другие цвета. Я вижу каждый из них. И каждый из них потрясающий. Радость, веселье, печаль, гнев, любовь, страсть. Вот что они передают. Мне бы хотелось, чтобы ты рисовала еще больше, — заявил он спокойно, но твердо.

— Значит, я могу ничего не менять?

Я сама удивилась своим невольно вырвавшимся словам. Словно дверь, которая всегда была закрыта, наконец открылась звуком моего голоса. Слова, которые я сдерживала, полились нескончаемым потоком.

— Я бы хотела продолжать рисовать зеленый. Мама всегда говорила мне: «Почему ты не можешь вести себя так же, как остальные дети? Постоянно рисуешь бессмысленные зеленые картины, собираешь только зеленые предметы. Это неприятно и даже странно». Когда я училась в пятом классе, классный руководитель сказал, что мне нужно посетить психотерапевта, и после этого мама больше не улыбалась мне. Весь мой драгоценный зеленый она порвала и выбросила. Но я даже не могла сказать: «Прекрати». Вся эта порванная бумага в корзине для мусора была мной. Я очерствела и просто смотрела, не проронив ни слезинки. Я думала, что мама абсолютно права. Что я должна брать пример со своего старшего брата-отличника, потому что сама ни на что не гожусь. Что она не может любить дочь, у которой нет друзей и которая рисует такое. Поэтому после колледжа я хотела покинуть дом. Уехать как можно дальше. Поэтому я была счастлива, что меня позвал тот зеленый с картины ботанического сада. Наверное, я хочу верить, что это просто желание, но оно стало для меня спасением. Однако через три месяца истекает срок моей визы. Что я буду делать, когда вернусь в Японию?

После недолгого молчания он глубоко выдохнул и слегка провел ладонью по моим волосам.

— Какие грустные воспоминания, — хлоп-хлоп. Он дважды легонько постучал по моей макушке, словно успокаивал ребенка, и вдруг обнял меня. — И все же без рисования ты не смогла бы существовать. И без любви к зеленому тоже. Ведь ты же художница.

Он взял меня за руку.

— Поэтому продолжай рисовать. Есть тот, кому нужен твой зеленый. То, что ты рисуешь, — это ты. Каждый человек обязательно найдет что-то, что подойдет ему. Покажи свои картины миру!

Я заплакала. Заплакала, как дитя, которое еще не умеет говорить. Я плакала громко, навзрыд, и нечто твердое, тяжелое, ненужное, что все это время держало внутри, словно оно было очень важным, вдруг дрогнуло и разбилось. В глубине души я понимала это. Долго желала.

И теперь я действительно освободилась.

Он еще раз чуть крепче сжал мою ладонь, а затем поцеловал в лоб.

Незнакомый мне человек — но я не испытала неприязни. К тому же мне показалось, что я знаю его очень давно. И все же мне было неловко — я не могла посмотреть ему в глаза.

До обратного отсчета еще оставалось много времени. Однако новогодний поцелуй я получила заранее.

Непринужденно взяв меня за руку, он прошептал:

— Спасибо.

«За любовь».

Мне показалось, что он так сказал, но, наверное, я ослышалась.

Я вытерла лицо платком, который он подобрал, и наконец успокоилась. И тут я поняла, что не спросила, как его зовут, поэтому, улыбнувшись, подняла голову.

Однако рядом уже никого не было. Только дул легкий ветерок и на кустах шелестели зеленые листья.

Эта маленькая закусочная с сэндвичами находится неподалеку от ботанического сада. Оранжевая витрина и оранжевая вывеска, на которой белыми буквами выведено: «У Ральфа». Ральф — владелец.

Каждое утро Ральф надевает оранжевый фартук и приступает к работе, напевая себе под нос. Ветчина, лист салата, помидор, копченый лосось. Крупно нарезанные вареные яйца он щедро поливает майонезом и добавляет чуточку горчицы. «Какие посетители будут сегодня?» — предвкушает Ральф, стоя в лучах утреннего солнца.

Совсем скоро ему исполнится сорок, но он выглядит старше своего возраста: всему виной выпуклый живот, редкие волосы и любовь к странным шуткам. Он обязательно громко крикнет клиенту: «Хорошего дня!» — и подмигнет. Австралийское good day означает «добрый день» или «желаю хорошего дня». Человеку, слышащему эти слова, обязательно становится хорошо, как если бы он оправился от простуды. Наверное, потому, что он действительно чувствует: Ральф дорожит им. Его улыбка всегда наполнена искренними эмоциями.

Ральф не был женат. И возлюбленной у него тоже не было… И все же была девушка, которая ему нравилась. Пусть он и неизменно весел, с женщинами он вел себя невероятно застенчиво. Он не смог признаться ей в чувствах и больше не видел ее.

Хозяйственному Ральфу не доставляла хлопот одинокая жизнь, но, когда на веранде распускались цветы, ему становилось грустно, что рядом нет человека, которому он мог бы сказать: «Смотри!»

«У Ральфа» изначально была булочной, которую держал его отец. После окончания школы Ральф устроился в банк, но три года назад отец открыл заведение побольше в центре города, поэтому Ральф уволился и унаследовал эту лавку.

Распоряжаться деньгами ему нравилось. Однако сейчас, когда клиенты стали ему как друзья, когда он говорил что-то вроде: «Сегодня помидоры такие блестящие, настоящие красавцы», «Становится жарко, поэтому запасемся-ка холодным лимонадом», «Не изменить ли немного дизайн салфеток?», он работал как чувствует, не оглядываясь на цифры, и не мог не наслаждаться такой жизнью. Можно сказать, это было ему по сердцу. Хотя опыт работы в банке и ведение счетов очень пригодились.

Оранжевый стал фирменным цветом и Ральфа, и закусочной. У него было одно воспоминание о нем.

Три года назад, когда он еще работал в банке, в соседней квартире жила Синди — девушка, которая ему нравилась. Красивая и умная, Синди, кажется, была младше Ральфа лет на пятнадцать, и он не знал, кем она работает. Но когда Синди открывала дверь квартиры или окно в жаркие дни, оттуда доносился приятный сладкий аромат. Вдыхая его, Ральф наполнялся спокойствием и не мог не жмуриться от удовольствия. Цветы, духи или фрукты — что угодно из перечисленного и в то же время ни то, ни другое, ни третье, но этот запах манил. Однако если Ральф сталкивался с Синди у входа в дом или на тротуаре, он не спрашивал о том аромате, а лишь глупо шутил, в ответ на что она постоянно смеялась.

Одним зимним утром, когда Ральф выходил из квартиры, отправляясь на работу, он увидел, как Синди завязывает шнурки на ботинках.

— Привет, Ральф.

Не вставая, она взглянула на него и одарила чистой и искренней улыбкой, напоминающей только что расцветший лотос. Сильно растерявшись, Ральф только и смог сказать:

— Так рано уходишь сегодня.

— Да, чтобы успеть на автобус. Ты до станции?

Синди поднялась и как ни в чем не бывало пошла рядом с ним. Сначала Ральф хотел сказать что-то забавное, но ему стало так неловко, что он не проронил ни слова. Поэтому Синди разрядила атмосферу вопросом:

— Слушай, я тут вспомнила психологический тест. Какой цвет тебе нравится?

Вопрос сбил Ральфа с толку. Однако, словно зачарованный сладким ароматом, ласкавшим его обоняние, он ответил:

— Оранжевый.

— Почему? — невинно спросила Синди, склонив голову набок.

Ральф улыбнулся и продолжил:

— Потому что это веселый цвет. Он не настолько претенциозный, как красный, не такой освежающий, как желтый. Он дарит ощущение бодрости и радости — словно сердечно приветствует тебя.

Синди захлопала ресницами, а затем улыбнулась:

— О, вот оно как? Из этого можно понять, каким ты хочешь быть. Ответ заключается не в том, какой цвет ты выбрал, а в причине, по которой он тебе нравится. Слушай, Ральф. Вот ты сейчас сказал «оранжевый», но не думаю, что ты хочешь таким стать. Ты уже такой.

Синди произнесла это с особым удовольствием. Ральф раздумывал, как бы ей ответить, но не находил слов. Пока он так усердно перебирал их, что у него на лбу выступил пот, они с Синди уже дошли до автобусной остановки.

Синди остановилась, а Ральф молча пристроился рядом, не желая уходить. Но тут приехал автобус. Надо было что-то сказать. Однако заговорила в итоге Синди. Тихо, но отчетливо она произнесла:

— Оранжевый — мой ориентир.

Что? Ориентир? О чем это она?

— Пока, мистер Оранжевый.

Не дожидаясь ответа Ральфа, она зашла в автобус и уехала. С тех пор они не разговаривали, а через неделю он узнал от другого жильца, что она переехала.

Не прошло и полугода, как Ральф стал работать в закусочной. В то же самое время было решено снести дом. Все-таки здание изрядно обветшало.

Когда он узнал об этом, в голове промелькнула мысль: «Синди же не узнает, где я живу, если вернется». Этот дом был единственным связующим звеном между ними.

Ральф сожалел. Лучше бы он сказал ей что-то тогда, а не стеснялся. Лучше бы признался ей в любви, пусть даже она осталась бы без ответа. Если бы он смог встретить Синди снова, то на этот раз точно признался бы.

Вслух он говорил себе: «Эй, да все в порядке» — и улыбался. А оранжевый, который она назвала ориентиром, решил сделать фирменным цветом.

На самом деле и оранжевая витрина, и оранжевая вывеска, и оранжевый фартук оказались верным решением. Местные прозвали закусочную «У Ральфа» оранжевым кафе. Ральф был только рад. Он так и хотел: чтобы не название, а оранжевый привлекал внимание. Проголодавшиеся клиенты приходили и покупали сэндвичи, идя на яркий цвет. От этой мысли внутри зарождалась радость, а за спиной будто вырастали крылья, и ему казалось, что он вот-вот взлетит.

«Все благодаря Синди».

Закончив с уборкой после закрытия, Ральф подумал о ней, присел на стул у стойки и закрыл глаза. Вспомнив длинные вьющиеся волосы и белую упругую кожу, он расплылся в улыбке.

Почувствовав хорошо знакомый мягкий, сладкий аромат, Ральф глубоко вдохнул его.

— Нашла.

Боже, сегодня еще и слуховые галлюцинации… Ральфу стало смешно, и с ухмылкой на губах он медленно открыл глаза.

Перед ним стояла немного повзрослевшая за три года Синди. Она появилась неожиданно, словно кукла, которая выпрыгивает из шкатулки, стоит только ее открыть.

— Давно не виделись, Ральф.

— Синди? Неужели это ты?

— Это я. Ездила в Англию и вчера вернулась в Сидней.

Ему многое хотелось сказать. Ральф задал ей второй для него по важности вопрос:

— Синди, какой твой любимый цвет?

Синди ответила не раздумывая. Словно знала, что он точно спросит ее.

— Бирюзовый.

— Почему?

— Он загадочный. И обладает магическими свойствами. Например, я загадала на бирюзе, чтобы ты ждал меня посреди оранжевого цвета и встретил с улыбкой.

Да, бирюзовый. Хорошо. Очень похоже на Синди. Ральф кивнул. Синди тихо приблизилась и игриво потянула его за край фартука.

— Моя магия сработала, да?

Ральф неосознанно широко раскрыл руки и крепко обнял девушку. Даже не успел смутиться.

— Сработала! Более чем!

Синди взглянула на него исподлобья. А затем победно усмехнулась — так, словно выиграла золотую медаль, — и уткнулась лицом в грудь Ральфа.

Аромат Синди наполнил его легкие. Ральф сам не понимал, смеется или плачет, но, еще крепче прижав к себе Синди, сказал:

— Пусть эта магия не рассеивается. Никогда.

Закатное солнце светило в окно.

Хорошего дня, Ральф.

Пройдет время, прежде чем он поймет, что, проливая свои теплые оранжевые лучи, солнце благословляло их.

Я хотела стать волшебницей. С тех самых пор, как начала учить алфавит в сиднейском детском саду, только и жила этой мыслью. Я не знала, как мне это осуществить, и никому не говорила о своей мечте, но была уверена, что сумею ее исполнить.

Летать по небу, сидя на метле, управлять предметами взмахом волшебной палочки — мне казалось, что если я буду тренироваться, то у меня получится. Особенно привлекало изготовление зелий. Сидя в темной комнате, я представляла, что выйдет, если смешать по своему усмотрению цветы и плоды деревьев. За день до соревнований я выпила одно из них — то, что «сделало бы меня сильнее», но мне стало плохо. Я даже получила нагоняй от мамы. Лежа в кровати, я просила у нее прощения. «Хорошо, что ты поняла свою ошибку», — отвечала она, поглаживая меня по щеке. Наверное, подумала, что я больше не буду так делать. Но, страдая от боли в животе, я размышляла иначе: «Ошиблась с компонентами, в следующий раз сделаю лучше».

Моей первой наставницей была учительница Грейс. В начальной школе на внеурочных занятиях я ходила в походы. Учительница Грейс вела в одном из университетов ботанику и однажды пошла с нами как специально приглашенный преподаватель. Пока мы шли, она рассказывала нам о съедобных растениях, знакомила с названиями цветов. По дороге один мой одноклассник споткнулся о камень, упал и разбил коленку. Учительница Грейс сразу исчезла и, вернувшись с какими-то листьями, осторожно приложила к ране со словами: «Чин-чин, пф-пф. Чин-чин, пф-пф». Странные слова всех рассмешили. Глядя, как смеется даже поранившийся мальчик, который только что плакал, я подумала: «Она волшебница. Учительница Грейс определенно волшебница».

В отличие от моих одноклассников, я не могла перестать улыбаться и всю оставшуюся дорогу неотрывно следила за учительницей. Так как я продолжала хихикать даже когда мы остановились на привал, друзьям было неловко со мной находиться.

Учительница держалась прямо, а в ушах, которые выглядывали из-под собранных в хвост волос, у нее были сережки с красивыми камушками. После похода я тихонько сказала ей:

— Я хотела вас спросить.

— Да, что такое, Синди?

Меня удивило то, что она запомнила мое имя, пусть я и представилась всего один раз, но я продолжила:

— А что это были за листья?

— Ах, это, — учительница улыбнулась и подмигнула. — Волшебные листья. Они лечат раны.

Так и знала!

Я обрадовалась и сразу задала следующий вопрос:

— А что за странные слова?

— Ты про «чин-чин, пф-пф»? Этому меня научила моя подруга из Японии. Заклинание, которое делает мир прекрасным. Мило, правда?

— Очень!

Я набрала полные легкие воздуха и, решившись, спросила:

— Вы волшебница, да?

Она посмотрела на меня и, приложив указательный палец к губам, улыбнулась.

— Это секрет.

Я была готова взлететь от радости, но больше не видела учительницу Грейс. Организацией внеклассных занятий и походов занялись другие люди. Я очень хотела научиться у Грейс магическому искусству, но, к сожалению, у меня не было ее контактов.

Отыскав ботанический атлас, я узнала, какие растения ядовитые. Какие могут останавливать кровь. И не только это. Помощь, которую оказывают растения людям… была волшебной. С замиранием сердца я буквально проглотила эту книгу и, окрыленная, отправилась в ботанический сад.

А вскоре я узнала еще и то, что камушки в сережках учительницы были бирюзой. Я увидела похожее колье на витрине одного антикварного магазина. Я несколько раз повторила название, которое было написано на бирке: «бирюза», а позже выяснила, что она считается необычным камнем. В древности его использовали во время различных обрядов и магических ритуалов, люди почитали его как талисман. Считалось, что он связывает с потусторонним миром. Мне он тоже понравился, и я стала носить его. Чтобы стать волшебницей.

Бирюзовый — мой цвет. Почему-то я не могла перестать думать об этом.

В старшей школе у меня появилась одноклассница японка. Она приехала к нам по обмену и училась всего год. Увидев мой бирюзовый браслет, Мако — так ее звали — сказала:

— Красивый цвет! По-японски это «мидзуиро».

Мако написала в тетради слово «мидзу» и пояснила, что оно означает «вода». Мидзуиро. Цвет воды. По-английски можно сказать: «Цвет морской волны». И правда: именно этот загадочный цвет мы видим в прозрачной воде.

— Тогда ты знаешь про «чин-чин, пф-пф»? — спросила я, на что Мако радостно улыбнулась.

— Наверное, все японцы знают об этом. Очень мощное заклинание.

Получается, все японцы — волшебники. Значит, у учительницы Грейс действительно была хорошая подруга из Японии.

Узнавая все больше о растениях, я пришла к ароматерапии. Даже в официальных источниках говорилось, что в средневековой Европе людей, которые хорошо разбирались в травах и лекарствах, преследовали за колдовство. Я задумалась об этой грустной тенденции. Опытные волшебницы вынуждены были осторожно передавать остатки своих знаний будущим поколениям, преследуемые церковью. Когда я окончила школу и получила специальность, то устроилась консультантом в аромасалон. Мне очень нравилось работать с людьми, которые так же, как и я, хотели узнать о растениях больше.

Проработав в салоне пять лет, я случайно обнаружила в интернете, что учительница Грейс преподает в аромашколе в Англии. Это произошло три года назад. У меня остались только фотография с ней с того похода и имя, но я была уверена, что это она. Я отправила электронное письмо в школу и получила ответ лично от учительницы. Она приглашала меня в Англию. Так я решила уволиться и поехать туда.

Единственное, о чем я сожалела, — это о моем соседе Ральфе, ведь он мне очень нравился.

Ральф был сотрудником банка, старше меня на пятнадцать лет. Чуть полноватый, низкого роста и с редкими волосами. Думаю, он комплексовал по этому поводу, но мне он казался милым. Ведь в его округлом теле вмещалось столько любви! Я таяла от его улыбки, а стоило мне увидеть его, как на душе сразу становилось спокойно. Он всегда заботливо поливал цветы на веранде, а по вечерам готовил, судя по запаху, вкусный ужин. Если какая-нибудь бабуля сбивалась с пути, то он глуповато шутил и провожал ее.

Я понимала, что не хочу, чтобы кто-то отнял его у меня, но не призналась ему в чувствах. Как и в том, что уезжаю из Сиднея. Я не знала, вернусь ли когда-нибудь.

Поэтому я воспользовалась магией.

Перед самым отъездом в Англию я изготовила одно приворотное зелье. Масло иланг-иланга, экстракт лотоса, бутоны незабудок, мое дыхание, свет полной луны… И секретный ингредиент. Я добавляла зелье в розовую воду и опрыскивала себя с головы до ног. Перед тем как съехать, мне посчастливилось случайно встретиться с ним и вместе пройтись до автобусной остановки.

Заведя глупый разговор о любимом цвете, я изо всех сил старалась передать ему аромат моего приворотного зелья, встряхивая волосами и смотря в глаза. Когда Ральф сказал, что ему нравится оранжевый — очень в его духе, — я вдруг представила его в оранжевом фартуке, с радостью готовящим сэндвичи. Через две-три секунды это видение исчезло, однако я поняла, что пусть сейчас Ральф и был банковским клерком, он станет хозяином закусочной. Со мной такое случилось впервые, но я ни капли не удивилась. Почему-то я знала, что кто угодно владеет магией, если любит по-настоящему.

По возвращении в Сидней я искала оранжевую закусочную.

Ральфа, который бы ждал меня.

Прощаясь с ним, я предсказала будущее, назвав его «мистером Оранжевым», и, когда садилась в автобус, тихонько произнесла: «Чин-чин, пф-пф».

В Англии я снова встретилась с учительницей и погрузилась в изучение ароматов. Грейс хорошо меня помнила и многому меня научила, как на лекциях, так и вне занятий. Я была волонтером в медицинских учреждениях, участвовала в мероприятиях по охране лесов. Трудясь бок о бок с Грейс, я училась помогать людям, природе и животным и заботиться о них. Все живые существа на нашей планете связаны между собой. Я знала об этом, думала, мечтала, хотела — и претворяла в жизнь. Это было важно, чтобы перенять волшебные навыки Грейс.

Когда я получила диплом об окончании школы, Грейс с улыбкой сказала мне:

— Теперь ты стала настоящей волшебницей, Синди.

Магия, что меняет мир к лучшему. Я уже многое умею. Возвращать улыбки больным людям, обезоруживать объятиями сердца, полные ненависти, дарить сладкие сны в бессонные ночи.

Теперь, когда я окончила обучение в Англии, я могу начать новую жизнь в Сиднее. С помощью бирюзы, ароматов и старого заклинания я сделаю мир светлее. Рядом с прекрасным любимым человеком, похожим на солнце в своем оранжевом фартуке.

Начав писать «глаза почернели от удивления»[9], я ойкнула.

Я как раз работала над переводом иллюстрированной английской книги по просьбе издательства. Главный герой был голубоглазым европейцем. Я хотела передать его удивление, но, наверное, странно говорить про голубые глаза, что они черные.

То есть фраза вроде «Пока черны мои глаза[10], я не прощу тебя!» не подойдет. Вздохнув, я усмехнулась. Расскажу об этом Грейс, которая любит японский.

Даже в свои тридцать шесть лет я все еще удивляюсь, почему люди, одинаковые по сути, но отличающиеся по цвету кожи и размеру, используют настолько разные выражения, живя на одной планете. Если бы люди хотя бы говорили на одном языке, то уже все пошло бы лучше. Но, с другой стороны, я была несколько благодарна Богу за то, что он усложнил общение на земле. Английский и японский живут во мне одновременно, превращаясь в мой собственный язык, который вырывается во внешний мир. Эта радость перевода дарована мне жизнью.

Впервые я захотела стать переводчицей в четырнадцать.

Из-за того, что я никогда не выезжала дальше пригорода Токио, мне очень нравилась зарубежная детская литература. В школе я ждала только уроков английского. Я больше хотела заниматься письменным переводом, погружаясь в произведение, чем устным, когда необходимо было переводить в ту же секунду.

Я стала лелеять эту мечту после встречи с Грейс.

В средней школе я посещала кружок английского языка. Однажды учитель, который участвовал в международных программах обмена, принес списки школьников из школ-партнеров, с которыми можно было бы переписываться. Как это романтично: переписываться с незнакомым ровесником из другой страны! С волнением я просматривала список. Там были указаны страна, имя, возраст и краткое сообщение. Америка, Канада, Сингапур. О каждом сверстнике я читала с особым почтением.

Грейс из Австралии, четырнадцать лет. Меня поразила ее самопрезентация: I can talk with flowers.

«Я могу говорить с цветами». Интересно. Таких людей в моем окружении не было.

Активная переписка с Грейс наполнила мою подростковую жизнь красками. Грейс и правда могла общаться с цветами и деревьями. Помимо того что она понимала их потребности — от нехватки воды до недостатка солнечного света, — растения еще и сообщали ей, что на следующий день пойдет дождь. Грейс любила просто разговаривать с ними о жизни: она рассказывала им о перепалках с мамой, о любимом молодом человеке, о том, что начала переписываться с девочкой из Японии (то есть со мной)… Грейс обо всем рассказывала растениям и была уверена, что они ей отвечают.

«Как же здорово!» — думала я. Грейс могла расшифровывать неизвестный мне язык и передавать его в своих письмах. Тоже своего рода письменный перевод. Если мне было интересно даже просто читать об этом, то Грейс наверняка вовсю веселилась.

Ее отношения с растениями не изменились, даже когда она повзрослела. Не тратя понапрасну свои способности, через ароматы и травы она благодарила растения за любовь, которую они ей дарили, и помогала людям.

Мы продолжали переписываться и наконец встретились, когда нам было по двадцать лет. Я посетила Сидней во время летних каникул, когда училась в университете. Грейс встречала меня в аэропорту и, едва увидев, пришла в восхищение: «Какие черные глаза! Как красиво!» Японцы не были диковинкой в Сиднее, но Грейс без конца восторгалась моими темными глазами. Хотя у нее самой был очень красивый светло-карий взгляд.

— Твои черные глаза, Ацуко, отличаются от других. В твоих нет тьмы. Поэтому в них отражается множество вещей. Даже то, чего не замечают люди, видно в твоих глазах.

До сих пор мои глаза не вызывали у меня ни чувства любви, ни чувства ненависти. Но после слов Грейс мне показалось, что я обладаю особой силой, и это придало мне смелости.

Окончив программу кафедры английской литературы, я устроилась в небольшую переводческую компанию. В основном там нужно было переводить документы, связанные с товарами, и инструкции к технике. Можно сказать, это была довольно престижная работа.

Однако я всегда хотела заниматься художественным переводом. Хотела, чтобы переведенные мной книги издавались.

Мой путь был тернист. Я продолжала участвовать во всевозможных конкурсах по художественному переводу и постоянно проигрывала. Но даже если меня отмечали, то той самой переводчицей я так и не становилась.

Я проваливалась несколько раз и никак не могла привыкнуть к этой боли. Каждый раз думала: «Ну вот теперь точно получится». Но перевод, который я отправляла почтой, превращался в стопку бумаги. Загружая заполненные формы в интернет, я забывала о потраченном времени и силах, словно ничего и не было. Каждый раз, читая перевод победителя, я вздыхала: «Ну чем он отличается от моего?»

И только Грейс верила в меня больше меня самой и не сомневалась в том, что я стану переводчицей.

— Твоя мечта точно исполнится. Ты обязательно станешь потрясающей переводчицей. Я уверена, — постоянно твердила она.

Невозможно передать, насколько эти слова ободряли меня. Я верила, что раз Грейс так говорит, то, вероятно, так и будет, поэтому не теряла надежды.

Раз в год я ездила в Сидней, чтобы встретиться с Грейс, и однажды познакомилась с дизайнером интерьеров Марком. Меня словно тянуло к нему, и пять лет назад, когда мне был тридцать один год, я вышла за него замуж. Покорили не его пылкие чувства, скорее, его безалаберный австралийский характер в духе «Какие проблемы!». Мы не проводили свадебную церемонию, чтобы покрасоваться перед людьми, и так я начала жить в Сиднее.

Я не сразу нашла работу, которой хотела бы заниматься, поэтому проводила долгие часы в библиотеке. В Австралии оказалось так много потрясающих книг, которые еще не были переведены на японский. Я взахлеб читала каждую и, не представляя, как их опубликовать, но движимая простым желанием перевести, записывала пересказы сюжетов в тетрадь.

После переезда в Сидней весь медовый месяц я проводила с Грейс, так что Марк даже ревновал. Но потом она уехала в Англию, чтобы изучать ароматерапию.

В электронных письмах мы могли мгновенно делиться своими переживаниями, поэтому перестали отправлять друг другу послания почтой. Благодаря интернету мне казалось, что Грейс находится со мной в одной комнате.

Даже спустя годы наше общение не изменилось: так же как в четырнадцать лет я с волнением проверяла почтовый ящик, так и сейчас в предвкушении открывала ее электронное письмо.

Два года назад она написала мне: «Мне приснилось, что ты в свадебном платье окружена растениями. Нужно поскорее провести свадебную церемонию в ботаническом саду. Не только ты, но и множество людей откроют для себя новый мир».

Похоже, ей это подсказали растения. Я растерялась, потому что у меня не очень хорошо получалось общаться с людьми, да и после переезда в Сидней я так и не нашла себе друзей. С другой стороны, проводить свадьбу в Японии в окружении родственников и знакомых казалось мне еще более удручающим. Я единственный ребенок в семье, поэтому обязана показаться родственникам в наряде невесты, а если свадьба будет за границей, то у меня появится отговорка, почему я позвала только близких. Я пригласила родителей, подругу детства Пи и Грейс и, как мне и было велено, сыграла свадьбу в ботаническом саду.

В присутствии близких людей и свидетелей свадьба прошла на удивление весело, и больше всего я радовалась тому, что приехала Грейс. Пи, которая тогда еще только мечтала о собственном магазине нижнего белья, вдохновилась словами Грейс о том, что голубой — это цвет Божьей Матери Марии. Она сказала, что когда-нибудь создаст белье такого цвета.

Гостями со стороны Марка были шумные австралийцы, но среди них обнаружился довольно спокойный японец средних лет. На вид ему было чуть за пятьдесят. Родимое пятно в центре его лба сразу бросалось в глаза.

Марк отыскал его и ходил за ним по пятам, словно пес, а потом представил мне:

— Мой доверенный партнер по бизнесу. Можешь звать его мастером.

— Мастером?

— Ага. У него магистерская[11] степень в австралийском университете.

Мастер улыбнулся словам Марка:

— Причина не только в этом. Мне просто нравится, когда меня так называют.

Он чем только не занимался, постоянно летая из Японии в Сидней и обратно. С Марком они оформляли общественные пространства различных заведений.

— Кстати, помнишь популярную закусочную с сэндвичами, что открылась в прошлом году? Ты говорила, что она тебе нравится. Ее мы тоже делали вместе.

Знала такую. Ей владел мужчина, похожий на солнце.

— Откуда вы? — на превосходном английском спросил меня мастер. Наверное, чтобы Марку было комфортно.

— Из Токио.

— А, Токио. Я сейчас тоже там живу, но мой родной дом в Киото. У меня там маленькая картинная галерея. Надеюсь, что на этот раз Марк нарисует картину. Потому что его работы настолько великолепны, что я не могу не коллекционировать их.

Марк низко поклонился.

— Конечно. Сегодня же нарисую вот этот самый ботанический сад!

Когда мастер узнал, что я собираюсь стать переводчицей, он без всякого резюме представил меня одному японскому издательству. Сначала мне поручили сделать пробный перевод, он понравился издателю, и мне стали давать полноценную работу.

Однажды я решилась и показала издателю книгу, которую хотела бы попробовать перевести. На удивление, все прошло гладко, и месяц назад в Японии издали австралийскую детскую книгу в моем переводе.

— Период неудач растянулся, но вот ты приехала сюда, и сразу все наладилось, — сказал Марк.

Но все было немного не так. Это были не неудачи: такой опыт и время были необходимы, чтобы я стала переводчицей.

На обложке красовалось мое имя. Я несколько раз проводила по нему пальцем, прислоняла к лицу, вдыхала аромат чернил и обнимала книгу, которая наконец появилась на свет.

Грейс радовалась больше всех. «Я ведь знала, что так будет!» — говорила она. Да. Она предвидела это, еще когда нам было по четырнадцать.

Наверное, я бы не смогла стать переводчицей, если бы не познакомилась с ней. И уж точно не жила бы вот так в Сиднее.

В марте жара сошла на нет, и я стала чувствовать себя лучше.

Я открыла свой ноутбук в кафе на Серкулар-Куэй с видом на бухту Сиднея, как вдруг, набирая сообщение для Грейс, почувствовала на себе чей-то взгляд. За соседним столиком сидела молодая блондинка и наблюдала за мной. Видимо, она кому-то писала письмо, потому что в руках у нее были конверт и бумага. Краем глаза я разглядела надпись на английском: «Моя дорогая Мако».

Поймав ее взгляд, я улыбнулась ей, но она сразу отвернулась:

— Простите. Я засмотрелась. Вспомнила о подруге из Японии, и вот случайно…

— Вы ей пишете письмо, да?

— Да. Когда-то давно она жила у нас дома. Сейчас мы часто отправляем друг другу сообщения по электронной почте, но обе больше любим письма на бумаге.

— Понятно. Это здорово.

Она слегка кивнула и посмотрела на море. За колесом обозрения виднелся мост Харбор-Бридж.

— Если бы я с ней не познакомилась, наверное, сейчас меня бы не было в живых, — встряхнув светлыми локонами, сказала она.

Я удивленно взглянула на нее, и она едва слышно произнесла:

— Я была больна. В опасное время она помогла мне.

— Ваша подруга — врач?

— Нет… Но мы были знакомы еще в прошлой жизни.

Прошлая жизнь.

Пока я недоумевала, она улыбнулась и сложила почтовые принадлежности в сумку.

— Спасибо, что выслушали.

— Не за что. Ваша история удивительная.

Я поклонилась ей. Блондинка грациозно встала и ушла.

Если прошлые жизни не выдумка, то у нас с Грейс наверняка была очень крепкая связь. Вероятно, в одной из них я родилась англичанкой, потому что обожаю английский, а Грейс, которая без ума от Японии, точно японкой. Я никак не могу это проверить, но сама догадка крепко засела в моей голове.

— Прости, что заставил ждать, Ацуко.

Пришел Марк. Мы договорились встретиться в этом кафе, потому что у него неподалеку были кое-какие дела.

Следом за ним шел мастер. Завтра в Сиднее состоится крупное мероприятие для дизайнеров, поэтому он тоже приехал сюда по работе. Сегодня вечером запланирован прием для организаторов, и меня пригласили прийти вместе с ними.

— Пойду куплю попить.

Марк оставил мастера и ушел к стойке заказов. Я встала и, кивнув, обратилась к нему на японском:

— Давно не виделись.

Мастер, как всегда, улыбался.

— Я прочитал книгу. Очень хорошо!

— Спасибо большое. Все благодаря вам. Спасибо, что порекомендовали меня издательству, пусть у меня и не было никакого опыта.

Мастер почесал лоб.

— Мне достаточно один раз взглянуть на человека.

Мы сели, повернувшись к морю. Какой он странный и загадочный человек.

— А вы сами не пишете картины?

— Нет. Моя роль заключается в том, чтобы находить людей с большим потенциалом и продвигать их. Мне нравится это чувство: быть в шаге от осуществления чьей-то мечты.

Марк вернулся с двумя капучино. Пока мы втроем непринужденно беседовали, он вдруг вспомнил:

— Точно, я недавно ездил на встречу с клиентом в Паддингтон.

Паддингтон — название района. Каждую неделю в субботу на территории церкви там работает блошиный рынок.

— И я нашел там одну картину. Не знаю почему, но при виде нее я расплакался, словно что-то вспомнил из детства. Мне с первого взгляда немедленно захотелось купить ее. Продавцом оказалась японка с длинными волосами. Она предлагала свои работы.

Марк показал картину яркого зеленого цвета с геометрическими узорами и вкраплениями света. В левом нижнем углу была подпись: You.

Мастер взял ее в руки, некоторое время внимательно рассматривал, а потом спросил:

— До которого времени открыт рынок?

— Что? Кажется, до пяти.

Наручные часы показывали три. Отсюда до Паддингтона минут пятнадцать на автобусе. Мастер поднялся со своего места.

— Извините, идите на прием без меня. Мне необходимо приобрести картины этой девушки.

И он стремительно удалился в сторону автобусной остановки.

Я удивленно проводила взглядом его силуэт.

В голове возникли все значения слова master.

Мастер. Магистр. Управляющий. Глава. Учитель. Владелец. Эксперт. Куратор. Источник.

Кажется, я понимаю, почему ему нравится, когда его зовут «мастер». Для каждого он в чем-то становится той самой силой, толкающей вперед. Наверняка есть еще много звезд, не осветивших мир потому, что им еще не повстречался мастер.

Но если подумать, то так или иначе каждый из нас является подобной силой для другого человека. Совершенно того не подозревая, мы встраиваемся в чью-то жизнь.

Подул сильный морской ветер, и зонтики в кафе закачались.

К Марку подбежал пес. Хозяин спешно потянул его за поводок.

— Ну, Джек! Простите.

Марк с улыбкой сказал: «Ничего страшного» — и ласково погладил собаку. Так всегда. Он ведет себя как обычно, но собаки почему-то к нему тянутся.

— Марк, тебя любят собаки, — сказала я, на что он кивнул:

— Ага. Наверное, я в прошлой жизни был собакой.

От его уверенности у меня почернело в глазах.

В письмо от Мако, жившей в Японии, была вложена самодельная закладка. Из местной тисненой белой бумаги, заламинированная, с милыми розовыми цветочками.

Даже я, которая родилась и выросла в Сиднее, знала, как они назывались. Мне рассказала о них Мако. Цветущая в Японии весной, обожаемая ею сакура.

Когда Мако жила в Сиднее, в погожий октябрьский выходной я вела ее по моей любимой улочке. Жакарандовые деревья создавали потрясающую фиолетовую арку. Опавшие лепестки красиво лежали на дороге. Жакаранда цветет сиднейской весной.

— Я люблю эту жакаранду. Глядя на ее фиолетовые цветы, сразу думаю: «Ах, вот и весна», — поделилась я, и Мако с блеском в глазах рассказала мне про сакуру. Что японцы тоже чувствуют приход весны, когда цветет сакура, и так же, как мы жакаранду, высаживают деревья по всему городу. Что ярко-розовые цветы похожи на насыщенный фиолетовый жакаранды и что самое лучшее время для любования сакурой в Токио — апрель.

Так странно, что апрель — это весна. А для Мако так же странно то, что в Австралии октябрь — не осенний месяц.

Мако сказала:

— Ах, так хочу показать тебе сакуру, Мэри! У меня тоже есть любимое место с цветущей сакурой.

Я кивнула.

— Хорошо. Когда-нибудь я приеду в апреле в Токио полюбоваться сакурой.

Сам собой разумеющийся ответ, а не просто обмен любезностями. Мако, на мгновение словно разучившись дышать, посмотрела на меня и расплылась в улыбке:

— Обязательно.

Десять лет назад, в старшей школе, Мако целый год жила в нашей семье как студентка по обмену.

Я до сих пор прекрасно помню чувство, охватившее меня, когда впервые увидела ее. С первого взгляда возникла мысль: «Скучала, ах, как же я скучала».

Словно пробудились воспоминания о былом, словно откликнулось мое прошлое воплощение. Я знала ее. Мне казалось, что у нас есть общие воспоминания. Только тогда я еще не понимала какие.

С рождения у меня было слабое сердце, и, хоть моя жизнь и не отличалась от жизни других детей ни в чем, кроме занятий физкультурой, в детстве я все время проводила дома. Родителям было невыносимо мое одиночество, поэтому они начали принимать учениц по обмену. Чтобы я хоть так общалась со сверстницами.

Почти все японки заботились обо мне со словами: «Береги себя», при этом они не понимали, как им следует вести себя со мной. Им было неловко рассказывать о том, как они весело проводили время с друзьями и подругами на улице или ездили в небольшие путешествия.

Но с Мако такого барьера не было. Она эмоционально делилась увиденным и услышанным, активно жестикулировала. Мако рассказывала мне о каждом маленьком открытии так, словно каждый раз находила сокровище. Время, проведенное с Мако, принесло мне такое же счастье, как фермеру — урожай, выросший на высохшей почве.

Она спокойно вытаскивала меня гулять. Потихоньку я начала любить свежий воздух, наблюдать за природой и стала видеть смысл в том, чтобы проводить время в кафе. Мако, с которой нас разделяли пять лет, годилась мне в младшие сестры и, само собой, видела во мне старшую.

Мы с ней постоянно говорили. И напротив, нам никогда не было в тягость несколько часов посидеть и просто помолчать.

А сколькими письмами мы обменялись с тех пор, как Мако вернулась в Японию! Мы, конечно, не обещали ничего друг другу, но твердая уверенность в том, что ответ придет, помогла мне преодолеть сложные времена.

Уровень английского Мако постепенно улучшался, и порой мне казалось, что я получаю письмо от носительницы. После того как я отметила, что бумага и конверт с сине-красным узором, которые использует Мако, очень милые, она всегда придерживалась этого стиля. Только писала она теперь не шариковой ручкой, а перьевой, которую я подарила.

Мы много раз говорили друг другу: «Хочу встретиться», но осуществить задуманное не получалось. Мако поступила в университет, а после выпуска стала преподавать в школе английского языка. Так как она давала уроки круглый год, взять долгий отпуск было сложно, а я не могла поехать за границу, потому что не знала, в какой момент мне станет плохо.

После того как Мако вернулась в Японию, мы не виделись. И все же продолжали регулярно переписываться. Конечно, мы пользовались и электронной почтой, но обе предпочитали бумажные письма. Потому что послания, пересекавшие море, были для меня самой Мако.

Год назад в июне меня госпитализировали. Врожденный порок сердца дал о себе знать.

Я провела в больнице месяц, и врач сообщил, что излечить мою болезнь не так просто. Он выписал мне направление на обследование в центральную больницу Сиднея. Я отказалась.

Больница, в которой я лежала, находилась за городом и окнами выходила к морю. Мне очень нравился этот вид, одноместная палата тоже была комфортной, и я полюбила здешних врачей и медсестер.

Там, куда рекомендовал мне обратиться врач, я несколько лет назад неделю проходила плановое обследование: из окон были видны только соседние здания, персонал не проявлял участия к пациентам, а в палате противно пахлом спиртом. Несмотря на прекрасное оборудование, мне тяжело было находиться там.

«Даже если я скончаюсь здесь, уж лучше так», — написала я в июле в одном из писем для Мако.

Я с детства знала, что долго не проживу. Перед начальной школой мама отвела меня в больницу, где я ожидала ее перед кабинетом. Краем глаза я могла наблюдать, как мама и врач тихо беседуют. В отличие от больной меня, моя здоровая мама печально хмурила брови. Я никогда не забуду выражение ее лица.

С тех пор я всегда боялась столкнуться со смертью. У меня появилась привычка специально предполагать худшее, чтобы ни на что не надеяться.

Когда Мако получила мое письмо, она позвонила в больницу. Это произошло впервые. Когда я ответила на международный звонок в сестринской, она умоляла меня перевестись в центральную больницу и бороться за выздоровление.

— Мэри, ты забыла о нашей клятве?

Из трубки доносился плач Мако.

— Клятве?

Мне стало неловко, потому что я не поняла, о какой клятве говорила подруга.

— Ничего, если забыла. Но я все еще жду этого с нетерпением, — сказала Мако и бросила трубку.

Я подумала, что она меня возненавидела, раз так рассердилась. Однако на той же неделе я получила от Мако полное теплоты письмо. На краю листа было какое-то пятнышко коричневого цвета, будто кто-то случайно пролил на него напиток, и подпись: «Согрейся теплым какао».

«Если ты настолько сильно полюбила эту больницу, то, наверное, стоит спокойно восстанавливаться там и никуда не переводиться», — писала Мако. Почему она так скоро поменяла свое мнение, если столь яростно противилась поначалу?

«Только там, где тебе хорошо, ты поправишься. Мне сказал это один человек».

Прочтя эту строчку, я наконец вспомнила.

О нашей с Мако клятве. Апрельская сакура. Ее самое любимое место.

Я немедленно написала ответ:

«К осени я обязательно выздоровею и приеду в Токио. Чтобы посмотреть вместе с тобой на сакуру».

Однако моя болезнь прогрессировала. Результаты общего обследования в конце года показали, что мне необходима операция. Если все пройдет хорошо, то, возможно, я смогу вести полноценную жизнь здорового человека. Но риски были высоки. Врач сказал, что вероятность успеха — пятьдесят на пятьдесят. Чтобы я понимала, что могу больше не проснуться после операции.

Мне было страшно до дрожи. Но я подумала, что даже при таких шансах надо попробовать. Ведь я должна посмотреть на сакуру вместе с Мако! Вот в чем мы поклялись друг другу.

Во время операции под действием наркоза мне кое-что смутно привиделось.

Сколько лет назад это было? Старшая сестра осторожно вкладывала цветы в руки худенькой младшей, лежавшей на кровати.

Смутные воспоминания постепенно приобретали четкость.

Болезненная младшая сестра — это я. Старшая же, которая постоянно приглядывала за ней, — Мако. Когда-то в прошлой жизни мы были сестрами.

Я постоянно всего боялась, потому что мне страшно было умереть. И в этой жизни я была такой же. Боялась и жить, и умирать.

— Так много цветов распустилось на площади. Очень красиво! Обязательно вместе посмотрим, — сказала тогда старшая сестра. Я согласно кивнула, но знала, что этого не случится. Идти до площади нужно два часа пешком. По тем временам для меня это было слишком далеко.

Меня окутал яркий свет.

Я уже испытывала такое в прошлой жизни. Потому без промедления потянулась к этому свету.

Тогда меня позвала сестра.

Но я не ответила ей. Я очень ослабла. Теперь мне не придется жить с этими тяжелыми мыслями.

Все кончено.

Сестренка, прости, что не смогла посмотреть на цветы вместе с тобой.

Тогда я отказалась жить.

Воспоминания о прошлой жизни развеялись.

И теперь все повторяется. Наверное, я опять все забуду, когда заново приду в этот мир…

— Мэри!

Я резко отдернула руку от света, к которому тянулась.

— Мэри, ты забыла? Я с нетерпением жду, когда мы исполним нашу клятву.

Мако плакала.

Какая же она плакса! Хоть и крепче меня, Мако заливается слезами даже над увядшим цветком. Мако, которая в лицах демонстрирует мне мюзикл, впечатливший ее в Сиднейском оперном театре.

С круглыми от удивления глазами она говорила, какие гигантские австралийские бифштексы мы жарим на барбекю. Она составляла компанию мне, не умеющей плавать, на пляже, сидя под зонтиком и уплетая фиш-энд-чипс под бесконечные разговоры. А вечерами на террасе мы пытались найти созвездие Южного Креста на ночном небе.

В последний день ее пребывания в Сиднее мы спали с Мако в одной кровати. Держась за руки и лицом друг к другу. Конечно, Мако плакала, потому что не хотела, чтобы наступало утро. Я тоже.

Письма, которые я получала от Мако. Даже на расстоянии через них мы посвящали друг друга в свои жизни и делились теплом.

Мако, спасибо, что приехала в Сидней. И что познакомилась со мной.

Я прекрасно помню тот день, когда мы впервые встретились.

И твоя улыбка показалась мне до боли знакомой…

Знакомой?

Точно.

Именно тогда я вспомнила. Что знаю ее. Воспоминания из предыдущей жизни не исчезли. Главное из них сохранилось.

Чтобы я сразу поняла, что она важна. Чтобы я выполнила обещание, которое не сдержала когда-то. Мне дали еще один шанс.

— Мэри!

Голос Мако, обращенный ко мне.

Я отвечу. На этот раз.

— Мако!

Я выживу.

В этом столетии я обязательно буду жить.

Не потому, что в прошлой жизни мы были сестрами. А потому, что живем сейчас.

После операции я очнулась. Меня ждала новая я.

Под апрельским осенним небом я взошла на борт самолета в аэропорту Сиднея.

Врач очень удивился тому, как быстро я восстановилась после операции, но я чувствовала, что так и должно было быть. Ведь меня ждала сакура. Жакаранда цветет всю весну, а вот сакура отцветает невероятно быстро, поэтому медлить нельзя.

Я впервые прилетела в Токио. И встретилась с Мако спустя десять лет. Вместе с ней мы любовались цветущей сакурой на набережной.

На переполненной аллее я сказала ей:

— Послушай, Мако. В следующий раз приезжай в Сидней. Чтобы вместе со мной посмотреть на жакаранду.

Мако, поправив каштановые волосы, улыбнулась и закивала:

— Обязательно!

Мы живем, не подозревая, что произойдет в следующую секунду. Есть то, чего нельзя сделать по своей воле, и то, чему бесполезно сопротивляться. В такие моменты тревога заставляет нас воплощать в голове худшие сценарии. Пусть мы сами творим свою историю, мы все равно боимся, что кто-то все решил за нас заранее и будущее предопределено.

Но правда в том, что здесь и сейчас больше нигде не происходит. Здесь и сейчас — это мое дыхание, улыбка Мако, цвет сакуры.

Опавшие лепестки, тихонько покачивающиеся на водной глади.

Я буду жить в ожидании исполнения обещания. После того как Мако приедет в Сидней и мы посмотрим на жакаранду, мы снова в чем-нибудь поклянемся.

Пообещав это самой себе, я восхищенно смотрела на цветы сакуры, уносимые течением реки.

Пишу тебе письмо за своим любимым столиком.

Хотела бы поделиться с тобой мыслями, пока неспешно пью это горячее какао, что ты пролил на бумагу.

Я хожу в кафе «Марбл» уже полгода. Не то чтобы меня не привлекала практичная простота сетевых кофеен, но мне очень нравится уникальная атмосфера спокойствия, царящая здесь.

Мне интересны картины на стенах, ведь они периодически меняются. С прошлой недели тут висит новая: изображение множества зеленых, наслоенных друг на друга кругов. Смотрю на нее и чувствую, будто слежу за чьими-то воспоминаниями.

Ты не носишь именной бейджик и работаешь в одиночку, так что никогда не услышать, как к тебе обращается персонал, поэтому я не знаю твоего настоящего имени. Единственное, что мне понятно: ты — работящий парень и, должно быть, немного младше меня.

Но ничего страшного. С того самого момента, как я пришла сюда, я дала тебе имя.

То был зимний день. Падал снег.

На обратном пути из торгового центра на противоположном берегу я впервые заметила свет среди деревьев. Раньше я не обращала на него внимания, потому что видела только сакуру. Но теперь опали и листья, и цветы, и из глубины показалось кафе «Марбл». Было очень холодно, мне захотелось согреться, и я перешла мост.

Внутри было до слез спокойно и тепло: у входа стоял раскидистый фикус бенджамина, а столики и стулья из натурального дерева будто приветствовали посетителей.

Я села за столик у окна и облегченно вздохнула. У меня замерзли руки и покраснели уши, но тело начинало потихоньку согреваться.

За соседним столиком сидели маленький мальчик с аккуратной стрижкой в форме шляпки грибочка и его молодой отец.

Мальчик держал в руках модель самолета, которым он радостно водил по воздуху, изображая голосом звук мотора.

Наверняка они пришли сюда немногим раньше меня, потому что явно ждали заказ.

Я развернула меню и задумалась, взять мне кофе с молоком или чай «Эрл Грэй».

И в этот момент ты принес напитки за соседний столик.

— О, какао для Таку! — радостно воскликнул мальчик. Его восхищение было настолько милым, что он невольно привлек мой взгляд.

Ты сначала поставил чашку перед отцом малыша, а затем — с осторожностью — перед самим Таку.

— Какао, пожалуйста. Будьте осторожны, оно только что сварено, — в обращении к Таку чувствовалась улыбка.

Наверное, этим «будьте осторожны» ты всего лишь демонстрировал вежливость сотрудника. Но меня покорили уважительный тон по отношению к посетителям и любовь к своей работе. Покорил ты, который обращался с этим мальчиком, явно детсадовцем, как с гостем. И покорило это ласковое: «Какао».

«Ах, это настоящее мастерство» — так я подумала.

Ты не следовал прописанным правилам, а был просто-напросто естественным.

Я окликнула тебя, когда ты уже собирался отойти от отца с сыном, и сделала заказ:

— Какао, пожалуйста.

Ты тепло улыбнулся и ответил:

— Хорошо. Какао.

Это «какао» из твоих уст прозвучало не так мягко, как то, которое было обращено к мальчику, но все же ласково, и я едва сдержала улыбку.

Лишь встретив тебя, я узнала, что существует не только любовь с первого взгляда, но и любовь с первой фразы.

И вот про себя я решила, как буду называть тебя.

Господин Какао.

И с тех пор — про себя — только так и делаю.

Я всегда пишу здесь письма для своей подруги в Сидней.

В старшей школе я год жила там как студентка по обмену. Она… Мэри — единственная дочь в семье, принявшей меня на время учебы.

Я думала, что уже достаточно хорошо владею английским, но, оказавшись в среде носителей, поняла: моих разговорных навыков недостаточно.

Но вот что удивительно. У меня хорошо получалось доносить свои мысли до Мэри случайными словами. Иногда мы даже по взгляду могли понять друг друга.

И в то же время бывало так, что я совсем не понимала, о чем думает такая же, как и я, японка, говорящая на одном со мной языке. Наверное, действительно есть вещи, которые не передать словами.

В этом смысле Мэри была для меня тем человеком, которого я могла понять с полуслова. Даже когда она добавляла в свою речь незнакомые мне выражения, я все равно отлично понимала, о чем она говорит. И наоборот: когда я испытывала трудности с английским, она помогала мне сказать то, что я имею в виду. Вот так благодаря Мэри я стала говорить свободнее. Как будто вспоминала слова, которые знала раньше. Мне и правда казалось, что я австралийка, вернувшаяся домой, чей родной язык — английский. С остальными такого чуда не происходит. Вот почему нужно очень много учиться, чтобы хорошо заговорить на иностранном языке.

Поэтому писать ей письма из Японии было сродни исцелению. В череде тяжелых дней это помогало мне вернуться к самой себе и двигаться дальше.

Обнаружив кафе «Марбл», я подумала, что это идеальное место для написания писем. Здесь особая атмосфера, где я могу быть собой и общаться с Мэри.

Мы никогда не ссорились и повздорили лишь однажды, по телефону. Когда в прошлом году она попала в больницу из-за болезни, угрожавшей ее жизни.

Врач посоветовал ей переводиться в центральную больницу, но она возразила ему со словами: «Мне нравится здесь». Я умоляла ее перевестись и сделать все возможное, чтобы вылечиться. Я боялась потерять любимую подругу, поэтому, наверное, не смогла понять ее чувств.

Тогда я постаралась успокоиться и пришла в кофейню, чтобы выпить твоего какао, но мое любимое место было занято. Мне ничего не оставалось, как сесть за другой столик, и, пока я неспешно раздумывала о разном, ты внезапно окликнул меня:

— Вы обычно сидите здесь. Думаю, вам станет лучше, если пересядете за любимый столик.

Дорогой господин Какао, ты не представляешь, насколько я тогда удивилась, обрадовалась и с облегчением выдохнула.

Не успела я прийти в себя, как ты уже убрал мой столик, и он сверкал чистотой, словно был предназначен для меня одной.

Место, где нам нравится, дарит бодрость духа. Я подумала тогда, что в этом кроется истина.

И наконец поняла, что на выздоровление Мэри лучше всего подействует место, где ей комфортно. Как и я чувствую себя гораздо счастливее в этой кофейне, а не в каком бы то ни было дорогом ресторане.

Я всегда выбираю это место, потому что могу успокоиться и полюбоваться обожаемой мною сакурой в окно. А еще потому, что здесь я влюбилась в тебя в тот зимний день.

Эта кофейня всегда ласково принимает меня. В памяти у меня живо всплывает одна сцена: я внимательно слежу, с каким удовольствием ты работаешь. Я привыкла быть на виду, но не сталкиваться с тобой взглядами. Если бы это произошло, то, погруженный в работу, ты бы спросил: «Вы что-то хотели?» А у меня невольно могло бы вырваться: «Вы мне нравитесь».

Мэри преодолела болезнь, быстро восстановилась и вчера прилетела в Токио, чтобы встретиться со мной.

Мы стояли рядом на набережной и любовались сакурой.

Я пообещала, что в следующий раз прилечу в Сидней.

Было много всего, что я хотела бы сделать, но не могла. Хотя достаточно одного маленького шага к исполнению мечты.

Чтобы в красивом месте смотреть на дорогой сердцу вид с любимым человеком и говорить о том, что нравится.

Сегодня я осознала, что кто-то отвечает на это мое заветное желание.

Однако когда я думаю об этом, меня не покидает ощущение, что мои желания не сбудутся, если я не буду двигаться вперед и останусь там, где стою.

Глядя на реку под сакурами, я несколько раз подумала о тебе.

Я прихожу в «Марбл» в свой выходной — в четверг после трех часов дня.

Всегда занимаю одно и то же место и делаю один и тот же заказ.

Я рада и тому, что могу просто наблюдать за тобой отсюда.

Единственное, что я говорю: «Какао, пожалуйста».

Но теперь мне этого мало. Я хочу сделать шаг вперед, в определенное время и в определенном месте.

Когда опадают розовые лепестки, когда распускается молодая зелень, когда листья клена краснеют точно кровь, когда падает белый снег, я хочу смотреть на это все вместе с тобой.

Говорить с тобой. И слушать, что говоришь ты.

О далеких, как звезды, мечтах, о самых мелких событиях, которые можно уместить на ладони, — обо всем.

Поэтому, господин Какао.

Сними свой фартук и составь мне компанию.

Я увлеклась. Заканчиваю писать свое первое любовное письмо, запечатываю его и вручаю тебе.

И с улыбкой хочу добавить только одно:

— Будьте осторожны, очень горячо.

#mifproza 

#mifproza