§ 1. Традиционно в отечественном правоведении правила поведения группируются в большие массивы, которые называются отраслями права. Критериями отнесения правил к одной отрасли выступает однородность регулируемых этими правилами отношений (предмет отрасли) и сходство способов, с помощью которых это регулирование осуществляется (метод отрасли). Такое разбиение позволяет достичь экономии в использовании нормативного материала, поскольку показывает, как одни и те же правила могут использоваться для предотвращения или разрешения различных конфликтов, а также как можно восполнить недостаток в правилах регулирования. С познавательной же точки зрения объединение правил поведения в отрасли дает нам возможность увидеть общность в, казалось бы, непохожих друг на друга правилах, что позволяет раскрывать закономерности развития правовых моделей.

В подавляющем большинстве случаев отрасли отделяют друг от друга с помощью критерия предмета правового регулирования. Регулировать – значит определять, как именно можно и (или) нужно поступать в том или ином случае. Правовое регулирование общественных отношений – это определение правил поведения в конкретной сфере жизни. Под предметом правового регулирования обычно понимают область общественных отношений, обладающую качественным своеобразием в определенном отношении. Эти отношения вследствие схожести экономической или социальной природы, характера проявляющихся в развитии этих отношений интересов демонстрируют схожую реакцию на воздействие на них определенных правовых средств. Например, предметом гражданского права выступают имущественные и связанные с ними личные неимущественные отношения; предметом административного права – отношения в области публичного управления. Во всех этих определениях акцент делается на своеобразие регулируемых каждой отраслью отношений.

Несмотря на то что с теоретической точки зрения разделение системы права на отрасли является во многом условным, с практической точки зрения знать предмет регулирования каждой отрасли необходимо для того, чтобы понять, какие нормы права применять в данном конкретном случае. Дело в том, что одни и те же отношения зачастую одновременно регулируются правилами, входящими в разные отрасли. Выяснение того, в чем именно состоит конфликт, какие отношения составляют его суть, позволяет дать правильную правовую квалификацию спорного отношения, а значит, и обеспечить правильный выбор правила поведения, подлежащего применению для разрешения данного конфликта.

§ 2. Конституционное право – это отрасль права. Это означает, что имеется круг отношений, которые регулируются только конституционным правом. Именно эти отношения определяют его предмет. Какие же отношения входят в предмет конституционного права? Ответить на этот вопрос непросто.

В первом приближении можно сказать, что конституционное право регулирует те же самые отношения, что и гражданское, уголовное, административное и другие отрасли права. Действительно, если открыть Конституцию РФ, легко заметить, что она предписывает, как поступать во всех областях жизни. Почему так получилось?

Хорошим состоянием правового регулирования системы отношений является ситуация, когда в регулировании нет противоречий, а сами эти отношения регулируются только какими-то одними правилами. Главная задача правового регулирования – внести определенность в отношения, устранить риски, присущие развитию отношений. Это сделать можно только одним образом: сделать правила правового регулирования однозначными, устранив в них противоречия.

Именно эту задачу для всех отраслей права и решает конституционное право. Оно регулирует самые базисные отношения, закладывает основу правового регулирования во всех отраслях жизни. Базисные отношения – это отношения, на которых основаны все остальные. Общественная жизнь распадается на много сторон и сфер жизни, и каждая сфера регулируется своей отраслью. Сфера уголовной политики регулируется уголовным законодательством, сфера личных неимущественных отношений – гражданским правом и т. п. Конституционное право в каждой этой области устанавливает принципиальные правила, по которым затем выстраиваются правила каждой отрасли.

С этой точки зрения эти принципиальные правила во многом сами и определяют характер развития всех общественных отношений. Основное предназначение правового регулирования состоит в том, чтобы с его помощью либо помогать развитию какие-либо общественных отношений, либо препятствовать их развитию. Конституционное право само задает нормы жизни, посредством установления принципиальных правил в этих областях жизни сущностно меняет их, делает не такими, какими они были бы без регулирования.

Конституционное право создает определенную правовую основу – непреложные правила, которым должны соответствовать все остальные нормы. И гражданское право, и уголовное право, и процессуальные отрасли права регулируют определенные отношения, уже имея в виду определенные конституционные нормы. И, соответственно, они не могут устанавливать правила, которые бы вошли в противоречие с этими базисными нормами. Благодаря этому конституционное право задает основу для каждой отрасли, и в силу этого можно утверждать, что оно регулирует все стороны общественной жизни.

Однако в строгом смысле слова конституционное право регулирует только самые фундаментальные, базисные отношения в обществе, т. е. отношения человека, с одной стороны, и государства и общества – с другой стороны. Это только один блок отношений, входящий в предмет конституционного права, но самый большой и самый важный.

§ 3. Второй блок отношений, который регулирует конституционное право, который исторически выделился первым, – это отношения по поводу устройства государственной власти.

Дело в том, что фундаментальная предопределенность общественных отношений в первую очередь необходима в отношении власти. Власть – это способность предопределять чье-либо поведение. Всем требуется знать, кто наделен властью и почему, кому следует подчиняться и почему, кто вправе принимать решения за других людей и почему. Мы должны знать, кто и почему может нам приказывать. Как это выяснить? Что делать, если лицо будет использовать предоставленную власть во зло? В отношении этого вопроса в обществе должен существовать консенсус. В каждом обществе существует определенная система наделения властью, и всегда именно конституционное право устанавливало эти процедуры.

Конституционное право устанавливает принцип федерализма, который есть не что иное, как порядок распределения власти по всей территории страны. Или возьмем такое понятие, как республика: это определенный способ формирования власти. Именно конституционное право устанавливает такие правила. Благодаря этому общество заранее знает, кто руководит, кем руководит, по каким правилам, сколько времени он будет руководить, что сделать для занятия должности или ухода с нее такого руководителя. Конституционное право вводит конкретные правила, разграничивающие полномочия органов государственной власти и должностных лиц, устанавливая основу для их взаимодействия. Тем самым оно регулирует само государство. Поведение государства предопределено конституционными нормами.

Поэтому второй блок отношений, регулируемых конституционным правом, тоже является базисным. Это отношения по поводу устройства государственной власти. И мы видим, что здесь у конституционного права нет никаких конкурентов.

§ 4. Как конституционное право регулирует базисные отношения? Для ответа на подобные вопросы изобретено такое понятие, как метод правового регулирования. Если предмет отрасли отвечает на вопрос о том, что регулируется правилами этой отрасли, то метод отвечает на вопрос о том, как регулируется.

В чистом виде существует всего два метода правового регулирования: императивный и диспозитивный.

Императивный метод означает такое регулирование отношения, вследствие которого один субъект отношения наделяется властью применительно к другому субъекту правоотношения и вследствие этого приобретает возможность предопределять поведение другого субъекта только в силу занимаемого этим субъектом властного положения. Императивный метод часто описывается через разрешительный («разрешено только то, что прямо разрешено») и централизованный (субъекты отношений по общему правилу сами не могут определять правила взаимодействия с другими субъектами) характер осуществляемого с его помощью регулирования.

Диспозитивный метод, напротив, означает такое регулирование отношения, вследствие которого ни один субъект отношения не наделяется властью применительно к другому субъекту этого отношения и, соответственно, ни один субъект взаимоотношений не может предопределять поведение другого только в силу занимаемого им в этом отношении положения. Диспозитивный метод часто описывается через дозволительный («разрешено все, что прямо не запрещено») и децентрализованный (субъекты отношений по общему правилу могут определять правила взаимодействия с другими субъектами) характер осуществляемого с его помощью регулирования.

Каждая отрасль сочетает элементы того и другого метода. Специфика метода каждой отрасли вследствие этого определяется тем или иным соотношением этих элементов.

§ 5. Основным методом конституционного права как публично-правовой отрасли является императивный метод. В конституционном праве существует место и для диспозитивного метода, но область его применения существенно ограничена двумя причинами.

Императивный характер метода конституционного права предопределен тем, что никаким другим образом невозможно внести строгую определенность в базовые отношения. Действительно, задача конституционного права – упорядочить базовые отношения, создать условия для их стабильности и прочности, сделать так, чтобы эти отношения оставались фундаментальными, т. е. были способны обеспечивать надежную основу для всей системы правового регулирования. Если правила, регулирующие базовые отношения, можно будет менять, трансформировать соглашением участвующих в этих отношениях субъектов, это приведет к изменчивости самих базовых отношений, что в свою очередь способно пошатнуть всю систему правового регулирования, основанную на этих базовых отношениях. Несмотря на то что вопрос о том, должно ли конституционное право быть в разумной мере статичным или же, напротив, динамичным («должна ли конституция быть жесткой или гибкой?»), является остро дискуссионным, роль конституционного права в стабилизации отношений никем не ставится под сомнение и императивный метод правового регулирования лучше всего обеспечивает выполнение этой роли.

Другая, более важная причина господства императивного метода в конституционном праве состоит в том, что только императивный метод способен обеспечить защиту субъектов отношений, составляющих предмет конституционного права, от государства, которое вследствие своей роли создателя правил игры, имеющихся у него ресурсов и монополии на насилие фактически способно заставлять других соглашаться подчиняться своей воле. Единственное, что может этому помешать, – правила, которые оно в силу императивности самих этих правил самостоятельно или через склонение других субъектов к соглашению поменять не вправе.

Когда говорится, что конституционное право устанавливает определенные базисные правила, которыми регулируются общественные отношения, тем самым оно дает защиту от государства, потому что правила поведения в огромном большинстве случаев принимаются и (или) санкционируются государством. Императивный характер конституционного права накладывает ограничения на возможности государства создавать, менять или уничтожать правила игры.

Тем самым конституционное право устанавливает защиту человека от действий государства, заставляя государство выполнять определенные правила при принятии правил. Может ли в этих целях использоваться диспозитивный метод? Если бы мы сказали, что в принципе государство и человек могут договориться по-другому, не так, как установлено, это всегда приводило бы к тому, что более сильная сторона (государство) заставляла бы слабую сторону (человека) принять свои правила. Конституционное право защищает свободу личности – вот главное его предназначение. И добиться реализации этого предназначения помогает именно императивный метод.

Очевидно, те же соображения применимы и в отношении регулирования второго блока отношений. Как только речь пойдет о каких-либо согласованиях по поводу наделения властью не на основании заранее установленных правил, это всегда будет приводить к злоупотреблению властью, а в случае недостижения общественного согласия – и к гражданским войнам. Конституционное право призвано не допустить возникновения этих явлений.

§ 6. Поскольку в конституционном праве преобладает императивный метод, в области конституционных отношений господствует правило «запрещено всё, что не разрешено». Соответственно, в конституционном праве нам важно знать, что разрешается, для того, чтобы правильно применять конституционные нормы.

Частное право, в котором диспозитивный метод превалирует, легче в применении в том смысле, что многие правила в принципе возможно поменять или видоизменить, а в случае пробела – восполнить. Важно знать принципы, на основе которых построены частно-правовые модели явлений, и хорошо чувствовать баланс соотношения интересов субъектов этих отношений. Сложность работы здесь в том, что такой подход дает намного больше разнообразия, но он же позволяет эффективно разрешать возникающие в применении трудности.

Традиционный подход применительно к публичному праву состоит в том, что в публичном праве мы точно должны знать, что можно делать, имея в виду, что если что-то прямо не разрешено, то это, скорее всего, не составляет пробел, который мы можем восполнить, а является квалифицированным умолчанием законодателя, таким образом запрещающим все иные варианты поведения, помимо прямо упомянутых. Однако в огромном количестве случаев нормы публичного права как результат деяния рук человеческих столь неполны, отрывочны и неясны, что для их применения, для реализации в жизнь заложенных ими нормами предписаний от правоприменителя требуется преодолеть содержательную недостаточность публично-правовых норм с помощью тех же приемов, которыми пользуются в частном праве. Не будет преувеличением сказать, настоящее мастерство юриста проявляется как раз в умении компенсировать этот недостаток публичного права.

Конституционное право в применении отличается особенной сложностью именно в том, что многие его правила не позволяют сразу установить, что же «прямо разрешается» или «прямо запрещается». К примеру, обратимся к статье 2 Конституции РФ:

Статья 2

Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства.

Что это значит? Какие правила поведения содержатся в этой статье? Всё чрезвычайно расплывчато, неконкретно. А между тем перед нами целый мир: в этой статье есть правила поведения, и их очень много.

Как только мы открываем любой нормативный правовой акт, в первую очередь – Конституцию, для нас чрезвычайно важно понять, что там написано, уяснить правила поведения. Ведь, чтобы применять правила, надо сначала понять их. Чтобы играть в футбол или в шахматы, надо знать правила игры, иначе мы не сможем играть (именно в футбол или шахматы).

Но, когда мы знакомимся с правилами, составляющими конституционное право, всё усложняется еще и тем, что сами нормы конституционного права описаны таким образом, что охватывают огромное количество ситуаций, и поэтому формулировки очень расплывчаты. Нам очень сложно понять, что говорит та или иная норма. Это происходит из-за того, что нормы конституционного права должны регулировать базовые отношения, а значит, и охват ими всех возможных ситуаций, которые необходимо подвести под гипотезу этой нормы, должен быть поистине всеобъемлющ.

Означает ли это, что статьи Конституции РФ, нормы конституционного права абстрактны? Нет, не означает.

Что значит «абстрактность»? Это означает, что при описании явления берется только одна сторона, рассматривается только одно его свойство, а другие стороны или свойства отбрасывают, не принимаются во внимание. Вследствие этого абстрактное понятие – это понятие бедное по своему содержанию. Например, человек – абстрактное понятие. Когда мы говорим, что перед нами человек, мы подразумеваем, что это не животное, не предмет, и с этой точки зрения «человек» – более абстрактное понятие, чем, скажем, «преподаватель», потому что мы сразу же сказали бы, что преподавателем может быть только биологическое существо – человек (во всяком случае, пока), что он должен получить соответствующее образование, плюс еще что-то, что мы знаем о преподавателях. А вот если мы говорим об Иванове Иване Ивановиче, 01.01.1945 г.р., уроженце города Ленинграда, это еще более конкретное высказывание, потому что здесь мы упоминаем конкретного человека со всеми его характеристиками, чувствами, переживаниями, воспоминаниями и т. д. Иными словами, наше высказывание об Иванове Иване Ивановиче имеет богатое содержание, тогда как если бы мы сказали о нем, что он – человек, наше высказывание было бы очень бедным.

Конституционные нормы максимально конкретны, их содержание чрезвычайно богато, поскольку они охватывают все отношения. В кратком изложении перед нами – огромное количество норм, каждая из которых регулирует огромное число различных отношений.

Как же можно регулировать все отношения в таком коротком тексте? Как это сделать? Приходится делать так, что текст, содержащий эти правила, становится более общим – с тем, чтобы затронуть все отношения. Если открыть любой законодательный акт, легко увидеть, что законодатель стремится сделать норму более сухой, отвлеченной, чтобы охватить большее количество общественных отношений. Делая норму более детальной, вы сужаете диапазон ее действия.

Например, возьмем норму об убийстве (ст. 105 УК РФ): «Убийство – умышленное лишение жизни другого человека». Легко видеть, что под эту формулировку неумышленное лишение жизни уже не подходит, и для этого случая есть статья 109 – причинение смерти по неосторожности. Могли бы мы сформулировать норму более общим образом? Да: «лишение человека жизни наказывается…». Что сюда бы входило? И убийство, и причинение смерти по неосторожности. Эта статья имела бы более широкое содержание, чем действующие сегодня ст. 105 и 109 УК РФ.

Так же и с конституционными нормами. Каждая из статей Конституции регулирует огромный массив общественных отношений, и задача каждого юриста – научиться устанавливать пределы действия этих норм, научиться выявлять содержание этих норм, несмотря на то, что это императивные нормы, и метод у конституционного права – императивный. Каким бы мудрый законодатель ни был (даже если перед нами конституционным законодатель), он не сможет предусмотреть все возможные ситуации и их урегулировать, т. е. создать совершенные правила и закрепить их в тексте, читая который каждый ясно и недвусмысленно сможет воспроизвести все содержащиеся в этом тексте нормы. Конституционное право вследствие господства императивного метода предполагает невозможность возникновения таких ситуаций, которые не были урегулированы нормами конституционного права. А это означает, что конституционное право должно содержать ответы на все вопросы, которые могут возникнуть в сфере регулируемых его нормами отношений. Поэтому даже при императивном методе регулирования находится место для всех способов толкования норм, включая расширительное и ограничительное.

§ 1. Под конституцией обычно понимают систему основополагающих правил поведения, регулирующих базовые отношения человека, общества и государства, а также отношения по поводу устройства государственной власти.

Если конституционное право как совокупность правил поведения регулирует названные отношения, то в самом конституционном праве выделяются также базовые, фундаментальные нормы, на основе которых выстраивается вся система конституционно-правового регулирования, а затем – и система всего правового регулирования вообще. Эти базовые, фундаментальные нормы обычно и называются конституцией. Само название «конституция» (от лат. constitutio – «устройство, установление») подчеркивает предназначение быть правовой основой для государства и общества. В этой связи можно сказать, что само государство есть не что иное, как система конституционного права, обладающая уникальными характеристиками.

Конституция представляет собой один нормативный правовой акт или несколько нормативных правовых актов, наделенных более значительной юридической силой, чем другие. Это позволяет поставить конституцию на вершину пирамиды нормативных правовых актов данного государства, в которой нижестоящие по юридической силе нормативные правовые акты должны развивать конституционные правила и, во всяком случае, не должны им противоречить. С формально-юридической точки зрения конституционные правила подлежат неукоснительному исполнению без обсуждения их правомерности.

§ 2. Что же собой представляет конституция, какова ее сущность?

Если мы примем за основу формально-юридический взгляд на конституцию, то конституция является нормативным правовым актом (или системой нормативных правовых актов) особого значения. Конституция рукотворна, она создана людьми. Конструирование конституционного текста осуществляется практически теми же самыми способами, что и для любого нормативного правового акта. Некоторые социальные, философские, экономические идеи принимаются в качестве аксиом, а затем из них логическим образом выводятся все другие конституционные правила. В дальнейшем конституционные правила принимаются за окончательную истину, они не подлежат с юридической стороны обсуждению.

Выявляющееся впоследствии несоответствие конституции жизни в рамках этого подхода игнорируется в духе «если конституция не соответствует реальной жизни (действительности), тем хуже для действительности». Составляющие конституцию нормы, даже если они фактически ничего не регулируют (ими в своем поведении никто не руководствуется), все равно считаются основополагающими, неоспоримыми. И если принимаются акты, входящие в противоречие с конституцией, такие неконституционные акты с юридической точки зрения являются ничтожными, т. е. опять же с юридической точки зрения не влекут никаких правовых последствий. Пока не меняется конституция, эти акты будут считаться недействительными.

Ясно, что конституция является идеологическим документом, поскольку несет на себе отпечаток господствующих в обществе на момент ее создания идей. В основе конституционного регулирования базисных отношений лежат определенные воззрения. Периодически эти воззрения меняются. К примеру, конституция признает государство высшей ценностью, но затем в обществе зреют противоположные настроения, в какой-то момент у всех в голове происходит щелчок, и все решают, что так нельзя: нужно, чтобы высшей ценностью признавался человек. Возникает идея о новой конституции, построенной на радикально другой идее. Но для этого требуются какие-то новые ценностные воззрения, смена идеи.

То же относится и к изменениям во втором блоке отношений, регулируемых конституционным правом, – отношений по поводу устройства публичной власти. Приходит какой-нибудь кризис, и все решают, что у главы государства слишком мало власти. Прогрессивные силы в обществе добиваются изменения конституции в части перераспределения полномочий между высшими органами государственной власти в стране.

Зачастую конституция, регулируя определенные сложившиеся отношения, значительно опережает развитие этих отношений в том смысле, что конституционные нормы закладывают такие стандарты поведения, которые обществом не осознаются. Иными словами, конституция устанавливает намного более гуманистические и справедливые правила, чем само общество готово принять. Если считать, что конституция – это средство изменения государства и общества в духе Марксова тезиса «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменять его» или это средство развития общества и государства, то конституция всегда с этой точки зрения должна быть выше, честнее, лучше общества, отношения которого она регулирует. И общество, приняв такую конституцию, получает задачу дорасти до нее.

Неудивительно, что зачастую существуют конфликты между конституцией, решениями судов и обществом. Общество говорит, например, что совершенно необходима смертная казнь, всем надо рубить головы. А конституция устанавливает, что смертная казнь запрещена. Что мы тогда делаем? Отменяем смертную казнь, не допускаем ее введения и применения. Образно говоря, конституция очень часто играет на повышение, требуя, чтобы общество подтянулось до определенного уровня.

Однако бывает и так, что конституция по своему идейному наполнению, по качеству своих идей – ниже общества. Это трагедия для последнего. Если конституция играет на понижение, то она из образца, к которому нужно стремиться, преодолевая себя и через это становясь лучше, превращается в искушение, развращающее общество. Такое общество довольно быстро деградирует, разрушается, уничтожая само себя.

С юридической точки зрения важна конституция, которая в принципе может меняться, однако смена конституции – это всегда потрясение для общества и государства, потому что другие акты, основанные на конституции, тоже нуждаются в пересмотре. Общество и политическая система привыкают жить по определенным правилам, а теперь им снова нужно приспосабливаться. Когда же стоит менять конституцию с юридической точки зрения? Когда мы видим, что цели, которые стояли перед государством, обществом, человеком, для достижения которых принималась конституция, либо не могут быть достигнуты с помощью этой конституции, либо уже достигнуты, и нам нужны новые цели.

Подытоживая сказанное, при сугубо юридическом подходе к сущности конституции не имеет значения, насколько конституция опирается на действительное положение вещей в обществе. Важно лишь, что она устанавливает базисные нормы для общества и государства, которым государство и общество должны беспрекословно подчиняться. Не имеет значения, соответствует ли общество этим базисным правилам, хочет ли оно жить по ним, разделяет ли оно заложенные в конституции идеологические установки. Важно лишь то, что мы хотим, чтобы государство и общество были (стали) такими, какими они должны быть согласно конституции. При таком, сугубо юридическом, формальном, взгляде на нее самым главным являются ее юридические свойства, которые и определяют сущность конституции как правового феномена.

§ 3. Существует другой взгляд на конституцию – социологический, согласно которому она есть не что иное, как закрепление результатов борьбы за власть в обществе. При таком подходе конституция – это конкретное состояние государства и общества в данный момент. Тот, кто победил, навязывает свою волю всем другим через принятие формальной конституции, соответствующей по своему содержанию устремлениям победивших сил. С этой точки зрения любая конституция носит временный характер, ведь баланс сил в обществе меняется. Это неюридический взгляд, при нем акцент делается на фактическую, а не на формальную конституцию.

При таком подходе настоящей, истинной конституцией, отражающей устройство государства и общества, является конституция фактическая, а не юридическая (формальная).

С формальной точки зрения конституция – это нормативный правовой акт, который может описывать реальность, а может и нет. Имеется в виду, что общественные отношения в действительности конституцией не регулируются, т. е. она существует как нормативно-правовой акт, который устанавливает определенные правила поведения, но в жизни эти правила поведения никто не применяет, а все действуют по каким-то другим правилам. Таким образом, одновременно существуют формальная конституция, на самом деле не регулирующая отношения, и какая-то другая, фактическая конституция, описывающая реально действующие правила поведения государства и общества, которые могут быть только отчасти закреплены в тексте конституции или же не быть закреплены в нем вовсе.

При социологическом подходе настоящей, истинной конституцией, отражающей устройство государства и общества, является конституция фактическая, а не юридическая (формальная).

Действительно, социологический подход к конституции приемлем лишь для объяснения отдельных вопросов динамики ее развития, но он абсолютно бесполезен как для объяснения юридических свойств конституции, так и для какого-либо практического применения.

С юридической точки зрения разделение на формальную и фактическую конституции бессмысленно, потому что заложенные в действующую Конституцию РФ нормы, даже если они ничего не регулируют, считаются основополагающими, неоспоримыми и подлежащими неукоснительному исполнению. Поэтому далее изложение будет строиться исключительно на основании сугубо юридического подхода.

§ 1. Высшая юридическая сила Конституции означает, что все остальные акты не должны противоречить Конституции, т. е. не должны вводить правила, идущие вразрез с правилами, установленными Конституцией, иначе противоречащие Конституции правовые акты потеряют юридическую силу и возможность регулировать общественные отношения. Буквально ч. 1 ст. 15 Конституции РФ говорит об этом так:

Статья 15

1. Конституция Российской Федерации имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации. Законы и иные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации, не должны противоречить Конституции Российской Федерации.

Тем самым Конституция превращается в инструмент разрешения юридических коллизий: если что-то противоречит Конституции, оно не должно действовать. В то же время, прежде чем разрешать конфликт, говоря, что Конституция имеет высшую юридическую силу, надо сначала установить содержание самой конституционной нормы. Пока мы не установили его, говорить о том, что Конституция имеет высшую юридическую силу, бессмысленно. Иными словами, мы только тогда применяем норму о высшей юридической силе Конституции, когда установили, что есть противоречие между нею и каким-то другим актом. Как мы устанавливаем противоречие? Выявляем содержание конституционной нормы, выявляем содержание нормы акта, соответствие которого мы проверяем, и в случае несоответствия этих смыслов применяем ч. 1 ст. 15 Конституции.

Однако провозгласить высшую юридическую силу легче, чем привести это положение в жизнь, так как, чтобы это свойство Конституции проявило себя, надо, чтобы в первую очередь орган конституционного контроля, который стоит на страже Конституции, окончательно определяя, что ей соответствует, а что – нет, точно знал, что Конституция устанавливает, что она допускает, а чего не допускает.

Дело в том, что Конституция, регулируя фундаментальные отношения, содержит в себе базовые правила, которые, тем не менее, не регулируют абсолютно все отношения и не разрешают любые коллизии. Иными словами, все спорные вопросы можно разделить на две части: вопросы конституционного уровня, т. е. такие, которые могут быть разрешены на основе Конституции, поскольку сама она содержит в себе правила, годные для разрешения этого вопроса, и вопросы неконституционного уровня, в отношении регулирования которых законодатель свободен, т. е. имеет усмотрение, поскольку содержательно Конституция по этим вопросам ничего не говорит. Соответственно, нет смысла говорить о высшей юридический силе Конституции в ситуации, когда речь идет о вопросе неконституционного уровня.

§ 2. Отсюда возникает проблема конституционных текстов: какая конституция лучше – та, которая содержит много подробных правил, или же та, которая, напротив, содержит в сжатом виде лишь самые главные правила? Принципиальный вопрос не в длине конституции (что лучше – длинная или короткая?), а в содержании (что лучше – много правил, нацеленных на урегулирование отдельных конкретных ситуаций, или небольшое количество правил с широкой формулировкой, т. е. нацеленных на урегулирование значительного круга вопросов?)

Чем больше конституция содержит подробных правил, тем сложнее законодателю, ведь многие вопросы уже решены за него. Чем больше подробных правил содержит конституция, тем больше существует гарантий того, что предложенные ею решения будут воплощены в жизнь, а конституционные правила не будут извращены законодателем или правоприменителем. Ведь если конституция содержит немного правил, ориентированных на регулирование широкого круга отношений, то эти правила неизбежно будут изложены очень обтекаемо и кратко. Это неизбежно вызовет споры по поводу их содержания. Такое изложение конституционных правил даст возможность законодателю и правоприменителю вкладывать в эти правила тот смысл, который им выгоден в данный момент, что, в свою очередь, будет размывать стабильность правового регулирования. Ясно, что ни о какой высшей юридической силе конституции говорить в данном случае не приходится, т. к. не конституция будет предопределять правила, а, напротив, сиюминутные соображения, целесообразность будут служить отправной точкой для их формирования.

Казалось бы, ясно, что лучшим вариантом является конституция, детально регулирующая как можно больше вопросов, т. к. это оставляет законодателю и правоприменителю минимальную возможность для маневра. Однако это решение гораздо больше грозит конституции той опасностью, которую мы хотели избежать, детализируя конституционные правила, а именно – уничтожением конституционных правил.

Дело в том, что краткие и емкие конституции имеют потенциал для своего развития посредством толкования их правоприменителем, который может, оставаясь в рамках конституционного текста, приспосабливать конституционные правила в постоянно меняющихся условиях жизни. «Приспосабливать» означает не извращать, т. е. не придавать противоположное значение смыслу конституционной нормы, выводимому из ее цели и предназначения, когда смысл нормы становится неудобным, а извлекать из правила дополнительные смыслы, включая те, о которых законодатель и не помышлял. Способность конституционного текста развиваться дает ему устойчивость, поскольку позволяет постоянно снимать вопрос о необходимости принятия новой конституции вследствие того, что прежняя уже не подходит для развития государства и общества в новых условиях.

Напротив, детализированные конституции имеют незначительный потенциал для развития, и, когда содержащиеся в них правила устареют, т. е. не будут более соответствовать нуждам общества, стоящим перед ним целям, такие конституции со всеми детализированными правилами будут заменены на другие. Парадокс: мы хотим заставить всех соблюдать конституционные правила и потому составляем детализированные конституции, тем самым сокращая этим конституциям жизнь.

§ 3. Несмотря на интуитивно понятное значение юридической силы Конституции РФ как высшей, существует колоссальная проблема определения состава актов, над которыми Конституция главенствует. Речь идет о соотношении ч. 1 и ч. 4 ст. 15 Конституции РФ.

Статья 15

4. Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора.

Означает ли это, что международный договор может войти в противоречие с Конституцией РФ, и если это так, чему в таком случае отдавать приоритет? Иначе говоря, обладает ли Конституция РФ абсолютным верховенством, высшей юридической силой на территории России или высшая юридическая сила Конституции применима только в отношении актов национального законодательства?

Буквальное прочтение правила ч. 4 ст. 15 Конституции РФ дает основание полагать, что приоритет международного договора установлен только в отношении российских законов. С другой стороны, в ч. 1 ст. 15 Конституции РФ говорится о том, что законы и иные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации, не должны противоречить Конституции РФ, и ясно, что международные договоры в точном смысле этого слова в этот перечень не входят. Как же в таком случае может быть, что международный договор войдет в противоречие с Конституцией РФ?

Это может случиться, если будет ратифицирован международный договор, по своему содержанию противоречащий Конституции РФ. Проверить такой международный договор на предмет соответствия его Конституции РФ после его вступления в силу нельзя, поскольку, согласно Конституции РФ,

Статья 125

2. Конституционный Суд РФ по запросам Президента РФ, Совета Федерации, Государственной Думы, одной пятой сенаторов РФ или депутатов Государственной Думы, Правительства РФ, Верховного Суда РФ, органов законодательной и исполнительной власти субъектов РФ разрешает дела о соответствии Конституции РФ:

…

г) не вступивших в силу международных договоров Российской Федерации.

Строго говоря, международный договор содержит правила, относящиеся к международному праву, а конституция – к национальному. Находятся ли они между собой в каком-либо соотношении? Сфера действия международного права – в первую очередь общение между государствами, а внутригосударственного – между государством и человеком. Конституция РФ не может регулировать отношения в другом государстве или с другими государствами, поскольку общение между государствами строится на основе принципа уважения, равенства и суверенитета каждого из народов (ст. 1 Устава ООН). Перед нами – классический принцип «равный над равным права не имеет» (par in parem non habet imperium).

В основе международного права лежат соглашения. Ни одно государство не стало бы договариваться с другим, если бы в дальнейшем судьба этого соглашения всецело зависела бы от воли другого государства. Поэтому в международном праве устанавливается приоритет международных договоров над внутригосударственным правом. Иначе любое государство, почувствовав, что международный договор для него стал неудобен, будет ссылаться на свои собственные правила, которые не позволяют этот договор исполнять и которые этим же государством были приняты как раз для того, чтобы не исполнять международный договор. Ясно, что, если бы было так, никакое международное общение было бы невозможно.

С другой стороны, можно представить себе ситуацию, при которой государство утратит свое суверенное качество, передав по международному договору всё управление другому государству. Обратимся к ст. 79 Конституции РФ.

Статья 79

Российская Федерация может участвовать в межгосударственных объединениях и передавать им часть своих полномочий в соответствии с международными договорами Российской Федерации, если это не влечет за собой ограничения прав и свобод человека и гражданина и не противоречит основам конституционного строя Российской Федерации.

Значит, Россия может передавать часть своих полномочий по международному договору, если это не противоречит первым двум главам Конституции РФ. Т. е. ст. 79 Конституции в первом предложении гласит, что отдельные положения Конституции (не относящиеся к первой и второй главам) могут быть по юридическому значению ниже, чем международные соглашения (хотя бы в части наличия переданных по соглашению полномочий). Мы не берем сейчас во внимание второе предложение ст. 79 Конституции РФ, поскольку не подлежащие исполнению в Российской Федерации решения межгосударственных органов, принятые на основании положений международных договоров РФ в их истолковании, противоречащем Конституции РФ, касаются ситуаций противоречия именно положениям первой и второй глав Конституции.

Предварительно подытожим сказанное. Мы выяснили, что ничего не понятно. Конституция, с одной стороны, говорит, что международные договоры имеют приоритет только над законами. С другой стороны, она же допускает возможность существования ситуаций, при которых ратифицированный международный договор, противоречащий Конституции, не подлежит никакой проверке и в этом смысле может считаться действующим. В-третьих, мы выяснили, что Россия может заключать соглашения, по которым она способна передавать часть своих полномочий, только если это не противоречит первым двум главам Конституции. Поскольку речь идет о едином конституционном тексте, мы не можем брать одни части Конституции и игнорировать другие, а должны дать такое толкование, которое охватит весь конституционный текст и не будет противоречивым. Это и есть систематический способ толкования.

Третий из приведенных доводов показывает, что сама Конституция РФ неоднородна, разные ее части имеют разную юридическую силу. Это прямо закреплено в ч. 2 ст. 16.

Статья 16

2. Никакие другие положения настоящей Конституции не могут противоречить основам конституционного строя Российской Федерации.

Это значит, что положения первой главы Конституции имеют высшую юридическую силу над другими положениями и им мы должны отдавать приоритет.

Итак, нам надо истолковать ст. 15 Конституции РФ, используя при этом положения ст. 79 и 125 так, чтобы наш вывод не входил с ними в противоречие.

Возможны две версии:

α) Конституция РФ всегда будет иметь приоритет. Она имеет приоритет над международными договорами по той причине, что нормы международного права являются составной частью российской правовой системы. С помощью этого мы могли бы объяснить, почему в ч. 5 ст. 15 Конституции РФ говорится о том, что международные договоры имеют приоритет над законами, но ничего не говорится о Конституции.

Эта версия не позволяет нам объяснить положения ст. ст. 79 и 125, поскольку ст. 79 прямо говорит, что какие-то части Конституции международным договорам могут противоречить;

β) Ратифицированный международный договор всегда имеет преимущество над любым внутригосударственным актом законодательства, включая Конституцию РФ. Аргументы в пользу этого – те же самые. Международный договор не является частью правовой системы РФ, потому что это акт международного права. Второй аргумент заключается в том, что сама Конституция РФ в 79 статье допускает противоречие. И наконец, третий аргумент состоит в том, что Конституционный Суд может проверять только нератифицированные договоры, а значит, ратифицированные приходится исполнять, несмотря на противоречие Конституции. Значит, мы ставим их выше Конституции по юридической силе.

Как можно опровергнуть эти аргументы?

Ссылка на ст. 125 Конституции РФ – плохой аргумент, потому что ее цель и логика состоят в том, что, конечно, надо проверять международные договоры ещё до ратификации, но это совсем не значит, что мы должны ставить действующие международные договоры выше по юридической силе только потому, что не можем их проверить. В конце концов, ст. 125 Конституции ничего не говорит о силе международного договора. Она лишь говорит о компетенции КС РФ. Отсюда не вытекают правила о том, что будет, если проверка конституционности международного договора не осуществлена.

Тем более возможны ситуации, когда международный договор в момент заключения соответствовал Конституции РФ, а затем перестал ей соответствовать. Это возможно не только в случае внесения в отечественную Конституцию изменений, но и тогда, когда меняется на противоположное ее толкование в практике Конституционного Суда. Это возможно и в случае, когда международным договором для его исполнения учреждается какой-то орган, получающий право толковать этот договор обязательным для всех участников этого договора образом, и этот орган затем начинает толковать нормы международного договора таким образом, что они войдут в противоречие с Конституцией РФ.

Примером последнего может служить Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 года. Россия ратифицировала Протокол № 1 к Конвенции, согласно статье 3 которого

«Высокие договаривающиеся стороны обязуются проводить с разумной периодичностью свободные выборы путем тайного голосования в таких условиях, которые обеспечивали бы свободное волеизъявление народа при выборах органов законодательной власти».

Соответствует ли это положениям нашей Конституции? Конституция РФ применительно к данному вопросу содержит намного больше гарантий, чем эта норма. Нет сомнений, что соответствует. В то же время в российской Конституции есть ч. 3 ст. 32, которая говорит о том, что не имеют права избирать и быть избранными граждане, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда. В силу верховенства Конституции мы лишаем всех таких лиц права голосовать. Когда же такие лица жалуются на лишение их избирательных прав в Европейский суд по правам человека, тот говорит, что да, из 3-й статьи Протокола № 1 Конвенции следует, что для таких лиц тоже должно быть предусмотрено право избирать. Тем самым образуется коллизия. Россия ратифицировала упомянутую Конвенцию в 1998 году, а Европейский Суд указал России на нарушение избирательных прав названной категории граждан в 2012-м. Т. е. с 1998 года этот договор был конституционным, а в 2012-м стал неконституционным, при этом нарушающим 2-ю главу Конституции. Положения этой главы изменить нельзя: для этого необходимо принимать новую конституцию. Именно поэтому в ст. 79 Конституции РФ и говорится, что Россия может передать часть своих полномочий, но только если это не затрагивает положения глав 1 и 2, поскольку это может решать только народ России в определенном для этого порядке.

Какой выход сама Конституция подсказывает нам? Для ответа на вопрос нам нужно установить содержание норм Конституции РФ, а именно – статей 15, 79 и 125. Мы должны с помощью этих статей дать такое толкование, после которого у нас бы исчезли проблемы соотношения их всех друг с другом. И мы не можем дать толкование, при котором одной статье придается значение, а другая выбрасывается.

Мы могли бы истолковать эти нормы так. Конечно, не вступившие в силу международные договоры не имеют приоритета над Конституцией. После этого мы можем включить в наш анализ ст. 125, где говорится, что не вступивший в силу международный договор можно проверять на соответствие Конституции, а значит, он по юридической силе поставлен ниже нее. Этим мы включаем в анализ ст. 79 Конституции, потому что Конституционный Суд проверяет в первую очередь международный договор на соответствие ст. 79. Прохождение международным договором такой проверки в Конституционном Суде равно как и уверенность субъектов законодательного процесса в соответствии международного договора Конституции при его ратификации (из-за чего никто из них не обращается с запросом в Конституционный Суд о соответствии ратифицируемого договора Конституции) создает основу для положения ч. 4 ст. 15 Конституции, где сказано о том, что международные договоры имеют приоритет над законами.

Статья 79 Конституции в принципе допускает, что нормы ратифицированного международного договора по своей юридической силе могут быть выше, чем положения глав 3–9 Конституции РФ. Мы не можем сделать вывода, согласно которому Конституция всегда имеет приоритет над таким договором, поскольку Конституция не дает нам для этого никаких оснований.

Но основной и главный выход в ситуации, когда мы устанавливаем несоответствие нормам Конституции РФ правил ратифицированного международного договора, – отказаться от исполнения международного договора по правилам самого международного договора, приняв ответственность за последствия такого решения на себя. Такой подход будет соблюдением и конституционных, и международных норм. При этом в анализе все конституционные нормы задействованы и никакого противоречия в выводах не наблюдается.

Если отказаться от исполнения международного договора по каким-либо причинам невозможно, то для того чтобы в случае выявленного противоречия между ратифицированным международным договором и первыми двумя главами Конституции гармонизировать правовую систему, требуется либо принять новую Конституцию, либо давать ей такое толкование, при котором это противоречие снималось бы.

§ 1. Любой акт, чтобы он имел конституционное значение, чтобы его в качестве такового можно было выделить из всего массива нормативных правовых актов, должен отличаться от других в двух отношениях – с формальной стороны (по форме) и с содержательной стороны (по содержанию).

Относительно содержания мы выяснили, что конституционным является акт, который устанавливает базовые правила, имеющие высшую юридическую силу. Подчеркну: важно не то, что акт регулирует базовые отношения, а то, что он имеет при этом высшую юридическую силу. Если мы видим, что акт ее имеет и при этом регулирует какие-то основополагающие вещи, это должно нас подвести к выводу, что это, скорее всего, акт конституционного значения.

Как правило, конституционные акты принимаются в особой форме, они выделяются среди других законов либо названием, либо порядком принятия. Наша Конституция принята на референдуме всенародным голосованием. Но это не особый порядок: и законы можно принять на референдуме. В нашей Конституции порядок принятия изменения уникален в том смысле, что он не такой же, какой существует в отношении других законов. Если мы в каком-то акте видим, что он принимается или изменяется не в обычном, а в усложненном порядке, уже только это указывает и на особый характер содержащихся в этом акте норм, поскольку порядок принятия и изменения акта всегда выступает способом защиты сложившегося к этому моменту регулирования. Это указывает на то, что перед нами, скорее всего, акт конституционного значения.

Конституция характеризуется и формальным, и содержательным признаками, т. е. по содержанию этот акт имеет высшую юридическую силу и регулирует базовые положения нашей жизни, а с формальной точки зрения Конституция имеет особый порядок принятия и изменения. Но какой из этих признаков более важен? Может ли акт сохранить конституционное значение, если он утратит один из этих признаков?

Например, перед нами гипотетический акт, который устанавливает порядок избрания членов Федерального Собрания РФ, и в этом акте сказано, что эти положения имеют высшую юридическую силу, а Конституция данный вопрос обходит стороной, при этом акт принят в форме обычного закона. Имеет ли такой акт конституционное значение?

Еще пример. Перед нами закон (гипотетический) о статусе депутатов Государственной Думы. Конституция опять же по данному вопросу хранит молчание. При этом этот закон принимается особым образом. Это акт конституционного значения? В первом моем примере акт не имеет формального признака, а во втором – содержательного. Какой же признак самый главный?

Главным является содержательный признак, поскольку именно он указывает на фундаментальный характер правил. Даже если перед нами обычный закон, с обычным порядком принятия и изменения, но он действительно регулирует базовые отношения и выше его по юридической силе в этом отношении ничего нет, этот закон будет конституционным. Обычный же порядок принятия этого закона указывает лишь на то, что перед нами гибкий конституционный акт.

Если мы видим, что какой-то закон или акт имеют усложненный порядок принятия и изменения, это означает, что законодатель придает большую важность сохранению стабильности правового регулирования в этой области. Но само по себе это не говорит нам, что акт – конституционного значения. Примером тому служат федеральные конституционные законы. Федеральный конституционный закон принимается в соответствии с Конституцией по вопросу, прямо указанному Конституцией. Конституцией установлен особый порядок принятия и изменения таких законов. Но он не является частью Конституции, не имеет конституционного, основополагающего значения именно потому, что он, будучи актом конституционного права, по своему содержанию не регулирует базовые отношения. Если Конституция РФ определяет фундаментальные положения правового регулирования всех областей нашей жизни, то федеральные конституционные законы принимаются в развитии конституционных положений.

§ 2. Говоря о порядке принятия и изменения актов, имеющих конституционное значение, обычно оперируют терминами «жесткая» и «гибкая» конституции. Критерием для такого деления выступает способ изменения конституции: жесткие – те, которые трудно поменять, гибкие – те, которые поменять легко. Жесткие конституции – это такие, порядок внесения изменения в которые специально усложнен. Гибкая конституция меняется, как правило, так же, как закон.

Российская Конституция – относительно жесткая, так как у нас самые главные правила, правила, изложенные в первых двух главах, вообще нельзя поменять. Первая и вторая главы могут быть изменены только посредством принятия новой Конституции. Но это чрезвычайно сложно: предложение об изменении этих частей Конституции может исходить только от определенных лиц, должно быть поддержано квалифицированным большинством членов обеих палат парламента; наконец, далее этот проект рассматривается Конституционным Собранием. Легко видеть, что порядок внесения изменений или принятия новой Конституции в нашем отечестве усложнен специально – для того, чтобы придать Конституции устойчивость.

Есть еще более жесткие конституции. Примером может служить конституция Бельгии. Если хоть какое-то ее изменение проводится парламентом, последний в таком случае должен уйти в отставку в полном составе. Изменения Конституции вступают в силу только после избрания следующего состава парламента. Поэтому каждому члену парламента не очень хочется голосовать за изменения: неясно, попадешь ли в новый состав парламента, тогда как имеющийся статус гарантировано утратишь! При этом для принятия решения также требуется квалифицированное большинство.

А какую конституцию можно назвать гибкой? К примеру, Конституция СССР 1977 года была достаточно гибкой, т. к. допускала возможность своего изменения решением Верховного Совета, принятым большинством голосов не менее двух третей от общего числа депутатов каждой из его палат.

Для юридических свойств конституции ее форма (жесткая или гибкая) не имеет принципиального значения. Имеет принципиальное значение ее стабильность. Последняя нужна для государства и общества, потому что, когда появляется конституция, она фиксирует определенный общественный консенсус: общество договорилось, что сейчас устройство власти будет таким, что основы правового статуса личности будут такими. И все законодательство строится с учетом конституционных норм, закрепивших этот консенсус. Если всё время меняется конституция, то ни о какой стабильности в обществе, не говоря уже о законодательстве, речи быть не может.

Гибкие конституции потенциально способны привести к нестабильности, что чревато постоянными конфликтами. А главная цель конституции как раз состоит в том, чтобы стабилизировать общество, создавать механизмы, предотвращающие возникновение конфликтов. Поскольку основная задача правового регулирования – быть предсказуемым не только в конкретный момент, но и на обозримую перспективу, его основы должны быть в ра- зумной мере неизменны.

В то же время следует отметить, что изменение либо дополнение смысла конституции осуществляется не только посредством изменения текста, но и через его толкование. В конституции может быть очень мало слов, но эти слова могут быть многозначными. К примеру, Конституция США – очень небольшая текстуально, но, если учесть весь массив решений Верховного Суда США, чрезвычайно богатая по своему содержанию и необыкновенно гибкая. Как только появляется орган, который наделяется правом толковать любые нормы конституции, сама она приобретает гибкость. Как бы ни старался законодатель, абсолютно в любом конституционном тексте можно отыскать возможность для расширения его смысла.

Поэтому вопрос стабильности конституции – это еще и вопрос о защите ее смысла от толкователя. Эта защита, помимо институциональных решений, может осуществляться и через составление определенным образом конституционного текста. Поэтому, несмотря на то что гибкие конституции в целом более устойчивы, нам необходимо искать формулировки конституционных правил таким образом, чтобы, с одной стороны, обеспечить возможность точной реализации этих норм, а с другой стороны – сделать так, чтобы эти формулировки не мешали конституционному развитию и не препятствовали дальнейшему прогрессу. Отыскание таких формулировок составляет мастерство составителя конституционных текстов.

§ 1. Прямое действие Конституции означает, что мы можем использовать положения Конституции РФ для разрешения любого правового вопроса независимо от положений действующего законодательства. Прямое действие означает, что Конституция действует всегда, независимо от того, приняты в ее развитие законодательные акты, позволяющие детализировать конституционные правила, или не приняты.

Означает ли прямое действие Конституции то, что она действует непосредственно? Это очень непростой вопрос.

С одной стороны, как уже отмечалось, текстуально нормы Конституции изложены довольно туманно и расплывчато, вследствие чего они довольно трудны для непосредственного применения (неясно, как из конституционной нормы вывести правило для применения в конкретном случае). С другой стороны, конституционные нормы регулируют не все возможные вопросы, а только вопросы конституционного уровня, в связи с чем их применения во всех возможных случаях и не предполагается. Собственно, поэтому и существует весь массив законодательства и подзаконных правовых актов, обеспечивающих регулирование всех отношений на основе конституционных норм. Кажется, что для прямого действия Конституции просто не остается места. Но ч. 1 ст. 15 Конституции всё-таки говорит о ее прямом действии. И это неудивительно, ведь если бы нормы Конституции невозможно было бы применять вследствие их неконкретности, размытости или неясности, то в таком случае Конституция вообще бы утратила правовое значение, лишившись возможности регулировать какие-либо отношения.

Пленум Верховного Суда РФ, который в пункте 2 постановления от 31.10.1995 № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» указал на то, что суд, разрешая дело, применяет непосредственно Конституцию, в частности:

а) когда закрепленные нормой Конституции положения, исходя из ее смысла, не требуют дополнительной регламентации и не содержат указания на возможность ее применения при условии принятия федерального закона, регулирующего права, свободы, обязанности человека и гражданина и другие положения;

б) когда Конституционным Судом Российской Федерации выявлен пробел в правовом регулировании либо когда пробел образовался в связи с признанием не соответствующим Конституции нормативного правового акта или его отдельных положений с учетом порядка, сроков и особенностей исполнения решения Конституционного Суда Российской Федерации, если они в нем указаны.

Указанные Верховным Судом случаи на самом деле означают невозможность прямого действия Конституции, поскольку, строго говоря, о прямом действии говорится только в первом пункте разъяснений (второй пункт говорит о непосредственном применении решений Конституционного Суда, а не норм Конституции непосредственно); при этом само разъяснение основано на том, что далеко не все конституционные нормы сами по себе способны быть применены для разрешения споров и критерий годности для применения конституционных правил так и не определен. Однако такой подход выглядит не соответствующим ч. 1 ст. 15 Конституции, поскольку приводит к выводу о невозможности прямого действия Конституции.

Вопрос о непосредственном действии Конституции возникает тогда, когда либо отсутствует законодательное регулирование спорного вопроса, либо правовое регулирование уже осуществлено, но рассматривается стороной спора как не соответствующее Конституции. Если в первом случае никаких возражений быть не может, поскольку в силу аксиомы «никому нельзя отказать в правосудии» (Iustitia nemini neganda est) суд обязан будет вывести из Конституции подлежащую применению норму, то второй составляет саму суть проблемы прямого действия Конституции: может ли правоприменитель разрешить дело, непосредственно используя конституционные нормы, если он придет к выводу о том, что применимые нормы законодательства не соответствуют Конституции?

§ 2. Согласно ч. 1 ст. 120 Конституции РФ судьи независимы и подчиняются только Конституции РФ и федеральному закону; при этом в соответствии с ч. 2 ст. 120 Конституции суд, установив при рассмотрении дела несоответствие акта государственного или иного органа закону, принимает решение в соответствии с законом. Если мы посмотрим на эти нормы, то заметим, что они устанавливают непосредственное действие закона. Несмотря на то что в развитие законов принимается огромное количество подзаконных нормативных правовых актов, суд при разрешении дела в случае противоречия подзаконных актов и закона должен разрешить дело на основании закона. Нельзя ли применить этот способ размышления и к случаю, когда противоречие возникает между Конституцией и законом?

Возможны две версии:

α) суд не должен применять неконституционный закон: в силу такого свойства Конституции РФ, как прямое действие, он должен разрешить дело непосредственно на основе конституционных норм. В этом случае мы будем говорить о прямом действии Конституции без ограничений;

β) суд не должен применять неконституционный закон, но не вправе и разрешать дело непосредственно на основе норм Конституции; суд должен обратиться в Конституционный Суд с запросом о проверке подлежащего применению закона на соответствие Конституции РФ. В этом случае прямое действие Конституции сужается: прямое действие Конституции может осуществляться только Конституционным Судом, но это означает, что непосредственного (т. е. без посредников, каковым является Конституционный Суд) действия Конституции нет.

Какие конституционные аргументы можно привести в пользу этих версий?

Строго говоря, ч. 2 ст. 120 Конституции говорит только о непосредственном применении закона, но не Конституции. Можно ли сказать, что перед нами пробел, или же это квалифицированное умолчание? Пробел означает, что законодатель, не упомянув какой-то вопрос, просто ошибся, пропустил что-то, не имел на это умысла, а просто забыл. Соответственно, этот пробел как упущение законодателя мы можем восполнить посредством расширительного толкования. В свою очередь, квалифицированное умолчание означает, что отсутствие нормы, схожей с той, что регулирует похожие отношения, означает не упущение законодателя, а его замысел: он хотел, чтобы этот вопрос остался неурегулированным. Поэтому умолчание законодателя не может быть восполнено посредством толкования. К сожалению, однозначно сказать применительно к ч. 2 ст. 120 Конституции РФ, что перед нами – пробел или же квалифицированное умолчание, – только опираясь на положения самой ст. 120 Конституции, нельзя.

Если мы подвергнем грамматическому толкованию ч. 1 ст. 120 Конституции РФ, то сможем увидеть, что судьи должны подчиняться и Конституции, и закону. Но из этого нельзя сделать вывод о невозможности судей не применять закон в случае, если они придут к выводу о несоответствии закона Конституции, поскольку это, в свою очередь, приводило бы к выводу о невозможности реализации нормы ч. 1 ст. 15 Конституции РФ о ее прямом действии. Нельзя толковать ч. 1 ст. 120 Конституции РФ изолированно от других ее норм, включая и ч. 1 ст. 15.

Первый настоящий аргумент в пользу невозможности судов применять Конституцию напрямую вытекает из ч. 1 ст. 19 Конституции РФ, согласно которой все равны перед законом и судом. Если каждый суд будет в каждом конкретном случае решать, противоречит или нет закон Конституции, то вследствие особой трудности этого интеллектуального процесса мы неизбежно получим ситуацию, при которой в одном и том же спорном случае одни суды будут уверенно применять закон, считая, что он соответствует Конституции, а другие, напротив, будут применять Конституцию, считая, что закон неконституционен. Таким образом один и тот же закон будет неодинаково применяться к лицам, находящимся в одном положении, что равнозначно нарушению конституционного принципа равенства.

Отсюда вытекает и второй аргумент в пользу все того же решения: поскольку чрезвычайно непросто установить содержание норм Конституции, что необходимо для вывода о соответствии или несоответствии подлежащей применению нормы закона норме Конституции, для единообразного осуществления этого процесса Конституция создала единственный орган конституционного контроля – Конституционный Суд РФ, который, согласно ст. 125 Конституции РФ, единственный получил право окончательного толкования положений Конституции РФ. Поэтому суды вправе только обращаться в Конституционный Суд с запросами о проверке соответствия норм закона нормам Конституции, но не вправе самостоятельно делать такие выводы.

Сегодня Конституционный Суд РФ запретил судам применять Конституцию РФ напрямую в случае, когда суд считает, что подлежащий применению для разрешения дела закон неконституционен. В Постановлении от 16.06.1998 № 19-П «По делу о толковании отдельных положений статей 125, 126 и 127 Конституции Российской Федерации» Конституционный Суд РФ указал на то, что отказ от применения в конкретном деле закона, неконституционного с точки зрения суда, без обращения в связи с этим в Конституционный Суд РФ противоречил бы конституционным положениям, согласно которым законы действуют единообразно на всей территории Российской Федерации (статьи 4, 15 и 76), и в то же время ставил бы под сомнение верховенство Конституции РФ, так как оно не может быть реализовано, если допускается разноречивое толкование различными судами конституционных норм.

§ 3. Какие изъяны есть у такого решения?

Первый недостаток изложенных аргументов состоит в том, что при приведенном выше толковании по существу игнорируется норма ч. 1 ст. 15 Конституции РФ, поскольку прямое действие Конституции без какой-либо аргументации сводится лишь к возможности ее применения в случае отсутствия законодательного регулирования какого-нибудь вопроса. Если в ч. 1 ст. 15 Конституции указано на прямое действие Конституции, то мы не можем дать такое толкование этой нормы, после которого у Конституции не останется прямого действия. Применение Конституционным Судом норм Конституции прямым действием признано быть не может, поскольку это действие Конституции через посредство Конституционного Суда, т. е. непрямое и не непосредственное.

Второй недостаток состоит в неправильном выводе из использованных при анализе норм Конституции РФ. По существу, позиция о невозможности применения Конституции судами напрямую основана на ч. 1 ст. 19 Конституции РФ. Прямое действие Конституции как раз имеет целью обеспечить равенство всех в отношении действия конституционных норм. Проблема состоит в том, как обеспечить, чтобы таковые непосредственно действовали в отношении любых лиц одинаково. Конституционный Суд занял позицию, что обеспечить такое единообразие может только он, поэтому все другие решения a priori приведут к нарушению равенства, а вместе с тем – и верховенства Конституции. Однако так ли это?

Возможно совмещение прямого действия Конституции, ее непосредственного применения судами и уважения к компетенции Конституционного Суда. Для этого необходимо разрешить судам осуществлять косвенный конституционный нормоконтроль, конституционное обоснование которого как раз заключается в ч. 1 ст. 15 Конституции РФ. Этим будут обеспечены и прямое действие Конституции, и принцип равенства.

Нормоконтроль бывает двух видов – прямой и косвенный. Прямой нормоконтроль предполагает специальный порядок проверки судом соответствия нормативного правового акта акту большей юридической силы. В рамках специально возбужденного для такой проверки дела в случае выявления несоответствия проверяемый акт признается недействующим с определенного момента навсегда и для всех. Конституционный Суд РФ осуществляет прямой конституционный нормоконтроль.

Косвенный нормоконтроль, напротив, осуществляется не в специальном порядке, а при рассмотрении судом любого дела, если для его разрешения требуется применить нормативный правовой акт, в отношении которого у суда возникает подозрение о его соответствии акту большей юридической силы. Если суд установит, что подлежащий применению нормативный правовой акт не соответствует акту большей юридической силы, он не признает этот акт недействующим раз и навсегда, а не применяет его, разрешая дело на основании акта большей юридической силы. Проверенный же таким попутным или косвенным образом нормативный правовой акт остается в правовой системе и продолжает служить средством регулирования общественных отношений.

Если разрешить судам осуществлять косвенный конституционный нормоконтроль, то это позволит им при рассмотрении конкретного дела соотносить положения подлежащего применению закона с положениями Конституции РФ. В случае когда суд решит, что закон Конституции не соответствует, он сможет разрешить дело, непосредственно опираясь на нормы Конституции. Это не приведет к тому, что закон утратит свое значение: судебным актом он не будет признан недействующим. Однако это будет проявлением прямого и непосредственного действия Конституции РФ.

Равенство же всех перед законом и судом будет обеспечено посредством проверки закона, которые суды решили не применять вследствие его неконституционности, Конституционным Судом РФ, решение которого по этому вопросу будет окончательным. Если закон будет признан Конституционным Судом РФ неконституционным, это будет означать лишение этого закона силы. Если же закон будет признан Конституционным Судом РФ соответствующим Конституции РФ, это, вследствие обязательности решений Конституционного Суда к исполнению, приведет к тому, что суды при рассмотрении конкретных дел более не смогут не применять этот закон под предлогом его неконституционности. Тем самым будет обеспечено и действие верховенства Конституции РФ на всей территории страны.

Точно то же самое сегодня имеет место в отношении обеспечения единообразия применения законодательства судами. Каждый суд самостоятельно решает, какая норма права подлежит применению в конкретном деле (ч. 1 ст. 120 Конституции РФ), не применяя акт, противоречащий закону (ч. 2 ст. 120 Конституции РФ). Однако предоставление разъяснений по вопросам судебной практики, включая решение вопросов о правильности применения норм права в конкретных спорах, составляет функцию Верховного Суда РФ.

Таким образом, прямое и непосредственное действие Конституции РФ означает возможность ее применения для разрешения спора как в случае, когда отсутствует законодательное регулирование спорного вопроса, так и тогда, когда подлежащий применению для разрешения спора нормативный правовой акт не соответствует Конституции РФ.

§ 1. Конституционные нормы, регулирующие базисные отношения, должны быть сами взаимосогласованными – и буквально, и в идейном отношении. Сфера регулирования конституционного права чрезвычайно широка, Конституция РФ охватывает очень широкий спектр отношений. Если Конституция имеет высшую юридическую силу, а конституционные нормы будут противоречить друг другу, как же нам решать коллизии в законодательстве? Если конституционные нормы будут устанавливать разные правила, на какие из них следует ориентироваться законодателю и правоприменителю? Если конституционное регулирование будет противоречивым, мы никогда не будем знать, с чем сравнивать. Для этого у нас должен быть какой-то образец для сопоставления, для сравнения, который сам даст ясные и непротиворечивые указания на то, каков должен быть характер регулирования в той или иной области. Иными словами, сама Конституция должна на чем-то основываться.

Для того чтобы создать непротиворечивый конституционный текст, необходима его концепция, т. е. система идей, раскрывающая замысел, показывающая, какая это конституция и каким целям она служит. Основы конституционного строя как раз и являются той самой концепцией всей Конституции РФ, а характеристики государства, соответствующие этим принципам, и называются конституционным строем. Когда мы говорим о конституционном строе России, то имеем в виду такие базовые принципы построения российского общества, которые являются основами конституционного строя.

Основы конституционного строя – главные (основные) принципы регулирования всех сфер жизни. Основы конституционного строя обладают самой большой юридической силой даже по сравнению с другими положениями Конституции. Все остальные положения Конституции должны соответствовать основам конституционного строя.

Статья 16

2. Никакие другие положения настоящей Конституции не могут противоречить основам конституционного строя Российской Федерации.

Таким образом, конституционный строй – это такое правовое построение государства, при котором соблюдаются фундаментальные конституционные принципы. Сами эти принципы называются основами конституционного строя. Эти принципы играют роль аксиом. Это означает, что:

а) они не могут противоречить друг другу – мы должны истолковать их все таким образом, чтобы каждый принцип имел свое место в системе и соответствовал другим принципам;

б) они вовсе не должны отражать реальное отношение сил – эти принципы провозглашаются с тем, чтобы изменить действительность;

в) они имеют высшую юридическую силу по сравнению с другими главами Конституции РФ.

Зачем в самой Конституции выделять какие-то положения большей юридической силы? Как раз для того, чтобы вы- явить и подчеркнуть эти фундаментальные, базисные принципы. Помимо этого, данное правило позволяет обеспечить непротиворечивое толкование всех конституционных норм. Для того чтобы установить содержание других частей Конституции РФ, нам нужно будет прибегать к выявлению содержания ее первой главы. Если в первой главе содержится основная концепция, то мы не можем давать толкование другим статьям в иных главах таким образом, чтобы они входили в противоречие с такой концепцией. Это обеспечивается правилом ч. 1 ст. 16 Конституции РФ.

§ 2. Все принципы, составляющие основы конституционного строя, можно условно разделить на две группы в зависимости от сфер общественных отношений:

α) принципы взаимодействия государства с человеком и обществом;

β) принципы организации и взаимодействия органов государственной власти.

Мы видим, что принципы коррелируют с теми группами отношений, которые составляют предмет конституционного права. К первой группе можно отнести принципы признания человека высшей ценностью, демократического устройства, свободы экономической деятельности, социального, светского государства, идеологического многообразия. Ко второй группе – принципы федерализма, республиканской формы правления, разделения властей, суверенитета, правового государства.

Я подчеркну, что разнесение принципов по названным группам – это условность, придающая решающее значение тому акценту, который делается при изложении конкретного принципа. В действительности эти принципы переплетены: когда мы рассуждаем о правовом положении в обществе, мы предопределяем принципы взаимодействия государственной власти, а когда ведем речь о наделении полномочиями и распределении таковых среди органов государственной власти – об обеспечении реализации конституционных прав человека и гражданина.

Далее мы обсудим эти принципы, имея в виду, что принцип признания человека высшей ценностью будет обсужден далее отдельно в рамках изучения конституционных прав, а принцип федерализма – в рамках изучения федеративного устройства.

§ 1. Конституция провозглашает, что Российская Федерация – демократическое государство (ч. 1 ст. 1). Что это значит? Это очень сложный вопрос, носящий несколько аспектов: юридический, философский, социологический. Нас интересует юридический аспект, потому что мы обязаны обеспечить демократичность российского государства только в тех пределах, которые нам указывает Конституция. Не в тех пределах, которые мы сами себе выдумываем или кто-то для нас выдумывает, а в тех, что указаны в основном законе. Чтобы юридически вычленить из Конституции содержание понятий, необходимо толковать слова исходя из того, что об этом говорится в других статьях Конституции.

Почти все государства считают себя демократиями, но разве все они похожи друг на друга? В то же время за несколько тысячелетий правовая мысль выработала некоторое общее представление о демократии, что и позволяет как-либо сравнивать демократические режимы в разных странах.

Демократия есть не что иное, как такое устройство государственной власти, согласно которому должностное лицо или орган наделяются властью посредством волеизъявления народа. Иначе говоря, базовая логика демократии есть не что иное, как формирование органов власти посредством делегирования им властных полномочий от народа.

§ 2. Идея демократии непосредственно основана на идее народного суверенитета.

Статья 3

1. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ.

2. Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления.

3. Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы.

4. Никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Захват власти или присвоение властных полномочий преследуются по федеральному закону.

Если мы сказали, что демократия есть не что иное, как передача власти от народа к органам власти, это означает, что до передачи вся власть считается принадлежащей народу. Народ тем самым является носителем и источником власти. Именно об этом говорит нам статья 3 Конституции, и говорит очень удачно. Чтобы режим был демократическим, необходимо, чтобы власть не находилась в руках должностных лиц органов власти всегда, а передавалась им от народа. Это значит, что, если в дальнейшем законодательно закрепится, что власть не будет передаваться, это будет означать, что произошло нарушение Конституции, что государство перестало быть демократическим.

Что же такое народ, которому принадлежит власть? Когда мы хотим понять значение слова «народ», упомянутого в Конституции, мы должны показать, почему тот смысл, который мы вкладываем в это слово, правилен.

Означает ли демократия, что народ сам управляет собой? Такое может быть при непосредственной демократии, когда население собирается в одном месте и решает все вопросы. Но при таком способе управления необходимо всем собраться в одном месте, иметь мнение по какому-то вопросу, обладать временем и силами, чтобы выслушать и обсудить все эти мнения и т. д. Неудивительно, что такие демократии функционировали в основном в небольших государствах с небольшой территорией и количеством населения в условиях, позволяющих свободным гражданам тратить свое время на разрешение этих вопросов. Однако и в этих случаях нередко появлялись человек или группа людей, принимающих на себя организацию и управление этими собраниями, что, в свою очередь, приводило к концентрации всей власти в руках этих лиц.

Эффективное управление требует знания того, как лучше сделать в конкретной ситуации, способности и желания провести всё это в жизнь. Непосредственная демократия абсолютно не- эффективна, потому что далеко не все обладают знанием людей и жизни для того, чтобы сформировать и обосновать свое мнение о том, что и как предпринять в конкретной ситуации, и далеко не все выражают желание тратить свое время и силы на решение вопросов, их непосредственно не касающихся или касающихся отдаленно. Наконец, сама форма принятия решений – голосование непрофессиональных участников многочисленного собрания – чрезвычайно неудачна для решения вопросов, поскольку требует от участников огромной организованности, высокой дисциплинированности и достаточного уровня культуры, позволяющих им выслушивать все мнения – даже те, которые им не нравятся или не соответствуют тому, что они хотят услышать, анализировать их, полемизировать с ними. Этого практически никогда не наблюдается при сборе большого количества людей, которые должны принять решения в условиях дефицита времени. Такое собрание по существу является толпой, не способной к принятию рациональных решений, но зато восприимчивой ко всякого рода манипуляциям. В конце концов это приводит к тому, что люди способны говорить «да» или «нет» на предложения, которые организаторы сформулировали за них, или, в лучшем случае, формулировать альтернативные предложения по принципу от противного. Это позволяет организаторам таких собраний через формулирование вопросов на голосование, через ведение обсуждения влиять на мнение участников, подводя их к выгодному для организаторов решению. Не будет преувеличением сказать, что по существу власть принимать решения принадлежит не участникам, а организаторам таких собраний.

Коротко говоря, имея власть, население ничего путного с ней сделать не может, поэтому ему нужно сформировать органы власти, определив тем самым, кто будет решать за него жизненные вопросы. Однако если народ, носитель суверенитета, кому-то отдает эту власть, что у него остается после этого? Если ничего, то в таком случае в момент передачи власти народ перестает быть носителем суверенитета, а это уже противоречит Конституции. Значит, такое рассуждение неверно. Признание народа носителем суверенитета означает, что после передачи власти у народа всё равно остается возможность осуществлять ее самому, хотя и в ограниченном объеме. Отыскание того, какие властные полномочия может осуществлять народ непосредственно после наделения ими органов публичной власти, и будет доказательством того, что у народа осталась власть.

Несмотря на то что народ передает властные полномочия, это не означает того, что народ передает весь суверенитет. Он оставляет за собой возможность определенным образом воздействовать на органы публичной власти. Теоретически это возможно осуществить тремя способами: непосредственное принятие решений (референдум), воздействие на власть путем манифестаций (косвенное влияние), восстание (в России это право за народом не признается, но в ряде стран в науке об этом говорят как раз потому, что у народа есть суверенитет).

Мы получаем следующую непротиворечивую формулу: народ является источником власти и носителем суверенитета, он отчуждает часть власти (но не суверенитет) избранным им органам власти, а оставшаяся власть может быть реализована им непосредственно.

§ 3. Каким же образом народ передает власть органам публичной власти?

Народ передает полномочия посредством выборов. Что это значит? Это значит, что народ в ходе специально сконструированной процедуры выявляет того, кого больше всего хочет наделить властными полномочиями. Каждый представитель народа наделен голосом, который он вправе отдать за того, кого считает наиболее достойным управлять всеми (участвовать в управлении всеми), или за того, кто ему больше нравится по какой-либо разумной причине или вовсе без таковой. Тот, кто получает большинство голосов, только вследствие этого считается наиболее достойным осуществлять власть от имени народа.

Альтернативой избранию является назначение, т. е. наделение властными полномочиями осуществляется одним лицом или группой лиц, которые сами каким-то образом получили власть.

Может ли государство считаться демократическим, если кого-то выбирают, а кого-то назначают? При каком соотношении тех, кого выбирают, и тех, кого назначают, государство будет считаться демократическим? Если в каком-то государстве всех должностных лиц выбирают, это является демократией? И напротив, если в каком-то государстве выбирают только одно лицо, которое само назначает всех других должностных лиц, – это демократия?

С одной стороны, совершенно неэффективно выбирать всех должностных лиц. Занятие многих должностей публичной власти требует наличия квалификации, т. е. профессиональных знаний и умений в какой-то одной сфере жизни, требующихся для того, чтобы рационально решать проблемы людей. Однако отбор профессионалов посредством выборов – вовсе не лучший способ определять самых сведущих в этом людей, поскольку голосуют люди, не только зачастую не разбирающиеся в области, для работы в которой избирается лицо (как незнающим выбрать знающего?), но и не считающие, что для определения профессионала это всё нужно знать и понимать («голосую сердцем»). О профессиональных качествах судить лучше всего могут профессионалы. Именно это соображение лежит в основе назначения на должности в органах публичной власти, требующие для успешной работы наличия специальных знаний и умений.

К примеру, в России судьи не избираются народом. Причина этого может скрываться в том, что для занятия должности судьи требуется оценка профессионального уровня и личных качеств кандидата. Может ли всё это оценить народ? Должен ли избиратель, совершенно не знакомый с юриспруденцией и напрочь лишенный правового чувства («зараженный правовым нигилизмом»), обладать возможностью участвовать в определении лиц, способных проводить в жизнь идеалы права? Между тем судебная власть, согласно ст. 10 Конституции РФ, ветвь государственной власти. А мы сказали, что демократическое государство имеет место, когда власть получают от народа. Судьи в России никакой власти от народа не получают. Почему мы все равно считаем, что Россия – демократическое государство?

Демократическое государство – это государство, где народ своим волеизъявлением наделяет властью должных лиц. Это может осуществляться так, что каждое должностное лицо получит свою долю власти от народа. Но это может осуществляться и таким образом, что, выбирая некоторых должностных лиц, народ наделяет их и властью определять других должностных лиц, которые, таким образом, получают власть от народа, но не напрямую, а опосредованно. Народ же получает возможность контролировать должностных лиц либо через контроль избираемого ими должностного лица, который несет политическую ответственность за совершенные им назначения, либо через специальные процедуры (судебную защиту, парламентский контроль и т. д.). Эффективность такого контроля и определяет уровень демократичности конкретного государства.

Возвращаясь к судьям, заметим, что большинство таковых, согласно п. «е» ст. 83 Конституции РФ, назначаются Президентом РФ. Народ избирает Президента, наделяя его властью решить, может или не может конкретное лицо по своим профессиональным и личным качествам стать судьей. С этой точки зрения именно Президент РФ несет политическую ответственность за успех или неудачу своего выбора. Если же мы говорим о назначении судей высших судов, то в случае наделения лиц полномочиями судей Верховного или Конституционного Суда, указанные лица согласно п. «е» ст. 83, п. «ж» ст. 102 Конституции РФ получают власть от народа опосредованно, сразу через несколько лиц, каждое из которых напрямую (Президент РФ) или также опосредованно (члены Совета Федерации) получило власть от народа. Для граждан же сохраняется возможность контроля за осуществлением судебной власти через возможность обжалования судебных актов, через обращение граждан в органы судейского сообщества, через законодательную власть и т. д. Однако следует учесть, что в силу особого статуса судей, а именно независимости (ч. 1 ст. 120 Конституции РФ) и несменяемости (ч. 1 ст. 121 Конституции РФ), контроль за осуществлением судебной власти объективно должен быть ограничен.

§ 4. Но если народ является источником власти, может ли он забрать власть у должностных лиц, буде обнаружится, что избранные народом должностные лица осуществляют эту власть не так, как обещали? Согласно ч. 4 ст. 3 Конституции РФ никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Слово «никто» означает, что ни народ, ни часть народа, ни отдельные его представители не могут захватить власть. Как только народ посредством выборов передал власть, переданной власти у него не остается. Значит, если народ захочет забрать власть назад, он ее может только захватить, что с точки зрения ч. 4 ст. 3 Конституции РФ недопустимо. Отсюда следует, что восстание как способ забрать себе власть – неконституционный акт. Народ как носитель суверенитета вправе на время передать власть, но не вправе досрочно ее забрать. Смысл запрета ч. 4 ст. 3 Конституции состоит в том, чтобы разрешать недовольство путем выборов, т. е. путем формирования согласованной воли всего народа. Выборы благодаря этому служат в первую очередь для мирного разрешения споров по поводу власти, когда вопрос о том, кто должен быть наделен властью, решался бы не частью народа или отдельным его представителями, а всем народом – через согласованное волеизъявление, которое наделяет властью отдельных лиц, придавая им законный вид и законное основание.

Но какой же властью обладает народ в России после выборов? Мы видим, что правом на восстание он не обладает. Право участия в референдуме Российской Федерации может быть реализовано только в случаях и на условиях, установленных федеральным конституционным законом (п. «в» ст. 84 Конституции РФ), т. е., по существу, поставлено под контроль законодательной власти. У нас осталось воздействие на власть посредством митингов, шествий, демонстраций, подачей петиций и судебной защиты. В том числе и этими политическими по своей сути соображениями определяется огромное значение этих прав. Это единственное средство воздействия народа на власть.

Кажется, таким образом, что народный суверенитет – это юридическая фикция, поскольку после выборов у народа никакой власти, по существу, не остается: если все владеют всем, значит, никто не владеет ничем; когда говорят «всё», это значит «ничего»; когда говорят «все», это значит «никто». Юридическая фикция – это прием юридической техники, вследствие которого признается существование какого-то явления или отрицается существование этого явления, вне зависимости от того, есть оно или нет на самом деле. Кажется, что идея народного суверенитета – это фикция, потому что считается, что власть у народа, хотя на самом деле у народа ее после выборов фактически не остается. А в чем смысл введения такой фикции? Не только в том, чтобы возложить на народ ответственность за свою жизнь. Если всё плохо, кто виноват? Кто управляет, тот и виноват. Управляй монарх, он был бы виноват, а если народ – виноват народ. Смысл этой фикции – в том, чтобы создать основание для периодических выборов, т. е. для постоянного, через известные заранее промежутки времени, передачи власти народом должностным лицам и органам власти, и создать мотивацию для органов государственной власти эти выборы проводить: по истечении срока, на которые эти органы или должностные лица были наделены властью, они утратят свои властные полномочия.

§ 5. Между тем в приведенном рассуждении (между выборами народ переданной властью не обладает) скрыто противоречие. Но для начала обратимся к ст. 3 Конституции, сравнив содержание ее частей 2 и 3.

Статья 3

2. Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления.

3. Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы.

Что в этих нормах является непосредственным и опосредованным выражением власти народа? С одной стороны (ч. 2 ст. 3), кажется, что осуществление народом власти через органы государственной власти – это опосредованное осуществление власти, а с другой стороны (ч. 3 ст. 3), с учетом того, что отдельные органы власти формируются посредством выборов, то же самое видится как непосредственное осуществление власти.

Проблема состоит, таким образом, в том, чтобы понять, что означают слова «непосредственное» и «опосредованное выражение власти народа». Раскрытие этой проблемы, на первый взгляд кажущейся парадоксом, способно пролить свет на проблему объема власти, остающейся (или не остающейся) у народа между выборами.

Классическим проявлением непосредственного, т. е. без посредников, выражением власти народа является референдум. Народ спрашивают напрямую, и народ отвечает. В то же время выборы – это передача власти народом, которая также осуществляется без посредников, напрямую, т. е. непосредственно. Поэтому, когда в ч. 2 ст. 3 Конституции РФ говорится о непосредственном осуществлении власти, то речь идет и о референдуме, и о выборах. Слова «а также» как разграничение неодинаковых понятий, как перечисление разных случаев, указывают на то, что осуществление народом власти через органы публичной власти – это не осуществление власти посредством выборов. Иначе мы бы получили абсурд («народ осуществляет свою власть непосредственно, а также непосредственно») и выхолащивание содержания ч. 3 ст. 3 Конституции РФ. Когда Конституция указывает, что народ осуществляет свою власть через органы публичной власти, она отмечает, что после выборов у народа суверенитет остается в виде полномочий, которые осуществляются от имени народа органами публичной власти.

Итак, осуществление народом власти через органы публичной власти означает не наделение их полномочиями посредством выборов, а особый, отдельный, опосредованный способ реализации власти народа между выборами. Помимо прочего, это означает, что органы государственной власти действуют не от своего имени, а от имени народа.

Подводя итог, теперь мы можем убедиться в справедливости выражения А. Линкольна, давшего в своей Геттисбергской речи по существу формулу демократии: «правление народа волей народа и для народа». Власть народа – народный суверенитет, воля народа – выборы, «для народа» – народ через органы осуществляет принадлежащую ему власть. Выборы, таким образом, с точки зрения чч. 2 и 3 ст. 3 и ч. 1 ст. 32 Конституции РФ являются актом наделения народом должных лиц властью как своих представителей, которые действуют от имени народа, приобретая через свои действия права и обязанности непосредственно для народа. Насколько такой классический подход, изложенный в Конституции, соответствует сути вещей, будет рассмотрено подробно в главе, посвященной избирательным правам.

§ 6. Кто же составляет народ, который обладает суверенитетом? Можно ли сказать, что народ – это население РФ? Если да, в таком случае в народ будут включены те, кто имеет право проживать на территории нашей страны, т. е. в том числе и иностранные граждане, лица без гражданства, дееспособные и недееспособные российские граждане.

Конституция РФ в ч. 3 ст. 3 называет главный функциональный признак народа – способность к передаче власти через выборы. Тот, кто участвует в передаче власти, составляет народ. А кто участвует в передаче власти? Тот, кто голосует, будучи наделенным активным избирательным правом (статья 32 Конституции РФ). Тот, кто не наделен этим правом, в понятие народа включаться не должен. Мы видим, что в Конституции слово «народ» имеет особое, юридическое значение. С учетом положений чч. 1 и 3 ст. 3, чч. 1 и 2 ст. 32, ст. 60 и ч. 3 ст. 62 Конституции РФ, в состав народа могут входить граждане РФ, достигшие возраста 18 лет, не признанные судом недееспособными и не содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда.

Таким образом, мы установили: чтобы понять, что означает демократическое государство, упомянутое в ч. 1 ст. 1 Конституции РФ, требуется использовать содержание ст. ст. 3 и 32 Конституции РФ. Иными словами, демократия фактически полностью сводится к выборам. Соответственно, зная все положения, касающиеся порядка проведения выборов, мы поймем, что такое демократия, потому что демократия – это процедура. Это свод процедурных правил наделения полномочиями лиц по принятию решений.

Какое государство более демократично? То, в котором более высокие стандарты проведения выборов. Государство не может считаться демократическим, если только одно лицо избирается, а остальные назначаются, поскольку в таком случае народ теряет контроль над переданной им властью. Когда говорится, что власть осуществляется непосредственно и через органы государственной власти, подразумевается, что всё-таки власть действует от имени народа. Если же мы избрали в качестве власти только одно лицо, которое назначает всех остальных, это значит, что органы власти нами не контролируются и наши интересы ими не обязательно соблюдаются. Если мы будем рассматривать каждый уровень власти, то увидим, что на каждый уровень власти распространяется требование о демократичности выборов.

§ 1. Выше мы говорили о базовом принципе, на котором строятся отношения государства и гражданина в сфере власти, сейчас же обратимся к отношениям в сфере экономики, которая имеет огромное значение в жизни любого государства и общества. На каких фундаментальных правовых принципах строится экономическая жизнь? Обратимся к ст. 8 Конституции РФ.

Статья 8

1. В Российской Федерации гарантируются единство экономического пространства, свободное перемещение товаров, услуг и финансовых средств, поддержка конкуренции, свобода экономической деятельности.

2. В Российской Федерации признаются и защищаются равным образом частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности.

Мы видим, что в сфере экономики государство устанавливает несколько важнейших принципов, к числу которых относятся единство экономического пространства, поддержка конкуренции, свобода экономической деятельности, равноправие всех форм собственности. Здесь нужно сделать важное пояснение: все эти принципы конституционного строя регламентируют не только деятельность государства и его отношения со всеми остальными, но и отношения самих субъектов экономической деятельности между собой. Государство в российской экономике выполняет интересную роль в том смысле, что оно одновременно регулирует экономические отношения и является активным участником этих отношений.

Государство, с одной стороны, является властным субъектом, указывающим другим, как надо действовать, определяя правила игры. С другой стороны, государство наравне с другими участвует в этой экономической деятельности: производит товары, работы, услуги и потребляет их. Отсюда возникает множество проблем.

§ 2. Свобода экономической деятельности означает, что государство не вправе запрещать какую-либо экономическую деятельность по своему усмотрению. Государство не должно вмешиваться в свободу решения субъектами экономической деятельности вопросов о том, что производить, когда производить, кем производить, по каким ценам и кому продавать, а также как распределять. Всем этим экономическим отношениям государство дает свободу и обязуется не вмешиваться. В этом состоит общий принцип, но из этого главного принципа есть исключения. Когда мы будем говорить о правовом государстве, эти исключения станут предметом нашего анализа.

Советское государство не признавало принципа свободы экономической деятельности – государство могло по своему желанию разрешать и запрещать. Сейчас, напротив, свобода экономической деятельности конкретизирована обеспечением важнейшего конституционного права – свободы предпринимательской деятельности.

Статья 34

1. Каждый имеет право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности.

2. Не допускается экономическая деятельность, направленная на монополизацию и недобросовестную конкуренцию.

Для нас важно, что, когда мы устанавливаем свободу экономической деятельности как основу конституционного строя, мы заранее говорим, что государство поставлено в такие условия, при которых оно не вправе вмешиваться в такую деятельность. Оно не вправе решать, каким образом, к примеру, производить бублики более выгодно, а каким – менее. Соответственно, оно не вправе говорить: «Бублики разрешается производить, а кексы – нет», а через год сказать: «Нет, теперь кексы разрешается, а бублики – нет». Это кажется настолько естественным, что мы не понимаем, как может быть иначе. В действительности часто происходит так, что государство пытается вмешаться в эту деятельность.

Если мы не провозглашаем свободу экономической деятельности, мы получаем полную непредсказуемость. Люди только тогда могут эффективно заниматься чем-то, вкладывать в дело все свои ресурсы и силы, когда они уверены в будущем, когда они не думают, будет ли то, чем они занимаются, разрешено завтра или послезавтра. Развитие экономики происходит там, где можно делать долгосрочные прогнозы. Иллюстрацией этого служит такое понятие, как инвестиционный риск – вероятность потери инвестиций и доходов вследствие непредсказуемости и неопределенности действий органов государственной власти. Ясно, что, если государство активно участвует в экономической жизни, постоянно меняя правила игры, накладывая новые неочевидные ограничения или же совершая действия, направленные на вытеснение с рынка негосударственных игроков, это отбивает желание у игроков вкладывать свои средства в экономику, поскольку завтра можно не только не получить прибыль, но и лишиться самих инвестиций. При этом подобные действия в одной сфере экономической жизни (например, запрет всем производить бублики) имеют мультипликативный эффект, поскольку люди подумают: если это происходит в одной сфере, почему это не может произойти в другой?

Провозглашение Конституцией свободы экономической деятельности ограничивает государство в свободе вести такого рода политику и создает возможности для ведения нормальной экономической деятельности.

§ 3. Ст. 8 Конституции РФ говорит о поддержке конкуренции. Поддержка конкуренции касается всех, включая государство, и имеет своей целью, чтобы потребители получали товары, работы, услуги наивысшего качества по меньшей цене. Она предполагает поддержание такого режима правового регулирования этих отношений, чтобы в экономическом соревновании побеждал тот, кто лучше, а не тот, кто сильнее.

Через поддержку конкуренции государство не только борется с монополизмом как явлением, уничтожающим или искажающим конкуренцию, но и само себя ограничивает. Дело в том, что государство, действуя в экономических отношениях наравне со всеми остальными, является самым сильным участником, потому что у него больше всех средств и ресурсов, а самое главное – само устанавливает правила игры, по которым само играет. Если вы играете с кем-то в шахматы, то подчиняетесь определенным правилам, и тем же правилам подчиняется ваш партнёр. Но, предположим, вы играете со мной в шахматы по тем правилам, которые придумываю я, и я говорю: «Мы играем по тем правилам, которые обычно приняты». Мы играем, и тут я чувствую: еще один ход, и мне мат. Что я делаю? Меняю правила: «Тот, у кого меньше фигур, выигрывает». Вы отдаете ваши фигуры, а я говорю: «Оп! Тот, у кого остался конь, вы- игрывает» (у меня конь остался). Вы понимаете, что в такую игру вам играть неинтересно. У проигрывающего всегда есть вполне естественное желание поменять правила в свою пользу с тем, чтобы исправить ситуацию. Подобное поведение Конституция российскому государству запрещает, потому что это войдет в противоречие со свободой конкуренции. Государство не может создавать для себя преференции в этом отношении.

Когда говорят о защите государством конкуренции, то предполагается, что государство будет заботиться прежде всего не о производителях, а о потребителях. Несмотря на то что в экономической науке существует спор о том, надо ли вообще бороться с монополиями, российская Конституция требует от государства бороться с монополизмом, запрещая самому государству становиться монополистом. При этом в некоторых сферах жизни государство монополистом является. Вопрос о том, насколько с конституционной точки зрения такой монополизм может допускаться и нет ли здесь необходимости в осуществлении приватизации целых отраслей, является остроактуальным. Что может делать государство из того, чего не могли бы сделать частные компании? Вопрос о том, существуют ли сферы, где объективно не может быть никакой конкуренции, а потом этим может заниматься только государство, остается открытым.

Примером может служить производство ядерного оружия. Могла бы частная компания производить ядерное оружие? Могла бы, но кому бы она могла бы его продавать? Ясно, что только государству, причем только российскому. Ядерное оружие – товар, изъятый из оборота. Им владеть может только государство. Даже один случай попадания ядерной бомбы не в те руки может привести к глобальной катастрофе. С этой точки зрения запрет частным лицам производить ядерное оружие, которое они всё равно могли бы продать только самому государству в объеме и по ценам, определяемым этим государством, и никому больше, не кажется серьезным ущемлением экономической инициативы. Для контраста рассмотрим пример с производством танков. Танки производятся и продаются либо своему государству, либо иностранным. Оружие в России продается, будучи ограниченным в обороте, только при соблюдении определенных условий. Монополия государства на производства этого вида оружия уже не кажется незыблемой. Хотя соображения национальной безопасности могут диктовать ограничения на продажу определенных видов вооружений определенным государствам или частным лицам за рубеж, эти соображения уже не кажутся достаточными для обоснования исключительного права государства на производство, в частности, танков.

§ 4. Принцип единства экономического пространства говорит о том, что в России внутри государства не может быть никаких таможенных границ.

К, примеру, в США нет такого принципа: каждый штат может устанавливать свои таможенные тарифы и ограничения. В России же запрещено установление таких внутренних границ. Из принципа единства экономического пространства вытекает, что основные положения законодательства, регулирующего экономические отношения, также должны быть урегулированы единообразно по всей стране. Поэтому гражданское законодательство составляет сферу ведения Российской Федерации (п. «о» ст. 71 Конституции РФ). Обратное означало бы, что в каждом субъекте РФ были бы свои правила, к примеру, продажи бубликов.

Если бы не было единства экономического пространства, это не значит, что правовое регулирование в соответствующей сфере было бы хуже, оно было бы другим. В то же время единое пространство в некотором отношении удобнее, поскольку этот принцип упрощает правовое регулирование, упрощает жизнь. Тому, кто везет из Владивостока в Петербург железнодорожным транспортом рыбу, нужно пересечь множество субъектов федерации, у которых могли бы быть свои внутренние тарифы. Ясно, что для таких лиц невозможность введения каждым субъектом федерации тарифов является благом. Вообще, если мы говорим о свободе экономической деятельности, то чем меньше правил и чем они стабильнее, тем лучше. Напротив, большое количество правил, их изменчивость негативно влияют на экономическую активность.

§ 5. Наконец, ч. 2 ст. 8 Конституции РФ говорит нам о равенстве всех форм собственности. Это одно из самых важных достижений нашей Конституции. Все формы собственности не только признаются, но и защищаются одинаковым образом. Это означает, что все формы, способы и условия защиты государственной собственности должны быть доступны и для защиты других форм собственности. Этот принцип означает, что в России не должно существовать никакого приоритета в защите государственной собственности по сравнению с остальными формами собственности.

В советское время это было не так. Несмотря на то что существовала государственная и личная собственность, сроки исковой давности для защиты государственной собственности в суде были 3 года, а личной – 1 год, потому что государственная была важнее. В советское время не признавалась частная собственность, потому что идеологически считалось, что это основа для социального расслоения общества, которое будет препятствовать построению гомогенного советского общества. Соответственно, предпринимались всевозможные попытки, включая существовавший непродолжительное время запрет на наследование имущества, уменьшения сферы личной и, напротив, обеспечения расширения сферы «общенародной» собственности.

Собственность дает чувство уверенности и стабильности. Развитие экономических отношений невозможно без обеспечения права собственности. И там, где права собственности не обеспечиваются, ни общество, ни государство не может экономически существовать эффективно. Принцип равенства всех форм собственности обеспечивает защиту собственников лучше прочих, поскольку дает им надежду, что государство не будет посягать на их собственность, поскольку это дало бы основание по тем же причинам посягать и на государственную собственность тоже. Принцип равенства всех форм собственности избавляет государство от искушения устанавливать правила защиты собственности «под себя», поскольку всё, что установлено для государственной собственности, должно работать и для частной. И наоборот. Рассматриваемый принцип, таким образом, защищает в первую очередь частную собственность от государства, так как государственная собственность защищается самим государством.

§ 1. Читая ч. 1 ст. 7 Конституции РФ о том, что Российская Федерация – социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека, трудно отделаться от ощущения, что перед нами не правило поведения, а какой-то лозунг, то, чего мы желаем достичь. Но Конституция как акт, обладающий высшей юридической силой, должна нам указывать не на то, чего мы хотим (мы все это знаем и без Конституции), а на то, какими средствами нам этого достичь и что мы можем требовать от государства. Для того чтобы приведенный конституционный текст перестал быть лозунгом, мы должны вложить туда юридическое содержание, а для этого – установить, какие обязательства на конституционном уровне возложены на государство с тем, чтобы оно было вправе себя называть социальным. Не исполняя или снимая с себя такие обязательства, государство социальным быть перестанет, и мы сможем констатировать, что это неконституционно, а значит, с юридической точки зрения невозможно.

Каждое государство, провозгласившее себя социальным, понимает этот признак по-своему, поскольку речь идет о принятии обязательств, исполнение которых всегда связано прежде всего с бюджетными расходами. Провозглашая государство социальным, Конституция подтверждает, что на него раз и навсегда возложены социальные обязательства. Ясно, что любое государство боится, что если возьмет на себя слишком много обязательств, то оно не сможет с ними справиться из-за всегда проявляющейся неожиданно нехватки денег, в то время как с конституционной точки зрения выбора, исполнять ли эти обязательства, у государства нет. Поэтому чрезвычайно важным является определение минимального состава и объема обязательств, вытекающих из признания государства социальным.

Идея социального государства основывается на том, что мало обеспечить юридическое равенство людей, наделив их равным образом правами: в конце концов, в силу естественного неравенства людей и стечения жизненных обстоятельств умный, сильный и здоровый будет иметь больше возможностей для реализации конституционных прав, а неимущие, больные и обездоленные – гораздо меньше. Возможности в осуществлении конституционных прав у всех людей разные не столько потому, что они рождаются сами по себе разными, сколько потому, что люди рождаются, воспитываются и живут в разных социальных условиях. Из-за этого они получают совершенно разные жизненные перспективы, где обеспечение формального равенства не будет иметь большого значения, поскольку речь идет о возможности осуществления прав. Чем больше в обществе дифференциация по социальному признаку, чем для большего числа людей существует разрыв между декларированием наличия у них конституционных прав и возможностей для их осуществления, тем более общество подвержено разного рода социальным конфликтам на этой почве, что смертельно опасно как для этого общества, так и для государства. Последнее берет на себя обязанность по поддержанию определенного уровня жизни определенных категорий населения, которые по каким-то причинам не могут себе обеспечить нормальную жизнь, поскольку это ведет к созданию более однородного общества, которое будет более устойчиво. В конце концов, однородное общество легче мобилизовать на решение какой-либо национальной задачи.

Идея социального государства состоит в том, чтобы сгладить подобного рода проблемы в обществе, минимизировать возможность конфликтов, стараясь сгладить неравенство возможностей, двумя основными способами. Во-первых, государство стремится распределять производимые и предоставляемые им социальные блага в пользу тех, кто в этом более нуждается. Во-вторых, государство старается дифференцированно распределять обременения, связанные с осуществлением прав. Поскольку государство – это механизм (система) управления общественными делами, который исторически существует только для того, чтобы обеспечивать гражданам определенные блага (например, безопасность), оно может налагать на нас определенные обременения, необходимые для обеспечения предоставления таких благ. Это, например, налоги, которые должны быть с бытовой точки зрения пропорциональны предоставляемому объему социальных благ, а тот, в свою очередь, в социальном государстве должен быть способным обеспечить достойную жизнь каждому человеку. В связи с этим распределение обременений в социальном государстве должно учитывать возможность обязанных лиц их нести.

Государство может действовать и косвенным путем – через создание такой системы отношений, при которой в предоставлении социальных благ от государства не было бы нужды.

Так, российское государство устанавливает прожиточный минимум, через который вводится минимальный уровень оплаты труда – очень суровое регулирование трудовых отношений, из-за которого работодатель не может установить заработную плату размером ниже определенного государством уровня. Вторгаясь в частноправовые отношения, государство гарантирует, что человек, обеспечивающий свою жизнь только своим трудом, во всяком случае не умрет от голода, поскольку за свой труд он получит средства, минимально достаточные для жизни. Эта гарантия нацелена, таким образом, не только на обуздание жадности работодателя, но в первую очередь – на борьбу с бедностью, т. е. вводится Конституцией именно в целях реализации государством своих обязательств, благодаря исполнению которых оно может называться социальным. В США многие выступают против подобного регулирования, обосновывая это либертарианской идеей свободы договора и предпринимательской деятельности. Государство с такой легкостью устанавливает подобные гарантии потому, что это ему ничего не стоит: оно не доплачивает работодателям, а запрещает устанавливать меньше. Все, что государство делает за чужой счет, оно делает легко и с удовольствием.

Конституция РФ, с одной стороны, провозглашает в ст. 8 свободу экономической деятельности, для которой свобода договора является основополагающим фактором, а с другой – сама же допускает ограничение этого принципа ради достижения социальных целей. В частности, в трудовом законодательстве это проявляется, помимо прочего, в установлении 8-часового рабочего дня, в необходимости выплаты заработной платы два раза в месяц, обеспечении конституционного права на отдых. В гражданско-правовых отношениях это также находит свое отражение – в сфере защиты прав потребителей.

§ 2. Однако это всё – лишь своего рода описание, в то время как нас интересует конкретное юридическое содержание принципа социального государства. Обратимся к ч. 2 ст. 7.

Статья 7

2. В Российской Федерации охраняются труд и здоровье людей, устанавливается гарантированный минимальный размер оплаты труда, обеспечивается государственная поддержка семьи, материнства, отцовства и детства, инвалидов и пожилых граждан, развивается система социальных служб, устанавливаются государственные пенсии, пособия и иные гарантии социальной защиты.

Здесь перечислены конкретные социальные обязанности государства. Государство не может отказаться от их исполнения, но как мы установим, какой объем социальной помощи следует предоставлять? Если мы внимательно изучим все случаи, перечисленные в ч. 2 ст. 7 Конституции, то увидим, что во всех случаях речь идет о предоставлении помощи слабо защищенному в социальном отношении лицу. Речь идет о лицах, которые в силу объективных причин не могут обеспечить свое достойное существование собственным трудом. В это положение человек попадает как вследствие неблагоприятно сложившейся для него жизненной ситуации (врожденные или приобретенные заболевания), так и вследствие возникновения объективных трудностей (наступление старости, рождение и воспитание детей, безработица). Люди, находящиеся в этих жизненных ситуациях, ограничены в возможностях обеспечения себя и своей семьи своим трудом в необходимом для жизни объеме по сравнению с иными категориями граждан.

В этом смысле социальное государство направлено на обеспечение минимальных стандартов социального выравнивания, достигаемого путем предоставления нуждающимся целевого социального обеспечения и мер социальной помощи. Социальное выравнивание означает, что государство должно искусственно менять условия предоставления благ с тем, чтобы экономическое неравенство не приводило к неравенству в осуществлении конституционных прав.

Когда мы видим социальную проблему и видим, что она порождена объективными обстоятельствами, мы можем экономически поддержать какую-то группу населения, чтобы она могла реализовывать свои права наравне с другими. Например, существует конституционное право на пользование культурным наследием. Льготы студентам для посещения Эрмитажа предоставляют по той причине, что учащиеся не могут (и не должны) работать, и, соответственно, из-за отсутствия средств они не могут на равных с трудящимися воспользоваться своим конституционным правом тогда, когда это им объективно необходимо больше всего. Однако, если бы государство платило бóльшие стипендии, оно могло бы отказаться от данной льготы. Таким образом, мы видим здесь стремление сгладить изначальное неравенство в условиях реализации прав.

Социальное выравнивание находится на опасной границе с неравенством. Предоставляя чрезмерно большие льготы, мы придем к нарушению принципа равенства: если мы скажем, что билет в Эрмитаж стоит 100 000 рублей, а студентам разрешим посещать музей бесплатно, то только студенты и смогут реализовать свое право на его посещение, в то время как мы должны добиться равенства в осуществлении прав для всех. В социальном государстве такого быть не должно.

Конституция в ч. 2 ст. 7, не перечисляя исчерпывающе все случаи социальной помощи и социальной защиты, устанавливает общий критерий, когда необходимо осуществлять социальные обязательства, в связи с чем все другие случаи осуществления таких обязательств должны быть соотнесены с этим критерием. Этот критерий – предоставление помощи лицам, не могущим по объективным причинам обеспечить себе достойное существование. Именно в духе этого критерия должны пониматься необходимость обеспечения упомянутых в ч. 1 ст. 7 Конституции РФ достойной жизни и свободного развития человека.

§ 3. Такое, как может показаться на первый взгляд, ограничительное понимание принципа социального государства обусловлено ответом на вопрос о том, кто платит за социальную помощь.

В социальных государствах одни работают, а другие, по существу, за их счет получают льготы. Люди, которые получают меньше социальных благ, оплачивают их для других людей. В любом государстве предоставление социальных благ осуществляется за счет граждан и организаций. Если государство хочет предоставлять больше социальных благ, оно будет повышать налоги, а если не будет спроса на социальные блага, государство должно уменьшать налоги. Поэтому государство должно балансировать между свободой и социальным равенством, дабы избежать социальной напряженности. С одной стороны, мы налагаем социальные обязанности на государство, а с другой – возлагаем на каждого человека обязанность платить налоги в большем объеме, чтобы обеспечить выполнение государством социальных обязательств, тем самым ограничивая права и свободы налогоплательщиков.

Таким образом, социальное государство – это не только обязанность государства перед человеком, но и обязанность человека перед другим человеком и перед обществом в целом. Это в известной мере взаимное обязывание. Мы налагаем на государство обязательства помогать социально необеспеченным слоям населения и создавать условия для достойной жизни всех остальных, но одновременно и возлагаем на человека обязанность перед обществом и государством – платить налоги в большем объеме. Это дает возможность ограничения конституционных прав и свобод, в первую очередь – свободы экономической деятельности, свободы договора и поддержки конкуренции.

§ 1. В каждом обществе циркулирует огромное количество всевозможных идеологий. Идеология – концептуальная система взглядов, основанных на каких-либо ценностях, в отношении социального устройства, экономики, искусства и т. д. Значение идеологий – в том, что они представляют людям образец отношения к окружающим нас вещам или руководство к действию в отношении чего-либо (в этом заключено их нормативное содержание). Каждая идеология предлагает человеку готовый рецепт «как правильно», значительно упрощая для него ориентацию в жизни. В любой идеологии основным является вопрос об утверждении и продвижении каких-либо идей как главных, безусловно верных и самых важных. Поскольку всякая идеология претендует в своей области применения на единственно верное указание на то, что является правильным и чем нужно заниматься, столкновение действующих в одной плоскости идеологий неизбежно.

Борьба идеологии за господство в обществе предполагает обоснование как собственной правоты, так и ошибочности всех остальных. Это обоснование может осуществляться как рационально, так и иррационально. Иными словами, идеология воздействует на сознание людей всеми возможными способами с целью самореализации. Чрезвычайно редко встречаются люди, полагающиеся в любых вопросах на собственное критическое суждение. Для подавляющего числа людей главное средство убедительности любой системы идей – ее авторитетность. В свою очередь, об авторитетности взглядов проще всего свидетельствует количество людей, разделяющих эти взгляды (или считающих таковые правильными). Поэтому любая идеология стремится увеличить число своих последователей: это придает ей авторитет в глазах других. Чем больше людей разделяет какую-нибудь идеологию, тем более привлекательной она становится для неопределившихся. Когда какую-нибудь идеологию начинает разделять большинство членов социальной группы (профессионального сообщества), она начинает влиять на отношения в этой группе, менять направление развития соответствующей области жизни. Когда какую-нибудь идеологию разделяет большинство населения страны, она становится господствующей и начинает оказывать существенное влияние на содержание решений и действий государства и его должностных лиц с целью реализации заложенных в ней идей. Эта мысль великолепно выражена Б.Л. Пастернаком: «Он управлял теченьем мыслей и только потому страной».

Однако идеология может стать господствующей и другим, более быстрым способом: лица, разделяющие какую-либо идеологию, придя к власти, могут навязать ее другим, используя ресурсы и силу государства. В этом случае авторитет идеологии может укрепляться как путем создания стимулов для присоединения к ней (например, введение практики назначения на государственные должности и должности государственной службы исключительно лиц, публично разделяющих эту идеологию) или путем создания впечатления о массовой поддержке этой идеологии (создание ложного авторитета) через государственную пропаганду, так и путем прямого (наказания за неразделение господствующих взглядов) или косвенного принуждения (создание препятствий в реализации прав для тех, кто не разделяет господствующую идеологию). Навязывание меньшинством какой-нибудь идеологии большинству в качестве господствующей имеет своей целью упрощение управления этим обществом. Идео- логия дает средство контроля над поведением людей, одновременно обосновывая правильность осуществляемой в масштабах государства политики. Одни люди принимают любые осуществляемые в духе господствующей идеологии государственные решения добровольно, другие вынуждены подстраиваться под всех остальных (эта идея замечательно изложена В.И. Лениным: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»).

Опасность создания господствующих идеологий – в том, что они совершают насилие над человеком, не только ставя тех, кто не хочет принимать их добровольно, в такие условия, в которых человек должен расплачиваться своим благополучием, здоровьем и жизнью за свои убеждения, но и каждодневно заставляя человека думать, что он придерживается неверных взглядов, заставляя его сомневаться в правомерности разделяемых им ценностей. Для людей, не разделяющих господствующую идеологию, не остается другого выбора, как жить дальше: им приходится либо лицемерить, разрушая себя, либо вести борьбу против такого государства и такого общества, рассчитывая либо путем разложения этого государства изнутри, либо путем насильственного свержения существующего строя избавиться от идеологии. Это чрезвычайно плохо для общества, поскольку создает условия для его деградации и, в конце концов, гибели.

§ 2. Конституция, провозглашая в ч. 1 ст. 13 принцип идеологического многообразия, защищает человека от государства и ото всех остальных, поскольку дает человеку возможность свободно и без опаски придерживаться собственных взглядов на то или иное явление. Идеология – это не просто система взглядов, а система взглядов, основанная на определенных ценностях. При наличии у человека свободы определяющим в вопросе выбора идеологии является то, какие ценности для нас первостепенны. У каждого человека могут быть свои собственные ценности, потому что этот выбор – вопрос внутренней жизни и внутреннего развития человека. Одни люди воспитаны в атмосфере этих ценностей, другие пришли к этим взглядам, борясь с ними всю свою жизнь, третьи выбрали их сами, потому что они им нравятся.

Идеологическое многообразие и, как следствие, политическое многообразие означает, что в обществе равным образом признаются все возможные идеологии. Государство не может навязывать людям какую-либо идеологию по причине того, что эта идеология правильная или выгодна государству в настоящий момент. Установление идеологии в качестве государственной или обязательной означает отрицание всех других ценностей, признание этих ценностей ложными, а значит, и отрицание человека как мыслящего существа, отрицание его способности принять решение, как жить, самостоятельно.

Идеологическое многообразие служит, таким образом, необходимой предпосылкой и для обеспечения защиты достоинства личности и реализации свободы мысли и слова. Никакая свобода слова и мысли невозможна в обществах, где существует какая-то обязательная или государственная идеология. А без свободы слова и свободы мысли каждое общество за короткое время превращается в послушный аппарат принуждения каждой личности к тому, что необходимо власти. Как только какая-то идея возводится в ранг обязательной или государственной, всем до единого не представляется возможным критиковать эту идею или выдвигать какие-то конкурирующие идеи. Государство для того, чтобы защитить государственную идеологию, будет создавать препятствия к ее критике или даже обсуждению, ограничивать или даже запрещать свободное распространение критических по отношению к государственной идеологии взглядов.

Именно поэтому ч. 2 ст. 13 Конституции РФ запрещает устанавливать в качестве государственной или обязательной любую идеологию. Этот запрет означает, что государство не должно брать на себя роль знатока истины, правды жизни. Государство не должно говорить, какая идеология правильная, а какая неправильная, и, соответственно, решать, какая идеология достойна поддержки, а какая – нет. Не вправе государство как принимать на себя роль распространителя какой-либо идеологии, так и помогать кому-либо делать это. Этот запрет существует не потому, что идеология – что-то плохое, а потому, что государство не должно вмешиваться в свободную борьбу идеологий, которая постоянно идет в любом обществе, вставая на защиту той, которая кажется сейчас наиболее полезной.

Примером тому, как государство может навязывать определенную идеологию, служит вопрос о допустимости введения в школах единого учебника истории.

История – это наука, предоставляющая факты, которые выборочно могут служить основой для государственной идеологии. События прошлого, где народ с честью вынес тяжелейшие испытания, служат поводом для гордости потомкам и одновременно средством для наделения государства высокими характеристиками, позволяющими гражданам гордиться уже не только предками, но и их государством тоже. Тем самым создается база для противопоставления родного государства всем остальным и основание для единения граждан с целью более спокойного претерпевания невзгод. Естественно, что государство хочет получить такой учебник истории, который высвечивал бы успехи и затушевывал неудачи. Научиться по такому учебнику нельзя, поскольку в социальных, гуманитарных науках сам взгляд на предмет может менять его содержание и изучение подобранных по одной системе фактов при их необъективной интерпретации ведет к тому, что у обучающихся складывается одностороннее, а потому неверное представление о предмете. Однако такой учебник служит отличным средством для проведения в жизнь одобряемой государством идеологии: ученик, излагающий на экзаменах события и оценки этих событий не так, как это сделано в едином и обязательном для всех учебнике, совершает ошибку, которая наказывается. Указание в едином, санкционированном государством учебнике, какие события имели место, а какие нет, какая оценка события правильная, а какая нет, и наказание за инакомыслие есть не что иное, как введение для обучающихся обязательной идеологии, против которой мы решили бороться.

§ 3. Принцип идеологического многообразия чрезвычайно тесно связан с другими основами конституционного строя.

Посмотрим для начала на связь этого принципа с демократическим характером нашего государства, основанного на народовластии.

В основе народного суверенитета лежит взгляд на людей как на существ, которые в состоянии принимать решения разумно, т. е. предполагается, что избиратель сам в состоянии определить, что для него лучше, к каким результатам нужно стремиться, какие пути, способы, методы использовать для того, чтобы приходить к тем результатам, которые мы ждем. В этом основа рационального выбора, который делает гражданин, реализуя свое активное избирательное право. И напротив, ч. 3 ст. 32 Конституции РФ лишает граждан, признанных судом недееспособными, права избирать. В основу этого конституционного решения положена идея о том, что такие люди не могут управлять своими действиями, не могут принимать за себя судьбоносных решений, а значит, не должны участвовать в принятии решений для целой страны.

Можно ли обеспечить реальное народовластие, если мы будем воспитывать людей в духе определенных взглядов на жизнь?

Человек не рождается, имея сразу же готовый набор жизненных установок. Таковые вырабатываются постепенно и долго, когда человек воспитывается близкими, приобретает опыт общения с разными людьми, учится мыслить и через это приобретает взгляды на жизнь, а в дальнейшем на основе этих взглядов как-то дальше строит свою жизнь, которая всё время заставляет человека сомневаться в правильности выбора этих идей.

Однако если мы устанавливаем одну идеологию в качестве обязательной, то через систему школьного образования, через внедрение в юные умы идеи, что наша идеология самая правильная, а другие – совершенно неверные, мы предопределяем выбор этих людей, подталкиваем их к определенным, выгодным нам решениям, создавая у них впечатление, что это их собственные решения, а не навязанные нами.

Возьмем для примера дикую идеологию – расизм. Предположим, что государство сделало эту идеологию обязательной и обучение в школе ведется в расистском духе. Через некоторое время мы вырастим поколение людей, которые будут глубоко убеждены, что люди с другим цветом кожи – не люди. Таким образом, воспитанное общество совершенно спокойно будет воспринимать законы, вводящие рабовладение и работорговлю людьми с другим цветом кожи. И напротив, эти же граждане в штыки воспримут любые законы и судебные решения, провозглашающие, что у людей с другим цветом кожи вообще могут быть какие-либо права. Таким образом, мы создадим совершенно покорное нашей воле общество, пребывающее в иллюзии, что оно само собою управляет.

Единственная миссия, которую может взять на себя государство, – это обеспечить благополучие своих граждан через создание условий максимально полной реализации ими своих конституционных прав. Для этого нам нужно вырастить хорошего избирателя, т. е. такого, который обладает способностью принимать решения хотя бы за самого себя. Это возможно сделать только в случае, когда обучение имеет своей главной задачей воспитание критически мыслящего человека. Но это значит, что мы не можем класть никакую идеологию в основу не только жизни, но и обучения: обу- чить мыслящего человека возможно только в атмосфере постоянно сталкивающихся друг с другом взглядов, идей, мнений, концепций, т. е. при господстве идеологического много-, а не однообразия.

Когда мы говорим о народном суверенитете, мы говорим о народе, который не представляет собой что-то монолитное, единое или монохромное. Это собирательный образ огромного количества самых разных людей с огромным разнообразием взглядов. И это разнообразие взглядов для демократии куда более важно, чем все остальные аспекты жизни.

Демократия всегда основана на идее плюрализма. Плюрализм есть не что иное, как многообразие взглядов. Демократическое государство всегда основано на том, что каждому человеку разрешается высказывать практически любые взгляды. И, в конце концов, в демократически устроенном государстве побеждает та идея, за которую больше голосуют, та, у которой больше сторонников в данный момент времени. При этом победа не окончательная, она не на века: эта идея на каждых выборах, которые проводятся периодически, должна доказывать свою состоятельность в свободной конкуренции с другими идеями. Но этот плюрализм, политический в первую очередь, имеет место только там, где есть идеологическое многообразие. Без идеологического многообразия нет плюрализма. А если нет политического плюрализма, нет и демократии: бессмысленно утверждать, что власть принадлежит народу, если он пребывает в плену одной государственной идеологии, которая исходит (и содержательно зависит) от должностных лиц, которые и управляют этим государством и народом.

Конституция РФ, запрещая устанавливать любую идеологию в качестве обязательной, тем не менее сама провозглашает определенную идеологию. Это идеология либерализма: человек, его права и свободы являются высшей ценностью (ст. 2 Конституции РФ), права и свободы человека и гражданина определяют смысл, содержание и применение законов (ст. 18 Конституции РФ), каждый имеет право на свободу (ч. 1 ст. 22 Конституции РФ) и т. д. Что мы видим? В основе нашей Конституции лежат либеральные ценности – свободы человека. Это неудивительно: в основе любой демократической конституции лежат либеральные ценности, ведь не может существовать демократии без них. В конце концов, сама демократия как проявление права человека избирать и быть избранным – либеральная ценность.

Конечно, к концу XX века общественное развитие достигло такого уровня, что стало возможным положить в основу государственного и общественного устройства именно либеральные ценности. Если определенные ценности закреплены в Конституции, то защита их обязательна для всех. И, в частности, законодатель не вправе принимать никаких актов, противоречащих тем ценностям, которые в Конституции закреплены. Борьба с этими ценностями есть ни что иное, как действия, направленные против Конституции.

§ 4. Каким образом сама Конституция дает гарантии идеологического многообразия?

Во-первых, одна из самых главных гарантий идеологического многообразия – политическая многопартийность. Конституция в ч. 3 ст. 13 говорит, что в России признается политическое многообразие и многопартийность. Это значит, что в нашей стране не может существовать только одна партия. Если будет одна партия, значит, будет одна идеология, поскольку каждая партия выражает какую-то систему взглядов. Если партия одна, то и система взглядов одна. Напротив, множество партий предполагает политический плюрализм, а значит, и множество идеологий.

Во-вторых, политическое многообразие подразумевает, что помимо партийной борьбы могут существовать и другие формы политической активности. Это означает, что для гражданина помимо возможности вступить в партию или принять участие в выборах как самовыдвиженцу существуют и другие возможности донести до всех свои взгляды – например, участие в митингах, шествиях, демонстрациях. А это, в свою очередь, приведет к тому, что у других граждан будет возможность познакомиться с новыми (или хотя бы непривычными) идеями.

В-третьих, своеобразной гарантией идеологического многообразия служит провозглашение равенства перед законом общественных объединений. Это означает, в частности, что государство не может отдавать приоритет в защите тем общественным объединениям, которые государство само создает или чья деятельность государству импонирует. Тем самым создаются условия для запрета государству косвенно поддерживать общественные объединения, выражающие одобряемую государством идеологию.

Примером эффективности этой гарантии может служить возможность функционирования частных учебных заведений. Что это значит с точки зрения идеологического многообразия? В стране, где существует много частных учебных заведений, где нельзя их уничтожить, ограничившись лишь государственными, образование делается идеологически разнообразным. Государственное образование не может существовать без определенных государственных стандартов, поскольку государство должно контролировать работу своих учебных заведений. Зачастую оно в этом контроле заходит довольно далеко. При этом если в высших учебных заведениях обеспечить содержательное единообразие довольно трудно, то в школе это сделать гораздо проще – благодаря введению по каждому предмету единого учебника. Когда в государстве много частных и государственных школ, ему довольно трудно контролировать содержание обучения в частных. Вследствие этого весьма затруднительно добиться, чтобы у людей, которые учились в государственных школах по единым, одобренным государством учебникам, и у людей, которые учились в частных школах по другим учебникам, сформировался один одобряемый государством взгляд на жизнь.

В-четвертых, защите идеологического многообразия служит необходимость запрета действий и идей, направленных на подрыв основ конституционного строя. В ч. 5 ст. 13 Конституции РФ, несмотря на провозглашение идеологического многообразия, всё-таки перечисляются идеи, которые являются антиконституционными, а потому должны быть запрещены. У каждой идеи есть своя оборотная, темная сторона. И, если мы провозгласили идеологическое многообразие, естественно, что могут появиться идеи радикального характера, идеи, реализация которых приведет к гибели отдельных граждан или общества в целом. В конце концов, могут появиться идеи, призывающие уничтожить основы конституционного строя вместе с принципом идеологического многообразия. Этот принцип должен юридически защищать сам себя. Поэтому как раз из принципа идеологического многообразия, предполагающего взаимное сосуществование различных идей, вытекает запрет на распространение идей, реализация которых может привести к уничтожению самого такого многообразия.

§ 1. Принцип светского государства является производным от принципа идеологического многообразия, поскольку принцип светского государство означает, что религия и религиозные организации отделены от государства, оно не принимает участия в делах религиозных организаций. Другими словами, это означает, что государство не признает никакую религиозную идеологию в качестве государственной или обязательной.

Причиной сближения государства и конкретной религии служит взаимная заинтересованность в услугах друг друга. Государство стремится убедить граждан в правильности проводимой политики и в верности избранного пути развития. Религиозные организации могут дать государственной политике самое лучшее обоснование: если объяснение правильности политики посредством задействования рупоров государственной пропаганды всегда имеет привкус самооправдания, то религиозное обоснование мало того что выглядит объективным, так и еще опирается на иррациональные, непроверяемые, а потому «самые надежные» основания. В свою очередь, государство может дать конкретной религии ресурсы для развития, средства для более эффективного распространения своих взглядов; наконец, государство может способствовать искоренению или уменьшению влияния конкурирующих религий. Провозглашение государства светским избавляет и его, и религиозные организации от подобных искушений.

Строго говоря, если для демократического государства необходимо идеологическое многообразие, то запрет государству проявлять симпатии к одной из религий вовсе не обязателен. Вполне могут существовать демократические государства, не являющиеся светскими в строгом смысле этого слова. Таковы, к примеру, Великобритания, где монарх является главой англиканской церкви, и Израиль, являющийся национальным государством еврейского народа. Для демократического государства абсолютно необходимо обеспечение соблюдения принципа равенства, запрещающего любые формы ограничения прав граждан, в частности по признаку религиозной принадлежности.

В то же время нарушение государством нейтралитета в области религиозной политики, признание одной религии обязательной для всех приводит к куда более тяжелым для общества последствиям, чем отказ государства обеспечивать идеологическое многообразие.

Дело в том, что происходящая в обществе борьба идеологий предполагает пусть даже и в минимальной степени рациональный анализ происходящего: каждая идеология доказывает свое превосходство перед другими, носители этой идеологии стремятся убедить всех, что она лучше объясняет происходящее и дает правильный прогноз на будущее, в то время как в конкурирующих идеологиях выискиваются недостатки. Поэтому между носителями разных идеологий в принципе возможен диалог, ведь у них есть общая база для сравнения: правильность каждой идеологии обосновывается аргументами, апеллирующими к общим для всех целям (благополучие детей, счастье граждан, процветание Родины). В этих условиях от государства требуется только не вмешиваться в эту борьбу, не помогать одной из идеологий победить.

Когда же речь идет о борьбе религий за души людей, практически каждая из религий провозглашает свое учение единственно правильным без каких-либо рациональных аргументов: правильность религиозного мировоззрения основана на вере. Поскольку большинство религий претендует на истинность своего описания реальности, то невозможно совмещение разных религиозных представлений («никто не может служить двум господам»). Раз между приверженцами разных религий не может быть рационального диалога о правильности избранного каждым из них духовного пути, то единственный способ избежать кровавых конфликтов между верующими – не запрещать какие-либо религии, не поддерживать одну из них, а сохранять религиозный нейтралитет, одновременно препятствуя адептам каждой религии агрессивно выражать свое превосходство над другими. Как только государство признает одну религию обязательной для всех, это означает, что она признается единственно верной, а все прочие, соответственно, ложными. Единственный путь, который остается у людей, не желающих отрекаться от своих религиозных идеалов, – это путь сопротивления, поскольку, повторюсь, никакой компромисс между представителями признанной государством обязательной религии и всеми остальными невозможен вследствие отсутствия базы для компромисса. История приводит огромное количество примером того, что предотвратить или остановить религиозные войны в государстве может только веротерпимость.

§ 2. В любом демократическом государстве требуется обеспечение плюрализма в том числе и в отношении религиозных вопросов, а значит, требуется дистанцирование государства, государственной политики от религиозной тематики.

Это касается, прежде всего, создания системы государственного образования, неподконтрольной религиозным организациям. Принудительное обучение государством людей в самом восприимчивом возрасте в духе определенной религии либо воспитывает в них приверженность этой религии, которая в том или ином виде сохраняется на всю жизнь, либо предопределяет характер мышления человека. Тем самым государство обеспечивает распространение религиозных взглядов в обществе, делая такую религию, по существу, обязательной.

Во-вторых, речь идет о том, что религиозные организации не имеют права оказывать финансовую поддержку государству, а государство не финансирует религиозные организации. Финансовая поддержка государством всех религиозных течений в принципе невозможна, поскольку всё время появляются новые религиозные течения. Избирательное же их финансирование неизбежно ставит вопрос о причинах такой избирательности: это может быть вызвано стремлением дискриминировать какие-либо религиозные течения, разделив их на «основные» или «неосновные», или желанием поддержать какую-нибудь одну, «главную», чьи идеи представляются на данном этапе государству полезными. Все эти причины неконституционны. Финансовая поддержка религиозных организаций со стороны государства способствует развращению религиозных организаций, поскольку делает их зависимыми от государства, ограничивая их в возможности честно нести свое учение, и не позволяет критиковать государство и их должностных лиц, когда последние грешат против истины из страха потерять финансирование. С другой стороны, граждане и организации, которые платят налоги и исповедуют одну религию, могут быть недовольны тем, что государство использует бюджетные средства для поддержки конкурирующих религий, что опять же чревато конфликтами в обществе.

В-третьих, религиозные идеи не могут служить основой для законодательства. Нормативная политика государства не должна строиться на основе религиозных ценностей, если только они одновременно не являются частью культуры соответствующего общества: только это удержит представителей других религиозных течений или атеистов от неповиновения актам власти, основанных на представлениях, которые для таких людей неприемлемы.

Сегодня многие ценности, исторически появившиеся как религиозные и развивавшиеся в лоне определенного религиозного мировоззрения, воспринимаются как светские. Такие ценности, убеждения, веками приникавшие в сознание людей не только через религиозное служение, но и через музыку, архитектуру, изобразительное искусство, литературу, воспринимаются большинством как часть культуры всего общества. Поэтому для современного человека предписания власти, основанные на таких ценностях, воспринимаются как генетически присущие данному обществу, а не как обслуживающие определенную конфессию; значит, такие акты не вызывают желание у людей бороться с ними во что бы то ни стало.

Напротив, акты власти, предписывающие людям определенное поведение в целях достижения религиозных целей, вследствие неприятия (и принципиальной невозможности принятия) этих целей не разделяющими эту религию людьми воспринимаются ими как кощунственные. Следовать таким актам для таких людей означает признать правильность декларируемых религиозных ценностей, т. е. отречься от своих собственных убеждений. Поэтому, если человек не хочет отрекаться от своей религии, он вынужден не соблюдать законы, игнорировать их, бороться с подобными актами власти.

Религиозный нейтралитет государства, в свою очередь, означает, что в основу нормативной политики государства должны быть положены универсальные ценности, такие, какие позволяют людям составлять общество, т. е. основанные на уважении человека к самому себе и к другому человеку (к их числу могут быть отнесены, к примеру, гуманизм и равенство, вера в добро и справедливость и т. п.).

§ 3. Светское государство и свобода совести как возможность придерживаться любых мировоззренческих установок связаны друг с другом, но, строго говоря, не взаимозависимы. Светское государство не сводится к обеспечению свободы совести, и наоборот – свобода совести может быть реализована и в отсутствие принципа светского государства. Например, Великобритания не является светским государством, но в этом государстве обеспечивается свобода совести.

Следует отличать светское государство от атеистического. Атеистическое государство – это государство, не только отделившееся от религиозных течений, но и ведущее борьбу против всякой религии («религия есть опиум народа»). Светское государство не преследует религии, не ставит себе задачу изгнание, религиозных чувств из общественной жизни, а стремится разграничить религиозную и светскую сферы жизни для того, чтобы не участвовать в первой из них.

Светскость государства означает, что государство равноудалено от всех религий. При этом государство может помогать религиозным объединениям, но равным образом всем: к примеру, выделять равные средства на реставрацию памятников истории и культуры, которые являются культовыми сооружениями и используются в этом качестве различными религиозными организациями. Государство помогает не допустить разрушения этих зданий потому, что через сохранение памятников посредством государственного финансирования обеспечивается реализация конституционного права каждого на доступ к культурным ценностям (ч. 2 ст. 44 Конституции РФ).

§ 4. Примером тому, как сложно бывает государству сохранять религиозный нейтралитет, служит проблема совмещения религиозных и государственных праздников.

Совмещение государственных и религиозных праздников приводит сразу к нескольким затруднениям. Объявление какого-то дня государственным праздником означает, как правило, признание этого дня выходным, что всегда сопряжено с затратами работодателей.

С одной стороны, люди, не исповедующие религию, праздник которой возведен в ранг государственного, не понимают, почему этот день должен считаться праздничным для всех, т. е. и для них тоже. Кроме того, поскольку объявление какого-то праздника государственным несет определенный посыл, т. е. имеет ярко выраженный идеологический характер, объявление религиозного праздника государственным означает выделение этой религии среди всех остальных с целью придания ей большего по сравнению с другими значения.

С другой стороны, эти люди вправе рассчитывать, что, раз государство признает какие-то праздники одной религии государственными, в этом не должно быть отказано и другим религиям. Иными словами, в силу принципа равенства признание важного религиозного праздника государственным праздником должно быть обеспечено либо для каждой религии, либо ни для какой. Соответственно, эти люди вправе требовать объявления выходным днем того дня, на который приходится важный праздник их религии. Учитывая, что религии всё время возникают и умирают, число их необозримо, люди постоянно переходят из одной религии в другую, это требование верующих невозможно реализовать: практически каждый день может служить праздником для какой-нибудь религии (может появиться религия выходного дня).

Строго говоря, светский характер государства означает невозможность совмещения государственных и религиозных праздников, поскольку такое совмещение неминуемо приводит к поддержке государством значимости одной или нескольких религий в пример остальным, а также к дискриминации большей части религий. Тем самым государство не соблюдет равную отстраненность от всех религий, что создаст почву для требований представителей других религиозных течений предоставить им такие же преференции.

При этом для решения вопроса о возможности объявить конкретный религиозный праздник государственным не может иметь значения количество граждан, разделяющих соответствующие религиозные убеждения. Помимо того что такой критерий был бы иллюзорным (невозможно установить число приверженцев конкретного религиозного течения), Конституция РФ в ч. 2 ст. 19 требует от государства обеспечить равенство в осуществлении прав вне зависимости от религиозной принадлежности: поскольку речь идет о реализации каждым свободы совести, то условия такой реализации должны быть одинаковы для всех религий, независимо от числа приверженцев. Незначительное количество дискриминируемых по религиозному признаку людей не оправдывает саму дискриминацию.

Признание праздников конкретной религии государственными означает, что государство и конкретная религия сближаются, ценности этой религии признаются и защищаются государством как его собственные. А провозглашение светского характера государства как раз и направлено на то, чтобы сохранить дистанцию между государством и религиозными объединениями, а не способствовать их сближению и объединению. Все религиозные войны случались не оттого, что приверженцы одной религии нетерпимы к людям, исповедующим другую, а оттого, что государство в этих спорах участвовало на одной стороне против другой. Чтобы не было религиозных конфликтов в обществе, государство должно стоять над этими конфликтами, чтобы их разрешать, а значит, должно стремиться к максимальной удаленности от любых религиозных воззрений и религиозной политики.

Ранее излагались принципы взаимодействия общества и государства. Сейчас обратимся к принципам конституционного строя, касающихся государственной власти. Первым из этих принципов выступает принцип суверенитета.

§ 1. Что такое суверенитет? Ч. 1 ст. 4 Конституции РФ не дает нам его определения. В то же время мы знаем, что носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации выступает ее народ (ч. 1 ст. 3) и главным функциональным признаком народа является его возможность передавать власть органам государственной власти. Значит, суверенитет является выражением средоточия государственной власти, а точнее, отражает такие ее непременные признаки, как верховенство и независимость.

Что означает верховенство государственной власти? Это означает, что Конституция РФ имеет высшую юридическую силу и применяется на всей территории России (ч. 1 ст. 15 Конституции) и все обязаны соблюдать Конституцию РФ и законы (ч. 2 ст. 15 Конституции). Верховенство подразумевает, что Россия – суверенное государство в том смысле, что именно нормативные правовые акты как акты веления самого российского государства, и только его, имеют наибольшую юридическую силу перед всеми другими актами на территории России. При этом суверенитет и вытекающее из него верховенство порождены не самим государством, а Конституцией. Конституция принята народом, и именно народ как источник суверенитета наделяет Конституцию и законы таким качеством, как верховенство.

Верховенству как элементу суверенитета всегда бросает вызов международный правопорядок. Когда мы говорили, что Конституция имеет самую большую юридическую силу, в том числе в отношении международных актов, мы имели в виду, что иначе утратится самый главный элемент суверенитета – верховенство. Ст. 79 Конституции РФ разрешает уступить часть суверенитета, но не весь, и к той части суверенитета, которую уступить нельзя, относятся как раз основы конституционного строя, к которым принадлежат и правила о верховенстве.

Почему же вообще допускается отказ от части суверенитета? Международное общение – всегда отказ от суверенных прав. Если бы государство каждый раз при заключении и исполнении международных соглашений апеллировало к своему суверенитету, никакое международное общение не было бы возможным. В этом смысле идеальный международный правопорядок – такой, в котором вообще не существует границ между государствами и внутригосударственного права, т. е. весь земной шар – это, по существу, единое государство, управляемое единым мировым правительством. Действующая Конституция РФ допускает возможность отказа от части своего суверенитета и признания в этой части приоритета норм международного права, но только таким образом, чтобы обеспечивалось действие Конституции РФ как акта, обладающего высшей юридической силой.

Верховенство означает, что государство само, своей волей устанавливает правила поведения (нормы права) в пределах своей территории. Его предписания имеют бóльшую юридическую силу, чем предписания других субъектов. В рамках этого нормативного регулирования Конституция имеет бóльшую юридическую силу. Международный договор включен в правовую систему РФ, потому что Россия сама может отдать часть своего суверенитета. Мы можем включить международные правовые нормы, содержащиеся в международных договорах, в свой правопорядок, потому что российское государство так само захотело. Заставить это сделать его никто не может. В этом проявляется верховенство как элемент нашего суверенитета.

В то же время существуют императивные нормы общего международного права (jus cogens) – нормы общего международного права, которые принимаются и признаются международным сообществом государств в целом как нормы, отклонение от которых недопустимо. При этом такие нормы действуют в отношении всех государств, независимо от принятия и признания их конкретными государствами. Соответственно, нормы jus cogens имеют самую бóльшую юридическую силу в поистине планетарном масштабе и действуют вопреки суверенитету государств. В связи с этим положения Конституции РФ, если они войдут в противоречие с нормами jus cogens, не должны применяться. В этом мы видим ограничение верховенства Конституции. Однако такое ограничение вызвано тем, что нормы jus cogens отражают и защищают основополагающие ценности международного сообщества, в связи с чем нельзя быть частью международного сообщества, не разделяя эти ценности. Конституция РФ в преамбуле признает Россию частью мирового сообщества, тем самым признавая приоритет фундаментальных правовых ценностей для России.

Что такое независимость как элемент суверенитета? Независимость – возможность принимать решения без согласия кого-либо другого. Как элемент независимости выделяют еще самостоятельность. Самостоятельность означает, что решения принимаются так, как мы считаем нужным.

§ 2. В каких пределах действует суверенитет Российской Федерации, или, иными словами, в отношении чего и кого Россия вправе осуществлять свои полномочия в условиях верховенства и независимости? Раз суверенитет непосредственно связан с осуществлением государственной власти, у него должны быть какие-то границы. Действует ли суверенитет России на всём земном шаре? Если нет, в каких пределах он действует?

Проиллюстрируем этот вопрос примером. Несколько лет назад Россия выразила протест против оговорки Боливии к Единой конвенции ООН о наркотических средствах 1961 г., в силу которой Боливия оставляла за собой право разрешить на своей территории традиционную практику жевания листьев коки, их потребление и использование листьев коки в естественном виде в культурных и медицинских целях. Этот протест был выражен в том числе из-за выступления президента Боливийской республики на Генеральной Ассамблее ООН, в ходе которого он жевал этот лист, говоря, что жевание листьев коки в Боливии – часть национальной культуры и что он уже 30 лет их жует, не чувствует никакого привыкания и вообще не испытывает никаких проблем, а потому во всем мире жевание листьев коки запрещать неправильно.

Какова юридическая сила этого протеста? Может ли он вообще иметь юридическую силу в отношении Боливии? В каком случае он бы ее имел? Этот протест имел бы юридическую силу в отношении Боливии, если на Боливию распространялся бы наш суверенитет, то есть она была бы частью нашей территории, либо она сама уступила бы свой суверенитет в этом отношении по соглашению с Россией. Например, по этому соглашению мы переставали бы жевать сухари, а боливийцы – листья коки. И мы могли бы требовать от них соблюдения этого соглашения, говоря о том, что они уже не обладают независимостью и верховенством в решении этого вопроса: верховенством – потому что есть международный договор, который выше национального законодательства; независимостью – потому что этот вопрос решается не единолично, а по согласованию с нами. Есть ли сейчас какое-нибудь из этих двух условий в отношениях России с Боливией? Нет. Поэтому этот протест в отношении Боливии никакой юридической силой не обладает.

Однако если суверенитет связан с территорией России, то в таком случае что представляет собой территория России? Это пространство, ограниченное по земле, воде и по воздуху. Обратимся к Конституции РФ.

Статья 67

1. Территория Российской Федерации включает в себя территории ее субъектов, внутренние воды и территориальное море, воздушное пространство над ними.

§ 3. В то же время гораздо более важным является вопрос не о внешних границах суверенитета России, а о том, существуют ли внутри территории России какие-либо границы для суверенитета. В силу федеративного устройства государства (ч. 1 ст. 1 Конституции РФ) государственная власть в России осуществляется на федеральном уровне и на уровне субъектов федерации. Означает ли это, что субъекты РФ обладают верховенством и независимостью в отношении тех вопросов, которые относятся к их ведению? Иначе говоря, обладают ли субъекты РФ суверенитетом?

В науке достаточно давно предложена теория разделенного суверенитета, которая означает, что в федеративных государствах суверенитет может также делиться на федеральный уровень и уровень субъектов федерации.

Уместно вспомнить, что федерации бывают двух типов:

α) договорные федерации. Разные государства заключают соглашение с тем, чтобы стать единым государством. Соответственно, этот союзный договор определяет условия присоединения государства к единому государству и условия выхода из него;

β) конституционные федерации, которые всегда были одним, единым государством, но поменяли административно-территориальное устройство с унитарного на федеративное.

Разница между этими типами федераций в том, что в случае договорной федерации ее составные части обладали суверенитетом до объединения, сохраняют часть суверенитета после объединения и могут реализовать этот суверенитет, выйдя из состава такого государства. Напротив, в конституционной федерации ее части никогда никаким суверенитетом не обладали до преобразования государства, частью которого всегда являлись, в федеративное государство и, соответственно, не обладают таковым после этого преобразования.

Российская Федерация – классический пример конституционной федерации. Российская Федерация как государство не образовывалось как союз независимых до объединения в федерацию государств. Никогда нынешние субъекты федерации не заключали единый договор об образовании нового государства – Российской Федерации. Даже в тех случаях, когда еще до принятия Конституции 1993 года с отдельными субъектами заключались федеративные договоры, они, хотя и назывались федеративными, не носили учредительного характера, не были направлены на создание нового государства. Помимо этого, такие соглашения утратили свое самостоятельное значение после принятия Конституции 1993 года (см. абз. 4 ч. 1 и ч. 2 Заключительных и переходных положений Конституции РФ).

Можно ли говорить, что заключение Россией Договора между Российской Федерацией и Республикой Крым о принятии в Российскую Федерацию Республики Крым и образовании в составе Российской Федерации новых субъектов превратило Россию в договорную федерацию? Нет, нельзя. Принятие Республики Крым осуществлялось не посредством выражения согласия всех субъектов Российской Федерации на заключение этого Договора, а посредством волеизъявления уже существовавшего государства. Образование новых субъектов федерации не прекратило существование прежнего государства и не создало новое, доселе не существовавшее. Данным договором в состав России приняты новые субъекты с теми же правами, что и другие субъекты федерации, без права на выход из состава России. Иными словами, данный договор ничего не поменял в юридической характеристике российского конституционного устройства и во взаимоотношениях субъектов федерации с Федерацией и друг с другом. Единственное, что может заставить нас думать, что наша федерация приобрела толику договорного характера, – то, что для подтверждения принятия использовался договор. Однако заключение договора указывает на добровольное согласие Республики Крым присоединиться к России. Использование договорной формы подтверждает, что имел место не односторонний, исходящий только от Федерации, акт принятия, а взаимная свободная договоренность и выражение Республикой Крым согласия на присоединение к России безо всяких условий. При этом ч. 1 ст. 5 Конституции РФ указывает на то, что Россия состоит из равноправных субъектов. Это означает, что Россия не может быть одновременно конституционной федерацией в отношении одних субъектов и договорной – в отношении Республики Крым и Севастополя, ведь в таком случае равноправия субъектов достичь бы не удалось.

Какое юридическое значение имеет вопрос о возможности суверенитета расщепляться внутри государства? Если у нас существует договорная федерация, если мы при этом признаем за субъектами федерации наличие суверенитета, то субъект договорной федерации вправе выйти из этой федерации, осуществить право на сецессию. К примеру, во всех конституциях Советского Союза всегда было закреплено, что каждая советская республика имеет право на сецессию – выход из состава СССР (ст. 4 Конституции СССР 1924 года, ст. 17 Конституции СССР 1936 года, ст. 72 Конституции СССР 1977 года).

В Российской Федерации субъекты РФ наделены верховенством и независимостью (всей полнотой власти) при решении вопросов, находящихся вне предметов ведения Российской Федерации и полномочий Российской Федерации по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации (ст. 73 Конституции РФ). Иначе говоря, субъект РФ получает объем власти, во-первых, из Конституции, во-вторых, по остаточному принципу. Если посмотреть, что входит в сферу исключительного ведения Федерации (ст. 71 Конституции РФ) и совместного ведения Федерации и субъектов при решающем голосе Федерации (ст. 72 Конституции РФ), то легко заметить, что в исключительном ведении субъектов РФ практически ничего не остается. В связи с этим можно сказать, что субъекты РФ обладают независимостью (чч. 4 и 6 ст. 76 Конституции РФ) в очень усеченном объеме, определяемом к тому же Конституцией РФ и усмотрением Федерации (чч. 2 и 5 ст. 76 Конституции РФ). А это означает, что у субъектов РФ, согласно действующей Конституции РФ, нет суверенитета.

§ 4. Почему же у нас нет суверенитета у субъектов? На чем это основано?

Во-первых, если суверенитет – это власть, эту власть, согласно ч. 1 ст. 3 Конституции РФ, можно получить только от народа. Если мы признаем, что у субъектов есть суверенитет, значит, носителем его должен быть признан народ соответствующего субъекта. Однако Конституция РФ не разделяет народ на народ России и народы субъектов. Ч. 1 ст. 3 Конституции РФ указывает, что источником власти во всей Российской Федерации является один многонациональный народ – народ Российской Федерации. Соответственно, источником власти в субъектах РФ также является единый народ всей России. Значит, никакого отдельного, своего источника суверенитета у субъектов РФ нет.

Во-вторых, если у субъектов РФ имеется суверенитет, то он должен в чем-то проявляться, например в праве на сецессию. Однако Конституция РФ не предусматривает возможности субъектов РФ выйти из состава России. Согласно ч. 3 ст. 5 Конституции РФ за народами признается право на самоопределение. Однако буквальное толкование этой нормы приводит к выводу о том, что речь идет не о праве самоопределения народов Российской Федерации, а о праве самоопределения народов в Российской Федерации. Иными словами, это право народы вправе реализовать только в пределах Российской Федерации. Помимо этого, право на самоопределение, строго говоря, не содержит в своем составе права на сецессию. Самоопределение народов состоит не только и не столько в политическом обособлении от других народов, но в первую очередь в возможности развивать и отстаивать свою культурную, социальную и языковую идентичность. Желание политически обособиться возникает не как причина, а как следствие желания обеспечить развитие национального своеобразия компактно проживающих народов.

В соответствии с Декларацией о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН, принятой резолюцией 2625 (XXV) Генеральной Ассамблеи ООН от 24.10.1970 г., в силу принципа равноправия и самоопределения народов, закрепленного в Уставе, все народы имеют право свободно определять без вмешательства извне свой политический статус и осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие и каждое государство обязано уважать это право в соответствии с положениями Устава. При этом такое право не должно пониматься как санкционирующее или поощряющее любые действия, которые вели бы к расчленению или к частичному или полному нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, действующих с соблюдением принципа равноправия и самоопределения народов и вследствие этого имеющих правительства, представляющие весь народ, принадлежащий к данной территории, без различия расы, вероисповедания или цвета кожи.

Руководствуясь принципами, заложенными в этом международном акте, можно выделить следующие критерии, когда народ вправе требовать создания собственного суверенного и независимого государства:

– при согласии государства на выделение из него самостоятельного государства;

– в отсутствие согласия государства это возможно осуществить принудительно при одновременном наличии: а) преследования этого народа по признаку расы, вероисповедания, языка или же строго по национальному признаку; б) невозможности представления интересов этого народа в органах власти всего государства.

Такое строгое ограничение возможности реализации права народа на самоопределение вызвано тем, что свободная реализация такого права любым народом может полностью уничтожить суверенитет государств. Существует очень мало государств, в которых проживает только одна нация. В большинстве государств проживают представители различных наций, при этом зачастую представители одной нации проживают на территории государства не компактно, отдельно от других, а, напротив, по всей стране, будучи перемешанными с представителями других наций. Реализация в таких условиях права одного народа на самоопределение путем создания нового государства неизбежно вызовет конфликты, связанные с разделом территории государства и нежеланием представителей других наций, проживающих бок о бок с отделяющейся, присоединяться к новому государству. Это служит причиной возникновения гражданских войн, распада государств и гибели целых народов. Поэтому неудивительно, что Устав ООН наряду с правом народов на самоопределение (ст. 1 и 55) провозглашает принцип территориальной неприкосновенности государств (ч. 4 ст. 2).

В-третьих, наличие у субъектов РФ суверенитета приводило бы к формированию государственной власти РФ, отличной от государственной власти Федерации, поскольку, если бы у субъектов РФ были собственные народы как источники власти, эта в каждом случае уникальная власть (в том смысле, что она передается от уникального народа) передавалась бы органам власти субъекта РФ, который бы, таким образом, осуществлял государственную власть, принадлежащую только своему народу (т. е. государственная власть тоже становилась бы уникальной). Между тем в ч. 3 ст. 5 Конституции РФ говорится о единстве системы государственной власти, а ч. 2 ст. 11 Конституции упоминает, что органы государственной власти субъектов РФ осуществляют не государственную власть субъекта РФ, а единую государственную власть («государственную власть в субъектах Российской Федерации», а не «субъектов Российской Федерации»), но только на территории этого субъекта. Это означает, что никакой особой государственной власти у субъектов РФ нет.

В-четвертых, наличие суверенитета у субъектов РФ должно предполагать действие его в определенных границах, которые, таким образом, выделяют этот субъект в государстве. Между тем, согласно ч. 3 ст. 4 Конституции РФ, Российская Федерация обеспечивает целостность своей территории. Соответственно, субъекты РФ не могут иметь собственных суверенных территорий, поскольку в таком случае нарушилась бы целостность территории РФ. Конечно, выделяются территории, на которые распространяется власть субъектов РФ, где они вправе в рамках распределения предметов ведения и полномочий разрешать определенные Конституцией вопросы самостоятельно. Но это не значит, что эта территория принадлежит субъекту РФ: это часть территории всей страны. Именно поэтому и Конституция, и федеральные законы действуют на всей территории Российской Федерации: если бы территория субъекта была суверенной, федерация каждый раз должна была спрашивать его согласия на применение своих законов и объяснять, почему они действуют на суверенной территории субъекта. Иными словами, возможность субъекта РФ осуществлять в установленных пределах правовое регулирование на определенной территории означает не проявление суверенитета как независимости и верховенства, а указание на ограничение действия предоставленных Конституцией органам власти субъекта РФ полномочий по территории.

В-пятых, отсутствие у субъектов РФ суверенитета подтверждается невозможностью свободного заключения ими международных соглашений, предполагающих отчуждение части своих полномочий. Ясно, что осознание себя суверенным субъектом происходит от признания тебя таковым, исходящее от других суверенных субъектов. С этой точки зрения наличие у субъектов РФ суверенитета должно было бы приводить к возможности заключения международных соглашений, влекущих отчуждение части своего суверенитета. Однако ст. 79 Конституции РФ говорит о такой возможности только и исключительно применительно к Российской Федерации.

В-шестых, отсутствие у субъектов РФ суверенитета вызвано необходимостью обеспечить равноправие субъектов РФ (ч. 1 ст. 5 Конституции РФ). Если мы обратимся к изучению особенностей субъектов РФ, то заметим, что они разнородны: часть из них образована по территориальному (например, области), а часть – по национальному признаку (например, республики). Можно ли назвать республики государствами, как буквально это делает ч. 2 ст. 5 Конституции РФ, поскольку они являются носителями суверенитета, источник которого – их нации? Кажется, что использование слова «государство» применительно к республикам как субъектам РФ – это указание Конституции на наличие у этих субъектов суверенитета. Однако если республики наделены суверенитетом, а другие субъекты – нет, то в таком случае субъекты РФ будут не равны, а это приведет к противоречию с ч. 1 ст. 5 Конституции РФ. Иными словами, толкование ч. 2 ст. 5 Конституции РФ не может быть изолированным от других ее норм. Однако систематическое толкование ч. 1 и 2 ст. 5 Конституции РФ не дает нам сделать вывод о том, что только республики обладают суверенитетом. Одно из двух: либо все субъекты РФ должны обладать суверенитетом (а это невозможно по причинам, изложенным выше), либо ни за каким субъектом (даже за республиками) не может быть признано наличие суверенитета.

Таким образом, суммируя сказанное, мы выяснили, что народ как источник власти в Российской Федерации не делится, передаваемая им власть не делится, территория государства не делится, все субъекты должны быть наделены равным объемом полномочий. Все это свидетельствует, что никаким суверенитетом субъекты РФ не обладают, а всеми теми полномочиями, которые они осуществляют, они наделены не договором как соглашением равноправных и независимых субъектов, а Конституцией как односторонним актом.

§ 1. Согласно Конституции, Россия – это республика (ч. 1 ст. 1).

Что это означает? В большинстве случаев для того, чтобы понять, в каком значении используется то или иное слово в Конституции, нам надо обратиться к другим статьям Конституции, чтобы проверить, действительно ли оно выражает тот смысл, который мы вкладываем в него. Но часто бывает так, что Конституция не дает для этого какой-либо подсказки, и тогда мы оперируем тем значением понятий, упомянутых в Конституции, которые используются в общеполитическом и историческом контексте. Республиканская форма правления как раз относится к числу таких понятий. Республика, как правило, характеризуется тремя свойствами.

Во-первых, в республиках лица, замещающие государственные должности, периодически, т. е. по истечении заранее установленных промежутков времени, сменяются. Тем самым республика противопоставляется монархии, для которой среди прочего характерна несменяемость власти (в смысле отсутствия заранее установленной необходимости передачи властных полномочий другому лицу) и невозможна ротация (передача власти осуществляется по наследству).

Важно обратить внимание, как соотносятся понятия республики и демократии: демократия – это способ наделения властью (посредством общенародных выборов на определенный срок). Государство может не быть демократическим и быть при этом республикой. В этом случае ротация власти осуществляется не посредством, например, всеобщих выборов (глава государства избирается ограниченным кругом лиц) или вообще не посредством выборов. Если у нас власти определяются жребием раз в год, то это не демократическое устройство, но республиканское. Таким образом, республика и демократия – взаимосвязанные, но разные по своему содержанию понятия.

Во-вторых, при республиканской форме правления должностные лица, наделенные властными полномочиями, несут юридическую ответственность за свои действия. Она может выражаться для них как в досрочном лишении полномочий, так и может носить административно-правовой, гражданско-правовой и даже уголовно-правовой характер. Этим республиканский строй отличается от монархии, в которой монарх является лицом юридически безответственным.

В-третьих, в республике должностные лица всегда действуют в пределах заранее установленных законом полномочий. В отличие от этого власть монарха может не ограничиваться законом во всей своей полноте (абсолютная монархия).

§ 2. Когда говорим о республиканской форме правления, речь идет об организации государственной власти. Это ответ на вопрос о том, на каких принципах основана власть в государстве. Иначе говоря, республика – заранее определенный набор принципов, по которым устроена государственная власть.

Если республика – это заведомый набор определенных признаков устройства государственной власти и эти признаки установлены в качестве основ конституционного строя, значит, в остальных главах Конституции, как бы они ни менялись, действие этих признаков должно остаться неизменным.

К примеру, можно внести поправки в Конституцию, изменив сроки полномочий Президента – сделать их равными 50 годам. Будет ли это нарушать республиканский принцип? Не будет, потому что в этом случае все-таки принцип ротации сохраняется. Другое дело, что это уже может войти в противоречие с другой основой конституционного строя – демократией, потому что выборы подразумевают периодичность, которая должна быть разум- ной. Нетрудно понять, что выборы раз в 50 лет – неразумная периодичность, поскольку для подавляющего большинства населения выборы Президента происходили бы только раз в жизни. Но республиканская форма правления от этого не колеблется.

Возьмем другой пример. Может ли через механизм поправок быть удалено положение ст. 93 Конституции РФ, устанавливающей механизм отрешения Президента от должности в связи с обвинением в совершении им тяжкого преступления, с сохранением ст. 91 Конституции РФ, согласно которой Президент Российской Федерации обладает неприкосновенностью? Представляется, что такая поправка не будет соответствовать республиканскому принципу, поскольку сделает Президента РФ юридически безответственным лицом.

Связаны ли органы власти в Российской Федерации законом? Если мы обратимся к положениям глав 4–6 Конституции РФ, то увидим, что полномочия Президента, Федерального Собрания и Правительства в общем и целом описаны в Конституции, в связи с чем указанные органы власти не вправе действовать вне предоставленных им Конституцией полномочий.

Это может быть и по-другому устроено. Например, в Соединенных Штатах полномочия, которые не перечислены в Конституции, считаются принадлежащими Конгрессу США (положение отд. 8 ст. 1, согласно которому «Конгресс имеет право… издавать всякие законы, которые будут необходимы и уместны для применения упомянутых и других полномочий, присвоенных этой конституцией правительству Соединенных Штатов или какому-либо его органу»). Является ли это нарушением республиканской формы правления? Не является, потому что заранее известно, что у Конгресса открытый перечень полномочий, и, соответственно, когда он осуществляет какое-то полномочие, которое прямо в Конституции не указано, он действует правомерно в силу широкого усмотрения, данного ему американской конституцией. Но это не очень хороший пример для подражания. Для современных конституций такой способ закрепления полномочий непростителен, потому что основная идея конституционного строя заключается в том, чтобы по возможности четко закрепить все возможные полномочия за конкретными органами власти или заложить принципы распределения этих полномочий в самой конституции. Но учитывая возраст Конституции США, недостатки подобного рода ей можно простить.

Подытожим: когда мы видим, что Россия – республика, это означает, что устройство российской государственной власти должно подчиняться вышеуказанным требованиям. Учитывая, что республиканская форма правления составляет основу конституционного строя России, эти требования должны оставаться неизменными и проводиться во всех нормах Конституции, касающихся государственного устройства, несмотря на какие-либо их изменения в будущем.

Итак, мы каждый раз убеждаемся в том, для чего нужны основы конституционного строя: для того чтобы внутри самой Конституции обеспечить стабильность и устойчивость ее норм, потому что, несмотря на то что Конституция сама намного более стабильна, чем законодательство, в силу высшей юридической силы и прямого действия, тем не менее, она сама тоже может меняться. Эти изменения нужны для того, чтобы приспосабливаться к новым условиям жизни. Но для этого не требуется всякий раз принимать новую конституцию: это слишком большой удар по обществу. Зачастую изменения возможно осуществить путем внесения поправок. А как можно отличить, когда поправки изменяют конституцию, а когда приводят к тому, что создается фактически новая конституция? Критерием служит неизменность основ конституционного строя: любые изменения основ конституционного строя есть признак принятия новой конституции.

§ 1. Принцип разделения властей традиционно понимается как институциональное обособление в рамках одной власти различных её проявлений с тем, чтобы разные функции государства осуществлялись разными органами по большей части самостоятельно.

Ст. 10 Конституции РФ устанавливает, что государственная власть в Российской Федерации осуществляется на основе разделения на законодательную, исполнительную и судебную. Тем самым признается, что в рамках единой государственной власти существуют разные ее проявления (законодательное, исполнительное, судебное), которые реализуются специальными органами, самостоятельными в осуществлении своих полномочий. Строго говоря, неверно говорить о принципе разделения властей, поскольку нет никаких разных властей, нет отдельно законодательной или исполнительной власти. Государственная власть – одна, не может быть несколько государственных властей, но возможно говорить, что сама эта власть внутри себя подразделяется на отделы, или на ветви.

Любая система разделения властей всегда предусматривает такое понятие, как система сдержек и противовесов. Поскольку главное предназначение принципа разделения властей состоит в том, чтобы охранять свободу людей от злоупотреблений власти, смысл системы сдержек и противовесов – так распределить властные полномочия между различными ветвями, чтобы ни одна ветвь власти не была столь могущественна, чтобы подавить другие ветви власти. Этого можно достичь, если, с одной стороны, помимо основной функции каждую ветвь власти наделят полномочиями по осуществлению других, так сказать, непрофильных функций, а с другой стороны, каждая функция государства для своего осуществления будет требовать участия в той или иной мере всех ветвей власти. Вследствие этого ни одна ветвь власти не будет монопольно владеть какой-либо функцией государства.

Если мы предоставляем каждой ветви власти некоторые полномочия, которые, по существу, должны были бы принадлежать другой ветви власти, то тем самым мы даем одной ветви возможности сдержать или контролировать другую. Это возможно потому, что подобное распределение и перераспределение осуществляется в отношении одной и той же государственной власти. Раз это происходит в рамках одной государственной власти, мы можем перераспределять те или иные властные полномочия между разными органами.

Традиционно выделяются три большие ветви власти. Но такое деление условно; можно выделить и 6, и 10, и 50. Принципиальным является не количество ветвей (или органов власти), а деление государственной власти по основным функциям: законодательная, исполнительная и судебная.

§ 2. Законодательная функция означает возможность принятия нормативных правовых актов, то есть актов, содержащих правила поведения людей, рассчитанных на неоднократное применение в отношении неопределенного круга лиц. Законодательная власть имеет своим предназначением принятие законов, то есть нормативных правовых актов самой большой юридической силы (кроме Конституции). Иными словами, законодательная власть призвана создавать правила поведения.

Власть есть не что иное, как возможность предопределять поведение людей. Предопределять поведение людей – это не установление правила в каждом конкретном случае post factum, а, наоборот, определение этого правила заранее единым образом для всех раз и навсегда, потому что только таким образом мы можем предугадывать, корректировать, направлять поведение людей. В этом смысле законодательная власть может рассматриваться как самая сильная, самая важная власть, поскольку она может предопределять поведение в том числе и всех других ветвей власти.

Законодательная власть, создавая правила, может ограничить или усилить исполнительную, потому что исполнительная власть имеет своим предназначением исполнение законов. Именно исполнительная власть обладает ресурсами, чтобы претворить законы в жизнь: создает условия для их реализации, зачастую сама реализует и контролирует исполнение этих законов. Исполнительная власть может быть больше, а может быть намного меньше законодательной власти – всё зависит от того, о каком участии государства в жизни общества мы говорим. Там, где государство создает огромное количество публичных услуг, конечно, исполнительная власть огромна, потому что необходимо наладить создание и предоставление этих благ. Напротив, там, где участие государства в экономике очень незначительно, исполнительная власть и по своим ресурсам, и по объему своих полномочий незначительна. Например, если государство берет на себя функции только охраны правопорядка и своих внешних границ, то исполнительная власть сводится только к управлению вооруженными силами и полицией и их организации.

Во всех современных государствах исполнительная власть – самая большая и самая сильная, потому что именно она обладает ресурсами: людьми, оружием, различным оборудованием и деньгами. У законодательной власти практически ничего из этого нет. Законодательной власти для придумывания и принятия правил поведения практически ничего из этого не нужно. А вот исполнительной власти для того, чтобы эти правила реализовать, требуются ресурсы, и поэтому они находятся в ее руках.

Законодательная власть может поставить использование исполнительной властью ресурсов под свой контроль. Это осуществляется через утверждение законодательной властью государственного бюджета. Во всех странах бюджетные полномочия парламента являются самым могущественным проявлением законодательной власти, поскольку именно законодательная власть одобряет использование средств бюджета – основного источника государственных ресурсов – на определенные нужды в определенном объеме. Через перераспределение бюджетных ассигнований законодательная власть может заставить изменить направление государственной политики в любой сфере.

§ 3. Судебная власть предназначена для осуществления правосудия.

С формально-юридической точки зрения, правосудие – это разрешение споров о праве и других юридических дел на основе права, осуществляемое независимым органом государственной власти в специальной процессуальной форме. Таким органом выступает суд, поскольку только он обладает необходимыми характеристиками: судьями могут быть только профессионалы в сфере права, обладающие необходимыми качествами (ст. 119 Конституции РФ); судьи, составляющие состав суда при рассмотрении конкретного дела, должны обладать независимостью и беспристрастностью (ч. 1 ст. 120 Конституции); рассмотрение и разрешение судом дела осуществляется в рамках процессуальной формы, представляющей собой систему процессуальных гарантий доверия к суду, каковой выступает вид судопроизводства (ч. 2 ст. 118 Конституции).

С ценностной точки зрения правосудие – это оценка самого процесса разрешения спора и его результата как соответствующих идее права как искусства добра и справедливости. То законодательство, которое принимается в государстве, необязательно являет собой правопорядок, потому что право в целом – это определенные ценности и законодательство может не в полной мере отражать их или даже противоречить им. В конце концов, даже ценности, закрепляемые в Конституции, могут не соответствовать правовым идеям, которые существуют вечно, вне зависимости от воли и сознания людей (идея естественного права). Учитывая сказанное, правосудие с ценностной точки зрения означает, что процесс и результат разрешения споров судов должны соотноситься со сложившимся в обществе представлениями об идеальном, справедливом разрешении этого спора. С этой точки зрения не будет считаться правосудием разрешение дела нацистским судом, применяющим расовые законы.

Когда говорят о правосудии, речь идет о том, что правосудие – это особый процесс рассмотрения дела с предоставлением участникам специальных гарантий для того, чтобы сделать сам процесс соответствующим высоким конституционным ценностям. К числу таких гарантий Конституция относит, к примеру, запрет пыток (ч. 2 ст. 21 Конституции РФ), запрет использования доказательств, полученных с нарушением закона (ч. 2 ст. 50 Конституции), предоставление права не свидетельствовать против самого себя (ч. 1 ст. 51 Конституции), открытое разбирательство дела на основе состязательности и равноправия сторон (ч. 1 и 3 ст. 123 Конституции).

Почему правосудие выделяется как вид деятельности, хотя разрешение конфликтов осуществляет и исполнительная власть, а конституционное правосудие, результатом которого может явиться не только лишение законов силы, но и формулирование обязательных для всех правил поведения, чрезвычайно близко к законодательной власти? Правосудие как вид государственной власти отличается от всех других тем, что осуществляется независимым органом власти. Никакой другой орган таким качеством не обладает. Только судьи подчиняются Конституции и законам – и ничему другому (ч. 1 ст. 120 Конституции РФ). Мировой судья, судья районного суда, судья суда субъекта федерации или судья Верховного Суда – все они независимы не только друг от друга, но и от других органов государственной власти и от кого бы то ни было. Притом они независимы не только от внешнего давления (никто не вправе указывать судье, как следует разрешить дело), но и сами от себя, от своих симпатий и предубеждений – это называется беспристрастностью.

Суд через осуществление правосудия реализует контроль за решениями, действиями (бездействием) органов исполнительной власти: если такие акты являются незаконными, суд признает их незаконными, лишает их юридической силы. Через оспаривание законов, других нормативных правовых актов судебная власть осуществляет контроль как за законодательной властью, так и за исполнительной: акты, признанные судом не соответствующими Конституции или закону, также утрачивают силу. Таким образом, судебная власть может лишить акты всех других властей юридической силы, контролирует их, заставляет их действовать в рамках закона. С этой точки зрения судебная власть – самая сильная.

§ 4. Разные ветви власти комплектуются по-разному.

Судьи назначаются, а не избираются. Главная причина этого состоит в том, что судьями должны становиться профессионалы, которые смогут осуществлять правосудие независимо. Судьи не избираются, потому что сама необходимость избрания, участия в выборах – потенциальная угроза независимости, а независимость – чуть ли не главный признак, отличающий суд от других органов государственной власти. Помимо этого, когда граждане выбирают какое-то лицо, предполагается, что выберут того, кто лучше всех сможет осуществлять эти полномочия, а граждане вряд ли могут определить без наличия у них особого опыта и без специальной проверки, кто из кандидатов будет лучше выполнять судейскую работу: чтобы разобраться, кто может стать судьей, надо оценить не только высокие профессиональные данные, но и специфические личные качества каждого кандидата.

В таких условиях, конечно, лучше сделать так, чтобы судей назначал какое-то квалифицированное лицо (например, Совет Федерации – для судей высших судов или президент – для всех остальных судей), при этом это лицо не должно само выбирать, кого назначить: кандидатуры должны предлагать другие квалифицированные лица (например, президент – для судей высших судов или председатель Верховного Суда – для всех остальных судей) для назначения с тем, чтобы кандидат был или одобрен, или отклонен.

Должностные лица органов исполнительной власти практически всегда назначаются. Причина этого состоит в том, что законы должны исполнять профессионалы. Чем более сложным становится общество, чем более разнообразными становятся государственные функции, тем больше требуется профессионалов в исполнительной власти. Считается, что лучших профессионалов могут выбрать сами профессионалы. Конечно, это далеко не всегда и не везде осуществляется. Однако эффективность бюрократии напрямую зависит от ее способности терпеть в своей среде профессиональных людей. Как только уровень профессионализма бюрократов падает ниже критического значения, бюрократия деградирует и разлагается, что неизбежно приводит к ее полной и зачастую насильственной смене.

Требуются ли особые познания для людей, принимающих законы? На первый взгляд кажется, что как раз законодательная власть должна быть самой квалифицированной, причем членами парламента должны становиться не только и не столько юристы, сколько люди разных специальностей, хорошо знающие жизнь и людей. Юрист может подсказать, как лучше написать закон, какие формулировки лучше выбрать, как закон структурировать, как вписать его положения в систему законодательства, но какие конкретно идеи вложить в этот закон, должны образом способно оценивать лишь люди, хорошо представляющие суть отношений, которые предполагается регулировать этим законом.

Несмотря на это, во всех странах мира никаких особых требований в плане наличия специальных познаний к кандидатам в члены парламента не предъявляется. Почему? Существует довольно распространенное заблуждение, состоящее в том, что коллективное обсуждение чего-либо, коллективный труд способны восполнить недостаток знаний и умений отдельных участвующих в этом труде лиц – как будто собравшиеся вместе 100 дураков вдруг от этого сделаются умными. Причина кроется в народовластии, которое предполагает, что власть все-таки должна избираться. Почему избирают всегда именно законодательную власть? Потому что только законодательная власть принимает законы, по которым работают другие ветви. И с точки зрения конституционного правила о том, что народ осуществляет свою власть через лиц, которых он избирает (ч. 2 ст. 3 Конституции РФ), создание правил таким образом контролируется народом, как будто последний сам заседает в парламенте, сам создает правила, которым сам же и будет подчиняться. Установление же цензов, т. е. требований к кандидатам (образовательного, имущественного, профессионального), всегда будет препятствием к действительному народовластию.

Из-за того что все ветви власти так комплектуются, необходимо избирать законодательную власть, которая, учитывая существо законодательной работы, будет контролировать все другие ветви. Несмотря на то что все ветви власти считаются самостоятельными, на самом деле в идейном отношении они зависимы от законодательной власти. Законодательная власть, наблюдая, как исполняются законы, как их применяют суды, может корректировать деятельность этих властей, изменяя законы. Суды, в свою очередь, через толкование закона могут создавать новые нормы, исправлять недостатки законодательства, однако последнее слово все равно остается за законодательной властью, которая может прямо запретить те нормы, которые вырабатываются судами.

§ 5. В то же время принцип разделения властей требует поддержания равновесия между разными ветвями власти.

Идея принципа разделения властей состоит в том, чтобы один орган или один человек не смог соединить в своих руках всю власть; вся власть искусственно разделяется для того, чтобы не было деспотизма. Когда один человек сам принимает закон, сам исполняет его и сам судит, из этого получается деспотизм: такой человек будет бесконтролен, будет подгонять всякие законы под свои нужды и делать так, чтобы он сам никогда никакой ответственности не подлежал. Исторически принцип разделения властей возник, конечно, для того чтобы бороться с абсолютными монархиями, и первым делом выделилась законодательная власть – чтобы ограничить возможность монарха в осуществлении бюджетных полномочий, а именно в возможности формировать доходы бюджета за счет подданных.

Соответственно, нельзя предоставлять одной ветви власти все полномочия в одной сфере; их лучше всего разделить между ветвями. Тем самым мы не допустим создания в каждой области управления монстра, обладающего всей полнотой власти. Не может превращаться в такого деспота и законодательная власть.

Поэтому право создавать правила поведения принадлежит не только законодательной власти, но и исполнительной: исполнительная власть в развитие законов вправе осуществлять подзаконное регулирование, обеспечивая возможность эффективного исполнения законов. При этом приоритет в регулировании остается за законодательной властью, поскольку юридическая сила законов выше силы подзаконных актов.

Даже суды в известной мере творят право, т. е. вырабатывают правила поведения. Это делают любые суды при толковании закона, рассматривая дела. Обобщение этих правил осуществляется Верховным Судом в рамках реализации его конституционного полномочия по предоставлению разъяснений по вопросам судебной практики (ст. 126 Конституции РФ). Но основная функция исправления законодательства, приведения его в соответствие Конституции РФ принадлежит Конституционному Суду, который не только лишает законы силы, не только толкует положения Конституции, давая тем самым ориентир и законодателю, и правоприменителю, но и может вводить временное правовое регулирование любых отношений во избежание нарушения конституционных прав.

§ 6. Если президент РФ не принадлежит ни к какой ветви власти, значит ли это, он выведен из-под действия принципа разделения властей? Конечно нет.

Президент осуществляет государственную власть. Значит, если он не входит ни в одну из ветвей власти, он осуществляет все эти направления вместе. Любой глава государства всегда осуществляет помилование, и это является проявлением судебной власти. Он участвует в назначении судей. Президент активно участвует в законотворческой деятельности: в частности, вносит в парламент законопроекты, может отклонять принятые парламентом законы, принимает нормативные правовые акты – указы. Президент обладает полномочиями в сфере исполнительной власти – в частности, осуществляет руководство внутренней и внешней политикой, общее руководство Правительством. Он вправе отменять постановления и распоряжения Правительства.

Реализуя все эти полномочия, президент действует в рамках принципа разделения властей, поскольку на него всякий раз распространяются те ограничения, которые вытекают из этого принципа. Если президент осуществляет полномочия исполнительной власти, в этом случае он обязан соблюдать ограничения, установленные для исполнительной власти, т. е. действовать в соответствии с законом, не нарушать его. Иначе его действия могут быть признаны судом незаконными. Внесенный президентом законопроект может быть отклонен парламентом, и президенту придется с этим смириться. Вето президента может быть преодолено парламентом.

Таким образом, основы конституционного строя, и принцип разделения властей в частности, распространяются на все органы власти, включая президента РФ.

§ 1. Российская Федерация – правовое государство (ч. 1 ст. 1 Конституции). Понятие правового государства складывается чуть ли не исключительно из того содержания, которое вкладывает в это понятие сама Конституция в различных ее частях.

Вообще говоря, идея правового государства означает ограниченность государства правом. Государство может рассматриваться как правовое, когда оно в своих действиях полностью подчиняется именно праву, а не закону. Для конституционного права противопоставление права и закона – это противопоставление законодательства в широком смысле (всего массива нормативных правовых актов) тем целям (ценностям), которые заложены в Конституции. Эти ценности суть не что иное, как правовые идеи. Поэтому, когда говорят о правовом государстве, имеют в виду, что само государство служит каким-то внешним для себя целям и достижение их возможно только с помощью средств, которые не могут войти в противоречие с конституционными правовыми ценностям. С этой точки зрения не выглядит преувеличением мысль Г. Еллинека о том, что государство – это не какая-то социальная, культурная, экономическая сущность, а государственное (конституционное) право.

§ 2. Первая фундаментальная идея, которая лежит в основе правового государства вообще и в основе отечественной Конституции, состоит в том, что

Статья 2

Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства.

Если в каком-то государстве человек, его права и свободы не являются высшей ценностью, это не правовое государство. Это главная правовая ценность. Основная задача государственной власти – обеспечивать реализацию и защиту прав и свобод человека. Соответственно, все правовые нормы российского государства должны быть призваны обеспечить реализацию прав человека. Их содержание должно определяться в зависимости от того, насколько предлагаемое правило будет способствовать реализации прав человека. Все другие положения Конституции РФ должны трактоваться в свете этой сверхидеи.

При этом человек, с одной стороны, и его права и свободы – с другой, обособляются, хотя и то и другое признается высшей ценностью. Конституция отделяет человека как физическое существо от его юридической сущности, потому что человек сам по себе, вне зависимости от предоставления ему каких-то прав, имеет самостоятельное конституционное значение, и это выражается в категории достоинства личности. Человек сам по себе и те права и свободы, которые ему даются, имеют одинаковую ценность.

К сожалению, до сих пор идея признания прав и свобод человека высшей ценностью повсеместно оспаривается.

Исторически в нашей стране всегда человек существовал для государства. Если мы посмотрим на древние государства, то увидим, что человек – часть этого социума, полиса, государства, и только в этом качестве он интересен. Если мы возьмем Средние века, тогда личность человека вообще не имела никакой ценности: ценность человеку придавало то, что он рассматривался как носитель христианской идеи, «человек есть тварь, получившая повеление стать богом». И только со временем появляется и крепнет идея о самоценности человека. Окончательно это стало ясно после Второй мировой войны, когда юридически оформилась идея того, что сам по себе человек – это главная ценность.

Идея любого конституционного права и вообще правового государства заключается, соответственно, в том, чтобы дать возможность человеку реализовывать самого себя. Поэтому главной ценностью конституционного права выступает свобода. И если ценность представляет человек, то человек – это уже не просто биологическое существо, а лицо, т. е. мыслящий субъект, творящий свою жизнь, преобразующий действительность и ответственный за нее. Когда говорят о высшей ценности прав человека, подразумевают, что человеку дается полная свобода в реализации этих прав и свобод: он сам решает, реализовывать ли их и каким образом. В основе всего правового государства лежит свобода личности, которая наделяется правами.

Но кто же наделяет человека правами?

Естественное право отвечает на этот вопрос так, что человек уже в силу своей природы обладает некоторыми естественными правами и свободами, присущими ему вне зависимости от признания этого обстоятельства государством или обществом. Поэтому эти права могут считаться неотчуждаемыми. Государство может бороться с признанием этих прав, но это будет означать, что государство борется против природы человека, а потому его борьба в конце концов обречена на провал.

Другое объяснение состоит в том, что человек от природы – страшное животное, которое преобразилось в разумное существо посредством разумного общения с другими. Люди собрались вместе, чтобы прекратить войну всех против всех, отказавшись от своей свободы, заключив общественный договор, по которому создали государство, способное обуздать дикий нрав договаривающихся. И государство возвращает людям их права, положив им в целях всеобщего мира и процветания определенные границы.

Разница между этими классическими подходами состоит в том, что в первом случае у людей объективно есть эти права и свободы в силу самого их существования, и государство должно с этим смириться, признавать и защищать эти права и свободы. Во втором случае у людей никаких прав нет: государство само решает, какими правами наделить своих граждан и где провести границу этих прав.

Легко заметить, что положения ст. 2 Конституции РФ – это отражение естественно-правового взгляда на права человека. У человека есть права, которые являются высшей ценностью. Это означает, что ничто иное не может быть противопоставлено правам человека в качестве ценности: ни интересы общества, ни интересы государства, ни интересы всего человечества. Что может быть противопоставлено правам и свободам человека и гражданина? Только другой человек и его права и свободы, потому что он – тоже высшая ценность. Высшей ценности может быть противопоставлена только другая высшая ценность.

Взаимодействие между людьми может приводить к ограничению прав и свобод друг друга. С точки зрения ст. 2 Конституции РФ ограничения прав человека могут осуществляться только в целях обеспечения прав и свобод другого человека.

Положение ст. 2 Конституции РФ в этом смысле обладает огромным содержанием. Она, в частности, означает, что:

α) никакие другие ценности помимо человека, его прав и свобод, не могут быть противопоставлены человеку, его правам и свободам;

β) государство само не устанавливает границы прав и свобод человека; эти границы установлены границами прав других людей, которые признаются такой же высшей ценностью, как и первые;

γ) содержание конституционных прав предопределяет возможности государства, а не наоборот; государство не может уменьшать объем конституционных гарантий в зависимости от того, есть ли у него на данный момент возможность их обеспечить.

Соответственно, правовое государство – только такое, которое обеспечивает права и свободы человека как высшую ценность.

А может ли быть иначе? Можно считать государство правовым без установления приоритета человека, его прав и свобод? Нет, нельзя. Правовое государство означает фиксацию состояния, при котором над государством поставлена какая-то существующая вне и помимо государства идея права. Эта идея права ограничивает само государство, но в чем она может состоять? Каким бы оно не было, какими бы не были его социальные, экономические, культурные характеристики, государство для обеспечения своей устойчивости должно обеспечить человеку некоторые неотчуждаемые права. Обеспечение этих прав (во всяком случае, прав на жизнь, свободу и личную неприкосновенность) составляет безусловную обязанность государства перед международным сообществом вне зависимости от согласия государства. Это возможно как раз потому, что эти права существуют без государства, помимо государства.

Когда мы говорим о Конституции, речь идет не о том, чтобы написать в ней «правовое, демократическое», а в том, чтобы закрепить в акте высшей юридической силы требования к государству, чтобы оно стало правовым и демократическим. Это правовое требование, на основе которого мы можем требовать принудительной реализации наших притязаний. Закрепление в Конституции характеристик государства превращает их в правовые требования, которое связывают государство. И соответственно, реализация этих требований есть правомерное поведение, а отказ от реализации – неправомерное, противоправное.

§ 3. Вторая фундаментальная идея, которая лежит в основе правового государства вообще и в основе отечественной Конституции в частности и вытекает из первой, заключается в том, что правовое государство – такое, в котором для любого действия государственной власти существует надлежащая юридическая процедура.

Это уже правовое государство в техническом смысле слова. Если государство ограничено правом, это означает, что все действия государственной власти должны основываться на положениях закона. Не может быть никаких действий государственных органов и должностных лиц, не основанных на законе. Государство, принимая законы, самоограничивается, т. е. ограничивает собственные действия не только в отношении содержания принимаемых решений, но в отношении порядка их проведения в жизнь.

Особенно важна юридическая процедура в тех отношениях, которые связаны с принуждением граждан к чему-то. Если речь идет о призыве в армию, о взыскании налогов, о привлечении людей к уголовной ответственности, о лишении президента полномочий, то процедура выходит на первое место, потому что нарушение процедуры означает невозможность принятия соответствующего решения. Любая установленная законом процедура является гарантией от произвола власти. Нарушение этих гарантий влечет ничтожность результата этой процедуры.

Требование совершения юридически значимых действий в установленном законом порядке имеет огромное значение для осуществления правосудия, каковое может реализовываться только в установленной законом форме – в порядке соответствующего судопроизводства. Порядок судопроизводства есть система процессуальных гарантий, нацеленных на защиту человека от деспотизма суда, являющегося органом государственной власти и потому обладающим, во всяком случае в отношении участников процесса, функцией веления. С другой стороны, процессуальная форма – это система гарантий доверия к суду, поскольку результат судопроизводства только тогда может считаться правовым, а значит, может быть принят обществом, когда достигнут в соответствии с установленными правилами. В этом смысле процесс как порядок рассмотрения и разрешения судами дел отличается от процедуры как порядка принятия решения органами власти по результатам административной процедуры, содержанием и объемом процессуальных гарантий.

Таким образом, надлежащая правовая процедура защищает человека от действий власти, поскольку дает надежду на то, что эти действия могут быть совершены только в случаях, указанных в законе, и в порядке, установленном законом. Ранее отмечалось, что главной ценностью признается человек и всё, что не соответствует этому, является неконституционным. Правовая процедура дает гарантию этому, говоря, что человек, его права и свободы должны защищаться от действий власти хотя бы посредством введения процедуры, а значит, посредством защиты от произвола власти при осуществлении своих полномочий. Если нет процедуры, государственная власть может действовать как угодно, но если есть процедура, то должностным лицам приходится действовать в рамках процедуры, иначе их действия не будут иметь правовых последствий.

§ 4. Правовое государство предполагает, что объем властных полномочий ограничен законом.

Это в первую очередь проявляется в том, что каждому органу государственной власти закон устанавливает компетенцию, т. е. определяет, что он вправе или обязан делать. Принцип разделения властей устанавливает правовой водораздел между ветвями власти. Но в правовом государстве должны быть определены правовые границы для любых действий и решений всех органов государственной власти и должностных лиц.

Однако мало установить в законе полномочия для органов государственной власти. В законе должен быть регламентирован порядок их осуществления для того, чтобы проверять, действует орган в пределах своей компетенции или нет: если нет такой регламентации, то в большинстве случаев мы не можем это проверить.

Дело в том, что у органов государственной власти всегда существует административное усмотрение, т. е. не регламентированная законом в рамках предоставленных полномочий возможность определять необходимость в совершении или несовершении в конкретный момент времени каких-либо действий или принятия решений.

Полностью избавиться от этого усмотрения нельзя. С одной стороны, невозможно предусмотреть все возможные случаи, когда орган должен совершать конкретные действия с исчерпывающим перечислением их всех и закрепить их в законе во всей полноте. С другой стороны, профессионализм органов власти как раз и состоит в том, что именно должностные лица лучше знают, что следует предпринять в конкретной ситуации. Если даже нам удастся описать все возможные действия в законе, то тем самым мы свяжем должностным лицам руки, что может негативно сказаться на эффективности их действий.

В правовом государстве усмотрение органов исполнительной власти, у которых оно традиционно самое значительное, подвергается ограничению правовыми рамками, потому что иначе мы не можем проверить это усмотрение, а органы власти всегда будут оправдывать творимый ими произвол тем, что они действуют в рамках своего усмотрения. А если мы не сможем проверить, как орган осуществляет свои полномочия в рамках административного усмотрения, эти органы становятся бесконтрольными.

Наличие установленных в законе границ осуществления государственной власти в виде определения полномочий и установления порядка их реализации как раз позволяет проверять действия и решения органов государственной власти и должностных лиц на соответствие их закону. При этом такую проверку могут осуществлять как лица, к компетенции которых это отнесено законом (например, прокуратура), так и те, кто считает, что незаконными действиями органов власти нарушаются их права и свободы (граждане и организации). Обратимся к Конституции:

Статья 46

2. Решения и действия (или бездействие) органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и должностных лиц могут быть обжалованы в суд.

§ 5. Обязательным условием существования правового государства является независимость суда.

Это логично вытекает из всего перечисленного. Если человек – высшая ценность, всё – для человека, органам власти для защиты прав человека законом установлена компетенция и процедура, как это будет работать? Кто будет проверять, не перешли ли органы власти положенные им границы? На эту роль подходит только суд, поскольку только он выступает независимым органом государственной власти и действует в особой правовой процедуре – в рамках процессуальной формы. Именно суд стоит на страже конституционных ценностей. Поэтому именно суду придается главное значение в концепции правового государства.

Суд является независимым от всех, и, самое главное, он, будучи органом государственной власти, независим от государства. Суд, хоть и является органом государственной власти, на самом деле власти – в том смысле, что у него, в отличие от органов законодательной или исполнительной власти, нет никакой политики, никакой программы и никаких далеких целей, которые ему надо достигать, – не осуществляет. Предназначение суда – рассматривать и разрешать те споры, которые ему передают. Лучший правопорядок – тот, в котором мало споров, передаваемых на рассмотрение суда, тот, в котором лица стремятся действовать в соответствии с законом, добровольно удовлетворяют предъявленные к ним претензии, стараясь мирно разрешать возникающие конфликты. С этой точки зрения чем меньше у суда дел, тем лучше как для судей, так и для общества (в том смысле, что в судах дел меньше не оттого, что никто не доверяет суду, а оттого, что в обществе меньше конфликтов, требующих судебного разбирательства). Раз суд сам не берет себе на рассмотрение дела, не выбирает их, а вынужден рассматривать только те споры, которые ему передают их участники, у него в связи с этим нет заинтересованности в разрешении дел: в этом смысле разрешение судом дел – то, что суд не должен хотеть делать. Поскольку при осуществлении судом правосудия у него не должно быть никакой заинтересованности (судья должен быть беспристрастным), ленивый судья – лучший судья: он судит только потому, что это его работа, но не потому, что в этом состоит его желание. Именно поэтому мы и должны поручать суду разрешать конфликты, в том числе с участием государства, ведь суд в этом вовсе не заинтересован, а осуществление властных полномочий всегда надо поручать тому, кто этого не хочет делать. Как только мы допустим возможность для суда самому выбирать себе дела для рассмотрения, возбуждать эти дела своей волей, мы получим политический орган, который будет использовать свою власть для достижения своих целей, как это имеет место в случаях с другими ветвями власти. Такой орган уже не будет беспристрастным, а значит, и независимым. Но зависимый и небеспристрастный суд – по определению вообще не суд.

Если процедура существует в первую очередь для органа, поскольку она ему говорит, как делать, то процесс как форма рассмотрения и разрешения судом дела существует в первую очередь для участников процесса, а не для суда: он дает возможности участникам процесса требовать от суда правильного рассмотрения дела с учетом необходимости защиты их прав в ходе самого процесса. Тем самым процессуальная форма необходима участникам процесса для того, чтобы они смогли добиться правды. Процессуальная форма служит и гарантией независимости суда, поскольку только требования процессуальной формы вправе предписывать суду, как поступать абсолютно во всех ситуациях, возникающих в процессе, и существенное отступление от этих правил влечет ничтожность результата такого рассмотрения.

С другой стороны, без обеспечения независимости суда посредством установления в законе и проведения в жизнь системы гарантий при назначении судей и отрешении их от должности, при финансировании судов, при установлении системы личной и социальной защиты судей, при введении строгой ответственности за вмешательство в правосудие невозможно создать систему, при которой Конституция и законы будут исполняться, а права и свободы человека и гражданина – соблюдаться. В конце концов, в независимом суде заинтересованы и другие органы государственной власти и должностные лица: только независимый суд дает им хотя бы какие-либо гарантии справедливого разрешения конфликтов, если они возникнут в самой системе государственной власти.

§ 6. Важным условием функционирования правового государства является обеспечение верховенства Конституции.

Имеется в виду, что в любом правовом государстве должна быть иерархично построена нормативная правовая система. Тем принципам, о которых мы говорили (права человека, надлежащая процедура, закрепление в законе компетенции органов государственной власти, независимость суда) должна быть придана бóльшая юридическая сила, чем другим правилам, поскольку в ином случае они будут перекрыты решениями органов законодательной и исполнительной власти и не смогут выполнить свое предназначение. Поскольку это самые важные принципы, определяющие регулирование базовых отношений, они должны быть закреплены в Конституции, т. к. это автоматически придаст им и высшую юридическую силу, и стабильность.

Правовое государство – это всегда стабильность. Мы только тогда уверены в нашем положении и в наших действиях и в действиях государства, когда можем предсказывать чужое поведение. Предсказуемость правового регулирования проявляет себя, когда действия органов власти связаны законом и мы знаем, что от них ждать в разных случаях. А предсказывать чужое поведение мы можем, зная существующие правила поведения и будучи уверенными, что эти правила не меняются слишком часто и уж тем более не меняются задним числом, т. е. что правовая система стабильна. Предсказуемость возможна только при правовом государстве, т. е. только тогда, когда заранее установлены как обязательные для всех неизменные правила поведения, так и гарантии от таких изменений действующего правового регулирования, которые не позволяют своевременно изменить поведение.

Именно из верховенства Конституции, являющегося важным условием существования правового государства, вытекает такое требование, как обязательное опубликование нормативных правовых актов.

Статья 15

3. Законы подлежат официальному опубликованию. Не- опубликованные законы не применяются. Любые нормативные правовые акты, затрагивающие права, свободы и обязанности человека и гражданина, не могут применяться, если они не опубликованы официально для всеобщего сведения.

Идея о том, что все законы должны быть опубликованы, создает основание для введения правовой фикции – всеобщего знания закона. Вследствие того что государство должно публиковать законы, считается, что все могут с ними ознакомиться и, соответственно, если кто-то их нарушает, он не вправе ссылаться на незнание закона. Но если бы они не публиковались, то каждый бы мог ссылаться на незнание законов, потому что он и не мог их изучить, а государство не может существовать в таких условиях. Я говорю именно о фикции, а не о презумпции, поскольку сегодня, когда существует огромное количество опубликованных нормативных правовых актов, в которые к тому же постоянно вносятся изменения, невозможно даже предполагать, что существует хотя бы один человек, который в определенный момент времени охватил бы хотя бы десятую часть всего нормативного материала. Поэтому акцент делается не на возможном знании законов, а на обеспечении возможности такое знание получить. Если такая возможность обеспечена (акт опубликован), мы считаем, что все ознакомились с актом безо всяких предположений, все знают его содержание. И напротив, если такая возможность не обеспечена (акт не опубликован), мы считаем, что никто с актом не ознакомился, никто содержания акта не знает.

Почему же в таком случае законы должны публиковаться всегда, а другие нормативные правовые акты – только тогда, когда они затрагивают права и свободы? Законы распространяются на неопределенный круг лиц и, кроме того, имеют бóльшую юридическую силу, чем все остальные акты, поэтому они всегда будут в той или иной мере затрагивать права и свободы человека. При этом именно законы служат мерилом правомерности подзаконных актов, которые суд вправе не применять, если установит, что подзаконные акты противоречат закону (ч. 2 ст. 120 Конституции РФ). Если бы законы публиковались выборочно, такую проверку суд не смог бы осуществлять во всех случаях. Все другие нормативные правовые акты, затрагивающие права и свободы человека, должны публиковаться по той причине, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Невозможность ознакомиться с актами, затрагивающими права, делает невозможным оспаривание этих актов в суде, а значит, и защиту прав и свобод человека.

§ 7. Существенным признаком правового государства является уважение, проявляемое государством к своим международно-правовым обязательствам.

Если государство является правовым, это означает, что оно связано правовыми, а не законодательными установлениями. А правовые установления суть правовые идеи, которые носят вне- и надгосударственный характер. Часть этих идей может быть закреплена в Конституции, но есть и такие, которые не содержатся или необязательно должны содержаться в Конституции, а признаются всем международным сообществом даже в случае отсутствия согласия государства. Речь идет о нормах jus cogens – императивных нормах международного права, которые обязательны для государства независимо от того, согласно оно с ними или нет. Обязанность государства следовать этим нормам вне зависимости от того, соответствует ли внутригосударственное право этим нормам или нет, является важным признаком правового государства. В правовом государстве общепризнанные принципы и нормы международного права имеют самую большую юридическую силу вне зависимости от того, есть они в Конституции или нет. Российская Конституция это прямо устанавливает.

Статья 15

4. Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора.

К числу принципов, которые для нас обязательны вне зависимости от нашего согласия с ними, могут быть, например, отнесены некоторые международные избирательные стандарты: для каждой страны, вне зависимости от ее избирательной системы, на международном уровне существуют требования к избирательному процессу, и, если государство хочет, чтобы избранные в нем органы признавались международным сообществом, необходимо, чтобы выборы проходили в соответствии с этими стандартами, иначе это порождает вопрос о легитимности избранного правительства как с точки зрения внутреннего закона, так и с точки зрения международного права. Если государство установит собственные правила и эти правила будут недемократичными, не ведущими, например, к периодической сменяемости власти, то с точки зрения внутреннего законодательства это все равно составляет проблему, поскольку такое регулирование войдет в противоречие с нормами международного права, являющимися частью правовой системы этой страны, которые имеют более высокую юридическую силу. Международное сообщество, в свою очередь, ориентируется на международное правовое регулирование и, соответственно, не признает результаты выборов, проведенных в противоречии с общепризнанными нормами международного права, критикует такие государства, вводит в отношении них международные санкции в связи с несоблюдением прав человека, в частности касающихся избирательного процесса. Почему это возможно? Такое государство не считается правовым и неспособно обеспечить соблюдение прав человека на своей территории. И в этом случае, в порядке обеспечения действия общепризнанных принципов и норм международного права, международное сообщество вынуждает государство соблюдать права человека.

Когда ч. 4 ст. 15 Конституции РФ говорит о международных договорах, их обязательность для России основывается на выраженном при их заключении согласии каждого государства. Например, Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 года и решения Европейского Суда по правам человека порождают для России права и обязанности только потому, что Россия присоединилась к этому международному договору и ратифицировала его. В ином случае решения ЕСПЧ не были бы для России обязательными и вообще не имели бы к нам никакого отношения.

Признаком правового государства является то, что заключенные им международные соглашения обязательно им исполняются вне зависимости от того, соответствуют они внутригосударственному праву или нет. Если такое соглашение заключено, оно должно соблюдаться. Если государство не хочет его исполнять, оно должно выйти из этого соглашения в соответствии с определенными правилами, установленными опять же международными договорами и конвенциями. Если государство не исполняет такое соглашение из принципиальных соображений, оно не считается правовым, потому что международные соглашения, ставшие частью правовой системы государства, также связывают его. Государство связывают собственные конституция, законы и ставшие для него обязательными международные правовые нормы. Государство может отказаться от своих внутренних законов, изменив их, но, пока эти законы действуют, обязано их исполнять. Государство может снять с себя свои обязанности по международным соглашениям, но только если предпримет для этого правомерные усилия. Пока соглашение не расторгнуто, оно действует.

Единственное, от чего государство не может никогда избавиться, – это конституция. В этом смысле она имеет высшую юридическую силу, она всегда связывает государство, и государство никогда не может ничего с ней сделать (во всяком случае, с некоторыми ее частями).

§ 8. Мы рассмотрели, что собой представляют основы конституционного строя, разделили их на две части и увидели, что каждый принцип, который входит в основы конституционного строя, устанавливает определенные базовые положения, которые характеризуют ту или иную область жизни. Когда мы говорили о соотношении государства и общества, речь шла о регулировании отношений между каждым человеком и государством. Когда мы говорили об основах конституционного строя, которые регулируют внутренние взаимоотношения по поводу власти, мы увидели, как эта власть устроена, каковы базовые характеристики этой власти. Соответственно, дальнейшее развитие этих норм в Конституции все время будет носить на себе отпечаток этих принципов. Когда мы будем изучать конституционные права, мы будем постоянно возвращаться к основам конституционного строя, чтобы понять, какое конкретное содержание они имеют. Когда будем говорить о федерализме – будем постоянно возвращаться к основам конституционного строя с тем, чтобы понять, какие ограничения существуют в отношении форм взаимоотношения федерации и субъектов. Если мы будем дальше говорить о конкретных полномочиях федеральных органов государственной власти, мы увидим также, как основы конституционного строя меняют эти отношения и направляют их в определенное русло. Тем самым невозможно понять никакие положения Конституции без обращения к основам конституционного строя.

§ 1. Большинство норм Конституции посвящены регламентированию конституционных прав. Даже когда мы говорим об основах конституционного строя, легко заметить, что категориальный аппарат основ конституционного строя опирается на конституционные права: народовластие – на право избирать и быть избранным, идеологическое многообразие – на свободу слова, светское государство – на свободу совести.

Какие же юридические возможности дают нам закрепленные в Конституции конституционные права? Например,

Статья 44

1. Каждому гарантируется свобода литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества, преподавания. Интеллектуальная собственность охраняется законом.

Какое конкретное содержание имеет эта статья Конституции? Что такое свобода? Когда мы говорим «юридически закреплено что-то», нам нужно привести аргументы, подкрепляющие наше суждение, потому что каждый свободу вообще и свободу творчества в частности понимает по-своему. Какая нам польза от того, что Конституция закрепляет какие-то права, если мы не можем понять, на что именно имеем право?

Конституция РФ закрепляет правовые требования к нашему государству, обществу и к нам самим. Соответственно, если в Конституции РФ что-то написано, это должно юридически что-то значить и влечь правовые последствия. Если Конституция – правовой акт, имеющий высшую юридическую силу, то ее положения должны иметь какой-то юридический смысл. Если этого нет, Конституция РФ превращается в набор лозунгов, лишенный правового значения.

Поэтому для каждого самой главной задачей является выяснение того, в чем состоит юридическое содержание каждой конкретной нормы, а точнее – какие конкретно требования мы, опираясь на принадлежащие нам конституционные права, можем предъявить государству и что государство обязано нам предоставить? Для решения этого вопроса принципиальным является выявление объема конституционных прав.

§ 2. Из ст. 2 Конституции РФ мы знаем, что конституционные права принадлежат человеку, гражданину, т. е. субъекту. В каких же отношениях состоит такой субъект с государством, которое в ст. 2 Конституции указано в качестве гаранта конституционных прав субъекта?

Мы можем посмотреть на субъекта, носителя конституционных прав, с двух точек зрения:

α) Если речь идет о государстве, которое рассматривает само себя как учреждение, то человек, гражданин в этих отношениях выступает исключительно как подвластный субъект. Государство же, напротив, выступает субъектом, доминирующим над своими гражданами в целях построения лучшего общества или достижения всеблагих целей. Если граждане наделены конституционными правами, это наделение исходит от государства, которое само определяет, какие именно права следует предоставить гражданам, каков должен быть их объем. Поскольку государство-учреждение существует для того, чтобы достигать каких-либо сверхцелей, состав и объем предоставляемых гражданам конституционных прав определяются государством именно с точки зрения достижения целей, ради которых оно существует. При изменении обстановки, требующей смены или коррекции стратегии и тактики достижения этих целей, государство вправе ограничивать конституционные права своих граждан, сужать их объем.

β) Если речь идет о государстве, которое выступает как корпорация, то гражданин является самостоятельной составляющей коллективной воли, а не выступает только как подвластный субъект. С этой точки зрения государство может рассматриваться как коллективная воля граждан. При таком подходе права человека принадлежат ему в силу того, что он изначально является самостоятельным субъектом права, личностью, обладающей качествами, позволяющими ему участвовать в формировании общей воли, которая будет решать дела всего общества. Государство уже не предоставляет права человеку и не создает условия для их ограничения. Права принадлежат человеку изначально, в силу его статуса как участника государственного общения, а значит, их ограничение и установление объема, несмотря на то что коррелирующие этим правам обязанности несет государство, зависит от согласования различных самостоятельных воль всех граждан этого государства.

Эти два подхода чрезвычайно важны для определения объема конституционных прав. Главное отличие между ними – в том, кем и как определяется объем конституционных прав. Если объем задается с точки зрения совмещения различных конституционных прав друг с другом, мы имеем дело с государством-корпорацией. Если же мы говорим, что объем может меняться в зависимости от стоящих перед государством целей и задач в конкретный момент, то перед нами – государство-учреждение.

§ 3. Одни и те же конституционные права в одной и той же обстановке могут по-разному регулироваться и иметь разные пределы. Можно обозначить по крайней мере четыре полярных воззрения на конституционные права. В то же время при любом из этих воззрений конституционные права, во-первых, входят в содержание правоотношения, в котором всегда есть властный и подвластный субъект, и, во-вторых, всегда ограничивают государство в осуществлении его полномочий.

Первый взгляд – конституционные права выступают намерениями государства, которые должны служить нам определенным маяком, целью, правовым идеалом, к которому государству следует стремиться. Это очень распространенный взгляд. Мы читаем Конституцию РФ, думаем, как всё хорошо сказано, и, несмотря на то что в жизни всё не так, верим, что так когда-нибудь будет.

Этот взгляд является абсолютно ошибочным с юридической точки зрения. Конституционные права выступают не декларацией о намерениях и не являются каким-то идеалом, потому что ни декларации, ни идеалы не порождают никаких притязаний. Конституционные права есть мера должного поведения, в первую очередь государства, что подтверждается тем, что они являются непосредственно действующими.

Статья 18

Права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием.

Конституционные права предопределяют поведение органов государственной власти и должностных лиц без посредников, самостоятельно. Это означает, что даже если бы не было никакого законодательства, а существовала бы только одна Конституция, конституционные права по своей природе и содержанию были бы достаточны для того, чтобы служить единственным средством регулирования общественных отношений. Это означает, что законодатель, создавая правила поведения, вовсе не свободен: он вынужден создавать законы в рамках, которые ему задают конституционные права. Это означает, что органы исполнительной власти, осуществляя предоставленное им законом усмотрение, обязаны выбирать тот вариант поведения, который наилучшим образом соответствует обеспечению конституционных прав.

Непосредственное действие конституционных прав означает и то, что мы можем, опираясь на любое конституционное право, независимо от наличия или отсутствия законодательства выдвигать государству требования.

Значит, конституционные права – это не правовой идеал, а конкретные правовые требования.

§ 4. Второй взгляд – конституционные права представляют собой рефлексы объективного права.

В доктрине разделяют понятия объективного права – всей совокупности нормативных правовых актов в конкретный момент – и субъективного права – возможности действовать или бездействовать определенным образом. Рефлекс объективного права в свою очередь означает, что норма объективного права, устанавливающая обязанность для кого-либо, одновременно не порождает каких-то притязаний у заинтересованных лиц, давая им лишь возможность правомерно пользоваться эффектом, который производится исполнением предписаний норм права.

Пример. На улице установлен фонарь, а окна нашей квартиры находятся примерно напротив него, и он освещает все вокруг, в том числе и через окна нашу квартиру. Мы пользуемся освещением от фонаря, но не потому, что нам такое право предоставлено, а потому, что это рефлекс выполнения властью определенной обязанности. Если местные власти перенесут фонарь, мы не вправе требовать возвращения его на прежнее место, указывая, что это даст нам возможность освещать не только улицу, но и нашу квартиру.

Если конституционные права – рефлекс, то в таком случае они обязывают государство к определенному поведению, не предоставляя одновременно носителям этих прав возможности требовать от государства чего-либо.

Какое это имеет отношение к Конституции? Если мы рассматриваем конституционные права как рефлексы, то, допустим, если речь идет о реализации конституционного права на получение основного общего образования, это дает нам возможность пользоваться теми формами реализации данного права, которые предоставляет государство. Однако потребовать от государства создания новых форм реализации данного права или видоизменения прежних гражданин не вправе.

Это воззрение на конституционные права идет дальше по сравнению с первой идеей, но незначительно: и в первом, и во втором случае признается, что конституционные права не порождают непосредственно прав требования. В данном случае мы получаем какие-то эффекты, но опосредованно, через действия государства. Конституционные права действуют опосредованно, потому что всё зависит от государства, а заставить его действовать определенным образом мы не можем.

Отличие рассматриваемого воззрения от первой идеи – в том, что при взгляде на конституционные права как на идеи государство вообще никаких правовых обязанностей, корреспондирующих этим правам, не несет. Взгляд же на права как на рефлексы говорит нам, что государство обязано создавать условия для реализации конституционных прав, но потребовать от государства совершения конкретных действий мы не можем. Иными словами, конституционные права уже наделяются юридическим содержанием – порождают обязанности у государства, но права требовать исполнения этих обязанностей у граждан нет.

Этот взгляд, как и предыдущий, соответствует государству-учреждению. И это воззрение также ошибочно – всё по той же причине: оно не говорит нам о том, что конституционные права являются непосредственно действующими и вообще о том, что они являются конституционными. Эти права наполняются содержанием решений и действий государства, содержанием обязанностей государства, корреспондирующих этим правам, всегда будут определяться решениями самого обязанного лица – государства.

§ 5. Третий взгляд – конституционные права являются правовыми ценностями конкретного общества.

В настоящее время этот взгляд на конституционные права чрезвычайно популярен. Если первые два взгляда могут считаться устаревшими, то третий получает все большее распространение. При таком подходе признается, что конституционные права представляют ценность сами по себе. К примеру, если Конституция устанавливает, что человек имеет право на жизнь, это означает, что жизнь имеет ценность сама по себе и государство обязано ее защищать, а тот, кто этой ценностью обладает, вправе требовать создания условий для ее реализации. При таком взгляде конституционные права уже рассматриваются как право требовать от государства чего-либо.

Если рассматривать конституционные права как ценности, то содержание и объем конституционного права не представляет собой определенной, раз и навсегда заданной величины. Они всё время меняются, поскольку, с одной стороны, содержание права зависит от консенсуса в обществе относительно содержания самой ценности, положенной в основу конкретного конституционного права, а с другой стороны, объем права предопределяется возможностями государства по его реализации, исходя из социально-экономической ситуации в обществе и государстве в конкретный момент времени.

Всякий раз, определяя содержание конкретного конституционного права, мы должны ориентироваться на систему ценностей, существующую в конкретном обществе в данное время, и наполнять конкретное конституционное право только таким содержанием, которое не будет приводить к конфликту с этой системой ценностей. Поскольку в разных государствах, если учитывать их географические, культурные и социальные различия, существуют несовпадающие системы ценностей, одно и то же конституционное право будет наполняться в этих государствах неодинаковым содержанием. При этом нельзя говорить о том, что в каком-нибудь одном государстве содержание конституционного права определено верно, а в каком-то неверно. Оценка «верно/неверно» опирается на единый подход, единый взгляд на то, что собой представляет конкретное конституционное право. Но такового взгляда на конституционные права с точки зрения разбираемого подхода быть не может. Конституционные права в каждом обществе суть выражение культурных, исторических и прочих особенностей и традиций данного общества.

Установление объема конституционного права, понимаемого как ценность, также не может осуществляться раз и навсегда одним образом. При изменении социально-экономической обстановки может меняться его значение, приоритет ценностей в обществе. Соответственно должно изменяться и соотношение обязанностей государства по реализации различных конституционных прав. Тем самым на определение объема конституционного права в конкретный момент времени прямым образом влияет изменение социально-экономической обстановки в конкретном государстве. Поэтому одно и то же конституционное право будет обладать разным объемом не только в разных государствах, но и в одном и том же государстве в разное время.

Приведем несколько примеров. В некоторых государствах свобода творчества по существу носит неограниченный характер, а в других на ее реализацию накладываются ограничения, обусловленные религиозными соображениями, которые в этих странах ставятся выше всех прочих. Сопоставляя содержание этого права, определяемое в государствах, в которых превалирует индивидуализм, и в государствах, в которых доминирует коллективизм, мы будем получать разные ответы. В одних странах распятие будет считаться сугубо религиозным символом, недопустимым в школах, а в других – культурным символом, служащим основой национальной самоидентификации, а значит, его размещение в школьных помещениях допустимо. В отношении содержания одного и того же права мы получаем разные выводы, если пытаемся определить содержание этого права, исходя из системы ценностей, существующей в настоящее время в конкретном обществе.

Если мы рассматриваем конституционные права как на ценности определенного общества, то речь идет о конституционном релятивизме, об отрицании объективности существования конституционных прав.

Действительно, утверждая, что в конкретном государстве существует свое собственное понимание права на жизнь, принципиально отличающееся от права на жизнь, воспринятого другими государствами, как мы можем быть уверены в том, что в этом уникальном государстве обеспечивается именно право на жизнь, а не его противоположность? Для того, чтобы быть уверенным в том, что мы все еще ведем речь о праве на жизнь, нужно ясно себе представлять неизменное, инвариантное ядро этого права. Именно это ядро, которое есть не что иное, как минимальные требования к поведению другого, отражающие определенные интересы, и получает свое юридическое закрепление в виде конституционных прав.

Именно поэтому Конституция в ч. 1 и 2 ст. 17 исходит из общего для всего человечества подхода к определению содержания основных прав человека, который не меняется в зависимости от конкретного общества и условий его существования. Но отсюда следует, что содержание конституционных прав, его инвариантное ядро, не может меняться в зависимости от пожеланий общества или государства.

Естественно, что при разбираемом подходе конституционные права утрачивают свое собственно юридическое содержание, поскольку оно подменяется неправовыми категориями. Всякий раз, вкладывая в содержание конституционного права различный смысл, опираясь на социальную, экономическую, политическую конъюнктуру, мы утрачиваем ценность самой юридической формы закрепления этого права как результата согласования определенных интересов в конституционном тексте. Конституционные права, таким образом, из притязаний, заранее определенных прав требования, превращаются в набор пожеланий – либо человека к обществу, которые общество в данный момент готово терпеть, либо общества, обращенных к государству, которые государство согласно удовлетворить.

При таком подходе права утрачивают свои собственно конституционные качества – заранее ограничивать общество и государство, а также служить стабильной основой для регулирования всех областей жизни общества. Если Конституция определяет права человека и гражданина, она это делает для того, чтобы обеспечить стабильность правопорядка, четко и ясно закрепив сферу возможного и сферу должного для человека и государства. Если же содержание конституционных прав все время меняется, и меняется в одностороннем порядке, то в таком случае ни о какой стабильности правопорядка речи быть не может: граждане не могут быть уверены в неизменности своего правового положения по отношению к государству и обществу.

Ясно, что при взгляде на конституционные права как на ценности определенного общества содержание и объем каждого конституционного права всякий раз будут определяться государством исходя из тех целей, которые хочет достичь государство в данный момент; но это означает, что не конституционные права определяют смысл и содержание деятельности органов государственной власти, как это требует ст. 18 Конституции, а, наоборот, государство определяет содержание конституционных прав, прикрываясь своей ролью выразителя интересов всего общества.

Вследствие этого мною такой подход к определению конституционных прав отрицается как неконституционный.

§ 1. Четвертый взгляд на конституционные права состоит в том, что конституционные права являются субъективными правами в классическом смысле этого слова – как предоставленная конституцией мера возможного поведения. Субъективному праву корреспондирует обязанность соответствующего субъекта обеспечить возможность реализации управомоченным лицом принадлежащего ему права. Иными словами, субъективное право есть требование определенного поведения другого лица.

При воззрении на конституционные права как на субъективные права предполагается возможность однозначного и неизменного определения их юридического содержания независимо от конкретных исторических и социально-экономических условий существования общества и государства.

Субъективные права в зависимости от того, каким образом (с помощью какого метода правового регулирования) определено положение сторон в правоотношении, в содержание которого эти субъективные права входят, подразделяются на субъективные частные и субъективные публичные права.

Субъективные публичные права принадлежат субъектам правоотношения, структурированного по методу власти-подчинения, т. е. в этом правоотношении один субъект является властным, по общему правилу может определять поведение другого субъекта только в силу занимаемого им положения, включая необходимость для него вступить в это правоотношение, а другой, подчиненный субъект обязан выполнять требования властного субъекта, который иначе может по общему правилу сам своей властью заставить подчиненного выполнить требуемое.

В самом простом, элементарном случае подчиненный субъект обладает только одним субъективным правом – требовать от властного субъекта действовать в рамках предоставленных ему полномочий, т. е. в рамках закона. В то же время, если закон наделяет подчиненного субъекта правом требовать от властного субъекта определенного поведения или достижения определенного результата, эти требования также облекаются в форму субъективного публичного права, принадлежащего подчиненному субъекту. Важно подчеркнуть: оттого что подчиненный субъект наделяется субъективными публичными правами, он не утрачивает своего статуса подчиненного. Поскольку эти субъективные публичные права реализуются в рамках публичного правоотношения, властный субъект, как правило, обладает усмотрением в том, как именно исполнить обязанность, корреспондирующую субъективному публичному праву.

Если мы говорим, что конституционные права – это субъективные публичные права (публичными правами они делаются оттого, что входят в состав публичных правоотношений, каковыми являются отношения, регулируемые конституционным правом), то человек, гражданин является подвластным субъектом, который тем не менее вправе требовать определенного поведения от властного субъекта, коим является государство. В свою очередь, государство само определяет, как именно исполнить обязанность, корреспондирующую конституционному праву.

Что составляет содержание конституционных прав, понимаемых как субъективные публичные права? Каким именно образом определяется обязанность государства, корреспондирующая конституционному праву? Для ответа на эти вопросы исторически выработаны три разных подхода.

§ 2. Естественно-правовой взгляд. Человек как ценность сам по себе имеет неотчуждаемые права, существующие независимо от признания их государством. Государство в силу этого вынуждено с наличием этих прав считаться, признавать и защищать их, поскольку, если государство будет эти права не признавать, отрицать, нарушать, такая борьба обречена на провал, поскольку государство будет бороться с самой природой.

В известном смысле этот естественно-правовой взгляд отражен в Конституции, поскольку Конституция первичнее государства: оно таково, каково есть, потому что его так описывает, определяет Конституция, которая воспринимает права человека как объективно существующие вне конкретного государства. И если Конституция заранее устанавливает, что у человека есть какие-то права, которые принадлежат ему вне зависимости от мнения государства на этот счет, то в этом смысле речь идет о признании естественно-правового происхождения по крайней мере некоторых из конституционных прав. Соответственно, если конституционные права имеют естественное происхождение, то и их объем также не определяется государством, а заранее предопределен.

В то же время такое идиллическое представление о конституционных правах не должно заслонять того обстоятельства, что абсолютно все конституционные права были вырваны человечеством у государств в результате многолетней тяжелой борьбы. За эти права человечеством в целом и российским народом в частности заплачена огромная цена. Достаточно прекратить борьбу за конституционные права, воспринимаемые сегодня как существовавшие всегда, и государство тут же сделает всё, чтобы уничтожить эти права, заставив всех думать, что конституционные права – выдумка философов и юристов, а «в действительности» их никогда и нигде не существовало.

§ 3. Этатистский подход. Государство само провозглашает наличие у граждан определенного набора конституционных прав, определяя в одностороннем порядке их содержание и объем. Государство поступает так, надеясь таким образом, во-первых, обеспечить собственную устойчивость, сняв существующее напряжение части общества относительно обеспечения базовых человеческих потребностей, во-вторых, добиться гомогенности общества, что позволяет более эффективно им управлять, в-третьих, создать предпосылки для достижения важных для государства целей посредством наделения граждан в ограниченном объеме возможностями действовать определенным государством образом для достижения важных для государства целей.

В то время как естественно-правовой подход основывается на легенде о том, что в догосударственную эпоху все жили хорошо, но, чтобы жить еще лучше, договорились о создании государства, заключив «общественный договор» и выговорив себе у государства наличие некоторых прав, которые поэтому называются неотчуждаемыми, этатистский подход основывается на другой, более жестокой легенде. В догосударственную эпоху существовал не рай, а ад, где шла беспрерывная война всех против всех, и для того, чтобы положить конец этой войне, люди создали могущественного монстра, левиафана – государство, отказавшись от всех своих прав, передав их государству в надежде, что милостивое государство вернет им часть этих прав, обеспечив их.

Принципиальная разница названных подходов налицо: в первом случае у нас уже есть права и свободы, и государство вынуждено с ними мириться, признавать и защищать, во втором же государство само решает, какие у нас права, сколько их и каковы их границы. Поскольку определение содержание и объема конституционных прав находится в руках государства, то именно государство в зависимости от обстановки, своих целей и желания может расширять и сужать границы этих прав. При таком подходе граждане полностью зависят от государства.

§ 4. Конституционные права как система статусов. Конституционные права как правовая сущность могут быть категоризированы с помощью методов догматической юриспруденции. Наиболее авторитетные результаты в этом направлении получены Г. Еллинеком в конце XIX века. По мнению Еллинека, логически конструируемый правовой статус гражданина состоит из несколько блоков различных прав, которые по своей правовой природе неоднородны, а значит, не может быть единого воззрения на сущность конституционных прав (так, естественно-правовой взгляд не может объяснить суть социальных конституционных прав, а этатистский – личных конституционных прав).

В составе правового статуса гражданина Г. Еллинек выделял четыре статуса.

α) Пассивный статус предполагает, что на каждом гражданине лежит обязанность придерживаться установленной законом сферы должного, то есть соблюдать запреты и предписания. Мы полностью свободны, но обязаны в правовом государстве воздерживаться от определенного поведения. Классический пример – уголовно-правовой запрет.

β) Негативный статус предполагает, что в жизни гражданина есть сферы, в отношении которых государство обязано соблюдать нейтралитет. Государство обеспечивает человеку свободу в этих сферах его жизни тем, что не будет регулировать эти сферы жизни вообще.

γ) Активный статус предполагает, что у гражданина есть права, выходящие за рамки его естественного состояния. Каждый гражданин наделяется возможностью влиять на жизнь других людей посредством участия в коллективной воле. Примером этого является наделение гражданина активным избирательным правом.

δ) Позитивный статус предполагает, что гражданин может использовать государство для удовлетворения своих собственных интересов. Гражданину дается притязание, право требовать от государства определенного поведения.

Конституционные права как центральное звено конституционно-правового статуса личности предполагают, что мы можем использовать государство в своих целях. Наши конституционные права даны нам для того, чтобы предоставить нам юридическую возможность требовать от государства определенного поведения. Соответственно, различные конституционные права дают нам возможность требовать различного поведения (в зависимости от содержания этого права) от государства. Поэтому возникает вопрос о структуре и юридических признаках различных конституционных прав.

Подход Г. Еллинека позволяет описать сферу свободы гражданина от государства и общества, но не дает нам никакого конкретного знания о юридической природе различных конституционных прав, входящих, например, в позитивный статус.

§ 5. Конституционные права представляют собой такую правовую категорию, как субъективные права – те, которые предоставляют их обладателю определенную меру возможного поведения. Соответственно, это поведение обеспечивается действиями (бездействием) обязанного лица, которым в большинстве случаев является государство. Конституционные права чрезвычайно отличаются друг от друга, и это отличие находит отражение в их структуре.

Конституционные права в целом можно разделить на две группы:

α) личные заградительные права;

β) права на услуги государства.

Отличие между этими двумя типами конституционных прав состоит в том, что первый тип предоставляет в первую очередь свободу от определенного поведения других лиц и отражает негативный аспект свободы («делаю всё, что хочу, а остальные не должны мне мешать») и тем самым сводит содержание прав к защите этой свободы в той или иной области, а права на услуги государства в первую очередь предполагают обратное – наличие притязания к государству что-то сделать, дать или предоставить. Соответственно, и объем обязанностей государства разный: в первом случае он во многом задается поведением самого управомоченного лица, во втором случае определяется в пределах конституционных прав обязанным лицом.

В том случае, когда речь идет о конституционном обеспечении пространства личной свободы, можно говорить о личных заградительных правах. Личными они могут быть названы потому, что речь идет об обеспечении свободы индивидуальной личности. Заградительными они могут быть названы потому, что данный тип конституционных прав ограждает какую-то часть жизни человека от вмешательства, вторжения в нее кого-либо извне. Заградительные права предполагают обязанность государства не только не пересекать эту «ограду» самому, но и обеспечить условия непреодоления этих границ другими субъектами права. С одной стороны, государство обязано воздерживаться от нарушения границ таких конституционных прав, с другой – создавать условия для защиты от вторжения в эту область индивидуальной свободы других лиц. Таким образом, суть личных заградительных прав состоит не только в том, чтобы дать возможность лицу самому поступать в определенной области жизни так, как он считает нужным, но и в том, чтобы обеспечить безопасное и беспрепятственное пользование этой свободой. К примеру, право на неприкосновенность частной жизни предполагает не только возможность каждому самому организовывать свою частную жизнь и наслаждаться ею, но и заставляет государство бороться с посягательствами на это право: например, путем введения уголовно-правового запрета подобных посягательств или установления запретов использования любых материалов о частной жизни человека, добытых с нарушением этого конституционного права, и т. п. Мы видим, что и в личных заградительных правах речь может идти о требованиях к государству что-либо сделать для обеспечения возможности реализации таких конституционных прав, но основной акцент при их закреплении делается все-таки на обеспечении определенного пространства свободы от посягательств.

Но большинство конституционных прав носит другой характер. Для того чтобы реализовать свои интересы во многих областях жизни, нам совершенно недостаточно того, что государство обеспечивает нам свободу действовать, потому что мы своими силами не можем достичь наших целей. Для реализации этих интересов нам необходимо, чтобы государство создало условия, при которых эти интересы смогли бы осуществиться. В этом случае нам необходимо, чтобы государство оказывало бы нам услуги, давало нам что-то. Конституционные права такого типа уместно назвать правами на услуги государства. Содержание прав на услуги государства предполагает, что мы можем требовать от государства не воздержания от конкретных действий и создания конкретных мер защиты (как имеет место в случае с личными заградительными правами), а предоставления нам конкретных благ, что-либо дать, сделать, предоставить (dare, facere, praestare). К примеру, конституционное право на получение основного общего образования возможно реализовать в том случае, если государство создаст и будет поддерживать широкую сеть специальных учреждений – школ, обеспечит подготовку учителей, условия их работы, будет способствовать развитию методов обучения и т. п.

§ 6. Как же определить объем конституционного права как права субъективного? Каков объем противостоящей этим правам обязанности государства?

Конституционному праву противостоит прежде всего обязанность государства. И то и другое входит в содержание публичного правоотношения. Несмотря на то что в этом правоотношении на государстве лежит обязанность, оно в силу характера правоотношения остается властным субъектом, что проявляется в том, что государство определяет объем и порядок исполнения этой обязанности.

К примеру, если речь идет о необходимости обеспечить право на получение права на основное общее образование, государство во исполнение своей обязанности принимает закон об образовании, в котором устанавливает, что входит в основное общее образование (какие предметы должен изучать человек в школе, какие ему должны быть оказаны при этом услуги, какова должна быть форма проверки знаний, какие бывают формы получения такого образования (светское или религиозное, домашнее или школьное). Далее государство создает в определенном им количестве школы, которые комплектует учителями, устанавливает для тех определенные квалификационные требования, вводит тарификацию оплаты труда и т. п. Тем самым государство определяет порядок исполнения своей обязанности – обеспечить получение каждым основного общего образования.

Несмотря на то что государство само определяет, как реализовать корреспондирующую конституционному праву и лежащую на государстве обязанность, оно, тем не менее, поставлено в определенные рамки, выходы за которые будут равнозначны нарушению государством конституционных прав. Этими рамками служит сама суть конкретного конституционного права. Государство отнюдь не свободно в определении объема и порядка исполнения своей обязанности: указанный порядок должен быть четким, недвусмысленным и не должен содержать необоснованных препятствий для осуществления гражданами принадлежащих им конституционных прав; объем обязанности не может устанавливаться таким образом, чтобы сделать невозможным осуществление гражданами принадлежащих им конституционных прав.

Конституционные права – это не требование к государству обеспечить конституционное право так, как государство это сочтет нужным сделать, а, наоборот, право требовать от государства создания условий для осуществления конституционного права, и объем нашего требования корреспондирует минимальному объему конституционного права. Минимальный объем конституционного права – такой, при уменьшении которого конституционное право будет умалено. При этом государство может принять на себя обязанность обеспечить реализацию конституционного права в большем объеме, и это даст возможность гражданам требовать исполнения государством его обязанности в этом же объеме. Однако, если впоследствии государство уменьшит конституционно приемлемым образом объем этой обязанности до минимально допустимого, это не может считаться неконституционным актом.

Соответственно, при определении границ усмотрения государства в определении объема обязанности, корреспондирующей конкретному конституционному праву, необходимо точно знать минимальный объем каждого конституционного права. Только зная этот минимум, можно проверять решения государства на предмет их конституционности в смысле ненарушения этими решениями конституционных прав человека и гражданина. Если мы не знаем минимального объема конкретного конституционного права, если мы не можем его установить, то этот объем всегда будет задаваться государством исходя из соображений целесообразности. В том числе и поэтому объем конституционного права не может варьироваться исходя из динамики ценностей в обществе или изменения социально-экономической обстановки, ведь в таком случае теряется самое главное – фактор ограничения государства необходимостью обеспечения прав человека, что приводит к отрицанию правового характера самого государства.

Если мы посмотрим на личные заградительные права и права на услуги государства, то увидим, что эти типы конституционных прав очень отличаются друг от друга как раз объемом усмотрения государства применительно к установлению объема самих конституционных прав. Если мы говорим о правах на услуги государства, то в этом случае усмотрения у государства намного больше, чем когда речь идет о личных заградительных правах. Почему это так?

Причина такого положения дел заключена в том, что личные заградительные права заранее так сконструированы, что их содержание состоит преимущественно в свободе. Соответственно, государство должно прежде всего и главным образом не мешать реализации этой свободы. Для государства важно держаться самому и держать других у довольно ясно очерченных границ этой свободы. Они ясно очерчены потому, что во многом они определяются объективно или субъективно самим человеком – правообладателем, а не государством. Усмотрение государства проявляется здесь только в определении достаточных способов обеспечения безопасного и беспрепятственного пользования человеком этой свободой.

Для прав на услуги государства дело обстоит противоположным образом. Сама их суть заключается в предоставлении того, что составляет обязанность государства. Установление же минимальных пределов такого предоставления составляет нетривиальную задачу. Естественно, у государства в этом случае намного больше усмотрения, как это предоставление организовать, потому что определение объема и порядка предоставления благ как раз и находится в руках государства как властного субъекта, осуществляющего политику в определенной сфере. Поэтому суть прав на услуги государства состоит не в требовании предоставить нам определенные блага в конкретном объеме, а в требовании создать условия для того, чтобы конкретное конституционное право могло быть осуществлено достаточным образом, т. е. хотя бы в том минимальном объеме, в котором его устанавливает Конституция.

Если идет речь о правах на услуги государства, то, в отличие от личных заградительных прав, возможность для государства по определению объема лежащей на нем обязанности резко возрастает. В отличие от личных заградительных прав, когда гражданин сам решает, где проходят эти границы, и может требовать от государства защиты этих границ, в случае с правами на услуги государства уже государство решает, где эти границы, а гражданин получает единственную возможность – требовать их пересмотра с целью приведения к конституционно обусловленному стандарту (минимуму), т. е. указать государству на то, что оно определяет и осуществляет свои обязанности не в соответствии с Конституцией.

Здесь снова проявляется та общая структурная особенность всех субъективных публичных прав, которая уже не раз была подчеркнута.

Если мы сказали, что в субъективном публичном праве есть подвластная и властная стороны, то, даже когда на доминирующей стороне лежат какие-то обязанности, она все равно вправе определять объем этих обязанностей. Это главное отличие публичного правоотношения от частного. Но мы сказали, что даже в таком правоотношении у подвластной стороны всегда есть хотя бы право требовать реализации власти властным субъектом в соответствии с законом (в данном случае – когда речь идет о конституционных правах и, соответственно, конституционном правоотношении, место закона занимает Конституция). Соответственно, когда речь идет о правах на услуги государства, мы также говорим, что это не что иное, как право требования исполнения от государства лежащей на нем обязанности по предоставлению услуг государства в том объеме, в каком он гарантирован Конституцией. А для личных (заградительных) прав не так. Личные заградительные права дают уже как раз конкретные права подвластному субъекту – требовать не вмешиваться в определенную сферу свободы.

Предлагаемая догматическая схема чрезвычайно полезна для анализа всех конституционных прав. Структура конституционных прав как субъективных публичных прав дает нам возможность анализировать каждое конкретное конституционное право и выяснять, какие минимальные обязанности лежат на государстве в том или ином конкретном случае. Посредством такого анализа мы сможем выявить минимальное, инвариантное содержание каждого конституционного права.

§ 1. Определение минимального объема конституционного права дает возможность понять суть конкретного конституционного права. Однако конституционные права проживают довольно бурную жизнь. Мало того, что разные конституционные права не существуют изолированно от других конституционных прав, с которыми они периодически приходят в столкновение, так еще и одни и те же конституционные права, принадлежащие разным лицам, зачастую приходят в состояние конфликта. Вследствие этого чрезвычайно важной становится проблема определения допустимого ограничения конституционных прав с тем, чтобы гармонизировать осуществление всех конституционных прав в обществе и государстве.

Ограничение конституционного права предполагает внешнее воздействие на границы его осуществления. Пределом для такого воздействия служит минимальный объем конституционного права, его инвариантное ядро, уменьшение или затрагивание которого будет означать нарушение этого конституционного права или, что то же самое, его недопустимое ограничение.

§ 2. Полезно рассмотреть все случаи внешнего воздействия на конституционное право различной интенсивности с тем, чтобы среди них отыскать место допустимого ограничения конституционных прав.

Конституция в ст. 55 называет среди таковых умаление, отрицание, отмену прав и свобод человека и гражданина.

Отрицание конституционного права имеет место в случае, когда государство не признает наличия какого-либо конституционного права в принципе, т. е. не признает ничего из его возможного содержания в любом объеме. Например, отрицанием конституционного права на отдых будет служить наделение работодателя правом требовать от работника выполнять работу в том объеме, который определит работодатель, и тогда, когда это решит работодатель.

В чем разница между нарушением права и его отрицанием? Разница эта в известном смысле условна. Нарушение конституционного права имеет место тогда, когда у нас существует определенный признаваемый законодателем объем конституционного права, но он не соблюдается. Например, я имею право есть по одной тарелке каши каждое утро, а кто-то мне говорит: «Да, у тебя есть право есть кашу, но сегодня я тебе ее не дам или дам тарелку каши, но буду мешать тебе ее есть». Это нарушение права на тарелку каши в день. Отрицание же права в соответствии с его буквальным смыслом – это отрицание самого существования этого права. Например, на мою просьбу дать мне тарелку каши, поскольку у меня есть на это право, мне отказывают, говоря, что у меня нет никакого права просить подобное. Отрицание права – тоже в некотором смысле правонарушение, так сказать, в более глобальном масштабе: законодатель нарушает права человека тем, что их отрицает. Это такое «специальное» правонарушение, которое совершенно недопустимо согласно ч. 2 ст. 55 Конституции РФ.

§ 3. Отмена конституционного права означает, что конституционное право признавалось, закреплялось, обеспечивалось государством, но затем государство отказывается дальше это делать в отношении конкретного конституционного права. Отмена конституционных прав может осуществляться не только напрямую, путем декларирования государством своей позиции («теперь эти конституционные права отменяются»), но и косвенным образом, т. е. путем создания таких препятствий к осуществлению конституционного права, при которых реализовать это конституционное право становится практически невозможным. Например, отменой права на судебную защиту будет введение государственной пошлины для обращения с любым требованием в суд в размере, в 100 000 раз превышающем минимальный размер оплаты труда.

Разница между отрицанием и отменой конституционного права в том, что отрицание – это непризнание конституционного права с самого начала, раз и навсегда, т. е. оно неизменно, в то время как отмена конституционного права – это изменение отношения к нему государства: от признания и соблюдения до отрицания. Запрет отрицаний и отмен конституционного права накладывает и различные ограничения на государство: в первом случае оно не может не признавать общепризнанных прав и свобод человека и гражданина, во втором – не вправе отменять уже признанные Россией права и свободы человека и гражданина.

§ 4. Умаление – необоснованное сужение содержания или объема права, при котором сокращению подвергается инвариантное ядро конституционного права или уменьшается его минимально установленный Конституцией объем.

Конституция всегда дает некоторые ориентиры, с помощью которых мы определяем содержание конституционного права. С помощью них мы устанавливаем минимальный объем каждого конституционного права. Если законодатель признает какое-либо конституционное право, однако излагает его содержание или определяет его объем так, что среди возможностей, без которых немыслимо это конституционное право, какие-то не признаются, это приводит к тому, что конституционное право в его минимально определенном Конституцией содержании и объеме реализовать становится уже нельзя. Тогда речь идет об умалении конституционного права. Умаление конституционного права – тоже в глобальном понимании правонарушение.

К примеру, умалением конституционного права на судебную защиту будет запрет участникам процесса оспаривать решение суда первой инстанции, поскольку без возможности проверить хотя бы в одной инстанции решение суда невозможно утверждать, что судебное разбирательство было проведено с соблюдением всех установленных Конституцией минимальных гарантий.

Умаление конституционных прав – более опасное правонарушение, чем отрицание, поскольку оно менее заметно. Умаление разглядеть достаточно сложно, потому что законодатель всегда подает это так, будто определяет истинное содержание этого конституционного права.

Возьмем в качестве примера право на получение высшего образования по конкурсу. Конституция в отношении этого права (ч. 3 ст. 43) говорит о том, что в принципе государство должно создать такие условия, при которых бы достаточно справедливым образом, на основе убедительных критериев, наиболее подготовленные поступали в высшие учебные заведения и имели возможность получить это образование. Но, например, обязательные для всех стандарты высшего образования по направлениям на конституционном уровне, естественно, не установлены (и не должны быть установлены). Если бы конституционное право не было включено в программу обучения студентов юридического факультета, могли бы мы говорить, что это ограничение, нарушение, умаление или отрицание права на получение высшего (в частности, юридического) образования по конкурсу? Явно это уже не было бы отрицанием. Это не было бы и умалением конституционного права, поскольку из сущности конституционного права на высшее юридическое образование нельзя вывести, что без изучения конституционного права как отдельного предмета полученное образование не может считаться высшим (например, конституционное право может быть разделено на блоки, которые войдут в состав административного, гражданского, уголовного права, права социального обеспечения и т. д.).

Возьмем другой пример того же толка. Если исключить математику в полном объеме из школьной программы, будет ли это свидетельствовать об умалении права на получение основного общего образования? Для этого нам нужно будет установить, что вообще может пониматься под общим образованием, что составляет его ядро. Ответить на этот вопрос крайне сложно. Однако если считать, что целью школьного образования является становление и формирование личности обучающегося, развитие его склонностей и интересов, то формирование привычки к логической точности, воспитание дисциплины мышления служит обязательным этапом на пути достижения этой цели. Математика является чуть ли не единственным предметом, дающим средства к овладению этими навыками. Значит, исключение математики из школьной программы приведет к умалению права на получение основного общего образования.

§ 5. Ограничение конституционного права имеет место тогда, когда законодатель признает конституционное право в определенном объеме, однако реализация этого права при определенных обстоятельствах в этом объеме невозможна.

Статья 17

3. Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц.

Ограничение конституционных прав с этой точки зрения, с точки зрения положений ч. 3 ст. 17 Конституции, может рассматриваться как ограничение пределов действия конституционных прав до минимально допустимых границ.

В отличие от положения ч. 3 ст. 17 в ч. 3 ст. 55 речь идет уже не об ограничении осуществления конституционного права, а об ограничении самих конституционных прав и свобод.

Статья 55

3. Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства.

Буквальное содержание ч. 3 ст. 55 Конституции, как и некоторых международных правовых актов, указывает на то, что допустимо ограничение не пределов действия, а самого объема прав. Это означает, что в определенных случаях установленные конституцией содержание и (или) объем конституционного права могут уменьшаться.

Таким образом, возможны два различных подхода к определению ограничения конституционных прав.

Первый подход говорит нам о том, что ограничение конституционных прав надо понимать не буквально, а расширительно, а именно – так, что лицу в некоторых случаях не дают возможности осуществить конституционное право так, как оно рассчитывает, исходя из понимания содержания конкретного конституционного права. Этот первый путь полностью идентичен ч. 3 ст. 17 Конституции. Если мы идем по такому пути, то никакого отличия между ч. 3 ст. 17 и ч. 3 ст. 55 Конституции концептуально нет.

Второй подход говорит нам о том, что ограничение конституционных прав надо понимать как уменьшение в некоторых случаях, при некоторых обстоятельствах именно объема прав.

Этот второй путь может приводить к смешению ограничения прав с умалением, т. е. исключает разницу между ч. 2 и ч. 3 ст. 55 Конституции. Если мы говорим, что умаление конституционного права – это необоснованное сужение самого объема конституционного права, а ограничение конституционного права – это обоснованное сужение объема конституционного права, то как определить разницу между обоснованным и необоснованным? Во-первых, умаление права – всегда такое уменьшение объема права, при котором он становится ниже минимально допустимого уровня; допустимое ограничение права – это уменьшение объема до минимально допустимого уровня. Разницу между умалением, допустимым ограничением прав и недопустимым ограничением можно проиллюстрировать примером с не до конца накачанным мячом. При допустимом ограничении вы нажали на мяч – он сжался, отпустили – выправился (принял свою прежнюю форму). При недопустимом ограничении вы нажали на мяч – он сжался, отпустили – он не выправился до конца, но и не порвался, не лопнул. При умалении же права, когда вы нажали на мяч, он лопнул, порвался. Во-вторых, необоснованное ограничение конституционного права может иметь место и вне связи с нарушением допустимого уровня объема права, а именно тогда, когда ограничение осуществлено в недопустимой форме, в недопустимых целях или вне связи с допустимыми целями.

Разница между двумя подходами – методологическая, однако правильное применение обоих методов должно дать одинаковые результаты.

Применение подхода, основанного на положении ч. 3 ст. 17 Конституции РФ, требует при ограничении конкретного конституционного права сопоставить пришедшие в столкновение конституционные права и обосновать, каким образом именно подвергающееся ограничению конституционное право препятствует реализации другого и почему именно пределы действия подвергающегося ограничению конституционного права должны быть сокращены для целей создания условий реализации другого конституционного права, а не наоборот. Для этого нам нужно хорошо знать содержание, объем и пределы действия каждого конституционного права. Допустимым в таком случае может быть признано только такое ограничение права, когда ни одно ни другое конституционное право не потеряют своей возможности служить реализации тех целей, ради которых даны человеку и гражданину, когда границы между этими конституционными правами будут установлены таким образом, что и то и другое конституционное право в этом случае найдут свое максимальное при данных обстоятельствах осуществление.

В свою очередь, применение подхода, основанного на положении ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, практически ничего из изложенного выше не требует. Обоснованность ограничения конституционных прав опирается на правильное выполнение заложенного в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ теста на пропорциональность. Однако это представляет сложную задачу, поскольку, во-первых, с буквальной точки зрения цели ограничения конституционных прав, изложенные в ч. 3 ст. 55 Конституции, входят в противоречие с положениями ст. 2 Конституции, что заставляет всякий раз искать способы их гармонизации, а во-вторых, сам тест предполагает применение довольно размытых и неточных критериев, оставляющих большое пространство для манипуляций. С познавательной же точки зрения применение ч. 3 ст. 55 способно ответить на вопрос о допустимости ограничения конституционного права, но при этом дает нам слишком мало знаний о самом конституционном праве.

Подход, основанный на ч. 3 ст. 17 Конституции РФ, не только более элегантен: он прозрачен и честен. Этот подход опирается на классическое правило любой демократии: «свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». Поэтому если задаться вопросом, ради какой цели можно ограничить конституционные права человека и гражданина, то ответ может быть только один: ради прав и свобод другого человека. Только в этом случае мы можем остаться на позиции того, что права человека – это высшая ценность. Именно об этом говорит нам и ст. 2 Конституции, которая разрешает противопоставлять правам человека только права другого человека и ничего больше. Поскольку интересы государства или общества не могут стоять выше интересов личности, они сами по себе не могут и служить целями ограничения прав и свобод человека и гражданина. Поэтому, если производится такое ограничение, необходимо найти конкретные права человека и гражданина, для обеспечения которых проведение ограничения конституционного права другого жизненно необходимо. Важно при этом заметить, что ч. 3 ст. 17 говорит о необходимости ограничить в таком случае не сами права, а лишь возможности их осуществления.

При применении ч. 3 ст. 17 Конституции РФ существуют и сложности. Указанная норма требует установления содержания не только конституционного права, которое мы ограничиваем в осуществлении, но и конституционного права, ради которого мы проводим такое ограничение. Потому что если мы говорим, это конституционное право надо ограничить в пользу другого, то нужно установить, есть ли у другого такое право и где проходят границы этого права. Если моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого, то где же начинается последняя? Чтобы ответить на все эти вопросы, надо устанавливать содержание того конституционного права, в пользу которого проводится ограничение осуществления другого. Это дополнительная гарантия правомерности проводимого ограничения.

Именно здесь и возникает самая большая сложная проблема. Дело в том, что наша Конституция не устанавливает никакой иерархии конституционных прав. Мы не можем сказать, что право на жизнь более ценно, чем право на получение образования. Юридически все конституционные права абсолютно одинаково ценны и одинаково важны, и мы не можем их сопоставлять друг с другом, исходя из их заранее установленного веса или сопоставляя их заранее определенную ценность.

В то же время другие конституционные нормы (в первую очередь – положения ч. 1 и ч. 2 ст. 55 Конституции) помогают решить этот вопрос. Если мы ограничиваем осуществление одного конституционного права ради обеспечения осуществления другого, требуется определить, что останется от этого, подвергающегося ограничению? Не приведет ли это к его умалению? Не приведет ли это к тому, что это право перестанет служить средством удовлетворения интереса, ради которого вообще существует? После этого требуется осуществить эту интеллектуальную операцию применительно к тому праву, ради которого мы собираемся проводить ограничение. Если мы не будем ограничивать осуществление другого конституционного права, не приведет ли это к умалению этого? Не приведет ли отказ от ограничения осуществления другого конституционного права к тому, что это право перестанет служить средством удовлетворения того интереса, ради которого вообще существует? Проводя этот анализ, мы должны обеспечить действие обоих конституционных прав, добиваясь такого их соотношения, при котором оба они нашли бы свое максимально полное осуществление.

Если привести математическую аналогию, применение ч. 3 ст. 17 Конституции – это решение системы уравнений, которым является набор значений неизвестных, удовлетворяющих каждому уравнению этой системы, тогда как применение ч. 3 ст. 55 Конституции – решение одного уравнения, в котором на возможное значение неизвестного накладываются дополнительные условия, обоснование необходимости которых составляет отдельную задачу.

§ 6. Если суть применения ч. 3 ст. 55 Конституции – это осуществление теста на пропорциональность, необходимо его изучить. Его проведение в полном объеме (не всегда необходимое для того, чтобы сделать вывод о правомерности осуществленного ограничения) предполагает последовательное прохождение трех этапов.

Первый этап осуществления теста на пропорциональность предполагает установление самого факта произошедшего ограничения прав. Если никакого ограничения конституционных прав нет, то проверка применения критериев по ч. 3 ст. 55 Конституции невозможна, т. к. проверять нечего.

Прежде всего следует убедиться, что у лица вообще существует конституционное право, которое, по его мнению, было ограничено. Если лицо, заявляющее о нарушении его права, им не обладает, то применение критериев ч. 3 ст. 55 Конституции в этом конкретном случае не требуется. Если у лица нет права, то его нельзя и нарушить или неправомерно ограничить.

Только после этого можно переходить к анализу того, было ли принадлежащее лицу конституционное право действительно нарушено. Понять, есть ли ограничение конституционных прав (предмет для проверки применения ч. 3 ст. 55 Конституции) в конкретном случае, бывает довольно сложно. Например, Министерство науки и высшего образования каждый год выделяет высшим учебным заведениям определенное количество мест, финансируемых за счет бюджета, – в частности, по направлению «юриспруденция». Является ли уменьшение числа этих мест в текущем году по сравнению с предыдущим ограничением конституционного права на получение высшего образования по конкурсу?

Чтобы в каждом конкретном случае установить, имеет место ограничение конкретного конституционного права или нет, необходимо хорошо знать, что входит в содержание данного конституционного права. Ограничение – это уменьшение объема или содержания права по сравнению с конституционным уровнем, поэтому, не зная, каковы первоначальные нормативные (т. е. вытекающие из Конституции) объем и содержание конституционного права, нельзя сказать, произошло их уменьшение или нет.

Например, вы любите сгущенное молоко с сахаром и думаете: «Приду домой и полакомлюсь – у меня целая банка». Приходите домой, а в банке только половина. Вы говорите вашим близким: «Почему вы съели мою сгущенку?», и вам отвечают: «А столько и было». Ваш спор сводится к тому, сколько с утра в банке было сгущенки: если банка была полная, а сейчас половина, налицо ограничение ваших прав. Если ее столько и было, то никакого ограничения нет.

§ 7. Если мы установили, что ограничение конституционного права существует, то мы переходим ко второму этапу осуществления теста на пропорциональность – применению критериев правомерности произведенного ограничения. Ч. 3 ст. 55 Конституции в явном виде устанавливает два критерия правомерности производимого ограничения конституционного права – α) формальный и β) материальный.

α) Формальный критерий состоит в том, что конституционно обусловленным будет только ограничение, которое осуществлено законом.

Почему формой ограничения конституционных прав может служить закон, а не какой-либо другой нормативный правовой акт? Первая причина заключается в том, что в государстве с развитой представительной системой закон как акт, имеющий бóльшую юридическую силу, чем подзаконные нормативные правовые акты, принимается в более сложном порядке по сравнению с другими нормативными правовыми актами. Этот усложненный порядок принятия, включающий вовлечение в процесс множества разных лиц и органов и предполагающий вследствие этого согласование различных интересов, сам по себе служит гарантией от поспешных и необоснованных решений, нацеленных на ограничение конституционных прав. Вторая причина заключается в том, что в принятии законов обязательно участвует нижняя палата парламента, которая избирается народом. Необходимость для депутатов отчитываться за свои действия, в том числе и за принятие ограничивающих конституционные права граждан законов, перед избирателями, будет заставлять депутатов воздерживаться от принятия законов, необоснованно ограничивающих конституционные права.

Следует отметить, что буквально ч. 3 ст. 55 Конституции РФ допускает ограничивать конституционные права только федеральным законом. Однако это указание на последний не следует понимать буквально.

Во-первых, конституционные права и свободы могут быть правомерно ограничены и законами субъектов РФ. В силу правил, проводящих принцип федерализма (ч. 1 ст. 1, ч. 2 ст. 5 Конституции), являющихся основой конституционного строя и вследствие этого обладающих большей юридической силой, чем правила ч. 3 ст. 55 Конституции, субъекты РФ имеют свое законодательство. Любое законодательство, вводящее порядок осуществления каких-то прав, ограничивает их осуществление в том смысле, что эти права могут быть реализованы только в установленном порядке, а не свободно (в этом смысле любой порядок – ограничение). Поэтому невозможно регулировать какие-либо отношения, не ограничивая, т. е. не упорядочивая, не согласовывая чьи-либо права и свободы. Соответственно, запретив ограничивать права и свободы человека и гражданина законами субъектов РФ, мы лишаем субъекты права принимать свое законодательство, а значит, лишаем смысла и сам принцип федерализма. Помимо этого, в совместном ведении России и ее субъектов находится административное законодательство (п. «к» ч. 1 ст. 72 Конституции), которое по своей природе направлено на введение прямых ограничений и запретов. Если субъекты РФ своим законодательством не могут ограничивать права, то положения ст. 72 Конституции делаются просто бессмысленными. Бояться ограничения прав законами субъекта РФ нет никаких оснований, поскольку применительно к законам субъекта РФ действуют те же изложенные выше гарантии против введения необоснованных ограничений прав, что и в отношении федеральных законов.

Во-вторых, в ряде случаев конституционные права и свободы могут быть правомерно ограничены фактически не законом, а подзаконными правовыми актами. Закон может делегировать право подробного регулирования каких-либо вопросов органам исполнительной власти. Основываясь на положениях закона, органы исполнительной власти принимают нормативные правовые акты, определяющие порядок осуществления каких-либо полномочий, реализации каких-либо прав вместо закона, тем самым ограничивая конституционные права. Такие акты называются актами делегированного законодательства. Если закон содержательно описывает принципы правового регулирования соответствующей области общественных отношений, исчерпывающим образом определяет полномочия органов исполнительной власти по принятию нормативных правовых актов во исполнение положений закона, устанавливает рамки (определяет параметры) будущих решений органов исполнительной власти, в таком случае ограничение конституционных прав актом делегированного законодательства может быть признано допустимым, поскольку само ограничение осуществляется в пределах, установленных законом. Однако в случае, когда закон не определяет никакого содержательного регулирования вопроса, оставляя это на усмотрение органов исполнительной власти, ограничение конституционных прав, осуществленное принятыми в результате такой делегации подзаконными нормативными актами, не может рассматриваться как обоснованное, ведь, по существу, такие ограничения будут наложены не законом, а исключительно актом администрации, а значит, не будут соблюдены гарантии от необоснованного ограничения конституционных прав.

β) Материальный критерий состоит в том, что конституционно обусловленным будет только ограничение, которое осуществлено в конституционно значимых целях. К числу таковых ч. 3 ст. 55 Конституции РФ относит защиту основ конституционного строя, нравственность, здоровье, права и законные интересы других лиц, обеспечение обороны страны и безопасности государства.

Легко видеть, что все это нагромождение целей представляет собой собрание разноплановых категорий. Например, основы конституционного строя и права других лиц могут рассматриваться как общее и частное. Права других лиц и здоровье также соотносятся между собой как общее и частное. Ясно, что Конституция вслед за многими международными правовыми актами в области защиты прав человека пытается безо всякой системы перечислить цели, ради которых могут быть ограничены права человека.

Следует признать, что ч. 3 ст. 55 Конституции РФ – самое слабое с юридической точки зрения положение нашей Конституции. Применительно к указанным в ней целям можно отметить, что эти цели по существу не определены и под ними можно понимать что угодно. Например, необходимостью охраны здоровья можно обосновать не только введение «сухого закона», но и запрет чтения произведений Ф.М. Достоевского, борьба за нравственность может повлечь не только запрет демонстрации античных статуй, но и любого «непонятного» искусства (вспомним борьбу с «дегенеративным искусством»), а уж необходимостью обеспечить безопасность государства можно оправдать вообще любые жертвы.

Использование подобных «резиновых» категорий в тексте требует использования для их толкования других категорий, позволяющих привести их к общему знаменателю. Европейский Суд по правам человека требует толковать цели ограничения конституционных прав в духе того, как эти цели должны пониматься в демократическом обществе, что кажется также не слишком определенным.

Что значит «в демократическом обществе»? По всей видимости, называя общество демократическим, мы имеем в виду соответствие этого общества определенным критериям. Мы уже знаем, что демократия предполагает уважительное отношение к избирателю, поскольку каждый избиратель наделяется правом участвовать в определении судеб своей родины, вследствие чего и с учетом действия принципа равенства голос каждого избирателя имеет тот же вес, что и любого другого. Если же у каждого одинаковые возможности влиять на политику государства, то каждый абсолютно равноценен другому с точки зрения веса его мнения относительно того, как надо жить, какие законы принимать и т. д., а значит, мнение каждого человека значимо в той же степени, что и любого другого. Вследствие этого демократическое общество – то, которое основано на принципе терпимости к различным точкам зрения.

Важно подчеркнуть, что это рассуждение применимо только к тем общественным системам, которые основаны на демократическом принципе. Выше речь шла о государственном общении. Существует довольно большое число общественных систем в разных областях жизни, которые построены иерархично. Например, наука и культура иерархичны, и в этих областях мнения разных людей о вещах, входящих в эти области, вовсе не равнозначны и не равносильны (мнение математика и обывателя об обоснованности гипотезы Римана; мнение музыковеда и рядового слушателя о наличии ошибок в партитуре оперы Р. Вагнера «Сумерки богов» и т. п.), а потому мнения, суждения, оценки разных людей могут иметь разный вес.

Говоря о демократическом обществе, важно помнить о сложностях, связанных с обеспечением интересов меньшинства. Дело в том, что в силу демократического принципа, в силу неравнозначности мнения каждого избирателя, решения по любым вопросам жизни допустимо принимать большинством голосов. Однако это может привести к тому, что большинство будет принимать законы, которые будут направлены против прав меньшинства. Вследствие этого каждый человек, раз он может оказаться в меньшинстве, должен иметь защиту против тирании большинства, которая ничуть не лучше тирании одного человека. Однако демократическое общество как раз и построено на приоритете прав человека.

Ст. 1 Конституции РФ провозглашает Россию демократическим и правовым государством. А правовое государство есть такое, в котором человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Вследствие этого демократическое государство, отягощенное необходимостью подчиняться праву, должно пониматься не только как такое, в котором власть принадлежит народу, но и как такое, в котором признается и защищается приоритет прав человека. Вследствие этого человек, гражданин обладает некоторым иммунитетом против воли большинства. Именно этот иммунитет и есть проявление признания человека высшей ценностью.

Поэтому интегральным критерием целей, изложенных в ч. 3 ст. 55 Конституции, выступает положение ст. 2, согласно которой человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Толкование целей, содержащихся в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, в духе положения ст. 2 позволяет не только избежать конфликта ценностей, к которым буквально призывает Конституция в ч. 3 ст. 55, ставя на одну доску права человека, с одной стороны, и безопасность государства – с другой, что автоматически влечет противоречие со ст. 2 Конституции. Это позволит определить, что понимать под здоровьем, нравственностью или безопасностью государства. Под этими целями скрывается не что иное, как конституционные права других лиц: мы ограничиваем свободу передвижения лиц, больных открытой формой туберкулеза, ради обеспечения права на жизнь других лиц (в целях здоровья), ограничиваем право граждан вести предпринимательскую деятельность посредством свободной торговли оружием ради обеспечения права на жизнь других лиц (в целях безопасности), ограничиваем возможность человека удовлетворить просьбу другого человека, лишив того жизни, ради обеспечения права на жизнь других лиц (в целях нравственности).

§ 8. Однако, если единственной конституционно обоснованной целью для ограничения прав одних лиц является необходимость обеспечения прав других лиц, то как же выбрать, чьи права будут иметь приоритет в каждом конкретном случае?

С одной стороны, у каждого права есть свои границы, и, пока я действую в границах своего права, я ничьи права не могу ни нарушать, ни затрагивать в принципе. Однако возможны ситуации, когда вследствие определенных конституционно-обусловленных причин нам надо расширить пределы осуществления прав одних лиц, что может быть достигнуто только за счет сокращения пределов осуществления прав других. Что же может служить такими причинами?

Может ли такой причиной служить публичный интерес, под которым обычно понимают интерес государства (чаще) или общества (реже)? Однако его не существует.

Если мы возьмем какой-то интерес и скажем, что он разделяется всеми, то это не публичный интерес, не общий интерес, это совпадающий частный интерес, т. е. частный интерес, разделяемый многими. Например, безопасность государства – не публичный интерес, а частный, потому что, если наши границы защищают, защищаются не границы как таковые, а наша собственная безопасность от иностранного вторжения.

Ж.-Ж. Руссо справедливо полагал: чтобы найти общий интерес, надо найти такой, который бы не разделялся никем по отдельности, но касался бы всех вместе. Однако он не смог привести ни одного примера такового.

Важно понять, что установление содержание понятия «публичный интерес» – не игра в слова: это имеет важное методологическое значение. Если мы скажем, что публичный интерес – синоним совпадающего частного, то для того, чтобы положить этот интерес в основу ограничения конкретных конституционных прав, нам придется предъявить этот интерес с тем, чтобы осуществить проверку на предмет того, действительно ли необходимость его реализации требует ограничения конституционных прав. Если же мы скажем, что публичный интерес – это нечто уникальное и самоценное, что не сводится к частному интересу, то нужно определить его носителя, чтобы понять, выражен ли этот интерес вообще (от кого он исходит), и определить, можно ли вообще противопоставлять с точки зрения ст. 2 Конституции этот публичный интерес интересу человека, гражданина. Если же установить носителя не удастся, то этот псевдоинтерес не может служить причиной ограничения конституционных прав в принципе.

Приведу доказательство того, что обнаружить существование публичного интереса нельзя.

Чтобы показать существование публичного интереса, необходимо попросить лицо, его разделяющее, подтвердить наличие этого публичного интереса, поскольку иначе откуда нам знать, что, во-первых, искомый интерес рассматривается в качестве публичного, а во-вторых, что он преследуется до сих пор? Если мы полагаем, что носителем публичного интереса выступают все граждане, мы должны опросить всех граждан. Если мы полагаем, что носителем публичного интереса является общество, мы должны опросить общество, т. е. всех его членов. Если мы полагаем, что носителем публичного интереса является государство, то мы должны опросить лиц, наделенных полномочиями выражать в конкретном случае его волю. Однако то, что назовут указанные лица, всякий раз будет отражать частный, а не публичный (общий) интерес, поскольку каждый в качестве публичного будет называть интерес, разделяемый им самим. Если же кто-то и назовет интерес, им самим открыто не разделяемый, то и в этом случае он будет носить частный характер, поскольку само то, что какой-то интерес назван гражданином публичным, означает, что достижение этого интереса представляется именно этому гражданину важным, так как это порождает блага если не для него лично, то для других лиц или государства, которые, таким образом, этому гражданину небезразличны. Но это означает, что названный данным гражданином интерес отражает опосредованно и его желания (желание «чтобы другим (или всем) было хорошо»), что и делает такой интерес частным.

Когда мы говорим об интересах общества, интересах государства, мы говорим не о каких-то мифических образованиях, каковыми являются эти порождения человеческого разума, а о том, что существует совпадающий частный интерес, который может иметь приоритет над отдельным частным интересом – не в силу того, что совпадающий частный интерес разделяет больше лиц, а в силу того, что этот интерес состоит в необходимости реализации конкретного конституционного права за счет сокращения пределов реализации другого права, поскольку без этого обеспечиваемое конституционное право будет умалено или не сможет обеспечивать интерес, ради которого это право существует, а конституционное право, пределы которого вследствие такой операции будут сокращены, не будет умалено и не утратит своего значения в указанном выше смысле.

В этом мы и находим причину, по которой конституционные права одних лиц могут быть ограничены в целях защиты прав других. Никакими общественными или государственными интересами не может быть оправдано ограничение конституционных прав граждан.

Ранее уже говорилось, что единственной государственной идеологией в России является идеология конституционализма, в основе которой – права человека. Однако речь идет не о торжестве либеральной идеологии, а о юридической фиксации в акте высшей юридической силы приоритета ценности личности над всеми другими ценностями. Если только мы отвергаем понимание прав человека, которые принадлежат каждому конкретно (опять же индивидуализм – основа либеральной идеологии), у нас полностью разрушится здание конституционализма. Это не вопрос политических оценок (какими ценностями руководствоваться, что должно лежать в основе нашей жизни – консерватизм или либерализм), это вопрос установления юридических основ устройства общества и государства. Если мы хотим учредить в России конституционный строй, мы вынуждены признать приоритет человека и его прав.

§ 9. Третий этап осуществления теста на пропорциональность – определение соразмерности проводимых ограничений конституционного права. В свою очередь, определение соразмерности предполагает установление, во-первых, причинно-следственной связи между введенным ограничением (причина) и достижением цели (следствие), во-вторых, разумности применения ограничений, в-третьих, возможности проверки правомерности осуществляемых ограничивающих мер в каждом конкретном случае. Установление этих параметров теста логически вытекает из положений ст. 55 Конституции РФ.

Соразмерное ограничение конституционных прав означает существование причинно-следственной связи между ограничением конституционного права и достижением конституционно значимой цели. Если проводимое ограничение служит необходимым условием для достижения цели, то ограничение конституционных прав в принципе возможно. Если же ограничение конституционных прав вообще не может привести к достижению цели либо является одной из множества необязательных причин достижения этой цели, ограничение конституционного права в таком случае не оправдано и недопустимо.

Если мы установили причинно-следственную связь, второй параметр, который должен быть определен для того, чтобы в конкретном случае определить конституционную обоснованность ограничения конкретного конституционного права, состоит в том, что уже установленное ограничение конституционных прав должно применяться разумным образом. Иными словами, правомерно установленное ограничение конституционных прав применяется всякий раз только для достижения конституционно значимой цели, а не ради самого ограничения. В данном случае речь идет о проверке соразмерности ограничений конституционных прав не в общем случае, а индивидуальным образом. Это имеет особое значение, когда в общем случае такое ограничение правомерно, однако применение этого ограничения вследствие недостатков правовой системы (нормативного ли регулирования, действий ли правоохранительных органов) приводит к несоразмерности ограничений конкретного конституционного права.

Например, лицо участвовало 50 лет назад в разработке ядерного оружия, является носителем государственной тайны того времени и вследствие этого ограничено в возможности свободно выезжать за границу, поскольку для каждого выезда требуется получать специальное разрешение. Допустим, что в общем случае ограничение права лиц, являющихся носителями секретной информации о ядерном оружии, выезжать за пределы Российской Федерации может быть признано соразмерным. Однако если упомянутое лицо выезжает за границу в целях получения медицинской помощи, то применение данного ограничения может быть признанно неразумным: во-первых, тайны 50-летней давности остаются тайнами во многом только на бумаге (всё, что не рассекречено в установленном порядке, считается тайной, пусть даже эти сведения уже известны всем «вероятным противникам»), во-вторых, государство, получив уведомление от этого гражданина о выезде его за рубеж, может принять дополнительные меры по защите этой тайны, помимо провозглашения запрета (который сам по себе, конечно, никакой тайны защитить не может). В данном случае ограничение конституционного права существует только ради самого себя.

Третий аспект теста на соразмерность предполагает установление возможности проверки соблюдения применения ограничения конституционного права. В известном смысле это требование вытекает из предыдущего. Если для проверки обоснованности введенных ограничений конституционного права требуется проверка применения этих ограничений в конкретном случае (является такое применение разумным или нет), должны существовать способы проведения такой проверки. Если таковых не существует, они недоступны для граждан или возможность проведения проверки чрезвычайно затруднена, то мы лишаемся возможности установить в каждом конкретном случае, применяются ли ограничения разумно или нет. Поэтому в целях защиты конституционного права отсутствие возможности осуществления такой проверки может автоматически влечь признание применения данных ограничений неразумными, что, в свою очередь, служит основанием для признания их существования применительно к конкретному случаю неконституционным.

§ 10. Таким образом, тест на пропорциональность состоит из последовательного прохождения трех этапов: установление существования ограничения конституционного права, определение соблюдения государством формального и материального критериев для введения ограничения конституционного права в общем случае, проверка соразмерности введенного ограничения конституционного права в общем случае (через установление наличия причинно-следственной связи между вводимыми ограничениями и достижением конституционно значимой цели) и в каждом конкретном случае (через проверку разумности применения ограничений).

§ 1. Обычно под правовым статусом понимают совокупность прав и обязанностей, которые принадлежат носителю этого статуса. Иными словами, в зависимости от различных целей выделяют категорию людей посредством наделения их специальным правовым статусом, т. е. определенными правами и обязанностями, которые принадлежат этим людям потому, что они принадлежат к данной категории. Так, выделяют правовой статус судьи, депутата Государственной Думы, преподавателя высшего учебного заведения, водителя и т. п., подразумевая, что лицо, входя в подобную категорию, автоматически наделяется рядом специальных прав и обязанностей.

В конституционном праве для нас важно понимать и раскрыть правовой статус человека и гражданина. Этот статус есть не что иное, как права и обязанности, которые закреплены Конституцией. Однако главная проблема заключается в том, как определить содержание этих прав. Только тогда, когда мы определим содержание конституционных прав, мы определим и правовой статус человека и гражданина, потому что без определения содержания говорить о правах бессмысленно.

Но мы знаем, что конституционные права бывают очень разные, они обладают разной правовой природой, у них разная структура. Когда мы говорим о личных заградительных правах и правах на услуги государства, в первую очередь отличается объем корреспондирующих этим правам обязанностей государства. Когда мы говорим о личных заградительных правах, речь идет в первую очередь об обеспечении свободы правообладателя и на государство (или вообще на обязанное лицо) возлагается одна обязанность – не мешать и защищать эту свободу. Когда речь идет о правах на услуги государства, то имеется в виду другое: эти права предполагают наличие притязания правообладателя к государству на предмет предоставления каких-то благ. При этом, в отличие от первого случая, в отношении обеспечения прав на услуги государства объем обязанностей государства определяется им самим.

Если речь идет об определении объема этих прав и, соответственно, об определении объема обязанностей лица, которое должно обеспечить реализацию этих прав, то, естественно, должны существовать какие-то подходы, чтобы во всех случаях было бы возможно определять объем этих прав более-менее одинаковым образом. Эти подходы, помогающие нам определять объем конституционных прав, могут быть названы принципами правового статуса человека и гражданина, поскольку именно они служат основой для установления путем толкования конкретного содержания конституционных прав, при этом позволяя выявить содержание всех конституционных прав на основе единых подходов.

Важно подчеркнуть, что эти принципы имеют значение не сами по себе, а применительно к конкретным конституционным правам. Их главное значение и цель – помочь нам устанавливать содержание конституционных прав, разрешать конституционные коллизии. Они позволяют нам ответить на вопросы, почему какие-то права могут быть ограничены в пользу других прав. Поэтому при определении содержания каждого конституционного права мы будем постоянно обращаться к этим принципам.

§ 2. Первый принцип, о котором говорит Конституция, состоит в том, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью (ст. 2). Мы сталкивались с этим правилом, когда изу- чали основы конституционного строя. Теперь это правило выступает в качестве принципа правового статуса личности.

Статья 2

Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства.

Суть достаточно проста: этот принцип говорит нам о том, что человек не сопоставим ни с чем другим. Права и свободы человека, его интересы не сопоставимы ни с интересами общества, ни с интересами государства, ни с интересами кого бы то ни было. В случае различных правовых коллизий мы должны толковать правовые нормы так, чтобы человек не перестал быть высшей ценностью. И, соответственно, в случае столкновения различных интересов, выбирая, какому из них отдать предпочтение, мы должны склониться к тому варианту, который более полно обеспечит действие ст. 2 Конституции, и наоборот. Если противопоставляются интересы государства и человека, общества и человека, мы должны выбирать человека. Если же речь идет о необходимости преодолеть конфликт между конституционными правами, принадлежащими разным людям, мы должны предложить такое истолкование конфликтующих конституционных прав, так их гармонизировать, чтобы сделать возможным максимальное осуществление прав обоих.

Данный принцип имеет множество практических следствий. К их числу относится и такое: государство не может отказываться от обеспечения конституционных прав, мотивируя это отсутствием необходимых средств. Когда мы говорим о правах на услуги государства, на первый план выходит проблема финансового обеспечения предоставления конституционных благ, особенно тогда, когда у государства не хватает средств. Конечно, речь идет не о том, что денег нет вообще, а о том, что мы эти деньги направляем на какие-то другие вещи, которые нам кажутся более приоритетными. При решении вопроса о том, что следует принять за приоритет при решении вопроса о распределении бюджетных средств в условиях ограниченности ресурсов, и вступает в действие принцип признания человека, его прав и свобод высшей ценностью. Тем самым данный принцип выступает средством разрешения конфликтов.

Рассматриваемый принцип требует, прежде всего, чтобы государство признавало наличие у человека прав независимо от и помимо государства. Тем самым невозможным становится такое представление, что люди, учредив государство, передали ему все права и теперь государство вправе вернуть им часть этих прав на определенных условиях. Наоборот, права человека существуют и без государства, и даже без Конституции. Конституция и государство признают наличие того, что и без этого признания существует. Именно отсюда вытекает недопустимость умаления и отрицания прав человека.

Поскольку государство вынуждено признать наличие у человека прав, основной акцент в деятельности государства должен быть сделан на создании таких условий, при которых права имели бы максимально полное осуществление. Соблюдение государством прав человека поэтому сводится к тому, что государство не только должно воздерживаться от нарушения этих прав, но и содействовать их реализации.

Конституция в ст. 2 признает, что главный враг человека – само государство. Государство – это могущественное зло, которое может угрожать человеку, вредить ему, а может быть поставлено на службу человеку. Когда Конституция говорит, что соблюдение прав человека – обязанность государства, это означает, что государство во всех своих действиях должно выбирать в качестве приоритета человека, его права и свободы. Это означает, что государство не только не должно противопоставлять государственным интересам интересы отдельных субъектов, но и то, что у государства вообще не может быть таких интересов, которые могли бы быть противопоставлены правам, интересам гражданина.

Конституция, требуя от государства защищать права человека, вкладывает тем самым в содержание каждого конституционного права возможность для правообладателя требовать его защиты, включая судебную защиту, в том числе и против самого государства. При этом принцип признания человека, его прав и свобод высшей ценностью требует именно от государства осуществлять действия, направленные на защиту конституционных прав от любых лиц, включая граждан, организаций, общества в целом. Ст. 2 Конституции запрещает государству не защищать права человека, когда он в этом нуждается. Она требует от государства предоставления защиты.

Именно поэтому в содержание личных заградительных прав входит не только обязанность государства не мешать человеку осуществлять свои права, но и обязанность защищать это конкретное право или свободу от посягательств извне. Например, право на жизнь – это не только право не быть лишенным жизни, но и право требовать от государства создания такого правопорядка, благодаря которому будет осуществляться профилактика правонарушений, а любые посягательства на жизнь будут пресекаться и т. д.

Мы вкладываем в это право такое содержание, потому что от нас этого требует общий принцип, причем этот общий принцип обладает самой большой юридической силой, т. к. он содержится в первой главе Конституции. Вследствие того что права человека и гражданина помещены во вторую главу Конституции, принцип признания человека, его прав и свобод высшей ценностью в силу ч. 1 ст. 16 Конституции РФ имеет большую силу, чем правила, раскрывающие содержание конкретных конституционных прав. Соответственно, мы не можем давать толкование конституционных прав во второй главе так, чтобы это приводило к противоречию первой. Более того, учитывая, что все другие принципы конституционно-правового статуса личности также закреплены в гл. 2 Конституции (это принципы, отраженные в ст. 17 и 18, о которых речь пойдет дальше), то мы не можем дать им такое толкование, при котором вся совокупность этих принципов перевешивала бы и парализовала ст. 2 Конституции. Принцип признания человека, его прав и свобод высшей ценностью закреплен в качестве основы конституционного строя для того, чтобы служить основой для всех других принципов и средством для их гармонизации.

§ 3. Принцип неотъемлемости и неотчуждаемости прав человека.

Ч. 2 ст. 17 Конституции РФ провозглашает, что основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения.

Наличие у основных прав такого свойства, как неотчуждаемость, означает, что человек не может кому-либо и каким-либо образом эти права передать, уступить, не может от них отказаться. Например, если речь идет о праве на свободу и личную неприкосновенность, то неотчуждаемость этого права означает, что мы не можем продать себя в рабство.

Конституционные права с этой точки зрения носят сугубо личный характер: они принадлежат личности от начала времен и будут принадлежать ей до смерти. Личность сама получает эти права неизвестно откуда, приходит в этот мир, уже обладая основными правами, и не может никому их передать. Отсюда следует, что единственный способ получения основных прав – быть человеком.

Неотъемлемость основных прав означает, что этих прав человека нельзя лишить. Если неотчуждаемость означает, что я сам не могу лишить себя какого-либо основного права, то неотъемлемость означает, что и никто другой отнять у меня основное право не может. Это означает, в частности, что лишение основных прав не может использоваться как наказание за совершенные лицом правонарушения. Несмотря на то что многие наказания за совершенные лицом преступления основаны на ограничении конституционных прав преступника, даже в этом случае подобные ограничения не могут посягать на определенный минимум конституционных прав, который должен быть этому человеку обеспечен, поскольку наказание не должно влечь лишение преступника основных прав.

Буквальное прочтение ч. 2 ст. 17 Конституции РФ приводит нас к выводу о том, что неотъемлемостью и неотчуждаемостью обладают только основные права и свободы человека. А что такое основные права и могут ли быть какие-нибудь другие?

Ч. 1 ст. 55 Конституции РФ устанавливает, что перечисление в ней основных прав и свобод не должно толковаться как отрицание или умаление других общепризнанных прав и свобод человека и гражданина. Тем самым перечень прав и свобод является открытым. Те права, которые закреплены в Конституции, называются основными, поскольку эти права в любом случае должны признаваться, обеспечиваться и защищаться государством.

Помимо основных прав и свобод человека и гражданина, Россия вправе, заключая международные соглашения, гарантировать обеспечение других прав и свобод человека согласно этим соглашениям. Эти права уже не могут рассматриваться как принадлежащие человеку от рождения. Вследствие выхода государства из подобного соглашения права и свободы, признанные Россией вследствие необходимости исполнять международный договор, уже не будут обеспечиваться на территории РФ. Если бы это были основные права, т. е. те, которые закреплены в Конституции, мы бы назвали это действие нарушением принципа неотъемлемости прав, поскольку государство, отказавшись обеспечивать эти права, фактически отнимает их у нас. Но поскольку права человека и гражданина, вытекающие из международных соглашений, не признаются основными, то Конституция не гарантирует, что этими правами мы всегда будем наделены.

Именно поэтому многие соматические права не обладают такими же гарантиями, как те, которые прямо закреплены в Конституции. Сейчас борьба за признание соматических прав осуществляется посредством широкого толкования прав, которые уже сейчас закреплены в Конституции. Мы хотим защищать репродуктивные права – и поэтому широко толкуем обязанность государства защищать семью, материнство и детство. Если такое широкое толкование осуществить не удается, остается либо надеяться на то, что Россия присоединится к международным соглашениям, обеспечивающим эти права, либо ждать, пока во всем мировом сообществе возникнет консенсус по поводу признания и защиты этих прав, т. е. эти права станут общепризнанными.

§ 4. Ч. 1 ст. 17 Конституции, заявляя принцип универсальности прав человека, провозглашает, что в Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией. Эти общепризнанные принципы и нормы касаются и признания, и обеспечения некоторых прав человека. Расширение перечня таких прав и свобод, за которое идет борьба международного сообщества, автоматически означает необходимость признания и обеспечения этих прав во всех государствах.

Принцип универсальности прав человека включает в себя по меньшей мере три положения.

Во-первых, признание и защита прав человека осуществляются государством в том числе вследствие его международных обязательств. Государство признает и защищает права человека не только в силу неотъемлемости и неотчуждаемости основных прав, но и потому, что эта обязанность носит международный характер. При этом такая обязанность является обязательством erga omnes – обязательством перед всем мировым сообществом. В частности, все императивные нормы международного права jus cogens обладают характером erga omnes.

Универсальность прав человека говорит о том, что большинство прав, которые закреплены в Конституции РФ, и так гарантируется с точки зрения международного права: запрет рабства, запрет пыток, право на жизнь. Они и вне Конституции РФ, и без учета ее принадлежат нам – в силу международных обязательств России.

Во-вторых, права человека, закрепленные в международных соглашениях и закрепленные в Конституции РФ, – это одни и те же права. Если пытки запрещены в Конституции РФ и в Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г., это означает, что запрещено одно и то же. Права и свободы человека и гражданина должны пониматься одинаковым образом. Если речь идет об одном и том же основном праве, то содержание этого права должно совпадать во всех государствах.

В-третьих, существуют некоторые стандарты прав человека, которые Россия также обязана поддерживать. Мы должны предоставлять конституционные права на таком уровне, который был бы сопоставим с общепризнанными стандартами прав человека. Если мы говорим о выявлении содержания конституционных прав, подразумевая, что у каждого конституционного права есть определенный минимум, то этот минимум должен соотноситься с международными стандартами. Если мы посредством анализа отечественной Конституции так установили этот минимум конкретного конституционного права, что разошлись с международными стандартами, то мы неправильно выявили конституционный минимум.

В качестве международных норм, устанавливающих стандарты прав человека, в первую очередь выступают положения Устава ООН, Всеобщей Декларации прав человека 1948 года, Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года, Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах 1966 года и ряд других.

Соответственно, когда мы будем выявлять содержание конкретных конституционных прав, закрепленных в Конституции, мы должны не упускать из внимания те стандарты прав человека, которые существуют на международном уровне. Если мы не можем толковать положения отечественной Конституции о правах человека изолированно от положений международно-правовых актов, это не значит, что мы должны этим актам следовать буквально. Напротив, мы должны добиваться такого толкования положений Конституции, закрепляющих права человека, при котором уровень гарантий будет превышать международные стандарты с тем, чтобы обеспечить в первую очередь положение Конституции о признании человека высшей ценностью.

§ 8. Ст. 18 Конституции РФ определяет, что права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими.

Непосредственное действие конституционных прав означает, что эти права для своей реализации не требуют посредников. Конституционные права поэтому и провозглашены как права, что предоставляют их носителю возможности для определенного поведения, а на государство накладывают обязанности. При этом сами эти возможности возникают из самого факта существования Конституции. В то же время большинство конституционных прав требует для своего полного осуществления принятия государством нормативных правовых актов, устанавливающих порядок реализации конституционных прав.

Когда говорят о непосредственном действии конституционных прав, подразумевают прежде всего то, что законодатель, который вводит детальную регламентацию осуществления тех или иных конституционных прав в законодательстве, несмотря на наличие у него усмотрения, как именно следует конкретизировать содержание конституционных прав, всё равно связан конституционными нормами, которые дают ему строгий ориентир в виде минимального содержания того или иного права, проистекающего из Конституции.

Из каждого конституционного права мы выводим требования к государству. Посредством этого конституционные права определяют смысл законодательства, т. е. законодательные нормы должны находиться в корреляции с конституционными правами. Если эти нормы нарушают конституционные права, такие положения являются неконституционными. Если нормы приводят к искажению смысла и содержания конституционных норм, они также должны быть признаны неконституционными, как умаляющие конституционные права. Конституционные права являются непосредственно действующими, поскольку они дают нам право требования к государству – создать такое законодательство, которое, с одной стороны, позволит максимально реализовать конституционные права, а с другой стороны, не войдет в противоречие с Конституцией.

На этом построено право на индивидуальную конституционную жалобу: человек вправе обращаться в Конституционный Суд РФ в защиту своих конституционных прав, нарушенных неконституционной нормой закона (п. «а» ч. 4 ст. 125 Конституции). Мы жалуемся на законы, говоря о том, что они нарушают наши права. Это значит, что такие законы создают препятствия для непосредственного действия наших конституционных прав, с одной стороны, а с другой стороны, само это непосредственное действие конституционных прав и дает нам право на конституционную жалобу.

Проблема непосредственного действия конституционных прав очень сложна еще и тем, что все конституционные права – разные. В отношении одних конституционных прав можно совершенно точно сказать, что они обладают бесспорным непосредственным действием. Например, личные права: право на жизнь, на неприкосновенность частной жизни, неприкосновенность жилища. Легко представить, как все они действуют непосредственно. Раз содержанием личных заградительных прав является то, что государство не может вмешиваться в процесс реализации этих прав, то непосредственное действие их легко видно, поскольку они и не требуют законодательного регламентирования. В известном смысле их поэтому и нельзя регулировать.

А когда мы говорим о правах на услуги государства, то возникает самый главный вопрос: где границы субъективных публичных прав? Как же они действуют непосредственно, если для действия этих прав необходимо со стороны государства совершение определенных действий, создание определенных условий, поскольку по определению без создания этих условий эти права не могут быть реализованы? Как же тогда права будут непосредственно действующими? В чем выражается непосредственное действие таких прав? И как мы вообще можем распространить понятие непосредственного действия на все конституционные права?

Когда говорят, что конституционные права действуют непосредственно, это означает, что каждый гражданин вправе требовать от государства создания механизма беспрепятственного осуществления таких прав. Непосредственное действие конституционных прав, во всяком случае, означает право требовать от государства создания и поддержания в надлежащем состоянии механизма, обеспечивающего непрерывное обеспечение возможности осуществления этих прав. Непосредственное действие конституционных прав означает возможность для граждан требовать от государства создать условия для реализации этих прав.

Мы видим, что ст. 2 и 18 Конституции предполагают непосредственное действие конституционных прав, прежде всего в отношении государства. Это называется вертикальным эффектом конституционных прав.

В то же время ч. 2 ст. 15 Конституции РФ требует, что бы все граждане соблюдали положения Конституции, а значит, и положения о конституционных правах. Означает ли, что конституционные права порождают непосредственно обязанности у граждан, не затрагивая государство? Подобное действие называется горизонтальным эффектом конституционных прав.

Горизонтальный эффект конституционных прав возникает тогда, когда из самой Конституции может вытекать требование не только для государства, но и для граждан не нарушать или обеспечивать исполнение прав другого человека. В данном случае мы говорим о том, что гражданин должен помогать, содействовать осуществлению конституционных прав другого человека вследствие вытекающей из Конституции обязанности. Поэтому, когда на какого-то гражданина Конституцией возложена обязанность создавать условия для реализации каких-то конституционных прав, именно к этому гражданину могут быть предъявлены требования, вытекающие из содержания соответствующего конституционного права и обоснованные положением ст. 18 Конституции.

Если говорить о горизонтальном эффекте конституционных прав, речь может идти о подобном непосредственном действии не только личных заградительных прав. Горизонтальный эффект непосредственного действия конституционных прав может проявляться при необходимости принятия во внимание конституционных прав при разрешении частноправовых споров. Например, человек взял в долг деньги под 130 % и не возвращает. Кредитор предъявляет иск о взыскании задолженности и процентов. Может ли должник сказать, что условие о процентах носит неконституционный характер, поскольку нарушает достоинство личности? Если да, в таком случае мы наблюдаем искомый горизонтальный эффект.

В отношении данного случая требование прямого применения Конституции в части обеспечения конституционных прав (и в этом проявляется их непосредственное действие) основано на том, что использование закона, регулирующего эти отношения, для разрешения данного спора привело бы к нарушению конституционного права, а значит, вошло бы в противоречие с положениями ст. 18 Конституции о том, что права и свободы человека и гражданина определяют смысл и применение законов, а не наоборот.

Если нормы Конституции имеют прямое действие (ч. 1 ст. 15), они возлагают на граждан обязанности по соблюдению Конституции (ч. 2 ст. 15), включая необходимость соблюдения ограничений и запретов в отношении других граждан, то права человека и гражданина не могут не иметь непосредственного действия в отношении других граждан, т. е. должны иметь не только вертикальный, но и горизонтальный эффект.

§ 1. Для математики точка, прямая, плоскость – абстрактные понятия. Абстрагируясь от реально существующих объектов и наших интуитивных представлений о них, строят модели реальных процессов, с помощью которых эти процессы можно эффективно изучать (Д. Гилберт: «Следует добиться того, чтобы с равным успехом можно было говорить вместо точек, прямых и плоскостей о столах, стульях и пивных кружках»).

Точно так же обстоит дело и в юриспруденции. Мы, разрабатывая правила, абстрагируемся от индивидуальных особенностей людей и объектов и говорим «государство», хотя «государства вообще» не существует в природе, говорим «каждый», хотя прекрасно отдаем себе отчет, что двух одинаковых людей не бывает, и т. п. Мы размышляем моделями, упоминая объективное право, пределы осуществления субъективного права, возможности ограничения конституционных прав, презумпции, фикции и т. п. Это всё – категории и операции с категориями. Несмотря на то что жизнь фантастически разнообразна и мы ее не знаем и не понимаем, мы пытаемся вырабатывать категории, строить на их основе правовые модели, а затем учимся подгонять жизнь под эти категории и модели. Эти категории необходимы для того, чтобы выработать правила поведения, помогающие в случае любого конфликта определить, как его разрешать.

Принцип равенства служит такой абстрактной категорией. Он представляет собой такое отношение лиц друг к другу, при котором к каждому подходят на основе одинаковых критериев. Если этот принцип предполагает равное отношение правопорядка к любому лицу, он позволяет отказаться от реальных индивидуальных особенностей этого лица. Благодаря этому мы можем рассматривать любое лицо как субъект и наделять его необходимыми правовыми характеристиками.

Принцип равенства тем самым становится главным правовым принципом, на котором построен весь российский правопорядок. Поскольку цель правового регулирования – внести определенность в общественные отношения, сделать их стабильными, самый простой способ добиться этого – сделать так, чтобы одни и те же правила применялись одинаковым образом для всех. Если правила разрешения конфликта не будут одинаковыми для всех и при этом заранее нельзя сказать, в каких случаях они будут применяться, а в каких – нет, в таком случае эти правила перестают быть таковыми, ведь, опираясь только на них, нельзя будет заранее сказать, как следует разрешать подобный конфликт. Тем самым само правовое регулирование теряет свою предсказуемость, а значит, и способность предопределять поведение людей. Если же решение вопроса о том, в каких случаях следует применять правило, а в каких не следует, всякий раз будет зависеть от личности участника конфликта, то в таком случае мы получаем не регулирование, а произвол. Только тогда, когда правила применяются равным образом, лица получают уверенность в том, что в случае несоблюдения правил конфликт будет разрешен на основе абстрактных заранее установленных и не зависящих от личности участников конфликта правил, а виновное в нарушении правил лицо, кем бы оно ни было, понесет наказание. Принцип равенства тем самым становится основой для реализации идеи правового государства, поскольку ведет к стиранию индивидуальности перед законом и судом.

§ 2. В юриспруденции принцип равенства заменяет собой идею справедливости, а точнее – олицетворяет одну ее сторону, уравнивающую справедливость. Справедливость как категория в праве использоваться не может, потому что каждым человеком вкладывается чрезвычайно разное содержание в это понятие. Люди никогда не договорятся о том, что такое справедливость. Но без идеи, помогающей понять, как, с каким мерилом подойти к регулированию отношений, само это регулирование невозможно осуществить.

Каждый человек знает для себя, что является справедливым для него, и просит справедливости от другого. Этот другой не хуже первого знает, что является для того справедливым и воздает ему. Но совпадут ли эти представления? Не означает ли это, что, когда мы требуем справедливости, мы вопрошаем о милости? Трудность этих вопросов такова: памятуя о том, что человек – высшая ценность, мы должны к каждому отнестись одинаково, сравнив каждого с собой, т. е. поступив с каждым так, как бы мы хотели, чтобы отнеслись к нам. Тем самым мы заменяем принцип справедливости принципом равенства, так как признаем, что не знаем, что такое справедливость, но знаем, чего бы мы хотели себе.

Принцип равенства замещает в праве справедливость тем, что благодаря принципу равенства мы мысленно каждый раз представляем себя на месте другого. Если мы придумываем какое-то правило, то в силу принципа равенства мы обязаны думать, что это правило в одинаковой мере будет распространяться как на нас, так и на других людей. Тем самым мы будем остерегаться использовать правовые нормы как бич для других, а также не сможем создавать из правового регулирования преимущества и блага только для себя. Эта интеллектуальная подстановка себя на место другого и есть выражение справедливости в праве, где ко всем следует относиться одинаково, поскольку каждый признается высшей ценностью.

§ 3. Равенство как правовой принцип всегда рассматривается строго формально. Формальное равенство означает, что мы создаем правило, которое будет действовать одинаково для всех, независимо от индивидуальных характеристик субъекта и особенностей его положения. В действительности, с учетом неравенства людей в социальном, экономическом, культурном отношении, это правило, конечно, не будет действовать одинаково для всех.

Например, говоря о предоставлении каждому права на получение высшего образования по конкурсу, мы понимаем, что реальная возможность воспользоваться этим правом есть, по общему правилу, только у того, кто, во-первых, подготовлен к такому конкурсу (а это значит, что лицо воспитывалось в обстановке, способствующей развитию его интеллектуальных и волевых качеств, и обладало доступом к получению качественного общего образования), а во-вторых, достаточно обеспечен, чтобы, пройдя конкурс, воспользоваться этим правом, учась, а не работая. Сравнивая лиц, находящихся в разном фактическом состоянии в указанном отношении, но обладающих формально равным образом правом на получение высшего образования, нетрудно прийти к выводу о том, что фактически норма ч. 3 ст. 43 Конституции будет действовать различно для этих лиц: для одного это будет реальная возможность, для другого – пустая декларация.

В то же время правоведение неспособно дать средства для достижения фактического равенства людей, потому что это утопическая задача. В истории неоднократно предпринимались попытки достичь, в том числе и с использованием правовых средств, фактического равенства или хотя бы приблизиться к нему. Однако все они закончились провалом. В известном смысле неравенство людей происходит из признания того обстоятельства, что каждый человек уникален, а значит, различия людей предопределены с самого начала. Это, конечно, не означает, что в экономической, социальной, культурной сфере жизни не должны создаваться условия для обеспечения равенства возможностей. Но это объясняет, почему даже там, где равенство возможностей на определенном уровне достигнуто, люди с фактической точки зрения продолжают находиться в неодинаковом положении применительно к возможностям воспользоваться конституционными правами.

Правоведение, осознавая свою ограниченность в деле борьбы за раскрепощение человечества, за улучшение жизни людей, способно предоставить минимум обеспечения защиты частной свободы, минимум доступа к благам, предоставляемым государством, требуя равного отношения к каждому. Требование формального равенства выступает абсолютным, непременным условием для фактического обеспечения каждого конституционными благами, поскольку последнее без формального равенства вообще невозможно. Именно поэтому в основу юриспруденции вообще, и конституционного права в частности, положена идея формального, а не фактического равенства.

§ 4. Обратимся теперь к ст. 19 Конституции РФ:

Статья 19

1. Все равны перед законом и судом.

2. Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности.

Принцип равенства, таким образом, предполагает, что правовое регулирование общественных отношений осуществляется невзирая на лица, т. е. регулирование отношений осуществляется одинаково применительно к любому человеку, включая и случаи привлечения к ответственности.

Применение принципа равенства предполагает проверку соответствия друг другу по крайней мере двух ситуаций, связанных с реализацией одного и того же конституционного права или конституционной обязанности двумя разными лицами. Если такое соответствие наблюдается, то можно говорить, что лица равны в отношении реализации одного и того же конституционного права. Если же такого соответствия не наблюдается, это свидетельствует о несоблюдении принципа равенства.

Принцип равенства, таким образом, выражает собой не объект, а операцию над объектами. Как таковой принцип не имеет собственного содержания: это вывод о соотношении хотя бы двух сравнимых между собой величин. Соответственно, независимого значения этот принцип не имеет. Поэтому в случае необоснованного несоблюдения принципа равенства более точно говорить не о нарушении принципа равенства как такового, как о самостоятельном конституционно-правовом нарушении, а о нарушении конституционного права того лица, применительно к которому этот принцип неправомерно не реализован. Например, если два человека, один из которых голубоглазый, а другой – зеленоглазый, набрали одинаковое количество вступительных баллов в высшее учебное заведение, но приняли только голубоглазого, т. к. цвет глаз указывает на его восприимчивость к методам обучения, в данном случае необходимо говорить о нарушении конституционного права зеленоглазого на получение высшего образования по конкурсу.

§ 5. Несоблюдение принципа равенства далеко не во всех случаях будет свидетельствовать о неконституционном акте. Правовое регулирование схожего положения хотя бы двух субъектов может осуществляться неодинаково, если для такого различия есть основание и конституционная цель. Таким образом, следует разделять дискриминацию, т. е. необоснованное с точки зрения Конституции различие в правовом регулировании, и дифференциацию, т. е. обоснованное различие в правовом регулировании.

Дискриминацией признается различное отношение к лицам, находящимся в аналогичной ситуации, без объективного и разумного основания. Соответственно, тест на дискриминацию предполагает необходимость выполнения трех связанных друг с другом шагов.

Во-первых, необходимо установить, что отношение к лицам действительно отличается, оно неодинаковое. Например, одному лицу представляют бесплатную правительственную газету, а другому не предоставляют.

Во-вторых, необходимо определить, что лица, применительно к которым поступили неодинаковым образом, находятся в аналогичной ситуации. Речь идет не об одинаковой, а именно об аналогичной ситуации – не только потому, что абсолютно одинаковых ситуаций не бывает. Правовое регулирование как предоставление инструментов для правомерного достижения социально значимых интересов должно, с одной стороны, равным образом защищать одни и те же интересы, а с другой стороны, опираться на экономию средств правового воздействия, что предполагает, что одни и те же интересы, даже реализуемые в разных отношениях, могут достигаться одними и теми же средствами. Поэтому, говоря о необходимости равной защиты одних и тех же интересов, необходимо применять принцип равенства к анализу ситуации с реализацией этих интересов, пусть и в неодинаковых отношениях.

Например (ситуация выдумана), одному лицу как участнику обороны Ленинграда представляют бесплатную правительственную газету, а другому лицу – жителю блокадного Ленинграда – не предоставляют. Если можно установить, что данные категории лиц рассматриваются как составляющие более общей категории – участники Великой Отечественной войны, то применительно к поставленному вопросу названные лица находятся в аналогичной ситуации.

В-третьих, необходимо попытаться отыскать объективное и разумное основание для различного отношения к лицам, находящимся в аналогичной ситуации.

Объективным будет такое основание для различия, когда оно происходит из сущностного принципа, на котором построены соответствующие отношения. Иначе говоря, поиск объективного основания для различного отношения к людям, находящимся в аналогичной ситуации, должен осуществляться прежде всего в самих этих отношениях и предполагает ответ на вопрос о том, допускают ли сами эти отношения дифференцированное отношение к людям, и если да, то в связи с чем.

К примеру, проведение спортивных состязаний основано на сопоставлении физических и (или) интеллектуальных способностей. Поскольку женщины и мужчины отличаются между собой по физическим параметрам, спортивные состязания в ряде видов спорта, там, где состязание осуществляется главным образом или в том числе в отношении физических навыков, правомерно проводятся раздельно – между мужчинами и между женщинами. Поэтому не может считаться дискриминацией отказ допустить к участию в матче между мужскими хоккейными командами хоккейную команду, в состав которой входят женщины-игроки, или отказ допустить мужчину для участия в соревнованиях в женском одиночном фигурном катании. По этой же причине обоснованным является раздельное проведение Олимпийских и Паралимпийских игр и т. д. В данном случае различие проводится на основе т. н. спортивного принципа, предполагающего честное состязание.

Другой пример. Не может быть признан дискриминацией выбор работодателем из двух соискателей вакантной должности того, кто обладает на более высоком уровне знаниями, навыками и личными качествами, необходимыми для выполнения работы по вакантной должности. Такой вывод проистекает из того, что, говоря о поиске объективного основания для сравнения способностей разных людей к осуществлению конкретного труда, эти основания необходимо искать в самом труде, а точнее, в особенностях выполняемой работы. Таким объективным основанием являются деловые качества работника. Не случайно поэтому, что и трудовое российское законодательство, и судебная практика исходят из того, что никто не может быть ограничен в трудовых правах в зависимости от обстоятельств, не связанных с деловыми качествами работника, к числу которых отнесены (п. 10 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 17.03.2004 № 2 «О применении судами Российской Федерации Трудового кодекса Российской Федерации»), в частности, способности физического лица выполнять определенную трудовую функцию с учетом имеющихся у него профессионально-квалификационных качеств (например, наличие определенной профессии, специальности, квалификации), личностных качеств работника (например, состояние здоровья, наличие определенного уровня образования, опыт работы по данной специальности, в данной отрасли).

Еще пример (выдуманный). Государство в 2010 году принимает решение (программу) обеспечить преподавателей высших учебных заведений льготной жилой площадью, т. е. принимает на себя обязательства сверх тех, которые лежат на нем согласно ст. 40 Конституции. Через 10 лет государство, израсходовав все средства, приходит к необходимости прекратить действие этой программы, указав в законе, отменяющем действие этой программы с 01.01.2021, что средства на приобретение жилой площади будут предоставлены тем, кто подал соответствующее заявление не позднее 31.12.2020. Несмотря на то что преподаватели, успевшие подать к указанной дате заявление, и преподаватели, не успевшие сделать это, находятся в аналогичной ситуации, т. к. речь идет о поисках правомерных способов обеспечить одни и те же интересы, такое решение законодателя не может быть признано дискриминационным в отношении не успевших воспользоваться отмененной программой преподавателей. Поскольку в данном случае речь идет о предоставлении государством благ сверх предусмотренных Конституцией обязательств, такое предоставление может быть отменено государством, т. е. носит временный характер. Поскольку в основу рассмотренного различного отношения к лицам, находящимся в аналогичной ситуации, положено время (временной фактор), это основание объективно вытекает из сущности самого решения – предоставление благ в течение какого-то, но объективно конечного времени. С этой точки зрения время само по себе никогда не может рассматриваться как дискриминирующее основание.

Ч. 2 ст. 19 Конституции перечисляет основания, некоторые из которых, хотя и носят объективный характер (пол, раса, национальность и т. д.), не могут по общему правилу рассматриваться как оправдывающие различное отношение к лицам, находящимся в аналогичной ситуации. Действительно, трудно представить себе отношения, которые бы по существу предполагали различное отношение к людям только и исключительно потому, что люди относятся к представителям разных рас. В то же время в ряде случаев использование названных объективных признаков, самих по себе являющихся дискриминационными, для различного отношения к лицам, находящимся в аналогичной ситуации, не должно признаваться дискриминацией. Это касается в первую очередь ситуаций, когда эти признаки могут служить деловыми качествами, т. е. использоваться для выполнения работы, требующей обладанием именно этих, повторюсь, самих по себе дискриминационных черт.

Так, режиссер постановки трагедии У. Шекспира «Отелло» вправе требовать, чтобы на роль Дездемоны пробовались только женщины-артистки. В этом случае женский пол выступает необходимым деловым качеством. Или, напротив, режиссер, снимающий фильм о польском колдуне XV века, вправе требовать, чтобы на роль колдуна был выбран только белый мужчина.

В приведенных примерах можно использовать две линии аргументации. С одной стороны, пол и раса могут пониматься как деловые качества, как бы странно это ни звучало, поскольку конкретная половая и расовая принадлежность необходимы актеру для того, чтобы сыграть соответствующую роль, которая имеет свои характеристики. При таком объяснении сами пол и раса не являются основанием для дифференциации, таковым являются деловые качества. Однако эти аргументы не объясняют, почему для выполнения этой работы требуются именно эти половые и расовые признаки, а не другие. Почему на роль Дездемоны не выбирать лучшего/лучшую актера/актрису? Ответить на эти вопросы можно следующим образом. В приведенных примерах дифференциация связана с необходимостью создать условия для реализации свободы творчества. Именно автор постановки или режиссер, создавая свое произведение, вправе определить, кто и каким образом будет воплощать его планы. Будет ли Дездемону играть мужчина или женщина, достаточно ли будет убедительна в роли средневекового колдуна афроамериканка – всё это является частью замысла, т. к. решение этого вопроса способно полностью поменять смысл всей постановки или по-иному расставить акценты. Навязывание автору каких-то решений его творческих задач недопустимо, потому что подобное ведет к умалению свободы творчества (ч. 1 ст. 44 Конституции).

Разумным будет такое основание для различия, когда между вводимым различием (средствами) и поставленной целью введения этого различия, которая является заведомо недискриминационной, существует причинная связь. Например, работодатель, желающий найти хорошего бухгалтера (цель), требует от каждого претендента в уме перемножить два семизначных числа (средство). Подобное требование может считаться неразумным основанием для различного отношения, поскольку, хотя навык хорошо считать в уме помогает в бухгалтерском деле и свидетельствует о деловых качествах, он вовсе не является обязательным для выполнения соответствующей работы.

Дискриминация, таким образом, охватывает случаи, когда обращение к одному лицу является менее благоприятным, чем к другому, без надлежащего обоснования. Говоря о конституционных правах, для определения дискриминации не имеет значения, идет ли речь о менее благоприятном отношении к одному лицу, чем к другому, в отношении минимума конституционных прав либо в отношении создания государством условий для реализации конституционных прав сверх определенного Конституцией уровня.

Дискриминацией также должна быть признана ситуация, когда в отношении лиц, чьи ситуации существенно различаются, без объективного и разумного основания не применен разный подход. В этом случае игнорируются различия в положении лиц, которые исходя из существа данных отношений не могут игнорироваться. Например, два работника получают одинаковую заработную плату, в то время как поручаемый работодателем первому работнику объем работы превышает вдвое объем работы второго, притом что данная работа требует более высокой квалификации, чем та, что нужна второму работнику для выполнения его обязанностей. В этом примере второй работник получает преимущества по сравнению с первым работником в зависимости от обстоятельств, не связанных с его деловыми качествами.

§ 6. В ряде случаев допускается различное отношение к лицам, находящимся в аналогичной ситуации, если такая по общему правилу неоправданная дифференциация преследует цель корректировки «фактического неравенства», имеющего место в отношении определенной группы. В подобных случаях говорят о позитивной дискриминации.

Позитивная дискриминация – явление, при котором государство дает преимущество каким-либо группам на основании дискриминационного критерия для того, чтобы улучшить положение этой группы, поскольку считается, что люди, входящие в эту группу, оказались в данном положении в силу исторических, культурных, экономических причин, за которые члены этой группы не могут нести ответственности, либо вследствие ранее осуществляемой в их отношении дискриминации. Цель позитивной дискриминации – создать условия, при которых определенная группа людей сможет преодолеть неравенство с другими группами в данном обществе.

Например, для того, чтобы преодолеть мужской шовинизм и побороть скрытую дискриминацию женщин при занятии должностей в руководстве компаний, вводится система квотирования, при которой, например, не менее чем 40 % мест в совете директоров должны занимать женщины. Благодаря этой принудительной мере, которая является явно дискриминационной, поскольку требует в ряде случаев отдавать предпочтение женщинам только потому, что они женщины, а не в связи с их деловыми качествами, предполагается, что через некоторое время мужчины привыкнут к мысли, что женщина-руководитель – это не страшно, и не будут препятствовать обоснованному продвижению женщин по карьерной лестнице.

Позитивная дискриминация, несмотря на то что она направлена на достижение высоких целей, сама по себе создает серьезную проблему, поскольку это всё-таки дискриминация. Это дискриминация всех других групп населения, поскольку к ним относятся не так, как они этого объективно заслуживают. Это вызывает чувства обиды и тревоги. И позитивная дискриминация вместо того, чтобы способствовать улучшению общественных нравов, общественного мнения в отношении той или иной группы населения, приводит к прямо противоположному результату. Помимо этого, меры позитивной дискриминации приводят к тому, что группа населения, получающая преференции, привыкает к ним, развращается ими и не желает изменения своего положения, поскольку считает, что раз угнетение этой группы имело место, то и особыми мерами поддержки эта группа должна пользоваться вечно, поскольку вечно не будет искуплен грех несправедливого к ней отношения со стороны всего общества. Тем самым меры позитивной дискриминации бессмысленны, т. к. неспособны достичь своей цели.

§ 7. Один из самых главных вопросов современной юриспруденции: как обеспечить соблюдение принципа равенства при регламентировании государством осуществления прав на услуги государства?

Когда мы говорим о правах на услуги государства, содержание его каждый раз устанавливается государством самостоятельно в пределах конституционных прав. А пределы определяются требованием запрета умаления права, требованием запрета отрицания права и необходимостью обеспечения реализации его в пределах его хотя бы минимального содержания. Но в остальном государство свободно. И, когда государство предоставляет какие-то права или какие-то публичные услуги, оно может кому-то давать больше, а кому-то меньше.

Если мы откроем, например, ст. 39 Конституции, то увидим, что там говорится о пенсиях, которые устанавливаются государством в различном размере. На чем основан различный порядок предоставления этих пенсий и чем обусловлен различный их размер? Несмотря на то что государство обладает дискреционными полномочиями в данной сфере, оно всё-таки сковано требованием соблюдения принципа равенства. Государство широко предоставляет налоговые льготы, поддерживая развитие одних отношений и не поддерживая другие, уменьшая для одних налоговую нагрузку и увеличивая ее для других. То же – с предоставлением различных социальных льгот. Есть ли здесь место для применения принципа равенства?

Для конституционно обоснованного решения всех этих сложных вопросов требуется отыскать объективные критерии, позволяющие обосновать такую дифференциацию. Это должны быть либо критерии, позволяющие объяснить, почему лица, к которым государство демонстрирует разное отношение, не находятся в одном и том же положении, а это, в свою очередь, предполагает обоснование различия реализуемых в рамках данных отношений социальных интересов, либо критерии, позволяющие определить объективное и разумное основание для такой дифференциации, что требует глубокого изучения как тех отношений, применительно к которым государство осуществляет поддержку, так и тех, которым в государственном участии было отказано.

К сожалению, сегодня возобладала та точка зрения, при которой любое предоставление государством льготы как осуществление принадлежащего ему конституционного усмотрения заведомо не является дискриминационным, т. е. дискриминация возможна только в отношении содержания конституционных прав, но не льгот. Эта точка зрения представляется неправомерной: размышляя таким образом, можно обосновать любую дискриминацию.

§ 1. Рассмотрим классификацию прав человека по поколениям. Это позволит нам выделить типовые особенности различных конституционных прав, поскольку права, относящиеся к одному поколению, как правило, имеют одинаковую структуру. Помимо этого, изучение различных поколений прав человека позволит нам в динамике проследить изменение взглядов на содержание конституционных прав.

Когда говорят о поколениях прав человека, подразумевают исторический процесс появления конституционных прав и закрепления их на уровне основного закона – Конституции. Выделяют четыре поколения конституционных прав. Эти поколения демонстрируют динамику свободы, когда человек от полностью несвободного движется к своему полному освобождению.

§ 2. Первое поколение прав – это поколение личных и политических прав.

Раньше всего на конституционный уровень вышли личные и политические права.

Первый шаг, который был сделан к свободе, касался личных прав, т. е. освобождения человека от диктата другого человека, государства, общества. Объяснение этому лежит на поверхности – личные права, конечно, создают саму основу свободы личности. Все конституционные права есть не что иное, как освобождение человека от государства, общества, других людей, поэтому естественно, что в первую очередь личность освобождалась от давления государства в той сфере, которая наиболее болезненна, – сфере личной свободы: право на жизнь, на личную неприкосновенность, на неприкосновенность частной жизни и т. п. Все первые конституции содержат положения, касающиеся личных прав (или через какое-то время включили личные права в свой текст).

Если первые признанные личные права касались обеспечения именно физической свободы человека, то закрепление политических прав произошло именно потому, что государство стало рассматриваться не как государство-учреждение, а как корпорация, где участникам дается возможность формировать ее волю. Политические права есть результат борьбы людей за возможность участвовать в государственной жизни. Поскольку первые конституции появились всё-таки в результате вооруженной борьбы, то естественно, что кроме личных прав эти конституции закрепили и права политические – как результат борьбы за власть.

Когда я говорю о личных и политических правах, не надо понимать это так, что все личные и все политические права, которые мы сейчас знаем, появились в одно время, в неизменном до сего дня содержании и объеме. Речь идет только о некоторых личных и некоторых политических правах, которые можно назвать базовыми потому, что без этих прав невозможно никакое внутригосударственное общение, построенное на признании за его участниками хотя бы минимальной свободы. Эти права появились в первую очередь потому, что без политических прав невозможно быть субъектом политической жизни, принимать участие в реализации государственной политики, а без личных прав вообще невозможно никакое стабильное существование.

Первое поколение прав начинает появляться еще в XVII веке (Habeas Corpus Act) и с тех пор бурно развивается, поэтому сейчас мы видим уже чрезвычайно развитую систему этих прав. Законодательство сегодня обращает пристальное внимание на нюансы содержания прав. А чем моложе поколение прав человека, тем менее разработанным оно, естественно, является.

§ 3. Второе поколение прав человека – социально-экономические права.

Появление и развитие этой группы прав вызвано тем, что людей стала интересовать такая ценность, как равенство. Выяснилось, что свобода сама по себе недостаточна для гармонизации общества, для обеспечения счастливой жизни людей. Люди не равны с фактической точки зрения, и абстрактная свобода каждого в условиях фактического неравенства возможностей приводит к обесцениванию ее в глазах людей и общему социальному пессимизму. Главная задача Конституции – обеспечить стабильность в обществе и государстве. Только предоставление свободы не решает этой задачи, потому что само общество очень дифференцированно, и, помимо предоставления свободы, для многих людей требуются материальные гарантии ее обеспечения.

Социально-экономические права подразумевают необходимость учета фактического неравенства людей в обществе. Поэтому помимо того, чтобы дать человеку личную свободу, надо дать ему хотя бы минимальные средства пользоваться этой свободой. Именно в этом и состоит идея социально-экономических прав. Для чего человеку право избирать, если ему нечего есть? Эта и подобные ей дилеммы показывают, что без минимальных гарантий существования человека как личности все личные права превращаются в ничто.

Равенство как ценность означает не только стремление к юридическому равенству, но и желание приблизиться к равенству фактическому. Каким образом этого решено было достигнуть? Для этого необходимо создать условия для выравнивания стартовых возможностей людей. Именно поэтому возникла идея наделять людей социально-экономическими правами.

Социально-экономические права – это права, в первую очередь касающиеся обеспечения свободы труда, а также предоставления возможностей получить образование, медицинскую помощь и социальное обеспечение.

Эти права появились в результате тяжелой борьбы. Следует подчеркнуть, что огромную роль здесь сыграли усилия, предпринятые в нашей стране, поскольку именно в СССР впервые во всем мире социально-экономические права были закреплены в надлежащей юридической форме – в Конституции 1936 года. И в дальнейшем даже такие страны, которые отрицали саму суть этих прав из идеологических соображений, под давлением прогрессивной общественности стали обеспечивать минимум этих прав.

После Второй мировой войны стало очевидно, что без предоставления социально-экономических прав можно получить из любого общества гитлеровскую Германию, потому что определенные условия экономической жизни могут привести к появлению опасных для всех остальных стран режимов. Стало ясно, что достоинство личности, которое было растоптано фашистским режимом, требует не только свободы, но и обеспечения некоторых равных условий человеческого существования.

§ 4. Однако даже обеспечение равенства не способно дать необходимую безопасность и стабильность гражданам, потому что государства не существуют изолированно друг от друга, и, соответственно, люди в разных государствах общаются и взаимодействуют друг с другом. Проблемы, которые возникают в одном государстве, могут перекинуться и на другие. И если государство благополучно, а его сосед – нет, это может вызвать желание у неблагополучного соседа решить свои проблемы за счет другого государства. Если благополучное государство оккупируется другим, то благополучие граждан оккупированного государства нарушается, несмотря на все ранее приложенные усилия по обеспечению личных и социально-экономических прав. Вследствие этого стало понятно, что на уровне межгосударственного общения следует предоставлять определенные права уже не гражданам, а целым нациям – с тем, чтобы развивать солидарность между народами.

Третье поколение прав человека выражает идею братства между нациями, между людьми как составляющими этих наций, идею международной солидарности.

Идея появления этих прав во многом связана с результатами Второй мировой войны, когда стало понятно, что, как бы ни декларировались права человека, в отсутствие юридического механизма борьбы с агрессивными, воинственными государствами обеспечить эти права будет невозможно. Таким образом, например, появляется право на мир. Помимо этого, содействовала признанию, закреп- лению и реализации прав третьего поколения борьба за право колониальных народов освободиться от колониальной зависимости. Для того чтобы обосновать идею о том, что порабощенные народы Африки и Юго-Восточной Азии имеют право на создание собственных государств, получило свое нормативное закрепление право наций на самоопределение вплоть до отделения и т. д.

Говоря о правах третьего поколения, можно, в частности, говорить о пяти правах:

1. Право наций на самоопределение.

2. Право народов на развитие. Это право появилось как раз у стран, освободившихся от колониальной зависимости, для того, чтобы они получили некоторые преференции – в частности, в международной торговле. Оно призвано дать этим странам возможность форсировать свое экономическое и культурное развитие с тем, чтобы стать полноправными участниками мирового общения.

3. Право народов на мир.

4. Право народов на общее наследие человечества.

5. Право на гражданское неповиновение (право на восстание).

Какие общие свойства у прав третьего поколения?

Во-первых, они не могут принадлежать только одному лицу. Это чрезвычайно важно. Я не могу сказать: «Я имею право на самоопределение и провозглашаю, что Рим отделяется от Итальянской республики». Или, наоборот, я приехал в Рим и говорю, что имею право на пользование общим наследием человечества, поэтому требую прекратить раскопки вокруг Колизея и бесплатно меня туда пускать, чтобы я непосредственно соприкоснулся с этим наследием. Можно провести аналогию, например, с забастовками как коллективным правом (это не право третьего поколения, это социально-экономическое право, право второго поколения): забастовку нельзя объявить одному, требуется коллектив, который совместно это право реализует.

Во-вторых, такие права принадлежат именно нациям. Это означает, что они могут осуществляться либо посредством органов государственной власти, либо прямым волеизъявлением всей нации. Этот вопрос во многих случаях является определяющим. Орган государственной власти каждый раз должен доказать мировому сообществу, что он осуществляет волю нации.

Для того чтобы почувствовать правовую природу прав третьего поколения, познакомимся подробнее с правом наций на самоопределение и правом на гражданское неповиновение. В то время как права народа на развитие, на мир и так далее носят сугубо международный характер, избранные мною права носят сугубо конституционный характер в том смысле, что касаются в первую очередь внутренней жизни государства, поэтому я на них и остановлюсь.

§ 5. Откуда проистекает право наций на самоопределение?

Российская Конституция реализацию права наций на само- определение в пределах Российской Федерации запрещает.

Статья 4

2. Конституция Российской Федерации и федеральные законы имеют верховенство на всей территории Российской Федерации.

3. Российская Федерация обеспечивает целостность и неприкосновенность своей территории.

Если Россия обеспечивает целостность своей территории, то никакое самоопределение народов во всей своей полноте реализовано быть не может, т. к. это означало бы, что народы России получили бы право отделиться. И если Конституция имеет верховенство на всей территории, то субъект федерации может добиться изменения своего статуса только с согласия федеральной власти, данного в общем порядке через принятие федерального закона, регулирующего эти вопросы либо данного ad hoc.

Насильственное же стремление добиться самостоятельности неконституционно.

Статья 3

4. Никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Захват власти или присвоение властных полномочий преследуются по федеральному закону.

Изменение существующего порядка наделения властными полномочиями и освобождение от них приравнивается к захвату власти, то есть покушению на основы конституционного строя. Иными словами, наша Конституция не предоставляет возможности реализации права наций на самоопределение в пределах России в полной мере.

Несмотря на это, отечественная Конституция признает это право, потому что право наций на самоопределение закреплено в международных актах, которые мы признаем составляющими российскую правовую систему в силу ч. 4 ст. 15 Конституции.

Устав ООН

Статья 1. Организация Объединенных Наций преследует Цели:

2. Развивать дружественные отношения между нациями на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов, а также принимать другие соответствующие меры для укрепления всеобщего мира.

Содержание этого принципа, как и некоторых других принципов, служащих основанием для выделения уже упомянутых прав третьего поколения, раскрывается в Декларации о принципах международного права 1970 года. Международное сообщество признает право на самоопределение народов лишь тогда, когда обе стороны согласны на реализацию этого права во всей его полноте: нация, которая хочет отделиться, и государство, от которого хотят отделиться.

Право наций на самоопределение осуществляется в трех формах:

– создание суверенного государства;

– свободное присоединение к независимому государству;

– установление любого другого политического статуса.

Почему это право может быть реализовано только с согласия всех заинтересованных сторон? Потому что сам принцип самоопределения народов способен разрушить любые государства. Для того чтобы государства не разрушались (потому что государства – основа стабильности международного правопорядка), этот принцип сформулирован так:

Декларация о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций

В силу принципа равноправия и самоопределения народов, закрепленного в Уставе Организации Объединенных Наций, все народы имеют право свободно определять без вмешательства извне свой политический статус и осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие, и каждое государство обязано уважать это право в соответствии с положениями Устава.

Ничто в приведенных выше пунктах не должно истолковываться как санкционирующее или поощряющее любые действия, которые вели бы к расчленению или к частичному или полному нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, соблюдающих в своих действиях принцип равноправия и самоопределения народов, как этот принцип изложен выше, и, вследствие этого, имеющих правительства, представляющие без различия расы, вероисповедания или цвета кожи весь народ, проживающий на данной территории.

Это означает, что, если государство не ведет дискриминационной политики и при этом (очень важно это и) всё население страны представлено в органах государственной власти, не допускается никакой реализации самоопределения без согласия центральной власти.

Что это означает для нашей страны? Что если выборы проходят на всей территории России, если все (избиратели, представляющие все народы Российской Федерации) на основе одинаковых принципов выбирают Президента, депутатов Государственной Думы, если все субъекты РФ равным образом представлены в Совете Федерации как верхней палате парламента, то единый народ России без какой-либо дифференциации внутри себя осуществляет свою власть через органы законодательной и исполнительной власти.

Ни один субъект РФ не вправе воспользоваться правом на выход из состава Российской Федерации, мотивируя это тем, что проживающая на его территории нация тем самым желает воспользоваться своим правом на самоопределение. Право на самоопределение – это коллективное право, а значит, оно принадлежит какому-то народу. Различные народы в России проживают на территории России неравномерно – в том смысле, что нет ни одного народа, который бы проживал только в одном субъекте РФ, как и не существует ни одного субъекта РФ, чье население составлял бы только один народ. Поэтому ни один субъект и не может отделиться, упирая на право нации на самоопределение, поскольку в действительности отсутствует взаимно однозначная в указанном выше смысле связь между любым субъектом РФ и любой конкретной нацией.

Говоря о представительстве конкретного народа в федеральных органах власти, следует подчеркнуть, что юридическое значение имеет не фактическая представленность этого народа, а то, что этот народ мог участвовать в формировании федеральных органов власти на равных началах с другими народами. Поэтому если в каком-то субъекте федерации 99 % населения голосует за одну партию, а вся остальная страна голосует за другую партию на парламентских выборах, то, хотя это теоретически и может приводить к отсутствию в Государственной Думе депутатов, за которых избиратели, составляющие население этого субъекта РФ и конкретный народ, отдали свои голоса, это не означает, что этот субъект и этот народ лишен представительства. Нарушение равноправия народов будет иметь место тогда, когда правила проведения выборов таковы, что, как бы ни проголосовали избиратели конкретной нации, их голосование юридически не может привести к результату. Если же правила проведения выборов не допускают дискриминации избирателей, входящих в определенный народ, то, как бы конкретно ни завершились общефедеральные выборы, в любом случае этот народ будет считаться представленным в нижней палате парламента.

Когда мы говорим о праве наций на самоопределение, очень важно, что запрещается всякая помощь иностранных государств народу, который решил воспользоваться правом на самоопределение и выйти из состава государства, в котором находился до сего момента. Подобная помощь отделяющимся является нарушением принципа воздержания в международных отношениях от угрозы силой или применения силы.

Устав ООН

Статья 2

4. Все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с Целями Объединенных Наций.

Данный принцип развит в Декларации о принципах международного права, в частности, следующим образом:

Каждое государство обязано воздерживаться от организации, подстрекательства, оказания помощи или участия в актах гражданской войны или террористических актах в другом государстве или от потворствования организационной деятельности в пределах своей территории, направленной на совершение таких актов, в том случае, когда акты, упоминаемые в настоящем пункте, связаны с угрозой силой или ее применением.

При этом в отношении самого принципа самоопределения народов Декларация указывает на то, что

Каждое государство должно воздерживаться от любых действий, направленных на частичное или полное нарушение национального единства и территориальной целостности любого другого государства или страны.

§ 6. Право на гражданское неповиновение прямо не признается российской Конституцией, и его реализация прямо запрещается:

Статья 3

4. Никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Захват власти или присвоение властных полномочий преследуются по федеральному закону.

Реализация права на восстание и означает захват власти. Почему это запрещается? Потому что Конституция предусматривает, что народ передает свою власть избранным органам государственной власти на время, и они после этого осуществляют эту власть от имени народа определенный срок, а народ не вправе забрать ее назад. Народ передал эту власть, и в том же объеме власти у народа до момента новых выборов нет. Право на восстание как способ воздействовать на органы власти основан на предположении, что сама эта власть в полном объеме продолжает принадлежать народу. Но раз сама Конституция говорит о том, что народ власть передает на время, то раньше положенного времени он не может ее забрать назад.

Когда мы говорили о народном суверенитете, то уже обращали внимание на то, что основная логическая нагрузка народовластия приходится на сам процесс передачи власти, каковым в огромном большинстве случаев выступают выборы. Поэтому если выборы прошли и они были результативны, то вследствие этого мы полагаем, что народ наделил властью органы государственной власти и должностных лиц. Поскольку непосредственным выражением власти народа являются выборы, после того как выборы состоялись (и, значит, власть народа непосредственно осуществилась), далее эта власть осуществляется через органы государственной власти. При этом с точки зрения ст. 3 Конституции неважно, выражают ли фактически в своей работе органы государственной власти волю народа: считается, что раз власть от народа перешла (ведь результаты выборов не признаны недействительными), то в таком случае всё, что делают органы государственной власти, формально признается сделанным от имени и в интересах народа.

Ясно, что подобный формальный подход основан на фикции: мы говорим, что орган государственной власти действует в интересах народа не потому, что мы знаем это, и не потому, что он в действительности так действует, а потому, что это удобно провозгласить, чтобы избавить всех нас от постоянных споров и сомнений относительно легитимности каждого решения и каждого действия любого должностного лица и органа государственной власти.

Если мы отвергаем этот формальный подход, предполагающий, что реальный контроль народа над органами государственной власти осуществляется в момент выборов, то в таком случае мы должны признать право на восстание. Это право служит проявлением общего принципа не повиноваться решениям органов власти, принятых вопреки явно выраженной воле народа, потому что в случае противоречия воли народа, выраженной непосредственно, воле народа, выраженной опосредованно (через органы государственной власти, как они это волю себе представляют), выбор следует сделать в пользу непосредственного выражения воли народа, т. к. это позволяет избежать любых сомнений относительно направленности и содержания этой воли. Если всякий раз проверять, действительно ли органы власти выражают волю народа, подобные проверки станут неизбежными.

Такого противоречия не возникает в случае, если мы решим, что органы власти всегда выражают волю народа (используем юридическую фикцию), поскольку у нас исчезает необходимость проверять соответствие государственной политики действительной воле народа. Поскольку мы приняли за истину то, что органы власти всегда отражают волю народа, истина и не подвергается никакой проверке. В этом смысл введения фикции. Она вводится для политической устойчивости, для стабильности и результативности осуществления государственной власти. Но никакого отношения к реальному народовластию этот прием юридической техники не имеет.

Следует отметить, что в практике международных отношений право на неповиновение и восстание в действительности международным сообществом признается. Многие современные государства возникли в результате восстания. Если бы восстание всегда воспринималось как противоправный акт, то и возникшие в результате этого акта государства или правительства должны также восприниматься как несуществующие с правовой точки зрения субъекты. В этом смысле очень показательными являются следующие рассуждения Г. Кельзена:

«В конце ХVIII в., после победы Французской революции, и в начале XX в., после победы русской революции, другие государства обнаружили явное нежелание истолковывать принудительные порядки, установленные в результате революций, как правопорядки, а акты революционных правительств – как правовые акты, потому что во Франции был нарушен принцип монархической легитимности, а в России – отменена частная собственность на средства производства. По этой причине суды США отказались признать акты русского революционного правительства правовыми, заявив, что это акты не государства, но банды гангстеров. Однако, когда установившиеся в результате революций принудительные порядки обнаружили свою длительную действенность, они были признаны правопорядками, власти основанных ими сообществ – государственными властями, а их акты – государственными, и значит, правовыми актами».

Юридическое оправдание восстаний весьма красноречиво дано в Декларации независимости США 1776 года, составленной практически единолично Т. Джефферсоном. Логика его рассуждений такова. Люди рождены равными и наделены правами на жизнь, свободу и стремление к счастью, а для осуществления этих прав учреждено правительство. В случае если какая-то форма правительства становится губительной для этих целей, народ имеет право изменить или упразднить его и учредить новое правительство. Благоразумие требует, чтобы правительства не менялись под влиянием несущественных и быстротечных обстоятельств, поскольку весь опыт прошлого утверждает, что люди склоны скорее сносить пороки до тех пор, пока их можно терпеть, нежели упразднять правительственные формы, ставшие привычными. Но когда [здесь вводятся критерии] длинный ряд злоупотреблений и насилий (1), неизменно подчиненных одной и той же цели (2), свидетельствующие о коварном замысле вынудить народ смириться с наличием деспотизма (3), свержение такого правительства и создание новых гарантий безопасности становится правом и обязанностью народа.

Обобщая изложенное, можно сказать, что право на восстание возможно реализовать в том случае, когда правительство вследствие многократных злоупотреблений государственной властью стремится отстранить народ от власти. С формальной точки зрения это возможно тогда, когда сам процесс периодически осуществляемых выборов всякий раз не отражает действительного волеизъявления народа. Иными словами, право на восстание служит способом вернуть народу его суверенитет, захваченный органами власти. Ведь если сам процесс выборов организован таким образом, что он не способен выразить волю народа или же специально искажает ее, то теряется правовая основа осуществления государственной власти, а значит, лица, осуществляющие государственную власть, не опираясь на выраженную через выборы действительную волю народа, могут считаться неправомерно эту власть удерживающими. В таком случае гражданское неповиновение или восстание служит единственным способом отстранения таких лиц от власти, организации и проведения выборов таким образом, чтобы, наконец, народ смог выразить свою волю непосредственно и свободно.

Однако одного только факта монополизации власти для юридического оправдания восстания недостаточно. Необходимо, чтобы помимо этого органы власти нарушали права человека. Если права человека нарушаются, если народ не может повлиять на состав органов власти и при этом власть не борется с нарушениями прав человека, но, напротив, способствует им или же сама является источником таких нарушений, то вся эта совокупность факторов дает возможность народу выступить против органов власти там, где конституция разрешает такой способ борьбы за народный суверенитет. При этом восстать может не только весь народ, но и его часть, и даже меньшая его часть, полагающая невозможным далее терпеть подобный деспотизм, при условии, что большинство не препятствует восставшим.

Как можно было убедиться, право на восстание вполне может быть формализовано.

К примеру, в Декларации прав и свобод человека и гражданина 1789 года это право выражено следующим образом:

Статья 2

Цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковые – свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

А в Конституции ФРГ 1949 года право на неповиновение описано так:

Статья 20 Конституции ФРГ

(4) Всякому, кто попытается устранить этот строй, все немцы имеют право оказывать сопротивление, если не могут быть использованы иные средства.

Принцип народного суверенитета лежит в основе признания правомерности осуществления власти должностными лицами, однако он проявляет себя по-разному. В одних странах, к числу которых относится и Россия, воля народа должна проявлять себя преимущественно через выборы, и результаты выборов являются достаточным основанием для того, чтобы считать, что власть осуществляется в интересах народа. В других странах органы власти, будучи избранными народом, продолжают оставаться под контролем народа, который в ряде случаев вправе свергать выбранную им же власть. В этом случае восстание возможно потому, что власть всё равно остается у народа, и народ через восстание (или через угрозу восстания) заставляет должностных лиц считаться с действительной волей народа. Именно идея народного суверенитета, понимаемого как неотчуждаемое качество самого народа, и дает основание признавать лиц, пришедших к власти путем восстания, как законное правительство.

§ 7. Четвертое поколение прав человека – так называемые соматические права.

Соматические права предоставляют возможность человеку распоряжаться собой как биологическим видом. Личные права предполагают, что человек вокруг себя чертит какую-то границу, за которую никто не вправе проникать. Это граница его личной свободы, свободы его действий. Социально-экономические права дают возможность человеку или гражданину требовать от государства предоставления каких-то благ, с помощью которых он мог бы развиваться как личность. Права третьего поколения говорят о защите человека как части нации от посягательств извне. Соматические же права разрешают человеку распоряжаться самим собой.

О каких правах идет речь? Это, конечно, право на смерть, права человека распоряжаться своими органами и тканями, сексуальные права человека, репродуктивные права человека, право на клонирование и т. п. Все эти права связаны не только с разрешением человеку самому совершать определенные действия, но и с предоставлением возможности для общества помочь ему в этом, способствовать ему в этом.

Когда говорят о праве на смерть, естественно, невозможно никак запретить человеку совершать самоубийство. Однако можно препятствовать другим помогать в этом. А если признается право на смерть, это означает, что человек может распорядиться своей жизнью в том числе посредством передачи своей жизни в руки другого человека. Право на клонирование вообще невозможно реализовать без медицинской помощи. Однако, поскольку во всем мире сейчас существует запрет на клонирование человека, подобное право можно выделить лишь теоретически.

В России ряд соматических прав признается. Так, допускается пересадка органов – это одно из соматических прав. Но, например, возможность свободного распространения информации, касающейся сексуальных прав, у нас серьезно ограничена. Запрет пропаганды гомосексуализма вызван как раз непризнанием этого права за конкретными людьми. В России признаются и репродуктивные права, как позитивные (например, искусственное оплодотворение), так и негативные (например, аборт).

Согласно ч. 1 ст. 55 Конституции перечень основных прав и свобод в российской Конституции является открытым. И в число таких прав рвутся соматические права. Однако многие из соматических прав не только не являются общепризнанными, но и не поддерживаются довольно большим количеством государств. Борьба за эти права идет в разных странах и в нашей стране с переменным успехом. Причина такого положения вещей – как в сложности юридического обеспечения этих прав при необходимости защиты интересов личности, так и в неготовности большей части общества вследствие культурных, национальных, религиозных и иных причин принять и признать такую меру свободы человека распоряжаться самим собой.

Для чего эти права нужны? Когда мы говорим о праве на смерть, речь идет о том, что достоинство личности может требовать прекращения страданий, а, например, религиозные воззрения мешают человеку покончить жизнь самоубийством. Почему государство препятствует реализации этого права? Оно боится злоупотреблений, которые в данном случае могли бы привести к трагическому результату, имеющему к тому же необратимый характер.

Рассмотрим эвтаназию как проявление права на смерть. Эвтаназия в России запрещена и уголовно наказуема потому, что право на смерть в России не признается. Если человеку нужна помощь в том, чтобы прекратить свою жизнь, от кого-то другого (государства или других лиц), ставится вопрос о признании такого соматического права. Человек распоряжается своей жизнью и может так распорядиться, чтобы прекратить ее. А должны ли мы давать возможность людям помогать уйти из жизни? Нужно ли возлагать на кого-то обязанность обеспечить свободу распоряжения жизнью? Или хотя бы признать право на смерть как личное заградительное право, обязанность не вмешиваться?

Что такое право на смерть? Оно может рассматриваться как личное заградительное право, потому что предполагает, что государство не должно вмешиваться в данные отношения и предоставлять защиту. Мы должны понимать, что это может быть случай, когда человек страдает неизлечимой болезнью, которая причиняет ему ужасные страдания, и не хочет, чтобы поддерживалась такая его жизнь. Бывают и другие случаи: по какой-то причине человек не видит смысла жить. Может это иметь значение с правовой точки зрения? Возможно, в некоторых случаях это могло бы иметь значение. Проблема с признанием этого права состоит в гарантиях. Если человек умер, то всегда возникает вопрос, как это произошло. Если же кто-то помогает человеку уйти из жизни, чрезвычайно сложно установить, была в действительности на это воля умершего или нет. Гарантией от злоупотреблений может служить разработанная процедура проверки волеизъявления. Если таковая процедура будет введена, если лишать жизни человека по его просьбе смогут только учреждения здравоохранения в определенном порядке, правовые основания для такого запрета отпадут.

Если мы говорим о сексуальных правах, то речь идет о возможности искать, получать и передавать информацию, касающуюся сексуальности, о сексуальном образовании, свободе выбора партнера, о возможности самостоятельно решать вопрос о добровольных сексуальных контактах, вступлении в брак, о легализации проституции, о свободе оборота порнографической продукции и т. д. Сегодня часть из названных прав охватывается правом на личную неприкосновенность, правом на неприкосновенность частной жизни, свободой слова. Однако все эти права объединяет одно – воля лица распоряжаться своей сексуальностью.

Почему здесь может быть поставлен вопрос о закреплении данных возможностей в качестве прав? Потому что эти возможности нуждаются в государстве для обеспечения их реализации, в том числе защиты от посягательств на личность. Например, если мы признаем возможность вступления в брак лиц одного пола, то от государства мы будем требовать юридического, государственного признания этого брака, поскольку брак вызывает юридические последствия – например, возможность наследовать имущество умершего супруга без завещания, возможность получать алименты, возможность усыновлять детей, возможность участвовать в образовательных программах, помогающих семье.

Для того чтобы убедиться в сложностях, подстерегающих каждого, кто хотел бы ввести регламентацию соматических прав, рассмотрим право на клонирование. Данные вопросы в настоящее время регулируются Федеральным законом от 20.05.2002 № 54-ФЗ «О временном запрете на клонирование человека».

Статья 1. Введение временного запрета на клонирование человека

Ввести временный запрет на клонирование человека впредь до дня вступления в силу федерального закона, устанавливающего порядок использования технологий клонирования организмов в целях клонирования человека. Действие настоящего Федерального закона не распространяется на клонирование организмов в иных целях.

Приведенная норма показывает, почему клонирование запрещено: необходимо создать гарантии защиты интересов лица, чей материал используется для клонирования. Технологии клонирования таковы, что далеко не всегда человек может обеспечить своими силами выраженный им запрет на клонирование или же контролировать соблюдение пределов данного им согласия.

При этом если посредством клонирования будет создан человек, то этот человек-клон, поскольку он является с биологической точки зрения человеком, должен быть наделен всеми правами человека, включая и право на жизнь и достоинство личности. А это значит, что человек, послуживший донором клеток для клонирования, не желающий терять своей уникальности, самобытности как личности, теряет всякую возможность защитить свою уникальность, а значит, нарушается достоинство его личности. Этот конфликт достоинства личности человека с достоинством личности человека-клона неразрешим.

В настоящее время подобные проблемы человеческой самоидентификации неразрешимы, потому что технологии клонирования есть, а технологий защиты от клонирования пока нет. Единственный способ обеспечить защиту личности человека – запретить клонирование человека, т. е. не допустить самого возникновения такого рода конфликтов. Запрет клонирования тормозит научные исследования, препятствует не только выращиванию «своих» органов для пересадки, но и лечению огромного количества наследственных заболеваний, а значит, создает препятствия для эффективного обеспечения права на жизнь. Несмотря на объективную заинтересованность человечества в разумном клонировании человека, невозможность обеспечения на данном уровне науки и техники прав и интересов людей служит объективным препятствием для проведения подобных исследований.

Существует Конвенция о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины 1997 года, в которой Россия не участвует. Эта Конвенция содержит несколько интересных норм, иллюстрирующих обозначенные проблемы.

Статья 13. Вмешательство в геном человека

Вмешательство в геном человека, направленное на его модификацию, может быть осуществлено лишь в профилактических, диагностических или терапевтических целях и только при условии, что оно не направлено на изменение генома наследников данного человека.

Эта норма помимо самого человека вводит новую категорию лиц, чьи права могут быть нарушены клонированием, а именно – наследников. Действительно, человек, рождаясь, получает тот набор наследственных признаков, которые определены самой природой, и с этой точки зрения наследнику не на кого жаловаться, кроме как на судьбу. Однако если цель вмешательства в геном состоит в его изменении для наследников, это может рассматриваться как проведение медицинского или научного опыта над наследниками без их согласия, поскольку на момент вмешательства невозможно предсказать все возможные последствия такового, а это должно быть признано действием, попирающим достоинство личности (ч. 2 ст. 21 Конституции).

Другое соматическое право, которое я бы хотел затронуть, – это право человека распоряжаться своими органами. Пересадка органов для современной медицины уже технически осуществима и спасает огромное количество жизней. Естественно, запрет этого права по моральным соображениям значительно ограничивал бы право на жизнь без каких-либо серьезных правовых оснований. В России действует Закон от 22.12.1992 № 4180-I «О трансплантации органов и (или) тканей человека».

Статья 1. Условия и порядок трансплантации органов и (или) тканей человека

Трансплантация органов и (или) тканей от живого донора или трупа может быть применена только в случае, если другие медицинские средства не могут гарантировать сохранения жизни больного (реципиента) либо восстановления его здоровья.

Трансплантация органов рассматривается как самое крайнее средство, необходимое для спасения жизни или восстановления здоровья другого человека, поскольку трансплантация для живого донора является вмешательством в нормальное функционирование организма, чреватое нанесением вреда здоровью либо создающее угрозу такового; трансплантация же органов мертвого человека может причинить ущерб правам родственников умершего. При этом человек не вправе распорядиться собой до такой степени, чтобы умереть, потому что эти права взаимосвязаны: если право на смерть не признается, то и право на устранение жизненно важного органа тоже не признается. Чрезвычайно важно, что трансплантация органов и тканей допускается исключительно с согласия живого донора (трансплантация без согласия живого донора представляет собой пытку) и, как правило, с согласия реципиента. Почему «как правило»? Потому что во многих случаях он не в состоянии дать согласие, но и его родственники тоже не могут дать такое согласие, потому как сам человек мог поставить их в безвыходное положение, запретив задолго до возникновения такой необходимости пересадку ему органов, и вследствие этого родственники должны решать, спасти ему жизнь или же выполнить его волю. Поскольку врачи должны выполнять свой долг и спасать жизнь человеку, несмотря на его мнение на сей счет, которое к тому же в данный момент он выразить не может, выполняя тем самым обязанность государства оказывать медицинскую помощь (ч. 1 ст. 41 Конституции), в подобных случаях трансплантацию органов возможно проводить без выраженного согласия реципиента.

Чрезвычайно трудной проблемой является вопрос о возможности трансплантации органов мертвого человека. Ясно, что согласие на трансплантацию у донора получить нельзя, согласие родственников – зачастую сложно или невозможно, учитывая чрезвычайно короткий срок, в течение которого возможно выполнить трансплантацию. При этом, если учесть дефицит органов для трансплантации и огромное количество людей, ожидающих трансплантации, чьи жизни можно спасти, потребность в трансплантации органов огромна и объективно обусловлена. Закон, чтобы решить эту коллизию права живых на жизнь и права на распоряжение своим телом и своими органами, выраженного человеком при жизни, вводит специальную презумпцию, т. е. предположение:

Статья 8. Презумпция согласия на изъятие органов и (или) тканей

Изъятие органов и (или) тканей у трупа не допускается, если учреждение здравоохранения на момент изъятия поставлено в известность о том, что при жизни данное лицо либо его близкие родственники или законный представитель заявили о своем несогласии на изъятие его органов и (или) тканей после смерти для трансплантации реципиенту.

Презумпция согласия означает, что учреждение здравоохранения исходит из того, что молчание трактуется как согласие. Право же самого человека обеспечивается возможностью в любой момент до изъятия выразить свое несогласие. Эффективность защиты интересов умершего лица напрямую зависит от возможностей инфраструктуры, позволяющей любому учреждению здравоохранения сверяться при принятии решения о трансплантации с общей базой медицинских сведений, в которую лицо при жизни может занести свое несогласие на трансплантацию. К сожалению, на данный момент такая инфраструктура в России не в полной мере обеспечивает донесение воли лица до медицинских учреждений, из-за чего презумпция согласия подвергается критике. Предлагается перейти к презумпции запрета, т. е. в случае молчания исходить из того, что без явного выражения воли трансплантация органов недопустима. Такое решение полностью снимает проблему защиты интересов донора, но в значительной мере снижает эффективность трансплантации, за которой стоят спасенные или потерянные жизни других людей, – опять же по той причине, что трансплантация возможна только в очень короткий период после смерти лица, а за это время найти и получить согласие родственников для учреждения здравоохранения представляется практически невыполнимой задачей. И законодатель, и Конституционный Суд в определениях от 04.12.2003 № 459-О, от 10.02.2016 № 224-О встали на сторону презумпции согласия.

§ 1. Конституция РФ определяет право на жизнь максимально лаконично, несмотря на то что право на жизнь – одно из самых фундаментальных прав.

Статья 20

1. Каждый имеет право на жизнь.

2. Смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни при предоставлении обвиняемому права на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей.

В связи с этим возникает вопрос: что такое жизнь с юридической точки зрения?

Если мы откроем международные правовые акты, чтобы посмотреть, как право на жизнь формулируется в них (потому что мы помним, что одним из главных принципов прав человека является принцип универсальности, который означает, что в России права человека понимаются примерно так же, как и везде), например Международный пакт о гражданских и политических правах, то увидим, что это право формулируется уже более широко.

Статья 6

1. Право на жизнь есть неотъемлемое право каждого человека. Это право охраняется законом. Никто не может быть произвольно лишен жизни.

Мы видим, что, кроме просто провозглашения, в это право начинают включаться некоторые дополнительные условия, которые тем самым помогают раскрыть и само содержание этого права. В данном случае дополнительно говорится о его неотъемлемости (но мы это и так знаем, потому что существует принцип неотъемлемости прав человека); кроме того, упоминается, что это право охраняется законом и что никто не может быть произвольно лишен жизни. Если сказано, что право на жизнь охраняется законом, это значит, что государство берет на себя обязанность по тому, чтобы принять законы, запрещающие посягательства на жизнь, пресекать совершение подобных преступ- лений, а также расследовать преступления против жизни с тем, чтобы изобличить виновных в целях их наказания и общей превенции. Тем самым перед нами – первый намек на раскрытие содержания этого права, но это мы могли бы тоже понять, потому что право на жизнь означает, что ее нельзя отнимать – тот самый минимум, который мы сразу можем предположить. Но в данном случае это содержание нормативно закреплено и его не требуется выводить логически.

Если мы возьмем Конвенцию о защите прав и свобод человека, то она регламентирует это право уже намного шире.

Статья 2

1. Право каждого лица на жизнь охраняется законом. Никто не может быть умышленно лишен жизни иначе как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание.

2. Лишение жизни не рассматривается как нарушение настоящей статьи, когда оно является результатом абсолютно необходимого применения силы:

a) для защиты любого лица от противоправного насилия;

b) для осуществления законного задержания или предотвращения побега лица, заключенного под стражу на законных основаниях;

c) для подавления, в соответствии с законом, бунта или мятежа.

§ 2. Во всяком случае, можно уверенно говорить, что право на жизнь означает запрет лишения жизни и обязательство государства бороться с такими нарушениями.

Каковы характерные черты права на жизнь?

Во-первых, право на жизнь – это личное заградительное право. Оно дает возможность человеку существовать с биологической точки зрения, т. е. защищает нормальный процесс функционирования организма и запрет внешнего вмешательства в этот процесс с целью его перерыва и остановки. В этом смысле это личное право. Поэтому это право является фундаментальным и входит в первое поколение прав человека. Заградительным это право является потому, что в его содержание входит ожидание того, что никто не вправе вмешиваться в осуществление этого права.

Если право на жизнь – личное заградительное право, то мы уже сразу знаем, что содержание права на жизнь – это возможность жить и никто не вправе вмешиваться в возможность осуществления этого права. Поэтому Конституция и международные акты никак и не регламентируют это право – это считается самим собой разумеющимся: человек живет потому, что он родился, и он будет жить столько, сколько ему уготовано волею Творца (природой, судьбой и т. п.). Самое важное – регламентировать невозможность вмешательства в это право, поэтому все акты говорят, что право на жизнь охраняется законом. Никто не может быть произвольно лишен жизни – это опять же запрет на посягательство на это право извне.

Во-вторых, право на жизнь не может подлежать внешнему ограничению.

Если мы откроем ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, то увидим, что эта норма буквально говорит о том, что конституционные права и свободы без какой-либо дифференциации могут быть ограничены. Однако такое прочтение этой нормы было бы поспешным.

В силу ч. 2 ст. 55 Конституции для любого ограничения есть предел (нельзя допускать, чтобы ограничение права приводило к его отрицанию, умалению или отмене). Этот предел может быть в общей форме выражен следующим образом: нельзя осуществлять внешнее ограничение права таким образом, чтобы право теряло свое значение, лишалось возможности обеспечить то, для чего оно было введено в Конституцию, т. е. исполнить свое предназначение.

Если мы возьмем право на жизнь, то мы увидим, что содержание этого права чрезвычайно узко. Если мы только начнем уменьшать объем этого права, то сразу же ничего не останется, поскольку право на жизнь состоит из запрета вмешиваться в жизнь – и, по существу, ничего больше. Помимо этого, любое вмешательство в право на жизнь влечет уничтожение его носителя, а любое субъективное право для того, чтобы существовать, должно иметь своего носителя. Нет субъекта права на жизнь, его носителя – нет и права на жизнь. И наоборот, уничтожение права на жизнь означает физическое уничтожение его носителя. Поэтому любое внешнее ограничение права на жизнь приводит к его умалению.

Кроме того, никакие цели, которые указаны в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ, не могут оправдать лишение человека жизни. Если мы возьмем в качестве обеспечиваемой ценности права и законные интересы других лиц, то это будет означать, что этим лицам мы придаем сверхценность, поскольку ради них жертвуем жизнью другого («ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой») без какого-либо логического обоснования. Все же остальные ценности не могут быть противопоставлены обеспечению права на жизнь, т. к. это неминуемо привело бы к противоречию с положением ст. 2 Конституции.

§ 3. Когда мы говорим о регулировании какого-то общественного отношения, мы говорим, что надо дать кому-то какие-то права, а на кого-то наложить какие-то обязанности. И все богатство регулирования заключается в том, что мы кому-то даем что-то новое, чего не было до этого регулирования, и кому-то что-то запрещаем или предписываем, чего прежде также не было. Но с правом на жизнь такой подход бессмыслен, потому что жизнь даем не мы, мы можем ее только отнять. Поэтому с правовой точки зрения нас интересует, когда мы можем отнять жизнь.

В жизни возникает очень много ситуаций, когда невозможно обеспечить право на жизнь одного человека без того, чтобы посягать на жизнь другого, когда единственный способ избежать этого посягательства – прекращение посягательства, в том числе такими способами, которые приведут к уничтожению лица, которое посягает, т. е. к отрицанию его права на жизнь. Для того чтобы различать, в каких случаях допустимо лишать жизни другого человека, необходимо выявить критерии такой правомерности, исходя из сущности самого права на жизнь, поскольку внешнее ограничение права на жизнь и сопутствующие ему критерии здесь, как отмечалось выше, не могут быть применены.

В содержание права на жизнь как личного заградительного права входит ожидание того, что жизнь не будет подвергнута угрозе, в нее как в биологический процесс не будет вмешательств. Однако если человек сам ставит себя в такое положение, при котором он никак с правовой точки зрения не может ожидать, что никто не будет вмешиваться в его право на жизнь, таковое для этого человека может быть ограничено. Иными словами, возможность ограничения права на жизнь основывается на том, что человек сам выбирает такой способ осуществления своего права на жизнь, при котором утрачиваются составляющие саму суть права на жизнь законные ожидания того, что в право на жизнь этого человека не будет вмешательства.

Отсюда можно сделать вывод: все ограничения, которые мы можем наложить на осуществление права на жизнь, заключены в самом этом праве, т. е. являются внутренними, а не внешними, и обусловлены действиями самого управомоченного лица, т. е. являются результатом выбора им своего поведения.

§ 4. В каких же случаях у человека утрачиваются законные ожидания невмешательства в осуществление его права на жизнь? Ч. 2 ст. 2 Конвенции о защите прав человека и основных свобод не только дает перечень таких случаев, но и позволяет выявить критерии правомерности внутреннего ограничения права на жизнь. Учитывая универсальность прав человека, эти случаи и эти критерии в полной мере применимы и к положениям ст. 20 Конституции РФ.

Прежде всего, лишение жизни может осуществляться для защиты другого человека от противоправного насилия. Речь идет о необходимости пресечения действий одного человека, осуществляемых им специально для посягательства на другого человека. В силу принципа равенства жизнь одного человека не может быть поставлена выше жизни другого. Если один человек покушается на жизнь другого, этому другому ничего не остается, как защищаться, в том числе покушаясь на жизнь агрессора. Человек, покушаясь на другого человека, не может рассчитывать на то, что его посягательство должно не встретить сопротивления, а его жизнь будет охраняться законом несмотря ни на что. Поэтому, совершая насилие над другой личностью, нападающий, осознавая возможность отпора всеми средствами, принимает решение рискнуть своей жизнью, и лишение агрессора жизни в результате нападения охватывается его, пусть и нежелательным, выбором.

Другой случай связан с возможностью лишения человека жизни для осуществления законного задержания или предотвращения побега лица, заключенного под стражу на законных основаниях. Это намного менее очевидный случай, но и в этом случае лишение человека жизни охватывается совершенным им выбором: если человек сопротивляется задержанию или осуществляет побег, он должен осознавать, что его жизни при этом угрожает опасность.

Если у государства есть обязанность защищать жизнь, то есть и обязанность пресекать преступления и изобличать виновных. А при пресечении преступления и изобличении виновных иногда требуется применение силы для задержания и привлечения к суду лиц, которые либо посягают на жизнь, либо уже это сделали и их необходимо наказать. Но для того, чтобы их наказать, их надо найти и заставить подчиниться. Ясно, что такие лица могут оказывать вооруженное сопротивление. Если мы не даем сотрудникам правоохранительных органов средств для борьбы с этими преступниками, в таком случае мы подвергаем их жизнь опасности, делая все эти мероприятия неэффективными. Вследствие этого в ряде случаев сотрудникам правоохранительных органов должна быть дана возможность применять силу к подобным лицам, включая и возможность в исключительных случаях лишать жизни сопротивляющихся.

Однако совершенно ясно, что в подавляющем большинстве случаев лишение жизни человека при задержании или при пресечении совершения им побега будет неправомерным. И речь не идет о том, что применение силы в каких-то случаях будет непропорциональным в том смысле, что человек, совершая правонарушение, никак заранее не мог предположить, что за такое правонарушение может лишиться жизни, а значит, и выбор им противоправного поведения не может охватывать распоряжения своей жизнью. Борьба с преступностью не может вестись любыми средствами, поскольку в таком случае правоохранительные органы не отличались бы от организованной преступности. Изобличение виновных, их задержание, пресечение совершения преступлений должны осуществляться такими средствами, которые позволяли бы по крайней мере доставить это лицо в суд, каковой и должен принять решение о вине и наказании этого лица. В этом состоит профессионализм сотрудников правоохранительных органов. Если считать, что люди виновны по определению, то в таком случае не нужно никакого суда, и тогда лиц, показавшихся сотруднику правоохранительных органов подозрительными, при малейшем сопротивлении было бы допустимо убивать. Однако такое рассуждение совершенно чудовищно, абсолютно неприемлемо в правовом государстве и не соответствует российской Конституции и законам.

Третий случай связан с возможностью лишения жизни человека при подавлении, в соответствии с законом, бунта или мятежа. Это еще более трудный случай, связанный со сложностью определения самого мятежа и выявления границы между допустимыми и недопустимыми мерами по разгону и подавлению бунтов. Страх перед бунтами и мятежами заложен в исторической памяти многих наций, поскольку все бунты и мятежи всегда были сопряжены с насилием по отношению к совершенно невинным лицам, они влекли гражданские войны, смерть и разрушение. Не случайно во многих странах захват власти, который и является целью подавляющего большинства бунтов и мятежей, признается конституционно недопустимым (см., например, ч. 4 ст. 3 Конституции РФ), а право на восстание, средством осуществления которого и является мятеж или бунт (эти термины вследствие их негативной коннотации применяются к восстанию, окончившемуся неудачно; если восстание было успешным, говорят не о бунте, а о революции), чрезвычайно ограничено. Помимо этого, мятежники и бунтовщики, находясь под действием эффекта толпы, могут сами посягать на жизнь других людей, включая жизнь сотрудников правоохранительных органов. Поэтому борьба с мятежами как средствами борьбы за власть неправовыми способами допускает использование самых серьезных методов. В то же время использование при разгоне мятежей летальных способов борьбы чрезвычайно опасно не только тем, что условия их применения зачастую не позволяют их применять индивидуализированно (что, собственно говоря, уже делает лишение жизни неправомерным), но и тем, что вызывает ровно обратный эффект, превращаясь из средства погашения мятежа в его катализатор.

§ 5. Возникновение одной из вышеперечисленных ситуаций вовсе не означает, что только в силу того, что вообще в подобных случаях возможно лишить жизни человека, в данном конкретном случае лишение жизни человека допустимо и правомерно. Требуется ввести общий критерий, показывающий, когда в названных случаях лишение жизни возможно, а когда – нет. Если выделение вышеперечисленных категорий ситуаций нужно было для того, чтобы показать, что во всех других случаях лишать жизни человека нельзя не при каких обстоятельствах, то общий критерий необходим, чтобы провести границу между правомерным и неправомерным лишением жизни человека при возникновении названных ситуаций, поскольку сами эти группы ситуаций слишком общи (а жизнь чрезвычайно разнообразна) для того, чтобы в каждой подобной ситуации увязать возможность лишения жизни человека с его собственным выбором.

Конвенция о защите прав человека и основных свобод прямо называет этот критерий: лишение жизни в названных ситуациях должно быть результатом абсолютно необходимого применения силы. Этот критерий, в свою очередь, может рассматриваться с двух сторон – α) материальной и β) процессуальной.

α) С материальной стороны данный критерий предполагает, что кроме наличия тех прямо названных и рассмотренных выше целей, ради которых допускает лишение жизни, применение силы должно быть вызвано абсолютной необходимостью. Что это значит?

Во-первых, применение силы должно быть строго соразмерно достижению допустимой цели. Соразмерность здесь понимается не в том смысле, что без лишения жизни невозможно достижение цели (например, пресечение побега или мятежа), а в том смысле, что без лишения жизни одних людей невозможно защитить жизнь других.

Если мы считаем, что мы должны применить силу, например, в целях защиты любого лица от противоправного насилия, значит, мы вправе застрелить другого человека, когда этот человек стреляет в нас. Другой пример связан с лишением жизни при осуществлении законного задержания: если человек схватил чужой мобильный телефон и убегает, сотрудник полиции не должен стрелять ему в голову, чтобы задержать. Вообще говоря, задержание может обусловливать возможность применения силы, только когда само по себе является способом прекращения посягательства на жизнь других людей. Еще пример: если осужденный за фальшивомонетничество сбежал из мест заключения, то при его задержании по общему правилу не должно использоваться средств, способных лишить его жизни: это будет несоразмерно. Если мы оправдываем лишение жизни одного человека необходимостью защиты жизни другого, то нельзя убивать бежавшего из мест лишения свободы человека, осужденного не в связи с совершением тяжких преступлений, притом что нет оснований полагать, что сбежавший имеет свой целью совершение тяжких преступлений, мотивируя это необходимостью предотвращения побега.

Во-вторых, при оценке правомерности лишения кого-то жизни сотрудниками правоохранительных органов должны быть приняты во внимание не только их непосредственные действия, но и сопутствующие обстоятельства, включая такие вопросы, как планирование и контроль рассматриваемых действий.

Нам недостаточно сказать, что «абсолютно необходимо» – это когда было все соразмерно в конкретный момент времени. Обеспечение права на жизнь требует создания государством заранее такого механизма, при котором применение силы вообще не нужно. Государство не должно создавать ситуаций, при которых лица, совершающие преступления, всякий раз убивались бы при задержании, ведь все люди, включая преступников, имеют право на жизнь. Напротив, государство должно наладить осуществление сотрудниками операций, при которых лишение жизни людей, подозреваемых в совершении преступлений, было бы исключением, которого в данных конкретных обстоятельствах никак нельзя было избежать, а не правилом. Операции по борьбе с преступниками не должны планироваться таким образом, чтобы единственным способом пресечения совершения преступлений или же захвата подозреваемых с самого начала признавалось убийство подозреваемых.

Иными словами, если лишение жизни человека может быть оправдано только тем, что это его собственный выбор, следствие его собственных действий, то не должно быть никакой вины государства или сотрудников правоохранительных органов в том, что возникла такая ситуация, при которой человек был лишен жизни. Поэтому операции по пресечению совершения преступлений и по задержанию подозреваемых в совершении преступлений лиц должны быть спланированы и их осуществление должно контролироваться так, чтобы свести к минимуму, насколько это возможно, применение летальной силы или случайное лишение жизни человека.

В-третьих, законодательство должно обеспечивать систему адекватных и эффективных гарантий против произвола и злоупотребления силой. Это означает, что сотрудники правоохранительных органов заранее должны быть обучены тому, в какой последовательности и в каких случаях применять силу. Подобные требования необходимы потому, что ошибка сотрудника, приведшая к неправомерному лишению жизни человека, никак не может быть исправлена – иными словами, она носит фатальный характер. Право на жизнь в таком случае невозможно восстановить. Соответственно, государство как субъект, обеспечивающий право на жизнь, должно через принятие инструкций и обучение сотрудников правоохранительных органов добиваться того, чтобы должностные лица принимали решения о лишении жизни человека не только на основе хорошо известных им полных и ясных инструкций, но и учитывая приоритет уважения человеческой жизни как фундаментальной ценности.

Только при наличии всех трех упомянутых аспектов можно говорить о том, что лишение жизни человека в конкретном случае стало результатом абсолютно необходимого применения силы.

β) С процессуальной стороны критерий абсолютно необходимого применения силы предполагает необходимость обеспечения проведения эффективного расследования в каждом случае гибели лица в результате применения силы.

Введение этого аспекта естественно: если не будет расследования, никогда нельзя будет установить, было ли основание для лишения жизни, было ли лишение жизни в данном случае абсолютно необходимым и т. д. А если обстоятельства нельзя будет проверить, то все вышеупомянутые гарантии права на жизнь будут совершенно бесполезными, а значит, право на жизнь каждого будет постоянно находиться под угрозой.

Однако мало провести расследование: важно, чтобы оно было эффективным, т. е. таким, которое смогло бы объективно установить все обстоятельства гибели человека. Для этого порядок проведения этого расследования должен соответствовать определенным требованиям.

Во-первых, расследование должны проводить лица, независимые от должностных лиц, которые лишили жизни человека. Это требования объективности и беспристрастности. Только при их соблюдении можно говорить о том, что расследование вообще осуществляется.

Во-вторых, расследование должно быть тщательным, а государство должно принимать все доступные меры для выяснения того, что произошло. Это требование к качеству расследования.

В-третьих, расследование должно быть оперативным. Оперативность расследования необходима для того, чтобы успеть собрать оставшиеся следы произошедшего: чем позже начнется расследование, тем больше утрачивается возможность получения доказательств произошедшего.

В-четвертых, материалы и выводы расследования должны быть достаточно доступными для родственников потерпевших. Это требование создает внешний контроль за расследованием со стороны самых заинтересованных в этом расследовании лиц.

Важно при этом отметить, что требование провести эффективное расследование – это вовсе не требование всегда установить истину (получить результат), это требование осуществить расследование. Требование к государству обеспечить право на жизнь – не обязательство государства получить результат (защитить жизнь во всех случаях), а обязательство государства принимать меры к тому, чтобы это право не было нарушено. Если погиб человек, то далеко не во всех случаях сам этот факт свидетельствует о вине государства. Если государство предпринимает необходимые усилия по выяснению обстоятельств гибели человека, но не добивается успешного результата, то нельзя сказать, что государство нарушило право человека на жизнь.

§ 6. Рассмотрим самый очевидный пример нарушения права на жизнь – применение смертной казни. Конституция РФ в ч. 2 ст. 20 устанавливает, что

Статья 20

2. Смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни при предоставлении обвиняемому права на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей.

Основные проблемы существования смертной казни состоят в следующем. Во-первых, это открывает труднейший и во многом философский вопрос о том, является ли применение смертной казни абсолютно необходимым для восстановления справедливости и борьбы с преступностью в каждом конкретном случае. Смертная казнь – средство достижения ветхозаветной справедливости («око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь»), от которой цивилизованный правопорядок пытается отойти, не рассматривая наказание за совершенное преступление как месть преступнику. Во-вторых, смертная казнь может устанавливаться законодателем за довольно большой перечень преступлений, поскольку именно законодатель может определять, какие преступления считаются совершенными против жизни и какие наказания за них могут быть назначены, т. е. смертная казнь может носить массовый характер. В-третьих, судебное фактоустановление всегда носит вероятностный характер в том смысле, что процессуальные правила в условиях действия конституционного принципа состязательности и объективной сложности обнаружения следов преступления не могут обеспечить установление истины по делу во всех случаях. Поэтому даже судебный порядок разрешения уголовного дела не может дать гарантий от вынесения ошибочного приговора. При этом ошибочное назначение наказания в виде смертной казни и приведение приговора в исполнение не может быть исправлено в будущем никаким образом.

Во многих странах мира уже давно нарастает тенденция к отмене смертной казни как варварского и неэффективного ни для каких целей наказания. В частности, в рамках Совета Европы был принят Протокол № 6 к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод относительно отмены смертной казни (подписан в г. Страсбурге 28.04.1983 г.), который призывает отказаться от применения смертной казни.

Статья 1 Протокола

Смертная казнь отменяется. Никто не может быть приговорен к смертной казни или казнен.

Россия подписала этот протокол, но не ратифицировала его. При этом смертная казнь в России как вид наказания присутствует в перечне вида уголовных наказаний (п. «н» ст. 44, ст. 59 УК РФ) и предусмотрена как наказание за совершение ряда преступлений (ч. 2 ст. 105, ст. ст. 277, 295, 317, 357 УК РФ).

В то же время совершенно очевидно отрицательное отношение российской Конституции к смертной казни: смертная казнь рассматривается как временное, преходящее наказание, от которого необходимо будет отказаться. Неудивительно, что Конституционный Суд РФ своими решениями последовательно запретил применять смертную казнь в России навсегда.

Сначала Конституционный Суд в Постановлении от 02.02.1999 № 3-П указал на то, что с момента вступления в силу настоящего Постановления и до введения в действие соответствующего федерального закона, обеспечивающего на всей территории Российской Федерации каждому обвиняемому в преступлении, за совершение которого федеральным законом в качестве исключительной меры наказания установлена смертная казнь, право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей, наказание в виде смертной казни назначаться не может, независимо от того, рассматривается ли дело судом с участием присяжных заседателей, коллегией в составе трех профессиональных судей или судом в составе судьи и двух народных заседателей.

Затем, когда суды присяжных были введены по всей территории России, Конституционный Суд сделал следующий шаг. В определении от 19.11.2009 № 1344-О-Р он указал:

Положения пункта 5 резолютивной части Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 2 февраля 1999 года № 3-П в системе действующего правового регулирования, на основе которого в результате длительного моратория на применение смертной казни сформировались устойчивые гарантии права человека не быть подвергнутым смертной казни и сложился конституционно-правовой режим, в рамках которого – с учетом международно-правовой тенденции и обязательств, взятых на себя Российской Федерацией, – происходит необратимый процесс, направленный на отмену смертной казни, как исключительной меры наказания, носящей временный характер («впредь до ее отмены») и допускаемой лишь в течение определенного переходного периода, т. е. на реализацию цели, закрепленной статьей 20 (часть 2) Конституции Российской Федерации, означают, что исполнение данного Постановления в части, касающейся введения суда с участием присяжных заседателей на всей территории Российской Федерации, не открывает возможность применения смертной казни, в том числе по обвинительному приговору, вынесенному на основании вердикта присяжных заседателей.

Таким образом, Конституционный Суд указал, что не требуется законодательного оформления отказа в применении смертной казни, потому что сейчас в России все шаги, кроме последнего, сделаны для того, чтобы смертную казнь отменить. При этом сам Суд смертную казнь отменить не может, т. к. это может сделать только законодатель. Однако и применять смертную казнь также никто не может: иначе это бы противоречило Конституции РФ, которая говорит, что мы должны совершать шаги к отмене смертной казни и не можем делать шаги в другом направлении. Конституционный Суд указал, что по крайней мере три шага к отмене Россия сделала: во-первых, сама Конституция указывает (слова «впредь до ее отмены» в ч. 2 ст. 20 Конституции) на то, что процесс отмены смертной казни – это необратимый процесс; во-вторых, Россия, подписав, но еще не ратифицировав Протокол № 6, тем не менее, приняла на себя международные обязательства по отмене смертной казни; в-третьих, процесс отмены фактически произошел, учитывая, сколько времени смертная казнь в России не применяется.

Вследствие этих решений Конституционного Суда у Федерального собрания не остается никакого другого выхода, кроме как формально отменить смертную казнь, несмотря на то что политически это может выглядеть в глазах избирателей не очень привлекательно. Конституционный Суд, логически безупречным образом аргументировав свое решение и фактически отменив применение в России смертной казни, выполнил свое высокое предназначение защитника и гаранта Конституции и прав человека и поставил интересы права выше всех прочих.

§ 1. Право на жизнь характеризует человека как биологическую особь. Это право защищает человека от посягательств на условия его нормального функционирования как биологической сущности. Если бы только на этом остановились, человек никогда бы не получил других прав, потому что все остальные права – право на свободу совести, свободу слова, право на судебную защиту, право на образование – признаются за человеком только потому, что человек, как биологическое существо, обладает определенным свойством, которым не обладают другие живые организмы, начиная от обезьян и заканчивая бактериями. Это свойство называется достоинство личности. Признание за человеком достоинства есть основа для признания наличия у человека других прав. Это делает достоинство личности абсолютно уникальным правовым явлением.

Конституция в ст. 21 говорит о достоинстве личности чрезвычайно лапидарно.

Статья 21

1. Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления.

Несмотря на то что Конституция практически ничего не говорит о содержании этой категории, она сообщает нам, что достоинство личности носит абсолютный характер. Когда шла речь о праве на жизнь, то мы могли наблюдать, что, несмотря на отсутствие возможности внешнего ограничения этого конституционного права, содержательно внутри самого себя это право допускает определенные ограничения. У достоинства личности не может быть ни внешних, ни внутренних ограничений.

Что же такое достоинство личности? Максим Горький в пьесе «На дне» предложил такую формулу, которую я склонен рассматривать как лучшее описание достоинства личности: «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека!».

Достоинство личности – это осознание лицом своих человеческих качеств, личностная самооценка. Более художественно выражаясь, можно сказать, что достоинство личности – то, как человек сам себя представляет. Это обобщенное представление внутреннего мира человека. Содержательно это исключительно субъективная категория, ее невозможно объективно очертить, учтя всё ее многообразие, потому что у каждого свой неповторимый, глубокий и богатый внутренний мир. И, поскольку все люди разные, их невозможно сравнивать, сопоставлять друг с другом с точки зрения достоинства личности. Поэтому все люди такие, какие они есть: все заслуживают уважения, невзирая на свои достоинства и недостатки, полезность или опасность для общества. Все люди с точки зрения присущего им достоинства имеют абсолютно одинаковую ценность.

Если мы обратимся к Преамбуле Международного Пакта о гражданских и политических правах 1966 года, то увидим, что

Участвующие в настоящем Пакте государства, принимая во внимание, что в соответствии с принципами, провозглашенными Уставом Организации Объединенных Наций, признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира, признавая, что эти права вытекают из присущего человеческой личности достоинства…

Тем самым аксиоматически задается, что у любого члена человеческого сообщества, у человека, есть достоинство, вне зависимости от наличия у него каких-либо его характеристик и вне зависимости от признания этого кем-либо. Если перед нами физическая особь – человек, значит, автоматически мы признаем за ним достоинство, то есть придаем ему ценностное измерение. И именно из-за того, что мы признаем какое-то ценностное измерение за человеком, мы признаем за ним права. Животные достоинством не обладают, поскольку не принадлежат к человеческому сообществу, поэтому за животными конституционных прав не признается. Считается, что достоинство присуще только человеку, поскольку принято полагать, что только человек способен к рефлексии, т. е. только человек способен размышлять над своим психическим состоянием, что составляет основу достоинства личности, предполагающего сознание самого себя как отличного от другого.

§ 2. В чем состоят правовые свойства достоинства личности?

Достоинство личности – уникальная правовая категория в том смысле, что его содержание по определению невозможно точно определить, а значит, невозможно и вывести из него правовые свойства этой категории.

Вообще говоря, существует два способа познания окружающего мира. Первый – это описание, когда мы приобретаем знания о явлении через опыт (наблюдение, эксперимент). Другой – обобщение опытных данных с целью выведения из них логическим путем закономерностей. Когда мы говорили о понятии конституционных прав, мы из категорий (личные заградительные права и права на услуги государства) выводили свойства, присущие каждому праву, входящму в определенную категорию. Этот подход к достоинству личности неприменим. Единственное, что нам остается, – это наблюдать проявления достоинства личности и попытаться описать эти проявления, обобщив их как свойства. В свою очередь, правовые свойства достоинства личности нам надо знать для того, чтобы определять нарушения достоинства личности. Если какое-то свойство достоинства личности в ходе правоприменения подвергается угрозе, это сигнал нам о том, что достоинство личности нарушается.

§ 3. Первое свойство достоинства личности состоит в том, что достоинство личности принадлежит каждому от рождения, оно неотчуждаемо и непередаваемо.

Всеобщая декларация прав человека. Статья 1

Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства.

Наличие у человека достоинства личности совершенно не зависит от признания его государством. Человек наделен достоинством в силу того, что он – человек. Достоинство всем принадлежит одинаково с момента рождения, поэтому нельзя с юридической точки зрения, говорить, что новорожденный менее ценен, чем старец, поскольку с психологической точки зрения сравнить возможность к рефлексии новорожденного и опытного человека нельзя. Такое рассуждение с юридической точки зрения является абсолютно неприемлемым. Только что родившийся ребенок признается обладающим достоинством личности в том же объеме, что и любой человек.

Говоря о моменте приобретения достоинства личности, необходимо отметить, что этот вопрос является остро дискуссионным. В рамках условно так называемого консервативного направления достоинство личности должно признаваться за еще не родившимся человеком с того момента, когда с биологической точки зрения можно говорить о зачатии. Практическим следствием принятия такой точки зрения является, например, запрет совершения абортов, запрет вмешательства в геном человека и т. д. В рамках условно так называемого либерального направления достоинство личности должно признаваться за лицом в момент его рождения, поскольку до рождения эмбрион, плод могут рассматриваться как часть организма другого человека, а не как самостоятельная личность. Практическим следствием принятия такой точки зрения является, например, признание исключительного права принятия решения о сохранении плода или об аборте за беременной женщиной, признание права на изменение генома человека за самим человеком и т. д.

Я примыкаю в этом вопросе к либеральному направлению, поскольку полагаю, что достоинство личности по определению может быть признано только за тем, кто обладает, пускай и в минимальной степени, сознанием, т. е. тот, кто хотя бы что-то осознает. Таковым качеством может обладать только родившийся человек. Признание равноценности и равноправности оплодотворенной клетки или плода и родившегося человека с этой точки зрения мне представляется безосновательным.

§ 4. Второе свойство достоинства личности состоит в том, что достоинство – основа правового статуса личности. Об этом уже много сказано выше: наличие у человека достоинства дает возможность наделения его конституционными правами. Однако достоинство личности помимо этого служит залогом признания человека вообще субъектом права, прежде всего в отношениях с государством.

Постановление Конституционного Суда РФ от 03.05.1995 № 4-П

Личность в ее взаимоотношениях с государством выступает не как объект государственной деятельности, а как равноправный субъект, который может защищать свои права всеми не запрещенными законом способами (статья 45, часть 2, Конституции Российской Федерации) и спорить с государством в лице любых его органов. Никто не может быть ограничен в защите перед судом своего достоинства, а также всех связанных с ним прав.

Наличие у человека достоинства не позволяет государству рассматривать человека как объект воздействия, а требует относиться к нему как субъекту, имеющему сферу автономии, неподконтрольной государству, обладающему правами и интересами, которые государству нельзя нарушать из всеблагих соображений, имеющему возможность оспаривать действия государства и заставить государство правовыми средствами изменить противоправное поведение. Человек – это ценность, причем, учитывая положения ст. 2 Конституции, высшая ценность по сравнению с государством. Достоинство личности позволяет смотреть на человека не как на часть общенародного коллектива, гоббсовского левиафана и т. п., которому не допускается выступать против интересов целого, а как на самостоятельную единицу, которая вправе противопоставлять себя всем.

§ 5. Третье свойство достоинства личности состоит в том, что оно является мерой конституционных прав. Что значит «мера конституционных прав»? Это означает, что с помощью достоинства личности мы можем определять объем конституционных прав.

Ранее уже говорилось, что в конституционном праве одна из самых сложных задач – отыскание пределов конституционных прав. Мы уже упоминали два различных способа определения минимально допустимого их объема. Во-первых, это определение от противного, когда мы проверяем допустимость ограничений с точки зрения сохранения у конкретного конституционного права после произведенного ограничения возможности выполнять свое предназначение (потеря таковой способности означает по меньшей мере умаление этого права). Во-вторых, это определение с помощью принципа равенства. Третьим способом выступает определение объема конституционного права с помощью достоинства личности.

Все эти способы являются взаимодополняющими. Если принцип равенства позволяет определять объем конституционного права с количественной стороны, если запрет умаления и необоснованного ограничения конституционных прав – качественная мера, характеризующая минимум объема конституционного права, исходя из цели его закрепления, то достоинство личности – также качественный способ определения содержания конституционных прав, который задает минимальное ценностное наполнение каждого конституционного права, определяет предел ограничения каждого конституционного права, исходя не из него самого, не из целевого предназначения этого конституционного права, а с точки зрения осознания носителем этого права результата ограничения конституционного права как посягательства на собственную субъектность, как вызывающего или не вызывающего чувства страха, беспомощности, униженности.

Если утверждается, что ничто не может быть основанием для умаления достоинства личности и признание за каждым достоинства служит основой для наделения каждого конституционными правами, то достоинство личности приобретает способность служить нижней границей объема каждого конституционного права. Если мы только допустим возможность ограничения достоинства личности, это автоматически приведет к ограничению объема всех конституционных прав. Запрет ограничения достоинства личности служит, таким образом, гарантией от ликвидации конституционных прав вообще.

Рассмотрим применение этого свойства на примере. Возьмем право на социальное обеспечение по возрасту.

Статья 39

1. Каждому гарантируется социальное обеспечение по возрасту, в случае болезни, инвалидности, потери кормильца, для воспитания детей и в иных случаях, установленных законом.

Это конституционное право по своей природе является правом на услуги государства и предполагает, что государство обязано создать систему предоставления периодической помощи лицам, которые сами вследствие объективных причин (в моем примере – вследствие достижения преклонного возраста) не могут добывать себе средства к существованию. Если государство установит в качестве минимальной пенсии по инвалидности сумму в 5000 руб., можно ли рассматривать это предоставление как нарушение конституционного права, предусмотренного ч. 1 ст. 39 Конституции?

Как уже говорилось раньше, когда речь идет о выполнении государством своей обязанности обеспечить реализацию любого права на услуги государства, у государства есть усмотрение относительно способов и объема предоставления таких услуг. В зависимости от финансовых возможностей и избираемой политики государство может менять объем предоставления, в том числе предоставляя больше того, на что, строго говоря, граждане имеют право. Однако государство не может уменьшать предоставление услуг ниже минимального уровня, после которого это конституционное право будет умалено. Поэтому главный вопрос в решении подобных вопросов состоит в том, как определить эту минимальную границу? Использовать целевой подход в данном случае чрезвычайно затруднительно – в связи со сложностью однозначного определения цели данного конституционного права. Действительно, начиная с какой суммы уменьшение размера пенсии по старости будет означать умаление конституционного права?

Как раз для таких случаев достоинство личности может использоваться как способ определения нижней допустимой границы предоставления.

Законодатель обладает усмотрением относительно объема представления пенсий, однако это усмотрение ограничено тем, что сумма предоставления не может быть такой, чтобы ущемлять достоинство личности, т. е. такой, которая не позволяет человеку, который сам по объективным причинам не может добыть себе средства к существованию, ощущать себя нормальным членом человеческого общества. С большой художественной силой эта мысль выражена Ф.М. Достоевским в романе «Преступление и наказание»: «бедность не порок, это истина… Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с. В бедности вы еще сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же – никогда и никто». Человек, пребывающий не по своей воле в нищете, из которой он своими усилиями выбраться не может, должен испытывать чрезвычайно сильное собственное унижение и бессилие. Никакое общество не может и не должно мириться с тем, что один из его членов испытывает подобные чувства, поскольку невосприимчивость общества к подобным случаям разрушает его.

Определение Конституционного Суда РФ от 15.02.2005 № 17-О

Законодатель, соотнося свою деятельность с принципом признания достоинства личности во всех сферах правового регулирования…. должен… определить минимальный размер трудовой пенсии по старости, обеспечивающий по крайней мере такой жизненный уровень, при котором – с учетом всех иных предоставляемых конкретной категории пенсионеров мер социальной поддержки – не ставилась бы под сомнение сама возможность достойной жизни гражданина как пенсионера, осуществления им иных провозглашенных Конституцией Российской Федерации прав и свобод личности, и тем самым не умалялось бы его человеческое достоинство.

Конечно, достоинство личности выступает довольно туманным критерием (ведь оно прямо не говорит нам о том, сколько должна составлять минимальная пенсия по старости!), но это всё-таки критерий, который позволяет, в частности, Конституционному Суду сориентироваться и в конкретных обстоятельствах провести черту в нужном месте. В частности, в приведенном примере нет никаких сомнений в том, что установление пенсии по старости в подобном размере лицам, не имеющим возможности самостоятельно добывать себе средства к существованию, нарушает достоинство личности.

Возьмем другой пример, связанный с выплатами ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС. Будет ли допустимо уменьшать объем возмещения таким лицам, проведя (гипотетически!) реформу таких выплат, вследствие которых эти выплаты уменьшатся для каждой категории, допустим, в два раза? Поскольку и в данном случае речь идет о праве на услуги государства, у получателей этих средств нет права требовать предоставления конкретных сумм, государство обладает усмотрением в определении объема возмещения, а значит, вправе снижать уровень социальной поддержки. Однако, несмотря на то что у государства существует усмотрение в определении объема своей обязанности, противостоящей конкретному праву на услуги государства, в том числе и в отношении объема предоставления социальных гарантий, это усмотрение ограничено необходимостью обеспечения достоинства личности.

Постановление Конституционного Суда РФ от 19.06.2002 № 11-П

Учитывая, что вред, причиненный чернобыльской катастрофой, является вредом реально невосполнимым и неисчисляемым, объективно затруднено, а во многих случаях невозможно полное по объему его возмещение. Но во всяком случае размер возмещения должен обеспечивать лицам, пострадавшим в результате этой катастрофы, такой уровень жизни, при котором – в сопоставлении с доходами граждан по стране в целом – не ставились бы под сомнение само их право на возмещение вреда и принцип уважения достоинства личности.

В данном случае обеспечение достоинства личности тех, кто получил невосполнимый и прогрессирующий со временем вред здоровью при выполнении государственной задачи, спасая всех от ядерной катастрофы, требует предоставления помощи уже не в минимально допустимом объеме, необходимом для жизни, но в повышенном размере, позволяющем ликвидаторам аварии иметь уровень жизни, сопоставимый с уровнем жизни граждан по стране в целом. Достоинство личности проявляет себя в данном случае в том, что лица, пожертвовавшие своим здоровьем ради других, не должны испытывать унижения, осознавая, что они обречены находиться в незавидном материальном положении из-за совершения ими подвига.

§ 6. Четвертое свойство достоинства личности состоит в том, что достоинство личности по своей правовой природе является не субъективным правом, а особым неимущественным благом, которое государством не регулируется, но признается и защищается.

Каким образом государство регулирует отношения? Государство определяет для лица меру его возможного поведения – наделяет его субъективным правом, налагая одновременно на себя либо на других лиц обязанность обеспечить возможность для такого поведения управомоченного, т. е. возлагает обязанность. Посредством распределения прав и обязанностей государство предопределяет поведение людей, т. е. регулирует их отношения.

Когда речь идет о достоинстве личности, оно само по себе не регулируется государством, потому что это невозможно. Раз достоинство личности не имеет раз и навсегда данного объективного содержания, оно всегда связано с субъективным восприятием лицом самого себя, то содержанием достоинства не может служить мера возможного поведения, а это означает, что достоинство личности не является субъективным правом. Раз достоинство не мера возможного поведения самой личности, то государство и не может эту меру устанавливать, менять, т. е. регулировать это поведение. Государство, не имея возможности регулировать достоинство личности, не может определять и объем достоинства личности, не может его ограничивать. Поэтому обязанность государства, корреспондирующая достоинству, состоит в запрете его отрицать, в запрете его нарушать и в необходимости защищать достоинство от посягательств.

§ 7. Посягательство на достоинство личности наиболее выразительно проявляется в пытках. Поэтому пытки Конституцией запрещены.

Статья 21

2. Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию. Никто не может быть без добровольного согласия подвергнут медицинским, научным или иным опытам.

В дальнейшем я буду называть пыткой любое жестокое или унижающее человеческое достоинство обращение, поскольку все эти формы противоправного поведения одинаково запрещены. Все указанные в ч. 2 ст. 21 Конституции действия считаются посягательством на достоинство личности, поскольку все они имеют своей целью внушить страх человеку, наглядно убедить его в собственной ничтожности и беспомощности, парализовать его волю, сделав этого человека средством для своих целей.

Пытки абсолютно запрещены, т. е. не могут применяться ни в каких случаях и не могут быть оправданы никакими целями.

Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Сельмуни против Франции» (Selmouni v. France), жалоба № 25803/94, § 95

Даже в самых сложных обстоятельствах, таких как борьба с терроризмом и организованной преступностью, Конвенция абсолютно запрещает применять пытки и бесчеловечное и унижающее достоинство обращение и наказание. Статья 3 Конвенции не содержит исключений, и от нее не допускаются отступления даже в случае чрезвычайной ситуации, угрожающей жизни нации.

Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. the United Kingdom) от 15 ноября 1996 года, § 79

Конвенция полностью запрещает применять пытки и бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание, независимо от поведения потерпевшего.

Абсолютный характер достоинства личности предопределен фундаментальностью этой категории для правового статуса личности. Как только мы допустим возможность ограничивать достоинство личности (а пытки – это ограничение достоинства личности), мы потеряем единственную опору, не позволяющую нам скатиться в преисподнюю. Если мы допускаем ограничение достоинства личности ради любых целей, мы превращаем человека из цели в средство. Даже если перед нами враг рода человеческого, мы не вправе пытать его. Даже если это лицо утратило человеческий облик, то мы обязаны признавать его достоинство и не посягать на него. Почему? Потому что мы с самого начала, a priori определили, что все люди без исключения и независимо от каких-либо своих качеств обладают достоинством. Если мы признаем за человеком достоинство, мы обязательно должны запрещать пытки.

Рационально это можно понять, эмоционально принять это бывает очень сложно.

Например, некто убил на Севере 20 охотников, расчленил, закопал, сжег. Полиция не могла его обезоружить несколько дней, при погоне по тайге в лютый мороз он убил нескольких полицейских. Когда он был пойман, выведенные из себя полицейские избили этого человека до полусмерти и долго тащили потерявшего сознание убийцу по морозу. В результате он отморозил ноги, которые пришлось ампутировать. Несмотря на то что этот человек совершил страшные преступления, за которые был осужден к пожизненному лишению свободы, и несмотря на то, что он сделал всё для того, чтобы вызвать ненависть к себе со стороны полицейских, это не оправдывает и не извиняет бесчеловечное отношение к нему при задержании.

Еще пример: полицейские поймали человека, подозреваемого в жестоком убийстве, и при допросе один из них один раз ударил задержанного наотмашь и выбил ему три зуба, когда он пообещал убить всех тех, кто его задерживал. С точки зрения полицейского, который рисковал жизнью, чтобы поймать этого преступника, он не сделал ничего постыдного. Однако это должно быть признано нарушением достоинства личности.

Достоинство признается равным образом за всеми, включая самых отъявленных негодяев и мерзавцев. Так же, как и лишение жизни, нарушение достоинства невозможно никак компенсировать. Если человека избили, а потом оказалось, что он не мерзавец, и избили его зря, как восстановить нарушенное достоинство? Если человек пережил ни за что страдания, испытанное им чувство униженности останется с ним навсегда. Это чувство страха особенно сильно тогда, когда подобные действия совершает с человеком государство. Любой человек в таком случае чувствует свою полную беспомощность перед государством, поскольку он полностью в его власти, что само по себе ужасно. Единственное, что может остаться с человеком в таком случае, – это его достоинство, которое именно поэтому не должно ограничиваться несмотря ни на что.

§ 8. Здесь мы встречаемся с проблемой отграничения пытки от неприятного для конкретного человека обращения, которое, тем не менее, не может запрещаться только потому, что это кому-то неприятно. Эта проблема обусловлена тем, что достоинство личности в основе своей определяется субъективно – через переживание управомоченного. Однако эти переживания могут быть вызваны не только противоправным поведением другого лица, умышленно осуществляемым для того, чтобы вызывать страдания, но и вполне правомерным поведением. Например, проведение экзамена – это всегда стресс для студентов, неудовлетворительный итог экзамена вполне может вызывать у студента чувство глубокого разочарования в себе самом, чувство униженности. Проигрыш любимой футбольной команды («Аргентина – Ямайка 5:0») вызывает у ее искренних болельщиков чувство полной беспомощности и фрустрации. Содержание осужденного преступника в тюрьме неизбежно сопряжено со страданиями, связанными с лишением лица привычного образа жизни, общения и пр. Можно ли запретить все эти вещи, т. к. для кого-то всё это пытка?

Если мы, определяя варианты поведения кого-либо, будем полагаться на субъективные ощущения другого лица, вряд ли найдется хоть что-то, что не вызывает раздражения и чувства подавленности у людей. Ясно также, что мы не можем запрещать другому реализовывать свои права только потому, что это кому-то неприятно. Поэтому должны быть выработаны объективные критерии, указывающие на то, что при определенных обстоятельствах любое лицо будет испытывать страдания, унижающие человеческое достоинство. Иными словами, несмотря на то, что достоинство личности определяется через субъективные переживания, мы, охраняя достоинство, можем накладывать ограничения на поведение других людей, принимая во внимание не возможные страдания каждого конкретного человека во всех случаях, а то, что в определенной ситуации обыкновенный человек всегда будет испытывать чувства, о которых мы a priori полагаем, что их не должен испытывать ни один человек. Поэтому, несмотря на то что достоинство личности определяется субъективно, т. е. в каждом конкретном случае своеобразно, определение перечня запрещенных посягательств на него будет осуществляться объективно, т. е. одинаково для всех во всех случаях.

§ 9. Какое же обращение в таком случае может считаться бесчеловечным или унижающим достоинство обращением, что с правовой точки зрения может считаться пыткой? В практике Европейского Суда по правам человека были выработаны следующие критерии.

Поведение должно быть минимально жестоким для того, чтобы считаться пыткой. Жестокое – это бесчеловечное или унижающее достоинство обращение.

Жестокость может пониматься по-разному с точки зрения жертвы и с точки зрения причинителя вреда. Однако если мы говорим об объективном критерии жестокости, то поведение должно расцениваться как жестокое с точки зрения внешнего наблюдателя. При этом речь идет о минимальном уровне жестокости. Пример: один старец заставил подростка нести, подвергая свою жизнь смертельным испытаниям, через огромное расстояние золотое кольцо и выбросить его в кипящую лаву в жерле вулкана. Какой уровень жестокости был продемонстрирован по отношению к этому лицу, которое вообще не осознавало характер и последствия этого приказа? Жестокое отношение выразилось уже только в одном факте вручения кольца и веления его нести.

С объективной точки зрения обращение является «бесчеловечным», если оно было умышленным, длилось часами беспрерывно и причиняло либо фактические физические травмы, либо сильные физические и психологические страдания. Обращение является «унижающим достоинство», если оно вызывало у жертв чувство страха, страдания и униженности, которые оскорбляли и унижали их. Разница в этих видах страданий состоит не в сущности – все они посягают на достоинство личности, а потому запрещены, – а в интенсивности этих страданий.

Постановление Европейского суда по правам человека от 6 апреля 2000 года по делу «Лабита (Labita) против Италии», § 119–120

Чтобы наказание или связанное с ним обращение считались «бесчеловечными», «унижающими достоинство», соответствующие страдания и унижения должны в любом случае выходить за пределы неизбежных страданий и унижений, связанных с данным видом законного обращения или наказания.

Если применяемая к лицу мера законна, без нее не обойтись и она всегда сопряжена со страданиями, если эти страдания не превышают обычный для применения этой меры уровень, то это не пытка. Если же мера воздействия, сопряженная со страданиями, незаконна или же страдания человека при законном применении к нему меры воздействия выходят за обычные рамки, то перед нами пытка или унижающее человеческое достоинство обращение. Если допустимо законное обращение, которое может вызывать страдания и унижения, как отличить это обращение от запрещенного, от пытки? Иными словами, когда законное обращение, сопряженное с неизбежными страданиями, превратится в пытку? Пределом допустимого воздействия опять служит достоинство личности.

Примером того, как достоинство личности служит критерием, отграничивающим допустимое воздействие на личность от недопустимого, служит оценка условий содержания лиц, осужденных к лишению свободы. Ясно, что сама система исполнения наказаний в принципе подвергает человеческое достоинство огромному испытанию. Целями любого уголовного наказания, включая и лишение свободы, являются исправление осужденного, предупреждение совершения преступлений и справедливость воздаяния. Наказание должно способствовать достижению этих целей. Из этого вытекает, что наказанное лицо должно подвергнуться определенным страданиям: через страдание к исправлению. Однако наказание не должно превращаться в испытание. Каков должен быть объем страданий, необходимо и достаточно способный привести к этой цели?

Постановление Европейского суда по делу «Попов (Popov) против Российской Федерации» от 13 июля 2006 года, § 208)

Государство должно обеспечить, чтобы лицо содержалось под стражей в условиях, которые совместимы с уважением его человеческого достоинства, чтобы порядок и способ исполнения такой меры не подвергали лицо моральным переживаниям и страданиям, интенсивность которых превышает неизбежный уровень страдания, присущий содержанию под стражей…

Европейский Суд выработал критерии, по которым можно судить, являются условия содержания под стражей нарушающими достоинство личности или нет.

Постановление Европейского суда по делу «Ананьев и другие (Ananyev and others) против Российской Федерации» от 10 января 2012 года)

(a) каждый заключенный должен иметь личное спальное место в камере;

(b) каждый заключенный должен обладать как минимум 4 кв. м личного пространства;

(c) общее пространство камеры должно позволять заключенным свободно передвигаться между предметами мебели.

Отсутствие одного из этих элементов создает высокую презумпцию того, что условия содержания под стражей составляют жестокое обращение и нарушают положения статьи 3 Конвенции

Презумпция – это предположение. Если мы презюмируем, что при отсутствии одного из упомянутых условий имеют место пыточные условия содержания, то это означает, что, пока не доказано иное, мы будем говорить, что в данном случае нарушено достоинство любого человека, оно будет нарушено объективно, несмотря на то что конкретные люди, находясь в этих условиях, могут и не испытывать страданий. Введение названной презумпции полезно и правильно потому, что она фактически запрещает государству создавать бесчеловечные условия содержания, т. е. такие, при которых человек как биологическое существо не может нормально существовать. Человеку для существования необходимо обеспечивать физиологические потребности в питании, сне, в естественном освещении и доступе воздуха, в отоплении, в минимальном пространстве для движения. Лишение его этих условий не может составлять цель наказания, поскольку наказание имеет своей целью все-таки то, чтобы человек оставался человеком, а не погибал, становился инвалидом или превращался в животное.

Постановление Европейского Суда по делу «Власов против Российской Федерации», от 12 июня 2008 г., § 84

В случаях, когда заключенные имеют в своем распоряжении достаточное личное пространство, необходимо принимать к сведению другие аспекты физических условий содержания под стражей как имеющие значение для оценки соблюдения этого положения. Данные аспекты включают, в частности, возможность использования туалета в уединении, наличие естественного освещения и доступ воздуха, достаточность отопления и соблюдение санитарных требований.

Достоинство личности всегда остается присуще человеку, а потому государство не может создавать пыточные условия содержания заключенных, прикрываясь тем, что заключенные – это преступники, которые должны перенести всё, что государство сделает с ними, поскольку это и есть наказание за содеянное. Преступник остается человеком, личностью, а это значит, что условия его содержания должны позволять оставаться ему человеком. Государство и общество не могут позволить себе мстить преступнику, поскольку в этом случае зло компенсируется злом и провоцирует еще большее зло. Правовое государство не может позволить себе использовать неправовые методы.

Иногда говорят, что неверно улучшать положение заключенных, когда многие категории населения обездолены и живут в не лучших условиях, хотя не совершали никаких преступлений. Это воззрение с правовой точки зрения необоснованно.

Постановления Европейского Суда по делам «Мамедова против Российской Федерации» от 1 июня 2006 года, § 63, и «Бенедиктов против Российской Федерации» от 10 мая 2007 года, § 37

Государство несет обязанность по организации своей пенитенциарной системы таким образом, чтобы обеспечить уважение достоинства заключенных, какие бы финансовые или материально-технические затруднения ни возникали.

Достоинство личности каждого человека абсолютно. Достоинство личности одних нельзя противопоставлять достоинству личности других. Обеспечение достоинства личности должно осуществляться государством во всех случаях, чего бы это ни стоило.

§ 1. Если понимать человека исключительно как биологическое существо, то он не может обладать никакими правами. Значит, у человека должно быть выявлено какое-то качество, позволяющее рассматривать его как носителя прав. Это достигается признанием за каждым человеком достоинства личности. Это такое внутреннее качество, которое само по себе никаких притязаний позитивных не выдвигает, а требует от всех воздержания от нападения на саму суть человеческого существования. При этом введение достоинства личности – это необходимое, но не достаточное условие для того, чтобы признать человека субъектом права, потому что без обеспечения права на жизнь все права делаются иллюзорными. Защищая человека как биологическое существо, Конституция признает за человеком право на жизнь. Право на жизнь – это необходимое условие существования человеческой личности, а значит, и непреложная гарантия осуществления всех конституционных прав.

Однако мы всё еще рассматриваем человека изолированно, как будто он существует отдельно ото всех, поскольку право на жизнь и право на достоинство личности характеризуют человека отдельно ото всех остальных. Если бы мы остановились только на этих двух правовых характеристиках человека, то у нас не получалось бы общества, а существовал бы только набор каких-то не сопоставимых друг с другом множества элементов. Мы обеспечили какую-то внутреннюю независимость человека и его жизнь, но дальше требуется обеспечить такое обращение одного человека с другим, при котором человек бы оставался собой в том смысле, что он мог бы распоряжаться собой свободно.

Первое право, которое вводит человека в общество таких же, как он, – право на свободу и личную неприкосновенность. Это первое право, которое упорядочивает взаимоотношения людей. Это конституционное право является фундаментальным потому, что без него невозможно реализовать большинство конституционных прав.

Статья 22

1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность.

Свобода понимается как возможность по своему усмотрению делать все, что хочешь, или не делать ничего. Свобода означает возможность выбора вариантов поведения и действия в соответствии со своим выбором. Конституция в ч. 1 ст. 22 говорит о праве на свободу в отличие от многих других статей, где слово «свобода» является по существу синонимом понятия субъективного права (свобода слова или свобода совести), для того чтобы подчеркнуть именно физический характер этой свободы. Личная неприкосновенность указывает на то, что невозможно принудительно физически воздействовать на человека, как-либо физически взаимодействовать с ним без его согласия тогда, когда человек находится в покое. Свобода и личная неприкосновенность чрезвычайно связаны друг с другом как тем, что и то и другое предполагает невозможность принудительного ограничения естественных физических ощущений, так и тем, что в основе и того и другого лежит свободный выбор человека распоряжаться собой в физическом смысле этого слова.

Право на свободу и личную неприкосновенность является классическим примером личного заградительного права. Что характеризует личные заградительные права? Личные права касаются возможности распоряжения самим собой, своим собственным поведением. Заградительный характер этих прав подразумевает возможность защитить («оградить») этот свой выбор от вмешательства в него со стороны других лиц. В этом плане все личные права похожи: право на жизнь, право на свободу и личную неприкосновенность, свобода совести – все они касаются возможности человека распоряжаться самим собой. В противоположность им права на услуги государства предполагают необходимость для своей реализации взаимодействовать с государством: здесь уже собственных сил для достижения интереса, обеспечиваемого предоставлением прав на услуги государства, недостаточно.

Когда мы говорим о том, что право на свободу и личную неприкосновенность – личное заградительное право, это значит, что Конституция предоставляет нам набор возможностей для поведения, одновременно запрещая всем другим вмешиваться в наш выбор, мешать ему. Поскольку в данном случае свобода должна пониматься с сугубо физической точки зрения, то право на свободу – это право выбора фактических вариантов поведения, а запрет, налагаемый этим правом на всех, заключается в невозможности ограничивать или лишать управомоченного свободы в физическом смысле слова. В то время как в других случаях нарушения свобод (таких как свобода слова или свобода совести) речь идет о неправомерном юридическом ограничении наших возможностей, т. е. мы фактически сможем реализовывать свой интерес (говорить что хочешь, верить в то, во что хочешь), но за это нас будут наказывать, нарушение права на свободу означает фактическое ограничение физической свободы человека.

Постановление Конституционного Суда РФ от 13.06.1996 № 14-П

Право на свободу включает, в частности, право не подвергаться ограничениям, которые связаны с применением таких принудительных мер, как задержание, арест, заключение под стражу или лишение свободы во всех иных формах, без предусмотренных законом оснований, санкции суда или компетентных должностных лиц, а также сверх установленных либо контролируемых сроков.

§ 2. Несмотря на то что в отраслевом законодательстве проводится различие между задержанием и арестом, между ограничением свободы и лишением свободы и т. д., для конституционного права эти различия с точки зрения посягательства на права на свободу и личную неприкосновенность не имеют никакого значения, потому что все эти ограничения суть ограничения права на свободу и личную неприкосновенность. Они отличаются друг от друга только интенсивностью и объемом, но не природой.

Например, гражданское законодательство перечисляет случаи незаконного ограничения права на свободу и личной неприкосновенности, за которые полагается компенсация.

Статья 1070 Гражданского кодекса РФ

1. Вред, причиненный гражданину в результате незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу или подписки о невыезде, незаконного привлечения к административной ответственности в виде административного ареста… возмещается за счет казны Российской Федерации.

Все перечисленные здесь случаи объединяет то, что они или непосредственно лишают права на свободу и личную неприкосновенность, либо создают угрозу этого. При этом этот перечень неправомерных ограничений, несмотря на буквальную формулировку, не является исчерпывающим, поскольку любое необоснованное ограничение права на свободу и личную неприкосновенность, в каких бы конкретно действиях государства оно ни выражалось, не меняет своей конституционно-правовой природы и подлежит поэтому запрету в равной мере. Если какая-то мера приводит к неправомерному ограничению права на свободу и личную неприкосновенность, то в силу принципа равенства лицу должны предоставляться такие же способы защиты этого права, как и во всех иных случаях.

Постановление Конституционного Суда РФ от 16.06. 2009 № 9-П

Понятие «лишение свободы» в его конституционно-правовом смысле имеет автономное значение, заключающееся в том, что любые вводимые в отраслевом законодательстве меры, если они фактически влекут лишение свободы (будь то санкция за правонарушение или принудительные меры, обеспечивающие производство по делу), должны отвечать критериям правомерности именно в контексте статьи 22 Конституции Российской Федерации.

Автономное толкование понятий, содержащихся в Конституции, означает, то значение этих понятий следует выводить только из нее, невзирая на что, как те же понятия понимаются в отраслевом законодательстве, где их содержание раскрывается более детально. Это довольно часто приводит к несовпадению содержания одного и того же понятия в конституционном праве и других отраслях. Автономное значение содержащимся в Конституции понятиям придается для того, чтобы позволить основному закону охватить все возможные отношения, создать условия для пресечения нарушений конституционных прав, когда важно не перечислять все эти случаи, как это подчас пытается делать отраслевое законодательство, т. к. это и объективно невозможно (человек не может предусмотреть всех случаев нарушения), и неустойчиво (законодательство может меняться), а раз и навсегда запретить все возможные недопустимые способы воздействия на это конституционное право.

Если для уголовного права лишение свободы и ограничение свободы – два разных вида наказаний, то для целей защиты конституционного права на свободу и личную неприкосновенность от неправомерного вмешательства лишение свободы и ее же ограничение будут означать одно и то же, и государство не может на этом основании говорить, что конституционное право нарушается только при неправомерном лишении свободы, но не при неправомерном ограничении. Хотя в этих случаях интенсивность вмешательства в конституционное право различна, речь и в том и в другом случае идет, во-первых, о посягательстве, а во-вторых – о посягательстве на одно и то же конституционное право.

При этом автономное толкование понятий не означает, что конституционная трактовка понятия принципиально отличается от отраслевой. Конституционное право при толковании понятий опирается на отраслевое их понимание, но не замыкается на нем, идя гораздо дальше, стремясь охватить максимальное число случаев. Конституционное право охватывает все области отношений, несмотря на то что часть из них регулируется другими правовыми отраслями, выделяя в них главное и определяя главные, базовые, фундаментальные правила. С этой точки зрения в каждой отрасли права есть элементы, имеющие конституционное значение. Именно эти элементы и образуют инвариантное конституционное ядро отраслей, которое не может меняться (пока не меняется обеспечивающая стабильность этого ядра Конституция) в зависимости от любых обстоятельств. Соответственно, именно эти элементы и подвергаются автономному по отношению к отраслевому законодательству и согласованному по отношению к другим конституционным нормам толкованию при выяснении вопроса о нарушении конституционных прав.

Постановление Европейского суда от 28.10.1994 по делу «Мюррей (Murray) против Соединенного Королевства», § 55 и 68

Задержание, арест, заключение под стражу и содержание под стражей, несмотря на их процессуальные различия, по сути есть лишение свободы. В связи с этим лишение физической свободы фактически может приобретать разнообразные формы, не всегда адекватные классическому тюремному заключению, поэтому необходимо оценивать их не по формальным, а по сущностным признакам, таким как принудительное пребывание в ограниченном пространстве, изоляция человека от общества, семьи, прекращение выполнения служебных обязанностей, невозможность свободного передвижения и общения с неограниченным кругом лиц.

§ 3. Поскольку право на свободу и личную неприкосновенность охраняет автономию личности в выборе вариантов поведения, то нарушением этого права будет не только само лишение свободы, но и угроза такового. Угроза в данном случае будет выступать средством корректировки вариантов поведения, направленным на то, чтобы человек отказался от определенных вариантов поведения или выбрал тот, который более желателен угрожающему. Вследствие угрозы реальный выбор вариантов поведения будет принадлежать не тому лицу, которому предстоит действовать, а тому, которое угрожает ему лишением свободы. Тем самым лицо фактически ограничивается в своей свободе, что недопустимо.

Постановление Конституционного Суда РФ от 03.05.1995 № 4-П

Конституционное право на свободу и личную неприкосновенность означает, что человек не может быть лишен свободы и заключен под стражу по произволу власти. Не только реальные ограничения, но и выявившаяся их опасность, прежде всего угроза потерять свободу, нарушают неприкосновенность личности, в том числе психическую, оказывают давление на сознание и поступки человека.

Суммируя сказанное, право на свободу и личную неприкосновенность запрещает не только прямое посягательство на него, но и угрозу посягательства. Под прямым посягательством может пониматься удержание человека против его воли активными действиями (помещение человека в охраняемое помещение, физическое блокирование возможности совершения человеком неодобряемых действий), ограничение возможности человека передвигаться без последующего ограничения (помещение человека в такие условия, из которых он не может самостоятельно выбраться, несмотря на отсутствие препятствий со стороны нарушителя, обездвиживание человека любым способом), физический контакт любой интенсивности с лицом помимо его воли.

§ 4. Право на свободу и личную неприкосновенность необходимо отличать от других, смежных конституционных прав. В частности, следует разграничивать право на свободу и личную неприкосновенность (ст. 22 Конституции) и право свободно передвигаться, выбирать место пребывания и жительства (ст. 27 Конституции). Эти права различаются, поскольку имеют разное содержание. В то время как право на свободу предполагает в первую очередь физическую возможность выбора поведения, право свободно передвигаться – юридическую возможность такого выбора. Сообразно этому ограничение права на свободу влечет физическую невозможность, например, лица, отбывающего наказание в виде лишения свободы, покинуть тюрьму, когда оно захочет. В то время как ограничение права свободно передвигаться предполагает создание препятствий для его правомерной реализации (например, человеку гипотетически не отдают паспорт, чтобы он не смог купить билет и уехать), но не мешает это физически осуществить (человек может уехать на поезде без билета, уехать из города автостопом или уйти пешком). Конечно, ограничение права на свободу автоматически повлечет и ограничение права свободно передвигаться, однако обратное в общем случае неверно. Вмешательство в право на свободу предполагает ограничение действия, а вмешательство в право свободно передвигаться – ограничение в возможности выбора правомерного поведения.

§ 5. Российская Конституция не предусматривает специальных случаев, когда допускается ограничение права на свободу и личную неприкосновенность, полагаясь на возможность применения в этих случаях общих критериев для ограничения конституционных прав, изложенных в ч. 3 ст. 55. В то же время Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 года, определяя в ст. 5, что каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность, предусматривает шесть специальных случаев правомерного ограничения этого права. Учитывая, что речь идет об одном и том же праве, применяемом к тому же совершенно одинаково, я полагаю возможным изучать случаи правомерного ограничения права на свободу и личную неприкосновенность, опираясь именно на положения Конвенции, чтобы экстраполировать полученные выводы на российское национальное регулирование.

Прежде всего, необходимо отметить, что ограничение права на свободу и личную неприкосновенность, подпадающее под один из предусмотренных п. 1 ст. 5 Конвенции случаев, будет правомерным только в том случае, если такое ограничение осуществляется исключительно в случае и в порядке, предусмотренных законом. Иными словами, ограничение должно быть, с одной стороны, прямо предусмотрено законом, который должен четко определить, в каких случаях возможно ограничивать право на свободу и личную неприкосновенность, а с другой стороны, закон должен предусматривать, кто, к кому и при каких условиях может применить такое воздействие, т. е. он должен устанавливать порядок ограничения этого права. Законная процедура должна, во всяком случае, в обязательном порядке предполагать проверку существования самого повода для ограничения свободы и проверку обоснованности применяемых мер.

Особое значение имеет соблюдение законной процедуры принятия решения об ограничении права на свободу, поскольку нарушение этого порядка должно влечь признание нарушения права на свободу и личную неприкосновенность. Вообще говоря, необходимость соблюдения законной процедуры – это непременное условие для любых ограничений любых конституционных прав, поскольку только соблюдение процедуры спасает любого от произвола властей. При этом в правовом государстве сами правила данной процедуры также должны соответствовать конституционным нормам. Однако это имеет особое значение для всех случаев ограничения права на свободу именно вследствие серьезности такого ограничения и невозможности в полной мере компенсировать лицу, подвергшемуся незаконному ограничению, нанесенный ему ущерб.

Постановление Европейского суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands) от 24 октября 1979 года, § 39 и 45

Само внутреннее законодательство должно соответствовать Конвенции, включая общие принципы, выраженные или подразумеваемые в ней. В основе обсуждаемой формулы лежат понятия справедливой и надлежащей процедуры, т. е. идея в том, что любая мера, лишающая человека свободы, должна исходить от соответствующего органа, осуществляться им и не быть произвольной.

В свою очередь, закон может разрешать ограничивать это право только в шести указанных случаях, поскольку Конвенция определяет перечень этих случаев как закрытый. Закрытый перечень расширительному толкованию не подлежит, т. к. иначе он стал бы открытым.

Постановление Европейского суда по делу «K.-F. против Германии» (K.-F. v. Germany) от 27 ноября 1997 года, § 70

Перечень исключений из прав и свобод, гарантированных в пункте 1 статьи 5 Конвенции, носит исчерпывающий характер и имеет ограничительное толкование, соответствующее цели этого положения.

Эти случаи следующие:

a) законное содержание под стражей лица, осужденного компетентным судом. Это основание допускает использовать лишение права на свободу и личную неприкосновенность как наказание за совершенное преступление. Данное основание содержит в себе и необходимые гарантии, касающиеся назначения такого наказания: суд, принявший решение о таком наказании, должен иметь право принимать такие решения, а само осуждение лица к такому наказанию должно осуществляться в соответствии с установленными законом правилами судопроизводства.

b) законное задержание или заключение под стражу, арест лица за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда или с целью обеспечить выполнение любого обязательства.

В этом случае ограничение права на свободу осуществляется в целях заставить лицо выполнить возложенную на него законом или судебным решением обязанность. Слова «любого обязательства» следует понимать ограничительно, поскольку такая суровая мера, как ограничение права на свободу, может применяться только тогда, когда, если человека не ограничить или лишить свободы, это обязательство никогда не будет исполнено. Кроме того, согласно ст. 1 Протокола № 4 от 1963 года к Конвенции, никто не может быть лишен свободы лишь на том основании, что не в состоянии выполнить какое-либо договорное обязательство. Этот случай, например, может касаться свидетеля, который подвергается приводу, т. е. принудительному доставлению в суд для допроса и представления свидетельских показаний, поскольку это в нашем случае является конституционной обязанностью гражданина (ст. 51 Конституции РФ), без принуждения к исполнению которой осуществление правосудия по конкретному делу становится зачастую невозможным или чрезвычайно затруднительным.

c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения.

В этом случае ограничение права на свободу – мера пресечения противоправного поведения, когда единственным способом положить конец противоправным деяниям, выражающимся в продолжении совершения правонарушений или в уклонении от правосудия, является лишение самой свободы совершать подобные действия.

Между тем здесь – очень тонкая грань между допустимым и недопустимым ограничением права на свободу. Дело в том, что для применения этого случая достаточно лишь «обоснованного подозрения» или «достаточных оснований полагать», что лицо в будущем совершит или будет продолжать совершать противоправные деяния. Однако названный стандарт доказывания – довольно низкий. Во всяком случае, он ниже, чем баланс вероятностей, когда судья решает, что более вероятно, явится подсудимый в суд или нет. Соответственно, лицо может быть отправлено под стражу даже тогда, когда вероятность того, что он скроется от правосудия, довольно незначительна. При этом для правоохранительных органов гораздо проще, если обвиняемый находится под стражей: это, с одной стороны, позволяет не заботиться о том, где его искать для судебного разбирательства, а с другой стороны, дает возможности склонять лицо к признанию, обещая скорейшее избавление от этого сурового ограничения. Помимо этого, нахождение подсудимого под арестом психологически располагает судью к осуждению человека и вынесению наказания в виде лишения свободы даже в случае его невиновности с тем, чтобы государство могло избежать необходимости компенсировать лицу время содержания его под стражей в порядке реабилитации.

Поэтому ограничение права на свободу в подобных случаях должно рассматриваться как исключительная мера, без применения которой упомянутые цели никаким другим образом достигнуты быть не могут. Если же могут быть использованы другие способы обеспечения пресечения возможных противоправных деяний, именно они и должны быть использованы. Лицо должно находиться под стражей только тогда, когда это критически необходимо.

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 19.12.2013 № 41 «О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста, залога и запрета определенных действий»

3. Решая вопрос об избрании меры пресечения и о продлении срока ее действия, суд обязан в каждом случае обсудить возможность применения в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления любой категории иной, более мягкой, чем заключение под стражу, меры пресечения вне зависимости от наличия ходатайства об этом сторон, а также от стадии производства по уголовному делу.

d) заключение под стражу несовершеннолетнего лица на основании законного постановления для воспитательного надзора или его законное заключение под стражу, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом.

Этот случай предполагает необходимость задержания несовершеннолетнего лица с целью передачи его законным представителям, которые несут обязанности по его воспитанию. Без возможности физического ограничения свободы несовершеннолетнего его передача законным представителям была бы нереализуема.

e) законное заключение под стражу лиц с целью предотвращения распространения инфекционных заболеваний, а также законное заключение под стражу душевнобольных, алкоголиков, наркоманов или бродяг.

Здесь соединены совершенно разные категории людей и, соответственно, разные ситуации.

Предотвращение инфекционных заболеваний – это цель, без достижения которой жизнь и здоровье каждого находятся под угрозой. Человек, больной подобными заболеваниями, не может отказываться от прохождения лечения: тем самым он, реализуя свое право на свободу, создает прямую угрозу жизни и здоровью других людей. Между тем, согласно ч. 3 ст. 17 Конституции РФ, осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Именно для предотвращения создания таких опасных ситуаций ч. 3 ст. 55 Конституции РФ разрешает ограничивать конституционные права в целях обеспечения здоровья. Поэтому, если лицо, больное инфекционными заболеваниями, отказывается от прохождения лечения, соблюдения карантинных мероприятий и т. п., совершенно оправданно помещение его в медицинское учреждение для прохождения лечения против его воли.

В свою очередь, помещение под стражу душевнобольных преследует другую цель: создать условия, при которых душевнобольной, находящийся в критическом состоянии, не смог бы навредить себе или окружающим. В этом случае ограничение права на свободу душевнобольного осуществляется в первую очередь в интересах его самого.

f) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого предпринимаются меры по его высылке или выдаче.

Этот случай в известном смысле аналогичен ситуации с задержанием несовершеннолетних, поскольку предполагает необходимость высылки из страны лиц, не имеющих права находиться на ее территории. Для осуществления этой высылки лицо должно быть физически ограничено на некоторое время в свободе, поскольку иначе сама высылка станет невозможной.

В то же время само по себе наличие любого из этих оснований еще не означает, что уже в силу этого допустимо ограничивать право каждого на свободу и личную неприкосновенность. Это право носит фундаментальный характер, и вмешательство в него должно иметь высокую, сопоставимую со значением этого права цель, которая не может быть достигнута никаким иным образом. Регулирование ограничений права на свободу и личную неприкосновенность стремится защитить каждого от произвола. Однако произвол имеет место не только тогда, когда лицо подвергается ограничению или лишению свободы без прямого разрешения закона, но и тогда, когда ограничение или лишение права на свободу и личную неприкосновенность осуществляется вне цели этого ограничения либо вне установленного порядка.

§ 1. Право на неприкосновенность частной жизни является одним из самых сложных конституционных прав. Прежде всего потому, что это право, в отношении содержания которого мы очень мало что можем сказать наверняка. Ирония заключается в том, что мы о нем никогда и не сможем узнать больше. Это такое право, содержание которого носит заведомо неопределенный характер. Мы уже привыкли, что конституционные права обладают в принципе определенной недосказанностью, однако по недосказанности право неприкосновенности частной жизни является чемпионом. Единственный способ понять суть этого права – это действовать через ряд последовательных приближений.

Изучение конституционных прав – это познание степеней свободы. Мы уже выяснили, что человек конструируется с юридической точки зрения посредством признания за ним определенных юридических характеристик. За человеком, единственным среди всех биологических существ, признается такая особенность, как достоинство личности. Поскольку человек, обладающий достоинством, рассматривается как биологическое существо, ему гарантируется жизнь. После этого мы помещаем человека в общество, поскольку только с помощью других людей человек обретает себя и получает возможность удовлетворять большинство своих потребностей. Первым делом мы признали за человеком в обществе право действовать по своему усмотрению, наделив его правом на свободу и личную неприкосновенность, запретив всем физически ограничивать человека. Однако этого всё еще совершенно недостаточно.

Человек, находящийся в обществе, поскольку он (каждый член общества, а не общество) признается высшей ценностью как индивидуальность, как существо со всеми своими достоинствами и недостатками, как средоточие громадного духовного богатства или полной духовной нищеты. Он должен получить право остаться собой, иметь возможность не раствориться в обществе, которому принадлежит по праву рождения или которое он выбрал себе сам, остаться индивидуальностью. Физическая свобода этого не гарантирует. Если человеку не дается возможности побыть наедине самим с собой, если у человека не остается ничего, что не смогло бы в любой момент стать объектом пристального внимания всех и каждого любопытствующего, то у человека не остается ничего своего: он всё время является частью какой-то большей, внешней жизни и потому, опасаясь общественного порицания, старается стать и становится как все, утрачивая свою индивидуальность.

Поэтому требуется обеспечить определенную защиту человека от общественного внимания, предоставив ему право самому решать, вступать во взаимодействие с кем-либо или нет, определять со своей стороны объем и интенсивность такого взаимодействия, устанавливать степень доступности информации о себе и своей жизни. Тем самым человек получает свободу устроить жизнь по своему разумению без назойливого внимания, поощрений или осуждения со стороны кого бы то ни было, свободу самовыражения, свободу быть самим собой. Именно эту сферу жизни обычно и называют частной (англ. privacy) с тем, чтобы подчеркнуть ее самоценность, отделенность, изолированность от общественной, публичной жизни, в которую вовлечены в той или иной мере все. Чтобы подчеркнуть основную обязанность каждого по отношению к сфере частной жизни другого, говорят о праве на неприкосновенность частной жизни, а само это право обобщенно можно представить как право быть оставленным в покое.

Однако именно потому, что речь идет о частной жизни лица, ее границы, по существу, определяются – прямо или опосредованно – самим этим лицом, а потому чрезвычайно сложно заранее определить, где будут пролегать границы права на неприкосновенность частной жизни и каков конкретно будет его объем.

§ 2. Конституция РФ выделяет несколько блоков отношений, охраняемых неприкосновенностью частной жизни: собственно частную жизнь, семейную жизнь (ч. 1 ст. 23 и ч. 1 ст. 24), тайну коммуникации (ч. 2 ст. 23), неприкосновенность жилища (ст. 25). Все эти положения суть проявление общего правила: никто не должен пересекать границы частной жизни человека без его согласия. Когда мы хотим обратить внимание на то, что границы частной жизни могут быть определены границами места, находясь в котором человек имеет законные ожидания полагать себя отстраненным от всех, мы говорим о неприкосновенности жилища. Когда мы хотим обратить внимание на то, что никто не вправе вмешиваться в частную жизнь человека, которая касается его семьи, и разрушать тем самым доверительный характер семейных отношений, мы говорим о необходимости обеспечения уважения семейной жизни. Когда мы хотим обратить внимание на то, что человек, сообщая непосредственно кому-то, индивидуально, свое суждение, рассчитывает на то, что его послание будет доступно только адресату и никому другому, мы говорим о необходимости обеспечения тайны коммуникации. Во всех подобных случаях речь идет об обеспечении возможности для человека осуществлять контроль за доступом других людей к информации о том, что и как этот человек делает, когда остается один, что, как и кому он говорит или сообщает, что происходит там, где этот человек живет, и т. д., т. е. об информации о частной, намеренно отделенной от других людей жизни этого человека.

Право на неприкосновенность частной жизни налагает на каждого не только обязанность не вмешиваться в частную жизнь другого, но и уважать частную жизнь другого. Именно этот аспект подчеркнут в формулировке данного права ст. 8 Конвенции о защите прав и основных свобод, где провозглашается право на уважение частной и семейной жизни. «Уважать» означает, во-первых, признавать за каждым область его уединения, во-вторых, не создавать такую обстановку, в которой частная жизнь другого оказывалась бы под угрозой неправомерного вмешательства; во-вторых, не пользоваться равным образом как результатами вмешательства третьим лицом в частную жизнь другого человека, так и небрежностью самого этого человека, недостаточным образом позаботившегося о защите своей частной жизни.

Вследствие этого в содержание права на неприкосновенность частной жизни входит не только запрет каждому напрямую вмешиваться в частную жизнь другого, но и запрет нарушать правомерное ожидание этим лицом защиты и уважения его частной жизни. Нарушение этого ожидания влечет нарушение права на неприкосновенность частной жизни. Правомерное ожидание защиты и уважения частной жизни появляется у лица в силу его осведомленности о том, что никому не разрешено вторгаться в его частную жизнь, а в случае такого вторжения агрессор будет наказан. Человек не выдержал бы бесконечной борьбы за право, если бы неприкосновенность частной жизни зависела только от его собственных усилий по защите собственной частной жизни. Именно вследствие того, что на государстве лежит обязанность не только пресекать попытки вторжения в частную жизнь человека, но и создавать условия, при которых эти попытки были бы невозможны или существенно затруднены, у человека появляется правомерное ожидание того, что, обозначив границы своей частной жизни, ему не нужно стоять с оружием в руках, чтобы защитить их.

§ 3. В то же время каждый – не только индивидуальность, но и член общества, постоянно взаимодействующий с другими. Вследствие этого основная проблематика права на неприкосновенность частной жизни заключается в нахождении границы между частной жизнью жизнью отдельного человека – и публичной жизнью, в которой он участвует как член общества.

Каждый человек, раз эта частная жизнь принадлежит ему, сам проводит границы своей частной жизни. Именно он определяет, кого, когда, насколько и на каких условиях впускать в свою жизнь. Однако, если человек сам определяет эти границы, другие люди могут не знать и не догадываться, где эти границы проведены. Поэтому человек должен прямо или косвенно обозначить всем пределы своей частной жизни. Учитывая, что все должны уважать частную жизнь других, обозначения должно быть достаточно для того, чтобы избежать вторжения. В то же время каждый должен осознавать, что правомерные ожидания уважения его частной жизни могут возникнуть в ряде случаев только при наличии определенных обстоятельств.

Во-первых, выход в общественное пространство, нахождение в публичной сфере уже сами по себе накладывают определенные ограничения на реализацию права на неприкосновенность частной жизни. Человек в публичном пространстве становится его частью, деталью пейзажа. Несмотря на то что и в общественном пространстве человек сохраняет в определенном объеме свою частную жизнь (право быть неузнанным, демонстрация нежелания вступать в общение, которые должны уважаться всеми), тем не менее он не вправе требовать от других считать, что его в публичном пространстве вообще нет, и исключать его отовсюду, где фиксируется это общественное пространство.

Например, человек, случайно попавший при фотографировании Исаакиевского собора в кадр, не вправе требовать от других удалить этот снимок как нарушающий его право на неприкосновенность частной жизни, если он не является основным объектом изображения: люди как участники общественного пространства вправе рассматривать всё, что внутри него происходит, как общую (публичную) жизнь всех участников этого пространства. Другой подобный пример: камера видеофиксации, установленная у парадной дома и записывающая всё, что происходит перед парадной, записывает, кто входит в парадную и выходит из нее. В этом случае входящий не вправе рассчитывать на то, что его визит не должен быть зафиксирован. При этом, даже если человек стал без его согласия основным объектом изображения, которое, тем не менее, рассматривает этого человека не как конкретную личность («Федор Раскольников у “Авроры”»), а как отражение какой-либо художественной идеи («матрос у “Авроры”»), привнесенной в изображение мысли («но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело»), т. е. как часть чего-то большего, – мы имеем дело с изображением или фиксацией контекста, части публичной жизни, а потому о нарушении права на неприкосновенность частной жизни здесь говорить нельзя.

Во-вторых, вступая во взаимодействие с людьми, впуская их в свою частную жизнь, человек уже в силу этого сужает возможности контроля над всем, что касается такого взаимодействия. Допуская другого человека в свою частную жизнь, лицо делает всю область такого взаимодействия общей с другим человеком, и ею этот другой может распоряжаться по своему усмотрению, поскольку это и его жизнь тоже. Каждый участник взаимодействия может делиться с третьими лицами информацией о таком взаимодействии, т. к. в этом случае каждый распоряжается своей частной жизнью, элементом которой стало это взаимодействие. Единственным способом не допустить подобного для человека, вступающего во взаимодействие с другим человеком, это с самого начала обозначить нераспространение сведений об общении как условие этого взаимодействия. В случае когда другое лицо согласилось на такое условие, оно в дальнейшем не сможет делиться сведениями о таком взаимодействии, поскольку это будет нарушать правомерные ожидания участника этого общения на конфиденциальность.

Например, явно или молчаливо согласившись на совместное фотографирование с другими людьми, человек не сможет в дальнейшем запретить размещение совместного фото в социальных сетях, апеллируя к необходимости уважения его частной жизни, поскольку эта часть его жизни стала также и частью жизни другого, а потому человек, также изображенный на этом фото и распоряжающийся им подобным образом, распоряжается своей частной жизнью.

Другой пример: человек в телефонном разговоре с приятелем признал долг и попросил отсрочки, а приятель записал на диктофон этот разговор. Будет ли такая запись нарушать неприкосновенность частной жизни и, следовательно, может ли она служить допустимым доказательством наличия долга в суде? Если человек, вступивший в разговор, не предпослал этому разговору условие, что он должен остаться тайной, то он безусловно впустил в свою частную жизнь другого человека, для которого этот разговор стал частью и его жизни тоже. Поэтому человек, записывая подобный разговор, фиксирует его как событие своей частной жизни, которой он вправе свободно распоряжаться; значит, нарушения права на неприкосновенность частной жизни здесь нет, а сама эта запись должна рассматриваться как допустимое доказательство. Но если человек обозначил, что разговор должен остаться тайной, а его собеседник согласился с этим, то есть условие сохранения тайны стало условием допуска собеседника в жизнь другого человека, то, хотя разговор и стал частью жизни собеседника, он уже не может свободно ею распоряжаться: у другого человека создалось правомерное ожидание конфиденциальности общения, которое собеседник обязан уважать.

В-третьих, осуществление определенной деятельности уже само по себе означает согласие человека на сужение его частной жизни, поскольку либо сама эта деятельность невозможна без согласия на открытое взаимодействие, либо осуществление этой деятельности предполагает повышенное внимание к ее участникам. В отличие от предыдущей группы случаев, здесь согласие лица на сужение границ его частной жизни получать не нужно, т. к. само участие в подобной деятельности означает, что это согласие получено. Конечно, в подобных случаях сужение частной жизни человека допустимо только тогда и в тех пределах, когда это необходимо для достижения цели самой этой деятельности.

Например, человек, находясь на улице, хочет он того или нет, становится участником дорожного движения, и в этом качестве он не может рассчитывать, что он останется незамеченным, а другие участники будут его игнорировать. Безопасность дорожного движения требует взаимодействия его участников, в которое каждый из них вовлекается, как только оказывается на дороге. Еще пример: будучи вовлеченным в открытое судебное разбирательство, лицо, хочет оно или нет, сужает границы своей частной жизни, поскольку лицо, участвующее в деле, по которому проходит открытое судебное заседание, не вправе рассчитывать на то, что детали судебного дела будут недоступными для публики. Открытые процессы и публикация судебных актов без купюр как раз и осуществляются для того, чтобы дать публике возможность наблюдать за тем, что происходит в процессе. Тем самым общество контролирует деятельность судей, что служит важным фактором обеспечения законности при осуществлении правосудия. Даже если суд примет решение провести закрытое заседание, то обстоятельства дела, независимо от согласия на это участников процесса, всё равно станут известны хотя бы суду и другим участникам, поскольку без информирования лиц, участвующих в деле, о представленных в деле доказательствах невозможно проведение судебного разбирательства.

Другой пример: человек, участвующий в общественном обсуждении чего-либо или вовлеченный в публичную политику, уже только в силу занятия подобной деятельностью не вправе ожидать, что к его фигуре, его образу жизни, его поведению не будет приковано внимание общественности. Участие в публичной политике предполагает выражение идей, взглядов не только путем их провозглашения, но и всей своей жизнью, своей деятельностью. Политическая борьба есть столкновение подобных взглядов и идей, в которой каждый политик пытается убедить общество в правильности собственной позиции, опровергнуть противоположную – прямо или косвенно, через дискредитацию ее указанием на неискренность ее сторонников. Информация о частной жизни политиков, таким образом, становится для общества средством оценить искренность их намерений и, в широком смысле, правильность выражаемых ими идей. Поскольку демократия – это борьба за голоса избирателей, решающих, кто более достоин определять вектор развития и правила, по которым все будут жить, участие лица в этой борьбе означает согласие с тем, что от него не только будут ждать какой-то программы, но и будут постоянно изучать его жизнь, сопоставляя его поведение, его дела и его слова, в правильности которых он хочет убедить общество. Границы частной жизни такого человека будут ỳже, чем границы частной жизни человека, не участвующего в общественной борьбе, поскольку такое сужение необходимо для достижения самой политической или общественной деятельностью своего истинного предназначения – выявления лучшего из возможных варианта решения общественных проблем.

§ 4. Выше были рассмотрены подходы к определению содержания права на неприкосновенность частной жизни. Мы увидели, что в определенных ситуациях содержание этого права сужалось. Однако в данном случае речь шла об определении объема права в его обычном состоянии, а не о его ограничении.

Необходимо отличать неодинаковость объема права в разных типовых обстоятельствах от его ограничения. В то время как объем права задается внутренней логикой самого права, исходя их его предназначения, ограничение права задается извне и определяется исходя из необходимости достижения внешних по отношению к этому праву целей.

Так, чтобы решить, имеет ли место ограничение права, что сразу же предполагает проверку соблюдения условий осуществления таковых ограничений, необходимо сначала установить объем права в обычном состоянии. Если объем права в общем положении больше, чем объем права в данном конкретном случае, перед нами ограничение права.

Однако если мы при определении объема права в общем, т. е. не связанном с конкретным случаем, положении обнаруживаем, что в разных общих, т. е., по существу, типовых положениях объем права оказывается разным, это означает, что само право имеет разное содержание в зависимости от типовых обстоятельств. Во всех подобных случаях мы можем, изучая разные типовые обстоятельства, говорить о нормальном или суженном объеме права применительно к сравнению объема этого права в этих обстоятельствах, однако для целей проверки правомерности внешнего воздействия объем этого права в любом из этих случаев каждый раз будет считаться обычным.

Так, объем права на неприкосновенность частной жизни обычного лица и политика будет различаться. В данном случае речь об установлении обычного объема права в разных типовых ситуациях. Однако если мы хотим ограничить это право (например, производить фотосъемку этого лица на публичных мероприятиях), то такое ограничение необходимо будет применять к объему права на неприкосновенность частной жизни обычного гражданина и политика дифференцированно. И в этом случае мы увидим, что проведение такой фотосъемки публичного лица не будет ограничением его права: это действие не посягает на само право. А фотосъемка обычного человека будет ограничением права, поскольку изображение обычного человека по общему правилу заключено в рамки его частной жизни.

§ 1. Человек – существо политическое. Эта аристотелевская формула подчеркивает, что человек не может состояться вне общества. Для развития человека требуется общение с другими людьми, которое предполагает обмен мнениями, суждениями, оценками. Но общению пришел бы конец, если бы одним запрещалось под страхом наказания выражать свое мнение, делиться им, а другим – искать, получать и распространять полученные сведения. Подобные запреты сделали бы невозможным воспитание и образование, что в конечном итоге привело бы к деградации и разрушению подобного общества. Свобода выражения мнения, таким образом, выступает гарантией гармоничного развития человека, непременным условием для его функционирования как успешного члена общества.

Вследствие того, что человек взаимодействует с другими людьми через общение, именно общение становится средством убеждения людей в правильности или неправильности определенного образа действий, идей и оценок. Признак умного человека – умение сомневаться. Сомнение в чем-либо возникает как в силу выработанной привычки не верить ничему без достаточного подтверждения (изначальное сомнение), так и вследствие наличия различной информации о чем-либо (сомнение вследствие противоречия). Поэтому для убеждения человека в чем-либо критически важным является либо предоставление сильной аргументации, либо выставление своего мнения как единственно возможного и запрет всех других точек зрения. Первый путь сложен, поскольку он предполагает, что истина будет достигаться в борьбе, а значит, каждый должен предпринимать определенные интеллектуальные и волевые усилия для того, чтобы разобраться в деле. Второй путь легок и эффективен, поскольку он предлагает каждому простой путь: принять ту точку зрения, которая выражена, поскольку других нет и быть не может, а значит, и сравнить не с чем. А если людям не с чем сравнивать, то и лицам, выдвинувшим официальную точку зрения, опровергать что-либо, доказывая свою правоту, тоже не нужно.

Принятие этого второго пути делает общество и каждого человека заложниками того лица, которое, подавив все альтернативные мнения, выражает единственно возможную точку зрения (монополизировал свое право на истину). Это ведет к уничтожению и идеологического многообразия, и демократии в целом, поскольку и для того, и для другого плюрализм мнений является непременным условием существования. Действительно, как возможна политическая борьба, если нет борьбы политических программ и взглядов, ведь таковой быть не может, если эти взгляды не отличаются друг от друга? Народу, лишенному возможности отстаивать другие точки зрения на решение проблем своей родины, остается только отдать свою судьбу в руки того, у кого нет никаких сомнений. Свобода выражения мнения, таким образом, выступает средством защиты демократии, поскольку создает условия для существования и распространения различных точек зрения, суждений и оценок по поводу чего бы то ни было.

Конечно, длительные дискуссии утомляют, сомнения не заканчиваются и порождают новые сомнения, выбор пугает, определение окончательного варианта решения проблемы все время откладывается, а сам этот вариант никогда не выглядит окончательным. В этих условиях как избавление воспринимается тот, кто предлагает решить вопрос просто и ясно, разрубив гордиев узел сомнений. Однако не страшно, когда люди выбирают волевой, а не интеллектуальный способ разрешения проблемы: это их выбор, к которому они пришли через частокол раздирающих их противоречий и точек зрения. Страшно тогда, когда у людей вообще нет выбора.

§ 2. Свобода выражения мнения заключает в своем содержании несколько взаимосвязанных аспектов.

Прежде всего речь идет о свободе мысли. Право регулирует отношения между людьми, поскольку невозможно регулировать отношения человека с самим собой. Право не знает, что происходит в душе человека, и не может на эти процессы воздействовать. Поэтому бессмысленно с правовой точки зрения говорить о мыслях, которые родились у человека, но никак не выражены им вовне. Но, как только мысль человека была материализована, как только она была выражена объективно, т. е. в принципе стала доступна восприятию кого-либо другого, свобода мысли защищает человека от любых попыток наказать его, заставив отказаться от выражения таких и подобных им мыслей. Ненаказуемость мысли означает возможность продуцировать любые идеи о чем-либо. Свобода мысли есть основа для любой деятельности человека: для обучения, работы, для творчества, вообще, для его существования. Даже самые страшные мысли не могут запрещаться: пока они не привели к противоправным действиям, они ненаказуемы.

Свобода слова предполагает возможность ознакомления других людей с объективированной мыслью. Свобода мысли защищает человека тогда, когда мысль выражена, но еще не стала доступна для других людей. Когда человек вступает в общение с другими людьми посредством выражения своего мнения, он реализует уже свободу слова. Таковая заключается в возможности выражать свои мнения, суждения, оценки по любым вопросам без боязни понести за этого наказание или претерпеть другие неблагоприятные последствия.

Ясно, что свобода мысли и слова взаимосвязаны: без мысли нет слова, а слово – это основной путь выражения мысли вовне. Поэтому свобода мысли и слова могут быть объединены общим понятием – свободы выражения мнения, удачно подчеркивающего обе эти его стороны. Свобода выражения мнения, таким образом, предполагает возможность по своему усмотрению выражать в любой форме свои мысли или отказаться от их выражения, придерживаться своего мнения по любому вопросу или отказаться от него.

Если выражение мнения – это форма общения, то свобода выражения мнения должна предполагать для других участников общения возможность получать и распространять это мнение. Причем речь идет не о возможности каждого знакомиться с материалами, непосредственно затрагивающими его права, поскольку такая возможность охватывается правом на неприкосновенность частной жизни (ч. 2 ст. 24 Конституции РФ), а о принципиальной допустимости собирания, получения, обработки и распространения человеком циркулирующей в общественном пространстве и не касающейся его информации о других людях, событиях и явлениях.

Принципиально важным элементом этой возможности выступает свобода средств массовой информации (СМИ). СМИ дают возможность каждому узнать, что и где происходит. СМИ создают условия для обсуждения этой информации. Тем самым каждый при желании может, не предпринимая усилий по ее поиску, получать ее. Помимо этого, СМИ привлекают внимание общественности к разным проблемам, создавая условия для общественного контроля за деятельностью организаций и государства. Свобода СМИ выражается в недопустимости создания препятствий для поиска журналистами информации в общественном пространстве, в запрете определять содержание распространяемой СМИ информации и санкционировать ее, в запрете привлекать журналистов к ответственности за высказанное ими мнение или оценку.

Возможность для СМИ агрегировать и предоставлять информацию читателям, слушателям, зрителям, которые в ином случае не смогли бы получить ее, создает угрозу манипулирования общественным сознанием и введением общества в заблуждение относительно самих фактов, их состава и оценки. Поэтому чрезвычайно важно существование в обществе множества различных СМИ, не контролируемых одним лицом или узкой группой лиц, чтобы различные СМИ, борясь за внимание читателей, слушателей, зрителей, давали больше разнообразной информации, становились под угрозой разоблачения конкурентами более объективными, а люди могли сравнивать и сопоставлять сведения, определяя для себя (насколько это возможно) картину произошедшего. Из этого вытекает недопустимость создания государством искусственных препятствий для создания и деятельности негосударственных СМИ.

§ 3. Свобода выражения мнения при всей своей широте характеризуется в каждом случае запретом для всех ее ограничивать. Свободу выражения мнения нельзя ограничивать извне потому, что при таком ограничении от этой свободы ничего не останется, т. е. ограничение сразу же перейдет в умаление этого конституционного права, что недопустимо. Подтверждением этому служит безусловный запрет цензуры (ч. 5 ст. 29 Конституции).

В то же время сама свобода выражения мнения имеет свои внутренние ограничения, обусловленные предназначением этого права.

Прежде всего, свобода выражения мнения не может использоваться для достижения неконституционных целей. К числу таковых основы конституционного строя относят насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни (ч. 5 ст. 13 Конституции). В соответствии с этим ч. 2 ст. 29 Конституции также не допускает пропаганды или агитации, возбуждающих социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Ясно, что Конституция, признавая некоторые цели противными конституционному строю, не может одновременно предоставлять для их достижения конституционные средства. Поэтому лица, совершающие неконституционные акты, не могут избегать ответственности за свои неконституционные действия, защищаясь свободой выражения мнения.

Между тем широкое толкование того, что может вызвать вражду или ненависть любого рода, способно полностью уничтожить свободу выражения мнения.

Действительно, никто не любит, если его суждения или оценки подвергают критике, а при сравнении чего бы то ни было выше ставят другое мнение. Вполне естественно стремление такого недовольного человека вовсе убрать предмет своего раздражения, заставив неприятные для него голоса замолчать. Последователи многих религий полагают разделяемое ими учение единственно верным (в том числе потому, что вера в это составляет часть этого учения), а потому само существование других учений, прямо или опосредованно оспаривающих монополию каждого на истину, уже может вызывать ненависть. Если одна нация провозглашает свою исключительность, то любые сомнения в этом со стороны другой нации могут вызывать у первой чувство враждебности. Провозглашение болельщиками своей футбольной команды лучшим клубом в мире вызывает шквал ругательств со стороны болельщиков других команд, что при определенном накале страстей перерастает в социальную вражду. Критика оппозиционным политиком действий властей вполне может вызывать чувство ожесточенного протеста у сторонников власти, желающих, чтобы осуществляемый курс был продолжен.

Ясно, что свобода выражения мнения потому и гарантирована каждому, что конституционный строй предполагает возможность и даже необходимость столкновения и сосуществования полярных мнений по любым вопросам жизни, когда каждый может не признавать правоту оппонента, но, во всяком случае, обязан уважать наличие у того возможности высказаться. Свобода выражения мнения принадлежит равным образом участнику дискуссии и его оппоненту, а потому, запрещая одному высказывать свое суждение, в силу принципа равенства следует запретить и другому выражать свое мнение по этому вопросу. Поэтому необходимо либо всем запретить давать чему бы то ни было однозначные оценки, т. к. любая такая оценка у кого-то всегда вызовет чувство вражды или ненависти (получится общество молчания или общество лицемерия), либо разрешить всем свободно высказываться, не обращая внимание на возможные скандалы, конфликты и дискуссии, которые возникают из-за столкновения мнений.

В то же время люди могут пользоваться свободой выражения мнения не для того, чтобы выразить свою мысль или позицию, а исключительно для того, чтобы с помощью определенных слов, которые в заданном контексте могут пониматься однозначно как оскорбительные, задевающие самые тонкие душевные струны и нетерпимые в приличном обществе, спровоцировать столкновение с оскорбляемыми лицами. В подобных случаях ясно, что свобода выражения мнения будет использоваться не с той целью, ради которой это конституционное право провозглашено, а потому такое выражение мыслей не должно защищаться свободой слова.

Чтобы определить в конкретном случае, могут ли конкретные выражения рассматриваться как возбуждающие ненависть и вражду, можно использовать следующий подход. Во-первых, оценка должна производиться не с точки зрения лиц, у которых эти слова могли вызывать вражду и ненависть, а с точки зрения стороннего наблюдателя, т. к. никто не должен быть судьей в своем собственном деле. Это обусловлено тем, что со стороны оскорбляемых лиц практически всё может рассматриваться как вызывающее у них ненависть, а потому объективный анализ ситуации с этой точки зрения исключен. С такой, внешней точки зрения ненависть и вражду могут вызывать не любые критические высказывания в объективно оскорбительной форме, а только те из них, которые способны вызывать немедленное желание прекратить любым способом подобные высказывания. Во-вторых, если выражения могут со стороны наблюдателя рассматриваться как вызывающие ненависть или вражду по упомянутому в ч. 2 ст. 29 Конституции признаку, следует установить, действовало ли лицо, допустившее такие выражения, умышленно, т. е. преследовало ли оно цель вызвать у оскорбляемых подобные чувства.

§ 4. Свобода выражения мнения не может использоваться с единственной целью нанести вред другому лицу.

Во-первых, свободой выражения мнений не могут защищаться высказывания, сделанные в такой форме или в такой обстановке, которые направлены на провоцирование действий адресатов сразу после восприятия высказывания, способных причинить или причиняющих вред. Хрестоматийным примером (а точнее, ярким и образным выражением О. Холмса) является допустимость наказания лица, кричащего неправду о пожаре в переполненном театре и вызывающего тем самым панику.

Во-вторых, свободой выражения мнений не может защищаться непристойность как таковая, т. е. использование неприличных в крайней форме слов, выражений, жестов без какой-либо цели, только ради их произнесения или демонстрации. В то же время использование самих по себе непристойных слов и выражений в контексте, в котором можно выявить художественный замысел их использования, должно подлежать защите, но не в рамках свободы выражения мнения, а в рамках свободы творчества (ч. 1 ст. 44 Конституции), которое, пока остается таковым, имеет абсолютный характер.

В-третьих, свободой выражения мнений не может защищаться обман, с помощью которого лицо совершает юридически значимые действия (совершает сделки, обращается в органы публичной власти, представляет доказательства и т. д.).

В-четвертых, свободой выражения мнений не может оправдываться вред, нанесенный распространением не соответствующих действительности сведений чести, достоинству, деловой репутации лица.

Свобода слова означает, что мы можем высказывать свое мнение. Но это мнение может обижать, оскорблять, задевать других людей, которые, тем не менее, не во всех случаях вправе требовать прекращения подобных действий и компенсации причиненного вреда. Дело в том, что в структуре высказывания следует отличать сообщения о факте («Поросятин взял вещь Сидорова и всем говорит, что эта вещь – его»), от суждений, имеющих фактическую основу («Поросятин – вор»), и мнений («Поросятин – мерзавец и негодяй»). Свобода выражения мнения защищает только мнение, поскольку только оно представляет собой оценочное суждение, которое как таковое не может быть однозначно проверено на предмет соответствия действительности, в то время как факты и суждения, имеющие фактическую основу, могут быть проверены на соответствие действительности. Лицо, сообщающее о другом человеке отрицательно характеризующие его факты, не может не понимать, что такое выражение мнения наносит вред этому человеку. Сообщая порочащие другое лицо сведения, человек принимает на себя риск того, что они могут оказаться ложными. Поэтому, сообщая эти факты, лицо должно их проверить и быть уверенным, что говорит правду о другом, поскольку только в этом случае можно говорить о том, что лицо, сообщающие такие сведения о другом, преследует цель, ради которой существует это конституционное право – донести до общества информацию, имеющую для него значение. В ином случае единственную цель, которую может преследовать лицо, не удостоверившееся в правдивости порочащих другого человека сведений, – причинение этому лицу вреда. Однако свобода выражения мнения для этого служить не может.

§ 5. Осуществление лицом определенной деятельности может предполагать сужение свободы выражения мнения этого лица.

Речь идет прежде всего о государственных служащих, которым, если это не входит в их служебные обязанности, запрещается давать мнения, суждения или оценки деятельности того органа, в котором они служат. В основе этого ограничения лежит довольно спорная по своему существу идея о том, что общество воспринимает сведения и суждения о деятельности органа государственной власти от лица, проходящего службу в этом органе, с большим доверием, а потому распространение этих сведений может причинить существенный вред деятельности органов государственной власти. Если сотрудник хочет исправить сложившееся положение, он должен обращаться не к обществу, вовне, а добиваться изменений изнутри, докладывая руководству, включая вышестоящее, об имеющихся проблемах. Иными словами, государственный служащий должен соблюдать лояльность по отношению к своему работодателю – государству.

Другим примером является ограничение выражения мнения судей о судебной системе. Поскольку уважение к правосудию – это конституционная ценность, без которой достижение целей правосудия чрезвычайно затруднено, судьи не могут ставить под сомнение авторитет правосудия, публично критикуя судебную систему, поскольку у обывателя может сложиться впечатление: если уже и судьи критикуют судебную систему, значит, она действительно никуда не годится. Судьи в таком случае должны использовать все возможные внутрисистемные механизмы для того, чтобы донести до других судей свое мнение и способствовать улучшению ситуации собственными действиями.

§ 1. Когда мы говорили о конституционных правах, мы упоминали, что их основа – достоинство личности. Достоинство личности позволяет рассматривать человека с юридической точки зрения как духовное существо. Свобода совести, в свою очередь, защищает духовный мир человека, создает условия для его формирования, изменения и развития.

Содержание свободы совести в первую очередь заключается в возможности для человека самостоятельно определять для себя свои мировоззренческие установки, формировать и отстаивать свою систему ценностей, изменять ее, выбирать между моральными категориями добра и зла (что есть добро и что есть зло) и действовать или не действовать в соответствии с ними. Эта свобода направлена на защиту глубин души от воздействия извне на внутренний мир человека. В этом смысле это личное заградительное право («никто не вправе вмешиваться, навязывать, предопределять…»). Конституция признает и охраняет его.

Статья 28

Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедания, включая право исповедовать индивидуально или совместно с другими любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними.

§ 2. Важно отметить, что, когда Конституция в ст. 28 использует слово «свобода» («свобода совести»), это не значит, что это что-то другое, чем субъективное право. Право и свобода означают одно и то же – меру возможного поведения.

Каждое конституционное право имеет негативную и позитивную стороны. Негативная сторона состоит в запрете всем остальным мешать осуществлению права, позитивная, напротив, заключается в возможности требовать от других, чтобы они что-то сделали для обеспечения реализации этого конституционного права. Исторически закрепление первых личных прав шло по пути акцентирования именно негативного аспекта, а потому и сами эти права назывались «свободы» (свободы от). С тех времен некоторые личные (свобода слова, свобода совести) и политические права (свобода манифестаций) называются свободами. Однако с правовой точки зрения никакой разницы между свободами и конституционными правами нет.

В то же время некоторые международные акты, например, Конвенция о защите прав человека и основных свобод, используют слово «свобода» в привычном смысле – как возможность что-либо делать или не делать по своему усмотрению, однако в таком случае речь идет о праве на свободу в различных сферах.

Статья 9

1. Каждый имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как индивидуально, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в богослужении, обучении, отправлении религиозных и культовых обрядов.

§ 3. Свобода совести и свобода вероисповедания соотносятся как общее и частное в том смысле, что свобода совести подразумевает для каждого человека делать свой собственный моральный выбор, и последний делает человек сам. Будет ли этот выбор носить религиозный или атеистический характер, определяется внутренним сознанием человека – совестью. Поэтому, если речь идет о правовой защите выбора моральных приоритетов и деятельности в соответствии с ними, то с правовой точки зрения несущественно, будем мы это называть свободой вероисповедования, предполагая, что у нас есть какая-то вера или что у нас нет никакой веры, и мы действуем исходя из того, что является правильным, без выяснения генезиса этого нашего убеждения в правоте. С этой точки зрения можно говорить о свободе совести как более широком понятии.

Можно было бы для такого обобщения использовать и свободу вероисповедования, однако для этого она должна быть истолкована более широко, с включением в нее права не исповедовать никакой религии, что несколько противоестественно. Поэтому традиционно свобода совести отделяется от свободы вероисповедания, чтобы подчеркнуть, что здесь есть не только религиозный, но и общеморальный контекст. В то же время необходимо помнить: многие моральные ценности, которые сегодня рассматриваются как светские, исторически возникли в рамках определенных религий и с течением времени стали рассматриваться как общекультурные. Далее я буду говорить о свободе совести в широком смысле.

§ 4. Мы говорили о том, что право регулирует отношения между людьми. Свобода совести в узком смысле, как свобода выбора, содержательно не регулируется правом, поскольку речь идет о внутреннем выборе, об отношениях с самими собой, о поиске смысле жизни. В этом смысле свобода совести не терпит никаких внутренних ограничений: свобода выбора или есть, или ее нет, либо я сам решаю, во что верить, либо это делает кто-нибудь за меня, полутона здесь невозможны. Мне некуда сжимать, сужать объем этой свободы в зависимости от обстоятельств: он и без того чрезвычайно мал. Если мы говорили, что свобода слова не терпит внешних ограничений, но допускает внутренние, то со свободой совести дело обстоит наоборот. У свободы совести нет никаких внутренних ограничений, а могут быть только внешние. И главным внешним ограничение, служит свобода совести другого человека.

Свобода совести – это не только возможность определять, что правильно и что нет, но и исповедовать, т. е. выражать вовне, свои установки индивидуально и совместно, это и возможность распространять свои религиозные убеждения. Поскольку мы все обладаем свободой совести, то каждый может попытаться убедить другого в своей правоте. Если общество многоконфессиональное, если в обществе распространены различные религиозные течения, то при свободной борьбе религиозных идей очень скоро возникают конфликты, которые зачастую перерастают в религиозные войны. Это происходит потому, что большинство религий рассчитывает на монополию на истину, в этом суть очень многих религиозных учений, претендующих на обладание истинным знанием об устройстве мира и предназначении человека и места его в этом мире. Однако, предоставляя своим сторонникам возможность быть сопричастными этой истине, религия требует от каждого верить, т. е. принять как данность, без доказательств, эту истину.

Ясно, что между различными учениями объективно существуют противоречия, поскольку они по-разному отвечают на фундаментальные вопросы, а между их сторонниками возникают конфликты по любому поводу, ведь их вера требует принять как правильное только одно учение. Между сторонниками разных религий объективно не может быть компромисса по вопросам веры, ведь у них нет и не может быть общей базы для компромисса – общей для всех системы ценностей, а сам такой компромисс может рассматриваться как отпадение от истинного учения, как неверие. Поскольку вера по определению носит иррациональный характер, невозможно прийти к компромиссу, т. е. рациональному решению, оставаясь на позициях равного представления любых религиозных течений во всей их полноте.

Религиозный мир – это ценность, но как его поддерживать, если каждому принадлежит свобода совести? Ответ на этот вопрос может быть только один – ограничение свободы совести свободой совести другого. Но как это сделать без признания за одним течением приоритета над другими? Для этого следует пересмотреть саму свободу совести как правовое понятие, придя к выводу о том, что она состоит в первую очередь не в возможности делать что угодно в религиозной сфере, а в терпимости.

Терпимость предполагает, что никто не вправе требовать от других принятия его точки зрения на устройство мира и своего места в нем, никто не вправе требовать от других людей создания условий для реализации своей свободы совести, никто, вступая во взаимодействие с другими людьми, не вправе, опираясь на свободу совести, требовать для себя преференций и особых условий такого взаимодействия. Свобода совести защищается Конституцией, чтобы в обществе уживались любые религиозные и моральные воззрения, чтобы члены общества были терпимы друг к другу. Поэтому свобода совести не может состоять в навязывании своих убеждений другому человеку помимо его воли, эта свобода предполагает, что никто не может вмешиваться в убеждения другого человека, заставляя того действовать на основании не своих, а чужих, не принадлежавших ему изначально убеждений. Если каждый не вмешивается в убеждения другого, если каждый ограничивается в возможностях транслировать вовне свои убеждения, не считаясь с окружающими, пропадает сама почва для конфликтов на религиозной почве. Терпимость становится обоюдной.

§ 5. Здесь интересно заметить связь реализации свободы совести и светского государства. Строго говоря, свобода совести может найти свое полное выражение только в светском государстве. Несмотря на то что несветское государство также может провозглашать свободу совести, отношение в этом государстве к разным религиям по определению будет неодинаковым. В светском же государстве, т. е. государстве, равноудаленном от всех религий, возможно полное развитие свободы совести как терпимости, поскольку в данном случае государство не только отказывается помогать одной религии распространять свое влияние, но и, напротив, использует всю свою мощь с тем, чтобы не допустить возникновения и расплескивания в обществе религиозной агрессивности.

Вообще говоря, самым страшным нарушителем свободы совести является государство, поскольку оно влияет на все сферы жизни человека. Религиозное мировоззрение претендует на управление духовной жизнью человека, и религии стремятся проникнуть в наиболее интимные сферы жизни человека, влияющие на его поведение и образ мышления или определяющие их, – это образование и семейные отношения. Только государство может открыть доступ к этим сферам. Никакая религия без помощи государства на такую экспансию не способна. Именно поэтому государство само не должно никому навязывать каких-либо убеждений (должно поддерживать идеологическое многообразие) и должно строго придерживаться религиозного нейтралитета, т. е. оставаться религиозно беспристрастным, не поддерживать никаким образом никаких религий, не передавать в руки религиозных организаций никаких публичных функций.

С этой точки зрения можно сказать, что обязанностью государства, корреспондирующей свободе совести, является обеспечение такого положения личности, при котором ценностные убеждения человека формируются у него им самим или его родителями и близкими людьми, т. е. без влияния государства и (или) религиозных течений или организаций.

§ 6. Если свобода совести предполагает терпимость, это позволяет разрешать многие конфликты.

К примеру, человек не может требовать от государства предоставления ему общего образования, построенного на основе религиозных ценностей. Такой человек не вправе требовать изменения образовательных стандартов и программ дисциплин с тем, чтобы они соответствовали религиозным догматам, которых он придерживается. Такой человек должен подчиниться правилам поведения, принятыми в школе, и не вправе требовать изменения этих правил с тем, чтобы они позволяли ему обучаться в духе принятых им религиозных традиций. Он не вправе это делать потому, что свобода совести не налагает ни на кого (в данном случае – ни на государство, ни на школу) никаких обязанностей по созданию условий реализации его свободы совести так, как он желает этого. Поэтому, несмотря на то что человек вправе верить во что угодно, он обязан изучать эволюционную теорию, теорию тяготения и историю в том виде, в каком эти школьные предметы признаются отражающими уровень развития науки на данный момент времени, если он хочет получить не религиозное, а светское образование. Несмотря на то что человек живет в определенной религиозной традиции (одевается, молится, питается и т. п.), он не вправе реализовывать эти традиции в школе, одеваясь или ведя себя определенным образом, несовместимым со школьными правилами.

Другой пример. Если человек трудоустроился, он обязан подчиняться правилам внутреннего распорядка работодателя, выполнять его указания и делать все то, что необходимо для выполнения его трудовой функции. Если человек устроился работать в магазин и работодатель велел ему упаковывать покупки, то он не вправе отказаться от такой работы, мотивируя это тем, что его религия запрещает прикасаться к алкоголю. Если правилами внутреннего распорядка вводится работа с 10 до 18 часов, притом что пятница – это рабочий день, работник не вправе отказываться работать в эти промежутки времени, мотивируя это тем, что подобные требования нарушают его религиозные заветы. Подобные возражения работника суть одно и то же – требование работодателю создать для него такие условия работы, при которых он бы смог реализовать свои религиозные взгляды. Однако свобода совести именно этого и не позволяет, предписывая каждому не требовать от других принимать помимо воли чужие убеждения и действовать в соответствии с ними.

§ 7. Терпимость имеет и обратную сторону: не только носитель религиозного чувства должен хранить его в себе или в своем кругу и не навязывать его окружающим, но и окружающие должны уважать свободу совести каждого и не совершать действий, направленных исключительно на то, чтобы вынудить человека отказаться от своих представлений. Поэтому, несмотря на то что человек не вправе требовать создания от других условий реализации его свободы совести, он вправе ожидать, что правила, которым он должен подчиняться, как, например, обучающийся или работник, являются одинаковыми для всех людей соответствующего коллектива и не преследуют цель умышленного умаления ценности какой-либо религии, т. е. являются религиозно нейтральными.

Сказанное не означает, что религиозные воззрения, как и любые ценностные воззрения, свободны от критики в любой форме.

Конечно, как мы помним, недопустима такая критика, которая способна вызвать религиозную ненависть или вражду. Но когда можно констатировать наличие такой конституционно запрещенной критики?

Мы помним, что, когда речь идет о разжигании религиозной ненависти, не нужно смотреть на ситуацию глазами тех, у кого эта ненависть разжигается. Люди, фанатично относящиеся к религиозным догмам, любую критику, любую шутку, любую насмешку, любое неканоническое использование религиозного символа воспринимают как прямое посягательство на их внутренний мир, ведь свобода совести – это свобода внутри каждого. Любое действие или акция, связанные с вызовом религиозным представлениям, могут быть восприняты религиозным человеком как разжигающие вражду и ненависть. Однако в обществе, где обеспечивается свобода совести каждого, невозможно одновременно запрещать распространение суждений о том, что Бог есть, и о том, что бога нет, хотя оба эти воззрения могут вызывать в противоположном лагере чувство глубокой вражды и ненависти к своим противникам. Соответственно, объективный анализ того, является ли суждение на религиозную тему вызывающим вражду и ненависть, возможен только тогда, когда мы смотрим на ситуацию глазами не оскорбленного, а стороннего, не принадлежащего к этому религиозному лагерю наблюдателя.

Из этого вытекает, что высказывание для того, чтобы считаться вызывающим чувство ненависти или вражды, должно вызывать эти чувства не у тех, кто верит в критикуемое, а у других лиц, и эти чувства они должны испытывать либо к верующим, либо к самой критикуемой религии. Именно эти лица и являются адресатами подобного конституционно запрещенного высказывания. Конституция, запрещая разжигание религиозной ненависти и вражды и охраняя тем самым религиозный мир, защищает верующих не от неуемных критиков религии, а от действий не разделяющих их воззрений людей, у которых разжигают низменные страсти. Поэтому Конституция во избежание столкновений запрещает вызывать деструктивные эмоции не у верующих, чтобы они не набросились на критиков, а у других, не разделяющих критикуемых религиозных убеждений людей. Значит, и анализ высказывания на предмет его религиозной взрывоопасности должен проводиться исходя из того, может ли это высказывание вызвать ненависть к религии или религиозной группе у постороннего человека, а не под углом зрения того, вызывает ли это высказывание ненависть критикуемого к своему критику.

За исключением высказываний, разжигающих религиозную ненависть и вражду, допускается любая критика религиозных символов, воззрений и действий.

§ 8. Содержание свободы совести образует три группы правомочий: свобода веры, свобода религиозных культов и свобода религиозных организаций.

α) Свобода веры подразумевает возможность самостоятельной выработки мировоззрения и возможность действовать в соответствии с ним. Это свобода совести в узком смысле слова. Свобода веры предполагает запрет создавать препятствия верующему в реализации прав и свобод, запрет привлечения его к ответственности, запрет возложения на верующего каких-либо обязанностей только в силу того, что он придерживается определенных религиозных воззрений.

β) Свобода религиозных культов предполагает возможность для верующих исповедовать свою религию в соответствии с принятыми в этой религии формами, запрещая всем остальным вмешиваться в этот процесс, препятствовать его осуществлению. Религиозные культы подразумевают возможность внешнего выражения своей веры через обряды, церемонии, т. е. через совершение определенных символически окрашенных действий в строгом порядке. Свобода религиозных культов обусловлена тем, что многие религиозные течения очень формализованы: верующие для того, чтобы рассматриваться как верующие, должны выражать свое религиозное чувство через соблюдение определенных обрядов. Тем самым вера и совершение обрядов, в определенном смысле рассматриваемые как содержание и форма, становятся единым целым. Поэтому, обеспечивая свободу веры, следует обеспечить и свободу культа.

Свобода религиозных культов как внешнее выражение свободы совести, как транслирование свой веры вовне неизбежно ставит вопрос о ее границах. Дело в том, что, с одной стороны, люди, не исповедующие этой религии, не могут требовать запрета внешнего выражения религиозных чувств только потому, что это им не нравится или их раздражает. С другой стороны, внешнее проявление религиозности может преследовать цель не только выражать свои религиозные представления, но и агитировать других принять свою веру, что с определенного момента может рассматриваться как навязывание своих религиозных представлений другим людям, что уже недопустимо, т. к. выходит за границы терпимости.

Когда исполнение религиозных церемоний осуществляется внутри религиозных зданий, культовых мест, проблемы не существует: для того чтобы подвергнуться религиозному воздействию, надо самостоятельно прийти туда, где это воздействие можно ощутить. Однако, если осуществление религиозных обрядов производится в местах, специально не предназначенных для этого, там, где под воздействие этих религиозных действий подпадают случайные, т. е. специально не пришедшие на церемонию и не предполагавшие оказаться на ней люди, возникает вопрос о том, насколько не разделяющие этих воззрений люди должны терпеть религиозную агитацию и пропаганду.

Представляется, что решение может быть таким. Если у людей, не разделяющих конкретных религиозных убеждений, при проведении религиозных церемоний вне культовых мест есть возможность покинуть церемонию по своему желанию, в таком случае свобода религиозных культов не должна ограничиваться. Но если у таких людей подобной возможности нет физически или же выбор уйти сопряжен для таких лиц с потерей возможности получать определенные блага, на которые они были вправе рассчитывать, то осуществление религиозной церемонии в таком месте должно быть запрещено. С этой точки зрения возможность осуществления крестного хода вокруг храма должна быть обеспечена свободой культа, а призыв людей на молитву через звукоусиливающие устройства в спальном районе города – нет. Свобода религиозных культов может быть ограничена там, где сами условия нахождения людей не предполагают выражения религиозных чувств: здания школ, органов государственной власти, помещений работодателя и пр. Во всех подобных случаях для человека, не разделяющего выражаемых религиозных воззрений и не желающего в этом участвовать, возможность уйти сопряжена с необходимостью потерь (образования, государственных услуг, работы). Однако свобода совести одного не дает ему возможности ни заставлять других терпеть выражение его религиозных чувств, ни требовать от других жертв ради того, чтобы он смог выразить свои религиозные чувства так, там и тогда, как, где и когда он пожелает, поскольку всё это входит в противоречие с основным содержанием свободы совести – терпимостью.

В свою очередь, осуществление религиозных церемоний внутри религиозных зданий предполагает запрет для всех нарушать установленные религиозной организацией правила (при условии, что они не противоречат законодательству, конечно) посещения культовых мест и участия в церемониях, запрет вмешиваться в религиозные церемонии и любым образом препятствовать их проведению. Если человек добровольно и осознанно пришел в место, специально предназначенное для осуществления религиозных обрядов, он обязан уважать осуществление в этом месте свободы совести других людей.

γ) Свобода религиозных организаций обеспечивает право исповедовать религию совместно с другими и предполагает возможность создания коллективных форм исповедования религии в тех организационно-правовых формах, которые больше для этого подходят. Для того чтобы эффективно содействовать выражению религиозных чувств, религиозное объединение должно активно участвовать в гражданском обороте (арендовать помещения, строить здания, издавать материалы, открывать счета в банках и т. д.), вступать в отношения с органами государственной власти (получать разрешения на строительство, на образовательную деятельность, на проведение массовых мероприятий и т. д.) и другими лицами. Ясно, что во всех подобных отношениях религиозное объединение должно рассматриваться как лицо, могущее иметь права и обязанности, т. к. только в этом случае подобное взаимодействие будет возможно. Свобода религиозных объединений предполагает, что государство должно создать такую систему правового регулирования религиозных объединений, которая бы, во-первых, не допускала дискриминации, а во-вторых, создавала надежные основания для работы таких организаций, не подвергая их постоянной угрозе ликвидации.

Вот три важнейших элемента свободы совести, которые вместе образуют содержание этого права.

§ 1. Среди конституционных политических прав наиболее важными являются избирательное право и право на манифестации. Различие между ними точно такое же, как между институтами опосредованной и прямой демократии. Если выборы предполагают возможность для народа избирать периодически каких-то должностных лиц, то право на манифестации позволяет народу или его части вне зависимости от выборов оказывать давление в первую очередь на избранную власть, доводя до власти свое мнение.

В некотором смысле свобода манифестаций даже важнее, чем право избирать. Дело в том, что посредством выборов народ передает свою власть избранным представителям. При этом народ остается носителем суверенитета и единственным источником власти и в период между выборами. Доказательством того, что у народа остается какая-то власть между выборами, как раз и служит свобода манифестаций, предполагающая, что, раз единственным источником власти и носителем суверенитета является народ, народ вправе в любое время оказывать давление на власть, доводя до нее свои требования. И органы власти не вправе пресекать оказание такого давления на них: поскольку полномочия органов власти и должностных лиц производны от власти народа, они вторичны.

С другой стороны, свобода манифестаций способна защищать меньшинство в демократическом обществе. Естественно, что наделенные посредством выборов должностные лица в своей деятельности опираются на мнение в первую очередь большинства избирателей, поскольку это служит гарантией поддержки проводимой политики и возможности переизбрания на новый срок. В таких условиях мнение меньшинства парламентской процедурой может не обеспечиваться. Чрезвычайно важным способом доведения мнения меньшинства до сознания большинства и до власти является возможность проведения митингов, шествий, демонстраций, пикетирований, т. е. манифестаций. В демократическом государстве это наиболее иллюстративный способ для того, чтобы обозначить свою позицию. Поскольку демократический политический режим предполагает в том числе механизмы учета и защиты интересов меньшинства от тирании большинства, не может быть демократического политического режима без провозглашения свободы манифестаций.

Свобода манифестаций предполагает возможность для граждан организовывать публичные мирные мероприятия и участвовать в них с целью выражения определенной идеи или интереса. Это индивидуальное субъективное публичное право.

Публичным является открытое и доступное каждому мероприятие. Это означает, что, с одной стороны, к нему может присоединиться любой желающий, а с другой стороны, манифестируемые самими проведением этого мероприятия идеи становятся доступными как его участникам, так и вообще всем, оказавшимся в месте проведения этого мероприятия, т. е. неопределенному кругу лиц. Если к публичному мероприятию может присоединиться любой человек, такое мероприятие должно проходить в общественном пространстве, т. е. месте, открытом для посещения кем угодно.

Конституция РФ в ст. 31 вводит закрытый перечень форм публичных мероприятий, защищаемых свободой манифестаций, упоминая среди таковых собрания, митинги, демонстрации, шествия и пикетирования. Каждая из названных форм имеет свои особенности, которые подчеркивают способ донесения определенных идей до других. Так, собрание – это совместное присутствие для коллективного обсуждения общественно значимых вопросов. Митинг – это массовое присутствие граждан в определенном месте уже не для обсуждения, а для публичного выражения мнения по общественно значимым вопросам. Демонстрация, в свою очередь, предполагает публичное выражение мнения в движении с использованием средств наглядной агитации. Шествие – это привлечение внимания всех к каким-то проблемам посредством массового прохождения граждан по определенному маршруту. Пикетирование – форма публичного выражения мнений посредством нахождения в определенном месте одного или нескольких граждан, использующих средства наглядной агитации для донесения до каждого определенных идей. Одиночный пикет также рассматривается как форма осуществления свободы манифестаций, поскольку такое действие, хотя и осуществляемое в публичном месте индивидуально, преследует цель донесения до всех общественно значимых идей.

§ 2. Реализация свободы манифестаций призвана обеспечить достижения сразу нескольких конституционно значимых целей.

Во-первых, свобода манифестаций обеспечивает народовластие.

Манифестации проводятся прежде всего для того, чтобы довести до власти какую-то точку зрения и попытаться заставить власть изменить какое-то свое решение в пользу того, достижения которого добиваются манифестирующие. Эффект манифестации заключается в психологическом давлении на органы власти. Сам факт проведения манифестации означает, что не все одобряют действия власти, а значит, манифестации могут подорвать в общественном сознании создаваемый властью образ всемерной поддержки народом проводимой политики, заставят граждан задуматься о том, в правильном ли направлении осуществляется политика. Манифестации, таким образом, позволяют привлечь внимание должностных лиц к конкретным проблемам, напомнить им, что они обещали сделать во время выборов и не сделали, обозначить мнение общества к проводимой в государстве политике.

От выборов до выборов народ никто не спрашивает ни о чем. Выборы сами по себе не способны закрепить направление будущей политики. И если после выборов политика меняется, народ может высказать свое отношение к этому изменению только посредством манифестаций. В демократическом государстве политики, видя общественное недовольство и рассчитывая на переизбрание на новый срок, не могут позволить себе игнорировать эту точку зрения. Массовость и многочисленность манифестаций способны лишить власть общественной поддержки, что может сделать невозможным как сохранение status quo на следующих выборах, так и продолжение осуществления подобной политики. Для власти в подобных случаях более выгодно пойти на уступки манифестирующим с тем, чтобы недовольство не множилось и не перекинулось на другие вопросы и сферы жизни. В этом сила и смысл свободы манифестаций.

Несмотря на то что реализация свободы манифестаций может в конкретном случае не носить политического характера, поскольку граждане хотят выразить свое мнение по поводу религиозных, спортивных или других общественно значимых событий, несмотря на то что манифестации могут носить провластный характер, т. е. осуществляться с целью выражения поддержки проводимой властью политики, особое значение эта свобода имеет именно в политической сфере – как средство осуществления народовластия: без этой свободы народовластие превращается в фикцию. Вследствие того что реализация свободы манифестаций, как правило, носит протестный характер, любая власть настороженно относится к этой свободе и внутренне враждебна к ее реализации. Именно это служит причиной постоянно предпринимаемых попыток ограничить реализацию этой свободы.

Во-вторых, целью любой манифестации является выражение мнений и заявление каких-то требований. Манифестация, проводимая в любой форме, предполагает прямое или завуалированное высказывание оценочного суждения о каких-то проблемах, волнующих многих. Свобода манифестаций необходима, чтобы показать не только власти, но и обществу, что существует альтернативный взгляд на вещи и что он поддерживается многими людьми.

В чем, например, с этой точки зрения состоит смысл пикетирования? Если человек стоит с плакатом у местной администрации, то каждый сотрудник администрации, приходя на работу, выглядывая из окна своего кабинета или уходя с работы, видит человека с плакатом, читает надпись плаката и испытывает к этой ситуации и к существу проблемы какие-то чувства, которые могут подтолкнуть его к решению этой проблемы. Даже если сотрудники администрации привыкли к такому и никаких чувств при виде пикетирования они уже не способны испытывать, то люди, проходящие мимо здания администрации, смотрят на плакат и задумываются, возможно впервые, над этой ситуацией. Такой пикет, поддержанный сообщениями СМИ, вбрасывает в общественное сознание или сознание отдельных людей какую- то тревожную идею, мысль о том, что что-то не так, что-то неправильно, и эту идею уже становится трудно игнорировать.

Манифестации могут использоваться и для доведения до власти своих требований. Люди, собравшиеся на митинг, требуют изменения политики. С правовой точки зрения подобные требования никого ни к чему не обязывают. Если люди знают, что правительство их мнение услышало, они разойдутся, поскольку цель митинга уже достигнута. Однако если правительство игнорирует подобное выражение мнения, это может повлечь продолжение проведения массовых мероприятий. Если положение в стране кризисное, если высказанные на мероприятии идеи широко поддерживаются в обществе, каждая подобная акция будет собирать всё больше людей. В свою очередь, другие люди, чьей деятельности объективно мешает проведение подобных мероприятий, становятся недовольны не только теми, кто мешает, но и властью и начинают задумываться над тем, почему власть игнорирует эти требования.

В подобных случаях у правительства есть четыре возможности: продолжать игнорировать протестные акции; применить средства против демонстрантов, физически устранив массовое мероприятие; уйти в отставку, почувствовав, что власть лишилась общественной поддержки и доверия; или пойти на уступки протестующим и изменить политику. Силовой разгон массовых мероприятий среди этих путей – самый опасный, поскольку с правовой точки зрения он возможен только в одном случае – пресечения совершения неконституционных действий, а доведение требований до власти – это прямая реализация конституционного права. Значит, во всех остальных случаях этот путь является противоправным. Помимо этого, противоправная реализация названного средства способна не улучшить, а ухудшить ситуацию, поскольку использование силы против протестующих может привести к расколу общества, вызвать симпатии к пострадавшим вне зависимости от провозглашаемых ими идей, склонить сомневающихся в пользу протестующих, спровоцировать новый виток насилия. Поэтому правительство, обладающее выдержкой и силой воли, может либо пойти на уступки протестующим, либо игнорировать их, дождавшись, пока протест со временем исчерпает сам себя и общество переключит свое внимание на другие проблемы.

В-третьих, целью проведения манифестаций может служить желание обозначить свою причастность к определенной социальной группе. Люди собираются вместе для того, чтобы убедить себя, окружающих и всех остальных в том, что они (как приверженцы определенных идей или образа жизни) не одни, их много, а значит, их идеи и жизненный выбор нормальны, самоценны и имеют право на существование так же, как и другие.

В-четвертых, целью проведения манифестаций является и вполне прозаичный выплеск эмоций, «выпуск пара» с тем, чтобы общественное недовольство не копилось и не приводило к взрыву, а нашло свой выход. Любое подобное массовое мероприятие носит во многом иррациональный характер, что, помимо известных отрицательных сторон, позволяет использовать и его терапевтический эффект.

Приведенные цели позволяют нам описать содержание свободы манифестаций. Соответственно, любые ограничения таковой, приводящие к невозможности достижения любой из названных целей при реализации этой свободы, должны признаваться неконституционными, поскольку приводят к умалению названного конституционного права.

§ 3. Свобода манифестаций родственна свободе слова, которая выступает по отношению к свободе манифестации как общее к специальному и соотносится к ней, как общее со специальным. Свобода собраний может быть выведена из свободы слова, потому что свобода манифестаций есть возможность высказывать свое мнение определенным образом. Однако это означает, что соображения, очерчивающие пределы свободы слова, могут быть распространены и на свободу манифестаций. Свобода слова – право, которое не имеет внешних ограничений, поскольку любое внешнее ограничение свободы слова приводит к умалению этого права. Значит, и свобода манифестаций также не должна иметь внешних ограничений.

Такой вывод кажется неправдоподобным, если представить, к каким неудобствам для всех приводит проведение массовых мероприятий. Свобода манифестаций входит в конфликт с большим количеством прав – свободой передвижения (дороги и площади закрываются для движения транспорта на время, когда там проходят мероприятия), правом собственности (здания, находящиеся в месте проведения массового мероприятия, не могут использоваться в обычном режиме), свободой предпринимательской деятельности (вследствие невозможности осуществления торговли и во избежание эксцессов магазины в месте проведения массового мероприятия приходится закрывать), правом на благоприятную окружающую среду (массовое мероприятие, как правило, сопряжено с шумом, мусором, затаптыванием газонов и т. п.). Легко, однако, заметить, что если мы ограничим свободу манифестаций ради любого или всех перечисленных прав, то от нее ничего не останется, она будет ликвидирована.

Свобода собраний по своей природе призвана создавать неудобства всем остальным, ведь в этом и состоит ее цель – привлечь к себе, к провозглашаемым этим мероприятием идеям общественное внимание. Не может быть демонстрации или шествия без ограничения движения по маршруту шествия, не может быть митинга без шума и т. д. Но, может быть, допустимо ограничение свободы манифестаций с целью минимизации ее вредных последствий? Нет, такие ограничения повлекут умаление этого права.

Действительно, форма, время и место публичных мероприятий связаны с содержанием выражаемых этой манифестацией идей: если демонстрация посвящена празднованию 1 Мая, она должна происходить 1 мая, иначе ее смысл будет во многом утерян; если организуются публичные мероприятия, посвященные Дню прорыва блокады Ленинграда, эти мероприятия должны происходить в месте, которое в сознании горожан ассоциируется с блокадой (например, Пискаревское мемориальное кладбище); если планируется массовый митинг против решения властей строить что-либо в городе, то место проведения этого мероприятия должны выбирать его организаторы, т. к. только они имеют представление о тех идеях, которые будет олицетворять этот митинг, а значит, и о месте, в котором эти идеи прозвучат наиболее убедительно. Поэтому форма, место и время проведения массовых мероприятий должны определяться только их организаторами с точки зрения их соответствия целям проведения этого мероприятия. В любом случае форма, место и время проведения массовых мероприятий не могут предопределяться или ограничиваться властями таким образом, чтобы мероприятие никому не мешало, чтобы оно было малочисленным, чтобы оно не привлекало в городской среде внимание людей. Подобные причины есть не что иное, как прямое противодействие достижению цели публичного мероприятия – донести до максимального числа заранее не осведомленных об этом людей выражаемое путем проведения этого мероприятия мнение. Значит, и такие соображения направлены на отмену свободы манифестаций, что недопустимо.

Свобода манифестаций предполагает, что, поскольку речь идет о ее реализации в демократическом обществе, все должны терпеть реализацию данного конституционного права как проявление народовластия. Свобода манифестаций носит фундаментальный характер, поскольку служит средством защиты конституционного строя от узурпации власти, от отделения ее от народа, от нарушения государством конституционных прав граждан. Любые внешние ограничения этой свободы в любых целях приведут к умалению или даже отмене данного конституционного права.

§ 4. Конституция допускает возможность внутреннего ограничения свободы манифестаций, упоминая в ст. 31, что граждане вправе собираться только мирно, без оружия. Только мирное публичное выражение своих мнений может считаться проявлением народовластия, поскольку народу в России право на вооруженное восстание не принадлежит.

Это внутреннее ограничение обусловлено тем, что свобода манифестаций не может быть использована для достижения неконституционных целей, к числу которых относятся захват власти или присвоение властных полномочий (ч. 4 ст. 3), действия, направленные на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни (ч. 4 ст. 13 Конституции). Проведение публичных мероприятий, имеющих подобные цели, не может рассматриваться как мирное собрание граждан, а значит, не может и гарантироваться с точки зрения ст. 31 Конституции. Государство обязано препятствовать проведению таких мероприятий, а если эти мероприятия стали осуществляться, то государство должно прекратить проведение этих мероприятий, в том числе с соразмерным угрозе применением силы. В том случае, если мероприятие было организовано и проходило сначала как мирное, но затем стало преследовать неконституционные цели, государство должно иметь возможности прекратить проведение подобного мероприятия.

Необходимость пресечения организации и проведения подобных мероприятий обусловлена огромной опасностью для общества и граждан, которую представляют публичные мероприятия, ставящие целью совершение неконституционных действий. Любое публичное мероприятие – это толпа, она может быть страшна, непредсказуема, неуправляема, может сделать что угодно; ее интеллектуальный уровень определяется самым низким уровнем любого из участников. Толпа неспособна к дискуссии, в этих условиях нет возможности открытого обсуждения высказываемой идеи. В такой толпе большинство поддерживает одну точку зрения, которая проще, яснее, а потому радикальнее. В лучшем случае человек, находящийся в толпе, может засомневаться, но и он, движимый инстинктом самосохранения, присоединится к основной массе. Если толпой завладеет антиконституционный лозунг, он с огромной долей вероятности может быть воспринят как сигнал к действию. Поэтому задача властей состоит в том, чтобы постараться не допустить возникновения таких ситуаций, в том числе своевременно купируя перерастание мирных мероприятий в антиконституционные.

§ 5. Свобода манифестаций, будучи личным заградительным правом, тем не менее имеет некоторые черты права на услуги государства в том смысле, что оно для своего осуществления требует от государства содействия, без которого реализация данного права в большинстве случаев либо невозможна, либо чрезвычайно затруднена. Государство обязано обеспечить возможность проведения мероприятия: запретить движение в месте проведения мероприятия, перенаправить в связи с этим транспортные потоки, обеспечить усиленную охрану общественного порядка, создать условия для немедленного оказания медицинской помощи и т. д. В этом есть нечто парадоксальное: свобода манифестаций по своей сути не терпит внешнего вмешательства, предполагает обеспечение невмешательства кого-либо в ее осуществление, но для такового подчас нуждается в помощи извне больше, чем в случаях с другими личными заградительными правами.

Регулирование государством порядка осуществления свободы манифестаций основывается не на праве государства определять границы этого права в публично значимых целях, а на его обязанности создать условия для реализации этого права. Возможность регулирования осуществления свободы манифестации заложена и предопределена, таким образом, самой ст. 31 Конституции, в силу которой государство не может самоустраниться от обеспечения реализации этого права, даже если бы оно этого захотело.

Раз основные усилия государства по обеспечению реализации свободы манифестаций направлены на обеспечение самой возможности проведения мероприятия, то регулирование проведения мероприятия складывается из трех элементов: определение организатора мероприятия, уведомление властей о форме, месте и времени проводимого мероприятия и установление самого порядка проведения мероприятия.

§ 6. Первое, что должны сделать желающие провести такое мероприятие, – выдвинуть организатора, т. е. человека, который уполномочен на общение с органами власти по поводу проведения этого мероприятия и будет нести ответственность за само мероприятие. Организаторами обычно становятся люди с активной жизненной позицией, имеющие соответствующий опыт. Таких людей немного, т. к. обычный человек этим не интересуется, у него нет свободного времени и сил, чтобы их тратить на отвлеченные занятия. Поэтому государство, если желает уменьшить количество манифестаций, может выдвигать строгие требования к организаторам, надеясь подобным образом выбить из состава организаторов наиболее активных и способных людей, поскольку это неминуемо приведет к уменьшению числа таких мероприятий.

Основания для недопущения гражданина стать организатором публичного мероприятия должны быть найдены в содержании самой свободы манифестаций. Таковыми могут считаться только умышленное использование организатором своего статуса для осуществления антиконституционных целей, а также явное пренебрежение организатора своими обязанностями, приведшее к необходимости для властей принудительно прекращать публичное мероприятие.

Организатор по определению несет всю ответственность за митинг. Однако может ли он в действительности что-нибудь сделать с толпой? Организатор может требовать удаления нарушителей, но может ли он в действительности это осуществить? Может ли организатор одновременно следить за каждым на предмет того, не нарушается ли закон во время проведения публичного мероприятия? Ясно, что, когда речь идет о довольно большом числе участников мероприятия, ни один человек, ни несколько уполномоченных наблюдателей не смогут обеспечить соблюдение всех требований – в том числе в случае превышения численности участников. Если организатора можно будет наказывать за любое нарушение, происходящее в ходе публичного мероприятия, никто не захочет быть организатором, так как после любого массового мероприятия его можно будет за что-то наказать.

Свобода манифестаций – это индивидуальное право, то есть каждый несет индивидуальную ответственность в случае использования этого права в неподобающих целях. Если запрещены разжигающие ненависть выкрики, то ответственность за них должен нести крикун, а не организатор. Если запрещается ломать ограды и топтать газон, к ответственности должен привлекаться тот, кто ломает и топчет, а не организатор. Не должен организатор нести ответственность и за превышение числа людей, участвующих в митинге.

Нельзя исходить из того, что свобода манифестаций – коллективное право, а значит, тот, кто организует публичное мероприятие, – единственный выразитель воли коллектива, несущий за действия каждого входящего в него человека ответственность. Индивидуальное право отличается от коллективного тем, что ставит возможность реализации соответствующего поведения от воли одного лица – управомоченного, тогда как коллективное право, напротив, предполагает для своей реализации выражение согласованной воли многих. Например, право на забастовку – коллективное право – может быть реализовано только сообща, но никак не индивидуально. Свобода манифестаций – это индивидуальное право, т. к. его можно реализовать, выразив волю только одного человека. Примером служит не только возможность одиночного пикетирования, но и любая форма манифестации: лицо может объявить о таковой, и этого будет достаточно, чтобы реализовать это право, даже если на мероприятие придет только это лицо и сотрудники полиции. Раз свобода манифестаций – это индивидуальное право, организатор публичного мероприятия должен отвечать только за собственные действия, а не за действия всех участников этого мероприятия.

§ 7. Второе, что должны сделать желающие провести такое мероприятие, – уведомить власти о форме, времени и месте проведения публичного мероприятия. Уведомление имеет своей целью, во-первых, проверить, не преследует ли планируемое мероприятие антиконституционные цели (в таком случае оно проводиться не может), во-вторых, дать органам власти подготовиться и создать условия для проведения этого мероприятия, т. к., если государство не будет знать, где, когда и в какой форме будет осуществляться публичное мероприятие, оно не сможет оказать нужное содействие.

Свобода манифестаций, как уже отмечалось и как об этом говорит ст. 31 Конституции, не предполагает возможности органов государственной власти запрещать проведение мирных собраний. Соответственно, порядок проведения публичных мероприятий может быть только уведомительным, но никак не разрешительным, когда возможность проведения публичного мероприятия в определенной форме, месте и времени будет определять не организатор мероприятия, а орган государственной власти.

В то же время уведомительный характер проведения манифестации не означает, что органы государственной власти вообще должны быть лишены возможности отказывать в согласовании (т. е. в создании условий для) проведения мероприятия. Помимо уже указанной возможности запрета проведения публичных мероприятий, преследующих неконституционные цели, мероприятие не может быть согласовано, если к этому моменту в том же месте в то же время уже согласовано проведение другого мероприятия. Ясно, что в этом случае могут иметь место зло- употребления со стороны лиц, которые хотят сорвать проведение нежелательного для них мероприятия. В отсутствие явных доказательств искусственности ранее согласованного мероприятия орган государственной власти должен предложить другое время или место проведения. Не будет нарушением свободы манифестаций и возможность органа государственной власти пространственно ограничить место проведения публичного мероприятия, если оно по своему характеру и предполагаемой численности участников объективно не нуждается в занятии всего объема избранного организатором места.

§ 1. Понятие избирательного права и его предназначение.

§§ 1. Право избирать и быть избранным является основополагающим фактором для функционирования народовластия. Это важнейшее право для обеспечения республиканской формы правления, которая отличается тем, что высшие должностные лица подвергаются постоянной ротации.

Право избирать и быть избранным является не личным заградительным правом, содержание которого – запрет каждому вмешиваться в действия управомоченного. Для проведения выборов требуются организация и процедура, а потому люди должны входить между собой в коммуникацию относительно определения правил, по которым пройдут выборы. Также необходимо обеспечить функционирование органов, обеспечивающих соблюдение этих правил и их техническую поддержку. Поэтому право избирать и быть избранным – это право на услуги государства.

Когда говорят об избирательном праве, подразумевают всю совокупность норм, обеспечивающих реализацию ст. 32 Конституции. Конституция непосредственно не может исчерпывающим образом предусмотреть все правила, по которым будут происходить любые выборы в стране. Конституция устанавливает только базовые положения для осуществления выборов, и для их конкретизации требуется законодательство. Поскольку в России существует три уровня публичной власти – федеральный, региональный, местный – и на всех этих уровнях проходят выборы, избирательное законодательство соответственно распадается на федеральное законодательство, законодательство субъектов федерации и нормативные правовые акты представительных органов муниципальных образований. Совокупность всех этих законодательных норм именуется избирательным правом в объективном смысле.

Избирательное право в объективном смысле понимается как система конституционно-правовых норм, регламентирующих общественные отношения, связанные с выборами органов государственной власти и местного самоуправления.

Органы государственной власти могут формироваться либо назначением, либо посредством выборов. Назначение означает, что какое-то одно лицо в силу любого сопутствующего обстоятельства получает возможность непосредственно самому определять, кто и почему будет занимать те или иные должности. Например, если монарх сам назначает министров или орган власти может формироваться через наследственное замещение должностей. Во всех случаях назначения инициатива и критерии выбора принадлежат лицу, котоое назначает, а назначаемый повлиять на этот выбор не может, и он вправе только согласиться на назначение или отказаться от него.

§§ 2. Избирательное право всегда связано с выборами. Что такое выборы и почему это так важно?

Выборы – процедура формирования органов власти или наделения полномочиями посредством голосования. Это современная формулировка, в которой основная смысловая нагрузка падает на слова «формирование» и «процедура».

Выборы – это способ формирования органов власти, с помощью которого мы определяем, кто и почему будет занимать соответствующие должности. Почему именно этот человек является Президентом России? Потому что его избрал народ России.

Выборы, рассматриваемые как процедура, понимаются как голосование, т. е. представляют собой порядок, когда волеизъявление многих посредством подачи голосов приводит к формированию единого мнения о том, кто должен осуществлять власть. Голосование означает, что люди, не давая никому никакого объяснения своего решения, отдают голос за любого из кандидатов и тот, кто получает большинство голосов, считается выбранным. Это очень простая и эффективная процедура.

Выборы теоретически могут происходить и не посредством голосования, это лишь одна из возможных процедур. Например, выборы могли бы осуществляться по жребию. В последнем случае такие выборы были бы более справедливыми, чем голосование, т. к. мы полагаем, что судьба ко всем относится одинаково – все находятся в равных условиях, но кому-то везет больше. Можно проводить выборы и на основе консенсуса. Т. е. победителем избирается тот, против кого не высказался ни один участник голосования. Представим себе присуждение кинематографической премии: в ее уставе сказано, что все члены жюри должны отдать свой голос за одну картину и, пока они не дойдут в процессе обсуждения до выработки такого общего мнения, решение о победителе считается непринятым.

Почему современная демократия отдает приоритет именно голосованию? Прежде всего, считается, что избрание органов власти должно происходить осознанно, т. е. люди выбирают того, кто в наибольшей степени подходит для управления. Ясно, что выбор по жребию не соответствует этому условию. Избрание должно быть результативным, т. е. мы должны выработать такие правила выборов, по которым в течение разумного времени могли бы получить результат – избранное лицо. С этой точки зрения избрание консенсусом при наличии большого числа избирателей неэффективно. Но главная причина состоит в том, что сама демократия – это процедура, в которой участвуют две стороны: те, кто выбирает, и те, кто хочет, чтобы их выбрали. Поэтому процедура должна быть такой, чтобы и те и другие получили возможность выразить себя. Этой процедурой является справедливое и свободное голосование, когда один предлагает себя, а другие определяют, годится он для управления или нет. Если не существует справедливой процедуры выявления мнения населения о том, кто должен управлять, т. е. надлежащего порядка проведения и подведения итогов выборов, то государство не может считаться демократическим, как и в том случае, когда выбор народа искусственно ограничивается специально подобранными кем-то кандидатами. По-настоящему свободным выбор может быть только тогда, когда каждый может выставить свою кандидатуру, предоставив народу самому судить, кто более достоин принимать обязательные для всех решения. Свободное голосование удовлетворяет обоим этим требованиям.

§§ 3. Существует два фундаментальных условия, которые необходимо соблюсти для устойчивости государственного режима при проведении голосования: одно – правовое, второе – фактическое.

α) Правовое условие – это принцип равенства. Если рассматривать выборы как осознанный процесс, то только при голосовании возможно обеспечить принцип равенства. Жеребьевка также обеспечивает равенство, но она не обеспечивает осознанный выбор, это процедура ради процедуры.

Обеспечение принципа равенства при голосовании позволяет избавить общество от необходимости заранее определять тех, кто будет выбирать. Если мы определяем состав жюри кинематографической премии, то туда должны войти профессионалы (но уже их отбор представляет сложную задачу, сопряженную с неизбежным произволом и сопряженными с ним скандалами). Можем мы сказать то же по отношению к выборам в государстве? Еще древние греки ставили этот вопрос: кто может определять решения для государства, кто должен править? И Платон отвечал: «Править должны знающие» (т. е. те, кто по своим морально-этическим качествам может презреть собственное благо в пользу общественного). Б. Рассел спрашивал: а как выбрать знающих или достойных? Кто это будет определять? Если мы хотим выбрать самых достойных людей, избирать их должны менее достойные. Это парадоксально. Невозможно найти объективный критерий для того, чтобы заранее определить тех, кто умнее, справедливее, честнее, и вручить им возможность выбирать знающих и понимающих в государственном управлении.

Право выбирать нужно признать за всеми, т. к. это не только избавляет от необходимости ранжировать людей по классам, но и гарантирует каждому, что в отношении него поступят так же, как и по отношению к себе и любому другому.

При этом демократия вовсе не означает существования народовластия. В древние времена существовала демократия, построенная на принципе равенства, отягощенного многочисленными изъятиями (имущественный, возрастной, сословный, половой цензы): это было равенство между немногими. Как только мы исключаем большие категории населения из числа тех, кто вправе участвовать в формировании органов власти, мы, формально сохраняя демократию, теряем народовластие. Здесь мы встречаемся еще с одним парадоксом: если народ в юридическом смысле – те, кому принадлежит право избирать, а носителем власти является народ, то, определяя тех, кто имеет право голосовать, мы определяем и само содержание народовластия. Как же в таком случае можно противопоставлять народовластие и демократию? Выходом из этого парадокса и служит обеспечение принципа равенства: мы не можем произвольно определять, кому принадлежит право избирать, не можем дискриминировать людей независимо от их пола, возраста, имущественного или социального положения. Поэтому власть принадлежит народу, в который входят все, кому принадлежит право избирать на основе принципа равенства, и народ посредством выборов наделяет других лиц властью.

Таким образом, в основе демократии мы всегда имеем треугольник: принцип равенства, право избирать и народовластие. Все они действуют вместе, поддерживая друг друга.

β) Второе, фактическое условие связано с тем, что невозможно поддержание гражданского мира в обществе, если нет каких-либо принятых всеми правовых основ для того, чтобы убедить других в том, что выбор власти осуществился справедливо.

В конечном счете после любых выборов многие недовольны результатами. И если, к примеру, мы избираем президента во втором туре и за одного голосует 51 % избирателей, а за другого – 49 %, это означает, что страна фактически раскололась на два лагеря. Как возможен в данном случае мир и общественное спокойствие? Гарантии достижения консенсуса может дать только право.

Когда идет футбольный матч и в самом конце при равной игре одна команда забивает гол и выигрывает. И это кажется несправедливым: почему при равной игре победителем признается тот, кому просто повезло на последней минуте? Если бы матч был продолжен, игра расставила бы все по своим местам! Дело в том, что в любой игре существуют правила, и если вы играете по правилам и побеждаете, то все остальные должны признать эту победу. А если вы не признаете победителя, то оспариваете не итоги игры, а сами правила. Однако если вы оспариваете правила игры, то никогда не сможете выиграть в ней, ведь любой в случае вашей победы сделает то же, что и вы, – не будет признавать вас победителем. Поэтому никому не имеет смысла оспаривать справедливые правила, т. е. такие, по которым в эту игру имеет смысл играть.

На этом строится демократия во всём мире. Если у нас есть справедливые правила, то все их признают потому, что если их не признать, то они никогда не смогут сами выиграть. Поэтому, когда речь идет о демократии, каждый раз всё сводится к правилам или процедуре выборов. Справедливая процедура приводит к тому, что в конце концов противоборствующие стороны смогут признать итоговый результат, поскольку выборы были справедливы, процедура не нарушалась, действительно, так распределились голоса, а значит, выборы будут результативны и приведут к своей цели – избранию лиц, которые будут осуществлять принятие решений, обязательных для всех.

Любые выборы с нечестными правилами бросают тень на результат, и любой победитель будет чувствовать себя уязвимым. Если правила были несправедливы, это дает нам повод решить, что мы проиграли не потому, что нас подержало меньше людей, а потому что правила несправедливы – мы и не могли выиграть. В таком обществе накапливается недовольство, которое, не находя выхода, в конце концов приводит к восстанию, бунту, мятежу как единственному способу сменить власть, раз избирательные процедуры этого фактически не допускают. А подобные неконституционные действия чрезвычайно опасны: помимо политических последствий, они всегда сопряжены с нанесением огромного ущерба конституционным правам человека и гражданина.

В тех случаях, когда правила проведения выборов являются несправедливыми, дискриминационными или подогнанными для того, чтобы дать определенный результат, или в случаях, когда правила были справедливыми, но нарушались и эти нарушения были проигнорированы, утрачивается причина, по которой общество готово принять результаты таких выборов. С этой точки зрения важно не допустить, чтобы каждый пришедший к власти менял правила под себя. Всякий, в силу природы власти и самого человека, старается остаться у власти как можно дольше, а значит, будет пытаться так изменить правила выборов, чтобы обеспечить себе победу. Только если в обществе доминирует взгляд на правила проведения выборов как на ценность саму по себе, если общество признает такие правила важнее, чем желание видеть у власти конкретного человека, возможно осуществление демократии.

В каждой стране выборы очень зависят от условий, в которых действуют эти правила. И если последние существуют, но честной и прозрачной обстановки проведения выборов не обеспечивается, то результат выборов будет искажаться. Для любой демократии требуется политическая культура – свобода средств массовой информации, принятые всеми нормы политического этикета, обеспечение института репутации и т. п. Противодействовать сознательному извращению правил и процедур для демократического выбора может только развитие политической культуры общества. Демократия должна содержать в самой себе средства своей защиты. Какими бы прекрасными ни были избирательные правовые нормы, без защиты извне, без надлежащей работы политических и социально-экономических общественных институтов (свободы средств массовой информации, равного доступа кандидатов к государственным ресурсам, реальной многопартийности и т. п.) они не смогут обеспечить достижения подлинно демократических результатов. Названные условия и являются фактической гарантией устойчивости государственного режима.

§§ 4. Избирательное право понимается также в субъективном смысле – как обеспеченная возможность избирать и быть избранным.

Если мы обратимся к ст. 25 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года, то увидим, как раскрывается содержание этих прав:

Статья 25

Каждый гражданин должен иметь без какой бы то ни было дискриминации… и без необоснованных ограничений право и возможность:

b) голосовать и быть избранным на подлинных периодических выборах, производимых на основе всеобщего равного избирательного права при тайном голосовании и обеспечивающих свободное волеизъявление избирателей.

Право избирать и быть избранным, по существу, распадается на два различных субъективных публичных права: право избирать, которое обычно именуется активным избирательным правом, и право баллотироваться в органы власти, которое традиционно называется пассивным избирательным правом.

Активное право предполагает возможность волеизъявления относительно того, кого мы хотели бы видеть замещающим выборный пост должностного лица, посредством голосования, а также правильного учета поданного голоса.

Надо сказать, что «право быть избранным» – это неудачная формулировка: ни у кого нет никакого права быть избранным. Мы не вправе требовать ни от кого, чтобы нас избрали, т. к. это входит в прямое противоречие с активным избирательным правом. Наше волеизъявление означает, что нам никто не указывает, кого избирать, поэтому процесс такого волеизъявления и называется «свободные выборы». Если граждане выбирают сами, свободно, то никто не может заранее требовать, чтобы его выбрали. Поэтому более правильно говорить о пассивном избирательном праве как о возможности баллотироваться, т. е. возможности предложить себя в качестве кандидата для избрания посредством выборов.

Многие думают, что активное избирательное право – это то, что человек приобретает собственными действиями, а пассивное – это то, что делают за него. Из-за этого говорят, что активное избирательное право – это право быть кандидатом. Это ошибка: является право активным или пассивным, определяется не в зависимости от активности правообладателя, а в зависимости от отношения положения лица к выборам. Тот, кто выбирает, реализует активное право, тот, кого выбирают или кто хочет, чтобы его выбрали, – реализует пассивное.

Естественно, что содержательно активное и пассивное избирательные права отличаются друг от друга. Основным является активное избирательное право, т. к. пассивное является производным от него. Обеспечение активного избирательного права предполагает необходимость регламентации и создания условий для осуществления самой процедуры волеизъявления. Поэтому пассивное избирательное право может быть осуществлено только при реализации активного.

§ 2. Принципы избирательного права.

§§ 1. Принципы избирательного права – важнейшие идеи, которые предопределяют конкретные правила, составляющие институт свободных выборов. Состав принципов сложился и в ряде своих элементов считается обязательным для любой демократической страны мира в качестве международных избирательных стандартов. Их обязательность вытекает из принципа универсальности прав человека. К числу этих принципов относятся всеобщее, равное, прямое избирательное право, тайное голосование, свободное и добровольное волеизъявление, а также периодичность проведения выборов.

§§ 2. Всеобщее избирательное право предполагает, что право избирать и быть избранным должно принадлежать всем дееспособным лицам. Однако из этого общего правила могут быть исключения – посредством введения различных цензов.

Во-первых, право избирать и быть избранным принадлежит, по общему правилу, гражданам. Так, ч. 2 ст. 32 Конституции устанавливает, что граждане РФ имеют право избирать и быть избранными. В силу ч. 2 ст. 81 Конституции Президентом РФ может быть избран только гражданин РФ. Согласно ч. 1 ст. 97 Конституции, депутатом Государственной Думы тоже может быть избран только гражданин РФ.

В основе этого лежит идея, что судьбу граждан государства и государственную политику может определять только тот, кто тесно связан с этим государством. Гражданство – неразрывная политико-правовая связь человека с конкретным территориальным образованием. Когда мы выбираем власть, которой не подчиняемся, у нас нет чувства ответственности, ведь мы не определяем судьбу отечества. Избирательными правами граждане наделены для того, чтобы получить максимально хорошее государственное управление. Если же в их реализации будут участвовать те, кто не имеет причин стремиться к тому же, само достижение этой цели не может быть обеспечено.

Эта идея, строго говоря, не бесспорна. Действительно, почему мы лишаем иностранных граждан и лиц без гражданства права избирать и быть избранными, объективно вменяя им отсутствие положительных рациональных стремлений сделать Россию в целом или какой-то ее регион или конкретный муниципалитет лучше и счастливее?

Смысл выборов – сформировать органы власти не посредством выбора самого умного или подходящего, а посредством выбора того, кого мы хотим выбрать. Предназначение демократических выборов в том, что народ сам решает, кто ему нужен. Ключ к демократии – уважение и любовь к народу, а значит, и к его выбору. Трудно, оставаясь на демократических позициях, ограничивать народ в выборе только из-за боязни, что народ по доверчивости ли, по глупости ли выберет вредного для страны, региона, муниципалитета кандидата. С этой точки зрения ограничение, в частности, пассивного избирательного права влечет потерю значительной доли смысла выборов. Еще меньше смысла в ограничении активного избирательного права иностранных граждан и лиц без гражданства. Изложенная выше идея необходимости связи выбора власти с необходимостью подчиняться этой власти предполагает прежде всего установление ценза оседлости, т. е. проживания на определенной территории, а не ценза гражданства.

Конечно, можно сказать, что иностранный гражданин не может быть хорошим претендентом на выборную должность в России, поскольку нахождение этого человека в политической связи с другим государством предполагает наличие у него обязанностей перед таковым, которые каким-то образом могут помешать ему выполнять свой долг перед российскими избирателями. Это возражение равносильно обоснованию ограничения избирательного права на основании подозрения. Между тем это всего лишь гипотетическая угроза, которая в силу своего характера никогда не может служить основанием для ограничения никакого конституционного права, ведь в противном случае основанием для ограничения права может служить вообще все что угодно. Помимо этого, ответственность за свой выбор несет тот, кто его сделал, т. е. в данном случае народ. И если народ принимает решение избрать иностранного гражданина, он должен и принять на себя все возможные риски такого избрания. Если же мы ограничиваем народ в этой возможности, значит, мы не рассматриваем народ как достаточно зрелый для принятия взрослых, т. е. предполагающих несение ответственности, решений. Однако это неуважительно по отношению к своему народу и в целом недемократично.

В то же время, поскольку Конституция говорит, что избирательное право, по общему правилу, должно принадлежать гражданам, это может рассматриваться как самоограничение народа, на которое он, как конституционный законодатель, имеет право, хотя это решение и не имеет достаточного основания в существе самого избирательного права.

Во-вторых, могут быть введены возрастные цензы. Так, согласно ст. 60 Конституции РФ, право избирать принадлежит гражданам РФ с 18 лет. В силу ч. 2 ст. 81 Конституции Президентом РФ может стать гражданин РФ с 35. Депутатом Государственной Думы может стать гражданин, достигший 21 года (ч. 1 ст. 97 Конституции).

Введение возрастного ценза представляется оправданным, ведь он находит основание в самом существе этого права. Действительно, если суть активного избирательного права состоит в том, чтобы определять судьбу родины, то избиратель должен достичь определенной психологической и интеллектуальной зрелости для принятия таких решений. Привязка возникновения активного избирательного права к моменту обретения полной дееспособности представляется вполне логичной, ведь, если лицо вправе совершать практически любые юридически значимые действия, оно должно получить возможность голосовать. Если суть пассивного избирательного права – убедить граждан в том, что лицо является лучшим для занятия этой должности и выполнения соответствующей деятельности, кандидат должен обладать определенным опытом и знанием жизни для того, чтобы быть готовым к осуществлению такой деятельности. Для разной деятельности возраст, к которому считается, что человек набирает минимально необходимый для занятия соответствующей должности опыт, неодинаков.

В-третьих, может быть введен ценз оседлости. Так, президентом России может быть избран гражданин, постоянно проживающий в России не менее 25 лет (ч. 2 ст. 81 Конституции); депутатом Государственной Думы может быть избран гражданин, постоянно проживающий на территории России (ч. 2 ст. 97 Конституции); активным избирательным правом обладает гражданин, место жительства которого расположено в пределах избирательного округа (п. 4 ст. 4 Федерального закона от 12.06.2002 № 67-ФЗ «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»).

Идея ценза оседлости заключается в том, что избирать власть на соответствующей территории должны только те, кто постоянно на ней проживает, а значит, и вправе определять для себя тех, чьи решения станут для них обязательными. С другой стороны, быть кандидатом на соответствующих выборах может тот, кто связан с этой территорией, знает нужды и проблемы людей, здесь проживающих, а потому обладающий знаниями и опытом, необходимыми для преодоления тех трудностей, с которыми сталкиваются люди, так и для выработки решения, способных вывести государственное управление в этой местности на новый качественный уровень. Таким образом, ценз оседлости имеет основание в самом существе права избирать и быть избранным: выборы производятся для того, чтобы выбрать лиц, которые будут осуществлять власть на определенной территории.

В-четвертых, вводится ценз дееспособности. Выше уже говорилось о том, что человек для того, чтобы принимать участие в выработке решений, затрагивающих жизнь и судьбу других людей, должен достичь определенной зрелости, т. е. возраста дееспособности. Однако в тех случаях, когда лицо вследствие психического расстройства теряет способность понимать значение своих действий или руководить ими и вследствие этого лишается решением суда дееспособности, оно более не может принимать рациональные решения, определяющие жизнь других людей. Поэтому правило ч. 3 ст. 32 Конституции РФ о том, что не имеют права избирать и быть избранными граждане, признанные судом недееспособными, вполне вытекает из самой сути избирательного права.

В-пятых, Конституцией РФ в ч. 3 ст. 32 вводится запрет избирать и быть избранными лицам, отбывающим наказание в местах лишения свободы по приговору суда. Указанная норма вполне ясна в отношении оснований для ограничения пассивного избирательного права: лицо, отбывающее наказание в виде лишения свободы, не может эффективно исполнять свои обязанности, даже если бы оно было избрано. В отношении ограничения активного избирательного права это правило представляет собой известную проблему. По всей видимости, лишение активного избирательного права следует рассматривать как неотъемлемое следствие назначения наказания в виде лишения свободы наряду с ограничением права на свободу и личную неприкосновенность, неприкосновенность частной жизни или использование своих способностей для незапрещенной экономической деятельности. Дополнительным историческим аргументом в пользу такого решения конституционного законодателя выступают вполне очевидные соображения чрезвычайной трудности проведения голосования в местах лишения свободы с обеспечением всех необходимых гарантий.

Запрет голосовать лицам, находящимся в местах лишения свободы по приговору суда, подвергается критике. В частности, Европейский Суд по правам человека высказал следующую точку зрения в Постановлении Большой Палаты по делу «Хёрст против Соединенного Королевства (Hirst v. United Kingdom) (№ 2)» от 06.10.2005, жалоба № 74025/01, § 70:

Не может ставиться вопрос о лишении заключенного его конвенционных прав только по причине его статуса осужденного заключенного. В конвенционной системе, в которой признанными опорами демократического общества являются терпимость и широкий кругозор, нет места для автоматического лишения избирательных прав, основанного только на том, что может оскорбить общественное мнение.

Эта позиция была применена и к российской ситуации в постановлении от 04.07.2013 по делу «Анчугов и Гладков против Российской Федерации», жалоба № 11157/04, 15162/05.

В то же время в Постановлении Конституционного Суда РФ от 19.04.2016 № 12-П названная позиция Европейского Суда была отклонена, прежде всего по причине того, что это противоречит суверенной воле российского конституционного законодателя:

Формулировка «не имеют права избирать и быть избранными граждане, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда» с лингвистической (грамматической) точки зрения представляет собой императивный запрет, со всей определенностью означающий, что избирательных прав не имеют без каких бы то ни было изъятий все осужденные, отбывающие наказание в местах лишения свободы. Попытки истолковать соответствующее положение статьи 32 (часть 3) Конституции Российской Федерации как позволяющее федеральному законодателю ограничить избирательные права не всех осужденных, содержащихся в местах лишения свободы, а только приговоренных к лишению свободы за совершение тяжких преступлений или, исходя из принципа всеобщности избирательного права, вообще отказаться от этого запрета не согласуются с указанным конституционным императивом, безусловно распространяющимся на всех осужденных, отбывающих наказание в местах лишения свободы по приговору суда.

В-шестых, в качестве основания для ограничения пассивного избирательного права вводится ценз судимости. Несмотря на то что Конституция РФ такого ценза не предусматривает, он вводится законодательством, что напрямую ставит вопрос о его конституционности. Федеральный закон от 12.06.2002 № 67-ФЗ «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации», равно как и Федеральный закон от 10.01.2003 № 19-ФЗ «О выборах Президента Российской Федерации» и Федеральный закон от 22.02.2014 № 20-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» устанавливают такой ценз дифференцированно по времени, в зависимости от состава преступления, за совершение которого было осуждено пораженное в пассивном избирательном праве лицо.

Обоснование конституционности такого подхода дано в Постановлении Конституционного Суда РФ от 10.10.2013 № 20-П:

Необходимость соблюдения конституционного баланса публичных и частных интересов ориентирует на то, чтобы на пути во власть людей, пренебрегающих законом, существовали достаточно жесткие преграды, которые не сводятся к возможности избирателей составить свое мнение о личности кандидата, в том числе ознакомившись с его официально обнародованной биографией, включая сведения о его бывшей судимости. Совершенное когда-либо в прошлом тяжкое или особо тяжкое преступление является обстоятельством, несомненно влияющим на оценку избирателями репутации кандидата на выборную должность и тем самым определяющим степень доверия граждан к институтам представительной демократии, а в конечном счете – их уверенность в незыблемости верховенства права и правовой демократии. Исходя из этого, ограничение пассивного избирательного права и, соответственно, запрет занимать выборные публичные должности для лиц, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления, как мера, направленная на предотвращение подрыва социальной поддержки и легитимности органов публичной власти, преследует конституционно значимые цели повышения конституционной ответственности и действенности принципов правового демократического государства, сохранения и надлежащего функционирования публичного правопорядка, предупреждения криминализации власти.

Такая позиция небесспорна.

Судимость как правовое последствие осуждения лица за совершенное преступление в настоящее время рассматривается с двух сторон: с точки зрения уголовного закона (в этом случае она учитывается при назначении наказания) и с точки зрения общего условия поражения в правах в различных сферах. Если в уголовно-правовом смысле судимость может быть снята, это приводит к аннулированию всех ее уголовно-правовых, но не общеправовых последствий. Подобное использование судимости становится обычной стигматизацией лиц, которые отбыли наказание, чья судимость была снята, а потому они считаются исправившимися. Законодатель считает лиц, чья судимость за совершение преступлений снята, способными к совершению новых преступлений, а потому ограничивает их конституционные права. Однако ясно, что подобные ограничения сделаны в целях предотвратить гипотетическую угрозу, а значит, совершенно не имеют основания в необходимости обеспечения конституционных прав, ведь если опасаться всего того, что может произойти, а может и нет, причем установить вероятность этого невозможно, то любые конституционные права можно ограничить по абсолютно любой причине. Для борьбы с криминализацией власти существуют другие способы, кроме как ограничивать права граждан: это в первую очередь уголовно-правовые средства.

С другой стороны, решать, кто достоин руководить государством, кто достоин принимать решения, обязательные для всех, должен народ, т. к. он является носителем власти. Конституционный суд отказал народу в способности осуществить такой выбор, поскольку воля народа, сама ограниченная правом, не может предотвратить криминализацию власти. Конечно, в правовом государстве все, включая и народ, ограничены правом. Однако правом ограничение пассивного избирательного права по причине наличия у лица судимости не установлено: оно установлено законом, который может не соответствовать праву. Народ России не установил в Конституции изначально такого ограничения избирательного права наряду с теми, о которых говорит, например, ч. 3 ст. 32 Конституции. Следовательно, никакого правового установления для ограничения воли народа выбирать в том числе лиц, ранее судимых за совершение преступления, нет.

Смысл выборов – сформировать волю народа. Любые ограничения избирательного права не должны быть такими, чтобы помешать нормальному формированию воли народа или исказить ее выражение. Почему нет ничего страшного в том, что российская Конституция не допускает, по общему правилу, наделения иностранных граждан активным избирательным правом? Потому что, даже если бы мы разрешили постоянно проживающим на территории России иностранцам голосовать, их голосование в силу их пренебрежимо малого числа не в состоянии было бы оказать значимого влияния на итоги голосования. Это же справедливо применительно к ситуации лишения права голосовать недееспособных. Но когда мы начинаем ограничивать число кандидатов, это существенным образом влияет на волеизъявление граждан, в определенной степени предопределяя его.

Оценка ограничений активного или пассивного избирательного права должна даваться исходя из цели осуществления этого права, его предназначения. Поэтому критерием для решения вопроса о правомерности или неправомерности таких ограничений может служить только такой: насколько ограничение избирательных прав той или иной категории лиц может повлиять на общенародное голосование, на адекватное формирование и выражение воли народа. Ограничения, касающиеся ценза оседлости, или возрастной ценз – ограничения воли народа, но они могут быть обусловлены смыслом самих выборов. Когда же вводятся ограничения, непосредственно к этому праву не относящиеся, мы можем ставить вопрос: насколько подобные ограничения с конституционно-правовой точки зрения обоснованны?

В-седьмых, пассивное избирательное право может быть ограничено конечным числом возможностей занимать для одного лица конкретную выборную должность. Так, для президента РФ ч. 3 ст. 81 Конституцией введено ограничение на число возможностей для одного лица занимать эту должность – не более двух сроков. Для депутатов же Государственной Думы такого ограничения не предусмотрено.

С точки зрения максимального обеспечения выражения воли народа не должно быть ограничений на число сроков, в течение которых одно лицо может занимать одну и ту же выборную должность. Если народ хочет кого-то избирать бесконечное количество раз, значит, он не должен быть этого лишен: выборы – дело народа. Именно это соображение реализовано и в России, и в большинстве стран мира применительно к членам представительных органов власти.

Осуществляемое во многих странах мира ограничение возможностей для одного лица занимать пост главы государства или высшего должностного лица органа исполнительной власти сделано исключительно из политических соображений, а именно – с целью не допустить возможности слишком долгой концентрации самой сильной власти в одних руках. Вне зависимости от того, какими качествами обладает такое лицо, будь оно хоть святым Франциском Ассизским или спасителем отечества, это не имеет значения. Наложение такого ограничения необходимо для того, чтобы лишить такое лицо соблазна переделать избирательную систему под самого себя и тем самым ликвидировать народовластие, для того, чтобы в политический процесс вовлекались и другие люди, за которых народ мог бы голосовать, для того, чтобы дать человеку шанс спасти себя и преодолеть искушение властью, зная, что она конечна.

§§ 3. Равное избирательное право состоит в равной (одинаковой) возможности для избирателя воздействовать на результаты выборов.

Это воздействие определяется двумя моментами:

Во-первых, у избирателей должно быть равное число голосов. Не всегда выборы предполагают наличие у избирателя одного голоса. Существуют разные избирательные системы, в некоторых из которых у одного избирателя может быть несколько голосов в рамках одного голосования. Равное избирательное право предполагает наличие у каждого избирателя абсолютно одинакового числа голосов.

Во-вторых, все голоса избирателей должны иметь равный вес. Мой голос должен иметь такую же силу, как и голос любого другого избирателя. С этой точки зрения каждый избиратель не должен идентифицироваться как личность, т. е. неважно, кто голосует – уважаемое лицо или нет. Кто бы ни был избиратель, каковы бы ни были его заслуги или прегрешения, вес голоса избирателя не зависит от характеристик его личности и равен весу голоса любого другого избирателя. Волеизъявление избирателей признается абсолютно одинаковым по силе воздействия на результат.

§§ 4. Прямое избирательное право предполагает, что волеизъявление избирателей непосредственно приводит к избранию победителя, в то время как косвенное избирательное право означает, что избиратели голосованием определяют только других лиц, которые затем своим голосованием и выберут победителя.

Вполне закономерен вопрос: какая система – прямого или косвенного избирательного права – лучше? Критерием служит только один вопрос: правильно (адекватно) или неправильно та или иная система передает волеизъявление народа в целом?

Рассмотрим, как работает косвенное избирательное право, на примере выборов президента США. Итак, дано:

– на каждый штат приходится определенное число электоральных голосов (выборщиков), равное количеству представителей в Конгрессе (2 в Сенате + n членов Палаты Представителей, число которых пропорционально численности населения штата);

– кандидат, получивший большинство голосов в этом штате, получает все электоральные голоса этого штата;

– победил тот, кто получил наибольшее количество электоральных голосов.

Для простоты возьмем только три штата и посмотрим, как распределились голоса избирателей и количество электоральных голосов.

Мы видим, что, хотя Джордж получил большее число голосов избирателей, он получил меньшее число электоральных голосов, чем Альберт. Значит, несмотря на то, что волеизъявление народа трех штатов направлено на то, чтобы сделать президентом Джорджа, если бы США состояли из этих трех штатов, президентом стал бы Альберт.

Причиной такого положения дел служит система распределения электоральных голосов по штатам. Например, Вайоминг имеет население в 493 782 человека и 3 выборщика, т. е. 164 594 человека на выборщика, а Калифорния – население 33 871 648 человек и 55 выборщиков, т. е. 615 848 человек на выборщика. Здесь мы видим также и нарушение равного избирательного права, поскольку не обеспечивается единая норма представительства: каждый электоральный голос (число выборщиков) у каждого штата имеет свой, неодинаковый с другими штатами вес, а значит, и возможность даже косвенного влияния на итоговый результат у жителей разных штатов разная.

Таким образом, косвенное избирательное право может искажать реальную волю избирателей и нарушать равное избирательное право.

§§ 5. Принцип тайного голосования состоит в исключении внешнего наблюдения и контроля за волеизъявлением избирателя.

Он нужен для того, чтобы гарантировать свободу формирования и осуществления этого волеизъявления. Действие этого принципа обеспечивается тем, что избиратель заполняет бюллетень или работает с машиной для голосования в закрытой для посторонних взглядов кабине. С другой стороны, принцип тайного голосования обеспечивается также тем, что запрещается нумеровать или как-либо помечать бюллетени для голосования, если это способно позволить идентифицировать того, чей голос отражен в бюллетене.

Избиратель вправе сам раскрыть, как он проголосовал. Это не будет нарушением тайны, ведь тайна голосования – элемент субъективного активного избирательного права, а значит, избиратель вправе распорядиться своим субъективным правом по своему усмотрению. Если человек хочет продемонстрировать свое волеизъявление, мы не можем ему в этом отказать; задача правопорядка – создать условия, при которых голосование будет осуществляться тайно, а воспользуется этими условиями гражданин или нет – это его личное дело.

§§ 6. Принципы свободного и добровольного волеизъявления. Свободное волеизъявление означает возможность избирателя по своему усмотрению голосовать за того, за кого он желает. Добровольное волеизъявление предполагает, что никто не вправе оказывать воздействие на гражданина с целью принудить его к участию или неучастию в выборах либо воспрепятствовать его свободному волеизъявлению. Когда нас заставляют голосовать, это нарушение принципа добровольного волеизъявления, когда указывают, грозя чем-либо, за кого голосовать – нарушение принципа свободного волеизъявления.

С точки зрения данных принципов при определении результатов выборов, как правило, не следует принимать во внимание, какой процент избирателей явился на голосование. Российское законодательство в настоящее время не содержит такого основания признания выборов несостоявшимися, как неявка избирателей (п. 2 ст. 70 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав…», п. 4 ст. 76 Федерального закона «О выборах Президента Российской Федерации», ч. 3 ст. 100 Федерального закона «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации»). Соответственно, можно полагать, что политические абсентеисты присоединяются к большинству голосов тех, кто пожелал выбирать.

§§ 7. Принцип периодичности проведения выборов предполагает, что должностные лица, избираемые посредством выборов, занимали свои должности ограниченное время, по истечении которого должны быть проведены новые выборы для замещения этих должностей.

Формирование и периодическая сменяемость состава органов публичной власти есть необходимая предпосылка осуществления народовластия, ведь народ передает свою власть избранным им органам на время, по истечении которого власть возвращается к народу, а значит, органы власти должны вновь получить эту власть из рук народа на выборах. В соответствии с предназначением института свободных выборов Конституция закрепляет принцип периодичности выборов президента (ч. 1 ст. 81, ч. 2 ст. 92) и депутатов Государственной Думы (ч. 1 ст. 96, ч. 2 ст. 109).

Периодичность выборов предполагает, что для избираемых органов публичной власти устанавливается максимальный срок их полномочий и определяется порядок назначения выборов. Нарушение этих условий влечет нарушение периодичности выборов.

§ 3. Избирательные системы.

§§ 1. Принципы избирательного права помогают определить содержание права избирать и быть избранным, однако они прежде всего касаются требований к порядку осуществления этого права. Каким же образом поданный нами голос поучаствует в определении лица, которое будет избрано, каким образом и при каких условиях лицо, предложившее свою кандидатуру для замещения выборной должности, сможет быть уверено в том, что займет эту должность? Ответы на эти вопросы зависят от того, какая избирательная система используется при проведении конкретных выборов.

Избирательная система, понимаемая в узком смысле, – это способ распределения мандатов между кандидатами в зависимости от итогов голосования. Избирательная система должна дать ответ на вопрос, как поданные голоса трансформируются в решение вопроса о том, кто занял выборную должность (кто получил мандат).

Учитывая, что выборы производятся для того, чтобы адекватно выразить волю народа, к любой избирательной системе предъявляются два взаимосвязанных, но не одинаковых требования:

α) в ходе выборов должна быть обеспечена возможность непосредственного выражения воли народа;

β) воля народа должна получать адекватное отражение в результатах выборов.

Существует огромное количество разных избирательных систем. Я рассмотрю две самые крупные из них – мажоритарную и пропорциональную. Каждый из этих типов систем имеет множество разновидностей.

При использовании мажоритарной системы избранным по избирательному округу считается тот кандидат, который получил установленное большинство голосов. Различают три основных вида мажоритарной системы: абсолютного, относительного и квалифицированного большинства.

При использовании пропорциональной системы каждая партия получает число мандатов, пропорциональное числу поданных за нее голосов избирателей. Различают два основных вида пропорциональной системы: голосование по закрытым и открытым спискам.

§§ 2. Мажоритарная система является самой простой, прозрачной и ясной: победитель получает всё. Вследствие этого данный тип избирательных систем при избрании членов коллегиального органа власти практически всегда позволяет обеспечить его стабильную работу и возможность принимать результативные решения. При этом между волей народа и результатом при этой системе практически нет никаких препятствий и посредников. Чтобы решить, кто может быть признан победителем, мажоритарная система допускает возможность разных подходов.

При использовании мажоритарной системы абсолютного большинства для избрания требуется получить более половины голосов. При этом исходное количество голосов может пониматься различно, а именно как:

α) общее число зарегистрированных избирателей;

β) общее число поданных голосов;

γ) общее число поданных действительных голосов.

Мажоритарная система абсолютного большинства может рассматриваться как самая демократическая, и это ее главное достоинство, т. к. победителем становится тот, кто получает более половины голосов, тот, кого поддерживает большинство. Демократичность этой системы также может дифференцироваться: так, при движении от случая α) к случаю β) учет действительной воли народа при определении результатов выборов возрастает. Иными словами, эта система наиболее полно обеспечивает требования к избирательным системам.

Недостатки этой системы очевидны, причем все они касаются не самой сути системы, а трудностей, связанных с ее реализацией.

Во-первых, строгие требования к установлению победителя часто приводит к нерезультативности выборов (ни один кандидат не может сразу же набрать большинство голосов), из-за чего необходимо проводить новые выборы, результат которых также не гарантирован. Однако выборы проводят для того, чтобы получить результат. Если выборы не дают результата, значит, правила, по которым проводят эти выборы, нехороши.

Во-вторых, сама по себе эта система не гарантирует демократичности, ведь число поданных голосов, которые будут учтены для определения победителя (и от которых отсчитывается нужное большинство), может быть чрезвычайно мало, вследствие чего даже получение большинства таких голосов не будет гарантировать, что победитель в действительности является выбором большинства всего народа. Для купирования этого недостатка требуется введение минимального порога явки, что само по себе может привести либо к нерезультативности выборов (пришедших избирателей оказалось меньше установленного порога), либо может стать причиной слабой легитимности власти (если большинство голосов получено от незначительного числа явившихся избирателей, количество которых едва перешагнуло минимальный порог). Ясно, что использование такой системы для убедительности результатов требует работы кандидатов над повышением явки избирателей.

В-третьих, эта система обеспечивает учет голосов только большинства избирателей: голоса меньшинства просто пропадают, поскольку не могут быть ни для чего использованы.

В-четвертых, демократичность результатов использования этой системы зависит от честности при определении границ избирательных округов, когда эти границы определяются исходя из отвлеченных критериев (административно-территориального деления, учета мест компактного проживания граждан вне зависимости от их политических предпочтений и пр.), а не ради того, чтобы искусственно создать ситуацию, когда в пределы округа попадут только места жительства избирателей, которые явным образом поддерживают одного из кандидатов. Дело в том, что принцип равного избирательного права требует равного представительства, т. е. для того, чтобы стать победителем в разных округах, надо получить примерное одинаковое минимальное число голосов за. Однако народ проживает неравномерно: в разных объективно существующих административно-территориальных единицах – разное число избирателей. Из-за этого приходится (под нужды конкретных выборов или периодически) так определять границы избирательных округов, чтобы в каждом оказалось примерно одинаковое число избирателей. Это дает возможность манипулировать границами округов с тем, чтобы подыграть одному из кандидатов или кандидатам из одной партии: зная, где проживают избиратели, относящиеся благожелательно к одному кандидату, можно попытаться «собрать» их в одном округе с тем, чтобы получить большинство. Такая избирательная «геометрия» получила название «джерримендеринг» (Gerrymandering). Рассмотрим эту ситуацию на гипотетическом примере.

Допустим, существует пять избирательных округов, в каждом из которых проживает 20 000 избирателей. Соперничают два кандидата – Рональд и Джимми. Для победы надо выиграть в большинстве округов, в каждом из которых победа присуждается тому, кто получил абсолютное большинство голосов.

Предварительно известно, что Рональда поддерживают 60 тыс. жителей, а Джимми – 40 тыс. по всей стране.

Если Рональд сможет повлиять на «нарезку» округов, он постарается, чтобы пять округов были нарезаны так, чтобы поддерживающие его 60 тыс. были распределены равномерно.

Если Джимми сможет повлиять на «нарезку» округов, он постарается, чтобы пять округов были нарезаны так, чтобы поддерживающие его 40 тыс. были распределены с тем, чтобы собрать своих недоброжелателей в наименьшем числе округов.

Эта ситуация показывает, что для обеспечения демократичности мажоритарной системе как абсолютного, так и относительного большинства требуется введение дополнительных гарантий.

Данная система используется, например, для определения результатов голосования в первом туре выборов Президента РФ. Согласно п. 3 ст. 76 Федерального закона от 10.01.2003 № 19-ФЗ «О выборах Президента Российской Федерации» избранным считается зарегистрированный кандидат, который получил более половины голосов избирателей, принявших участие в голосовании; число избирателей, принявших участие в голосовании, определяется по числу избирательных бюллетеней установленной формы, обнаруженных в ящиках для голосования.

§§ 3. При использовании мажоритарной системы относительного большинства избранным считается тот кандидат, который получил наибольшее число голосов, т. е. больше, чем любой из его соперников.

Главные достоинства этой системы – простота и прозрачность, обеспечивающие к тому же результативность: при такой системе всегда будет определен победитель. Раз для того, чтобы победить, необходимо набрать больше, чем кто-то другой, эта система не нуждается в установлении нижнего порога явки.

Главным недостатком данной системы является то, что она часто приводит к тому, что победитель не имеет поддержки большинства народа и не выражает мнение большинства. В случае формирования коллегиального органа власти эта система может приводить к распределению мандатов непропорционально полученному в целом по стране количеству голосов. Отсюда и другой недостаток этой системы – ее использование, по существу, приводит к отсутствию представительства меньшинства населения.

Эти недостатки легко продемонстрировать. Так, на парламентских выборах 1951 года в Великобритании Консервативная партия, набрав в целом по стране 44,3 % голосов (12 660 061), получила 302 места в Палате общин, а Лейбористская партия, набрав 48,8 % голосов избирателей (13 948 883), получила только 295 мест. Другой пример: на выборах Президента США 2016 года Дональд Трамп получил 45,94 % голосов (62 985 106) и 306 голосов выборщиков (два из них отказались отдавать голоса за Трампа), в то время как Хиллари Клинтон получила 48,03 % голосов (65 853 625) и 232 голоса выборщиков (пять из них отказались отдавать голоса за Клинтон).

Хотя на первый взгляд кажется, что мажоритарная система относительного большинства явно несправедлива, не следует забывать, что такие правила игры, пусть и не оптимальные, заранее известны ее участникам, которые для того, чтобы добиться положительного для себя результата, непременно принимают их в расчет и строят свою избирательную кампанию сообразно им.

Данная система используется, например, для определения результатов голосования по одномандатным избирательным округам при выборах ½ состава депутатов Государственной Думы РФ. Согласно ч. 7 ст. 87 Федерального закона от 22.02.2014 № 20-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» избранным по одномандатному избирательному округу признается зарегистрированный кандидат, который получил наибольшее по сравнению с другими зарегистрированными кандидатами в данном одномандатном избирательном округе число голосов избирателей; при равном числе полученных зарегистрированными кандидатами голосов избранным считается кандидат, зарегистрированный раньше.

§§ 4. Пропорциональная избирательная система часто используется для того, что бы заместить вакантные места представительного органа власти, потому что она рассчитана на замещение более одного мандата, в то время как с помощью мажоритарной системы можно заместить любое их число.

Пропорциональная система предполагает такое распределение мандатов, при котором их число становится в некоторое соответствие с числом полученных избирательным объединением голосов: каждый получает количество мандатов пропорционально тому количеству голосов, что он набрал. Это ключевое отличие от мажоритарной системы. Можно сказать, что в мажоритарной системе кандидат также получает число мест в зависимости от количества голосов, которые набрал. Однако это справедливо только в отношении распределения одного мандата. Мажоритарная система предполагает, что победитель получает всё, а потому, если выборы проводятся в отношении не единственного, а многих мандатов, то победитель получает все распределяемые мандаты, а проигравшие – ничего, независимо от того, сколько голосов они набрали, т. е. никакой пропорциональности в распределении многих мандатов нет: или всё, или ничего. В пропорциональной системе не так. Победитель не получает всё, проигравший может получить что-то. Каждый – и победитель, и проигравший – получает что-то пропорционально, в зависимости от того, сколько голосов набрал.

Пропорциональная избирательная система имеет две наиболее распространенные разновидности: систему закрытых и открытых списков. Вследствие того, что при пропорциональной системе победитель получает много мандатов, несколько или один, за голоса избирателей борется не один кандидат, а целые списки кандидатов, выдвигаемые, как правило, политическими партиями, и победителем также выступает список кандидатов, в рамках которого распределяются мандаты. Слово «победитель» при использовании пропорциональной избирательной системы имеет несколько иное значение, чем при мажоритарной: здесь победитель – тот, кто получил больше мандатов, чем другой список.

Системы закрытых и открытых списков отличаются друг от друга в зависимости от того, как распределяются мандаты внутри списка.

При пропорциональной избирательной системе закрытых списков избиратель голосует исключительно за список кандидатов в целом. Кандидаты в списке располагаются в порядке, определенном партией при выдвижении списка, и именно в этой последовательности происходит распределение мандатов внутри списка.

Главный недостаток этой системы – невозможность для избирателя повлиять на распределение мандатов внутри списка кандидатов и, соответственно, отсутствие всякой связи депутатов, избранных по закрытым спискам, с избирателями. Действительно, в этой системе голос одного избирателя или голоса всех избирателей никак не влияют на то, кто конкретно в конечном итоге будет депутатом парламента. Допустим, народ поддерживает оппортунистически настроенного к своей партии политика, которая за это поставила его на 200-е место в списке. Народ массово отдал голоса за этот список, надеясь, что такая широкая поддержка поможет любимцу попасть в парламент. Этот список по итогам голосования получает 190 мест. Несмотря на то что народ поддержал этот список только из-за любви к одному кандидату, голосование не способно обеспечить ему получение мандата, в то время как другие кандидаты, которых народ не поддержал и за которых вообще не голосовал, но которые находились в верхней части списка, получили свои мандаты. Другой примеры: народ поддерживает только первое лицо списка и массово отдает ему голоса. По итогам голосования список получает 190 мест. Опять же, 189 депутатов получили свои мандаты несмотря на то, что никто за них голоса не отдавал. Приведенные соображения показывают, что ни о каком народном представительстве при пропорциональной избирательной системе закрытых списков говорить нельзя, т. к. отсутствует вообще какая-либо связь между волеизъявлением народа и получением мандата конкретным кандидатом из списка.

При пропорциональной избирательной системе открытых списков партия, выдвинувшая список кандидатов на выборах, своим решением устанавливает очередность кандидатов в списке. Однако любой избиратель вправе не только голосовать за определенный список кандидатов, выдвинутый партией, но и выражать предпочтение в отношении одного либо нескольких (в зависимости от того, сколькими голосами наделит его закон) кандидатов из списка. Легко видеть, что эта система пытается исправить недостатки системы закрытых списков. Однако практическая ее реализации при наличии довольно большого числа избирателей значительно затруднена.

При большом числе избирателей в большинстве случаев используется пропорциональная система закрытого списка. Эта система выгодна политическим партиям: партия сама всё решает – кого выдвигать, кого поддерживать своими ресурсами, кто будет представлять интересы партии в парламенте. Поэтому партия и берет на себя всю тяжесть ведения избирательной кампании, будучи заинтересованной в том, чтобы мандаты, которые может получить ее список, были распределены так, как нужно ей. При системе открытых списков гарантий того, что партии удастся провести свою линию, гораздо меньше. По существу, при системе открытых списков избиратели могут отдавать свои голоса конкретным кандидатам, что роднит эту систему с голосованием в одномандатных округах по мажоритарной системе относительного большинства. В этом случае кандидаты делаются более независимыми от партии. Однако каждая партия стремится получить большинство мест в парламенте для того, чтобы определять свою политику. В этом смысле партии всё равно, кто будет выполнять решения партии в парламенте голосуя так, как решит партия. Система закрытых списков через предварительный отбор нужных партии людей позволяет партии удерживать контроль за депутатами своей фракции в парламенте. Система открытых списков, напротив, разрушает эту систему, т. к. может привести к тому, что по списку партии в парламент могут попасть депутаты, не обязанные своим избранием партии, а значит, способные к неподчинению партийной дисциплине и срыву единого фракционного голосования.

§§ 5. Сравнивая в целом мажоритарную и пропорциональную избирательные системы, можно увидеть, что каждая из них обладает и достоинствами, и недостатками: мажоритарная система, будучи проявлением народовластия, может приводить к непропорциональному распределению мандатов, а пропорциональная, способствующая более точному распределению мандатов между различными партиями, имеет мало отношения к народовластию.

Между тем основная идея демократического режима состоит в том, что каждый избиратель в принципе может влиять своим волеизъявлением на проводимую в государстве политику, хотя бы посредством участия в определении состава представительного органа власти. Но это возможно только тогда, когда наш голос способен привести к победе конкретного кандидата, когда он выигрывает или он проигрывает, получив наш голос или лишившись его. Ясно, что это возможно только при мажоритарной системе. При пропорциональной системе фактически я отдаю свой голос не за кандидата, не за конкретное лицо, которое хочу видеть в парламенте, а за партию, которая в дальнейшем сама решит, что ей делать. Никакой корреляции между нашим голосом и конкретным депутатом, который был избран в парламент, нет, т. к. это невозможно никоим образом установить. Соответственно, ни один депутат при использовании пропорциональной системы не может с точностью сказать, что он был избран народом. При пропорциональной системе депутат не может сказать: «мои избиратели». С этой точки зрения мажоритарная система намного более демократична, т. к. построена на связи конкретных результатов выборов с волеизъявлением народа.

В настоящее время на выборах депутатов Государственной Думы РФ используется смешанная система, когда 225 депутатов избирается по мажоритарной системе относительного большинства (страна разбивается на 225 одномандатных избирательных округов), а другие 225 – по пропорциональной системе закрытых списков (вся страна образует единый федеральный избирательный округ).

§§ 6. Для того чтобы приблизить кандидатов из закрытого списка к интересам избирателей, список делят на две части – общефедеральную и региональную. С помощью такого простого решения удается решить сразу несколько проблем.

Во-первых, этим пытаются поставить получение депутатского мандата кандидатом из той или иной региональной группы в зависимость от уровня поддержки избирателями политической партии на соответствующей территории. В этом случае полученные партией мандаты распределяются между частями списка дифференцированно, в зависимости от уровня поддержки. Если мы создаем единый, монолитный список, то в него могут входить только общефедеральные политики, которых либо никто в регионе не знает, либо они не ассоциируются в сознании избирателей этого региона с людьми, способными и имеющими желание отстаивать интересы именно этих избирателей. При мажоритарной системе такой проблемы нет: кандидаты вынуждены наперебой предлагать себя в качестве тех, кто понимает проблемы избирателей и будет отстаивать именно их интересы. Выделением региональной части списка пытаются добиться того, что хотя бы в эту часть списка войдут люди, которые знают проблемы региона и хотят помочь решить их. В свою очередь избиратели, увидев в списке кандидатов своих земляков, смогут быть уверены в том, что при определенном числе мандатов, которое получит этот список, они вправе рассчитывать, что в состав представительного органа войдет и их «представитель».

Во-вторых, это делает закрытые списки кандидатов более понятными для избирателей: региональные части списка могут включать тех кандидатов, которые могли бы баллотироваться в том же регионе, если бы выборы проходили по одномандатным избирательным округам.

В-третьих, общефедеральная часть списка позволяет использовать потенциал «лиц партии», партийных вождей. По существу, избиратели могут голосовать только за тех кандидатов, что находятся на первых местах списка и представляют партийную программу, так сказать, тянут своей активностью и своей известностью весь список («кандидаты-паровозы»). Однако партийные вожди не могут замещать все полученные списком мандаты одновременно. Значит, мандаты получат лица из списка, которых никто не знает. Если же мы разбиваем список на части, подобные яркие кандидаты попадут только в общефедеральную часть списка, а кандидатам из регионов придется что-то делать для того, чтобы их региональная часть списка также получила какую- то поддержку, а сами они могли бы рассчитывать на мандаты.

Все эти соображения показывают, что пропорциональная система закрытых списков сама по себе недемократична и необходимо искусственным образом сделать так, чтобы ее результаты могли быть восприняты как отражающие волеизъявление народа. Однако такие приемы, как, например, разделение списка кандидатов на общефедеральную и региональную часть, хотя и смягчают отсутствие корреляции между голосованием избирателей и замещением депутатских мандатов конкретными лицами, никоим образом ее не восполняют. Действительно, формирование региональной части списка кандидатов и ведение избирательной кампании может осуществляться по тем же рецептам, что и без такого деления: в каждой региональной группе региональной части списка может быть выделен один яркий политик (часто – федерального масштаба, но родом из данного региона), который с помощью своей известности потянет всю региональную группу, а значит, в парламент вновь попадут лица, не имеющие никакого отношения к избирателям в регионах.

§§ 7. Единственное значительное преимущество пропорциональной системы закрытых списков над мажоритарными избирательными системами состоит в том, что с помощью пропорциональной системы возможно получение состава парламента, в котором все депутаты вследствие порядка своего избрания заранее распределены по фракциям, а те направляют их работу. Депутаты, прошедшие в парламент по партийному списку, полностью обязаны партии своим избранием, обязаны подчиняться решениям партии и соблюдать фракционную дисциплину. Это позволяет обеспечить более эффективное и последовательное осуществление партиями своих задач в парламенте, ведь фракции в парламенте монолитны и все депутаты этой фракции действуют как единый механизм, а значит, возможно и голосование по любому вопросу так, как решит партия, аккумулировав все свои депутатские голоса в парламенте.

Если кандидаты избирались по мажоритарной системе по округам, то, даже если они принадлежат к одной партии, их избрание во многом есть результат их собственных усилий, а значит, они более независимы от партии. Их нельзя принудить к соблюдению партийной дисциплины при голосовании, напугав исключением из фракции. В последнем случае партии сложно вести одну линию в ходе парламентских дебатов и эффективно осуществлять парламентскую борьбу, ведь необходимо каким-то образом всё время мобилизовывать и держать под контролем депутатов, являющихся членами одной партии, которые, строго говоря, были избраны народом напрямую без и вне выражения доверия партии.

Поэтому, если мы хотим построить политическую жизнь в стране вокруг политических партий, нам нужна пропорциональная избирательная система, т. к. главными действующими лицами в парламенте и на выборах в этом случае будут партии. Это даст преимущество: политика и парламент в целом будут более стабильными и предсказуемыми, поскольку дискуссии будут проходить между несколькими, а не многими заранее известными точками зрения.

Однако пропорциональная избирательная система закрытых списков может привести к тому, что парламент будет состоять из множества различных партий. Разнородность партийного состава парламента может привести к ситуации, когда ни одна партия не обладает большинством голосов в парламенте, вследствие чего парламент не сможет принять ни одного решения, ведь решения принимаются, как правило, большинством голосов. Однако парламент, неспособный к принятию решений, равнозначен отсутствию парламента, что будет негативно сказываться на управлении государством. Для того чтобы парламент в таком случае остался дееспособным, возможны различные решения. Так, на конституционном уровне может быть закреплено, что различные фракции в парламенте сразу же после созыва парламента должны создать коалицию, обеспечивающую членам коалиции большинство голосов, чтобы парламент был в состоянии принимать решения; невозможность создания такой коалиции или же ее распад должны приводить к новым выборам. Другое решение состоит в введении заградительного барьера.

Заградительный пункт, или барьер, – это установленный законом минимальный процент голосов от общего числа проголосовавших избирателей, который должен набрать список кандидатов для того, чтобы быть допущенным к распределению депутатских мандатов. Если список партии на выборах набирает меньшее число голосов, чем составляющее заградительный пункт, партия не получает ни одного мандата. Это позволит искусственно уменьшить число партий, представленных в парламенте, а значит, не допустит большой политической раздробленности в таковом.

Установление конкретного значения заградительного барьера представляет собой непростую задачу. Во-первых, барьер не должен быть очень высок, т. к., если его сможет преодолеть только одна партия, это будет означать, что выборы, по существу, безальтернативны. Во-вторых, партии, преодолевшие барьер, вместе должны получить не менее 50 % + 1 голос избирателей, т. к. иначе депутаты парламента не будут считаться избранными большинством населения, а значит, не будет даже формальной причины считать, что сам парламент представляет всех избирателей. В-третьих, барьер не должен быть низок, т. к. иначе в парламент попадет множество мелких партий и задача недопущения политической раздробленности парламента не будет решена.

§§ 8. Основным вопросом работы пропорциональной избирательной системы является определение методики пропорционального распределения депутатских мандатов, позволяющее установить, кто конкретно из списка кандидатов получит депутатский мандат. Существует множество разных методов такого распределения, которые могут дать неодинаковые результаты.

В России при проведении выборов депутатов Государственной Думы по партийным спискам используется метод наибольших остатков (естественная квота, или квота Хейра – The Hare quota). Суть этого метода состоит в следующем.

Во-первых, надо определить избирательный метр («первое избирательное частное»). Избирательный метр равен отношению числа проголосовавших к числу распределяемых мандатов. Он позволит определить, сколько приходится голосов избирателей на один депутатский мандат.

ИМ = число проголосовавших / число мандатов (1)

Во-вторых, нужно определить, сколько может получить мандатов каждый список кандидатов (Чм). Для этого число голосов, полученных каждым списком, делится на избирательный метр.

Чм = число голосов за список / ИМ (2)

В-третьих, если останутся нераспределенные мандаты, они передаются по одному по порядку тем спискам кандидатов, у которых оказывается наибольшей дробная часть числа, полученного в результате деления. При равенстве дробных частей пре- имущество отдается тому списку кандидатов, за который подано большее число голосов избирателей.

Метод Хейра очень прост в своей сути: мы определяем, сколько голосов стоит один мандат, а потом определяем, сколько каждый список, исходя из имеющихся у него голосов, может позволить себе приобрести мандатов на имеющиеся у него голоса. Этим автоматически обеспечивается принцип равного избирательного права. На каждых выборах стоимость мандата будет разная. Все зависит от количества избирателей, которые явились на выборы: чем больше явка, тем дороже (тем больше требуется голосов) становится депутатский мандат.

После того как мы распределили мандаты между списками кандидатов, необходимо понять: как будут распределены мандаты внутри каждого списка?

Общий подход к распределению мандатов внутри одного списка следующий.

В рамках одного списка мандаты отдают сначала кандидатам, включенным в общефедеральную часть списка. Оставшиеся передаются тем региональным частям списка, которые получили наибольший процент голосов избирателей среди иных региональных частей данного списка кандидатов, следующим образом.

Во-первых, сумма голосов избирателей, поданный за список, делится на число оставшихся мандатов. Это второе избирательное частное (ИМ₂) для данного списка.

ИМ₂= число голосов за список / число мандатов (3)

Во-вторых, подсчитывается, сколько голосов отдано за каждую региональную группу.

В-третьих, определяется число мандатов, подлежащих распределению в рамках конкретной региональной группы (Чмрег). Для этого число голосов, поданную за каждую региональную группу, делится на второе избирательное частное.

Чмрег = число голосов за региональную группу / ИМ₂ (4)

Целая часть получившегося числа есть число депутатских мандатов, которые получает соответствующая региональная группа списка. Если после этого остаются нераспределенными депутатские мандаты, причитающиеся данному списку кандидатов, они передаются по одному тем региональным группам кандидатов, у которых оказывается наибольшей дробная часть числа, полученного в результате деления на второе избирательное частное.

§§ 9. Рассмотрим, как это работает, на упрощенном примере.

В голосовании по федеральному избирательному округу приняло участие 75 000 000 избирателей. Мандатов для распределения 225. Заградительный пункт равен 5 %, т. е. 5 % от 75 000 000 = 3 750 000 голосов.

Голоса избирателей между списками распределились следующим образом: «Апельсин» – 35 000 000, «Брюква» – 20 000 000, «Вишня» – 8 000 000, «Груша» – 4 500 000, «Дыня» – 3 000 000, «Ежевика» – 2 500 000, «Желудь» – 2 000 000.

Первый шаг: определим, между кем следует распределять мандаты. Заградительный пункт преодолели четыре списка – «Апельсин», «Брюква», «Вишня» и «Груша».

Значит, «Дыня», «Ежевика» и «Желудь» выбывают, т. е. ничего не получают. 7 500 000 голосов, поданных за них, тоже выбывают, т. е. исключаются из общего числа голосов. Общее число голосов теперь 75 000 000 – 7 500 000 = 67 500 000.

Второй шаг: определим избирательный метр, он же первое избирательное частное.

По формуле (1) получаем:

ИМ = 67 500 000 / 225 = 300 000.

Третий шаг: определим первичное число депутатских мандатов, которые получат списки кандидатов, преодолевших избирательный барьер.

По формуле (2) получаем:

«Апельсин» = 35 000 000 / 300 000 = 116,66.

«Брюква» = 20 000 000 / 300 000 = 66,66.

«Вишня» = 8 000 000 / 300 000 = 26,66.

«Груша» = 4 500 000 / 300 000 = 15,00.

В результате первичного распределения «Апельсин» получил 116 мандатов, «Брюква» – 66, «Вишня» – 26, «Груша» – 15. Итого распределено 223 мандата. Осталось две нераспределенных мандата.

Четвертый шаг: распределим два оставшихся нераспределенными мандата.

На два мандата претендуют три списка («Апельсин», «Брюква», «Вишня») с одинаковой дробной частью = 0,66. Однако, поскольку «Апельсин» и «Брюква» получили больше голосов избирателей, чем «Вишня», они и получат каждый по одному мандату.

Таким образом, «Апельсин» получает 117 мандатов, «Брюква» – 67, «Вишня» – 26, «Груша» – 15.

Теперь посмотрим на примере списка кандидатов «Апельсин», как 117 мандатов будут распределены внутри этого списка.

В списке кандидатов «Апельсин» имеется общефедеральная часть с числом кандидатов, равным 10. Значит, между региональными группами списка кандидатов «Апельсин» должно быть распределено 107 мандатов (117 минус 10).

Для простоты предположим, что в списке семь региональных групп (согласно ч. 9 ст. 39 Федерального закона от 22.02.2014 № 20-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации», региональных групп кандидатов должно быть не менее 35).

35 000 000 голосов «Апельсина» распределились следующим образом среди его региональных групп: региональная группа «Северо-Запад» – 5 000 000; региональная группа «Центр» – 10 000 000; региональная группа «Юг» – 2 000 000; региональная группа «Поволжье» – 7 000 000; региональная группа «Урал» – 4 000 000; региональная группа «Сибирь» – 6 000 000; региональная группа «Дальний Восток» – 1 000 000.

Пятый шаг: определим второе избирательное частное.

По формуле (3) получаем:

ИМ₂ = 35 000 000 / 107 = 327 103.

Шестой шаг: определим первичное число депутатских мандатов, которые получат региональные группы списка кандидатов «Апельсин».

По формуле (4) получаем:

«Северо-Запад» = 5 000 000 / 327 103 = 15,29.

«Центр» = 10 000 000 / 327 103 = 30,57.

«Юг» = 2 000 000 / 327 103 = 6,11.

«Поволжье» = 7 000 000 / 327 103 = 21,40.

«Урал» = 4 000 000 / 327 103 = 12,23.

«Сибирь» = 6 000 000 / 327 103 = 18,34.

«Дальний Восток» = 1 000 000 / 327 103 = 3,06.

Таким образом, региональная группа «Центр» получила 30 мандатов, «Поволжье» – 21, «Сибирь» – 18, «Северо-Запад» – 15, «Урал» – 12, «Юг» – 6, «Дальний Восток» – 3. Итого распределего 105 мандатов. Остались нераспределенными два мандата.

Седьмой шаг: распределим оставшиеся два мандата. Их получают «Центр» и «Поволжье» (в порядке убывания дробной части, образовавшейся после деления по формуле (4)).

Депутатские мандаты распределяются между кандидатами в списке в порядке очередности их размещения: сначала в общефедеральной части, а затем – в региональных группах.

§§ 10. Каков критерий правильности использования метода распределения мандатов? Какие методы могут считаться конституционными, а какие – нет? Этот критерий должен вытекать из самого существа избирательного права. Таким критерием мог бы выступать принцип равного избирательного права. Если этот принцип соблюдается, метод распределения может использоваться, если же нет, это повод усомниться в возможности использования соответствующего метода. Мы видели, что метод Хейра в целом построен на принципе равного избирательного права, т. к. распределение числа мандатов осуществляется на равной для всех списков кандидатов основе. В то же время этот метод не свободен от недостатков другого рода. Так, он дает полностью удовлетворительные результаты, когда все мандаты распределяются без остатка при первичном распределении. Когда же мы распределяем оставшиеся нераспределенными мандаты, ориентируясь на наибольшую дробную часть числа, получившегося в результате деления числа голосов на первое избирательное частное, мы можем столкнуться с рядом парадоксов (т. н. «парадокс Алабамы», «парадокс населения», «парадокс нового штата»), которые могут восприниматься как несправедливые результаты.

Рассмотрим для сравнения какой-нибудь другой метод распределения мандатов при использовании пропорциональной системы. Возьмем метод делителей. Он также известен как метод д’Ондта (D’Hondt method). Суть этого метода состоит в том, что число голосов, полученных каждым списков кандидатов, делят последовательно на числа из возрастающего ряда натуральных чисел до того момента, пока оно не сравняется с числом списков кандидатов. После этого полученные в результате деления результаты распределяют в порядке убывания. Результат деления, порядковый номер которого соответствует числу замещаемых мандатов, является общим делителем. Каждый список кандидатов получает столько мандатов, сколько результатов деления у этого списка больше или равно этому общему делителю.

Если мы начинаем делить не с 1, а с 2, этот метод называется методом Империали. Продемонстрируем, как он работает.

§§ 11. Пример. Необходимо распределить 8 мандатов среди 5 списков кандидатов (A, B, C, D, E), за которые в общей сложности отдано 400 000 голосов. Мы берем число голосов, полученных каждым списком, и делим это число на числа 2, 3, 4, 5 (это делители), т. е. до числа списков. Получаем следующие результаты:

Теперь мы должны распределить полученные результаты в порядке убывания, то есть найти самые большие значения деления и начать их распределять. Всего таких значений в нашем примере 8, т. к. нам надо распределить 8 мандатов. Обратимся к таблице:

Жирным курсивом выделены эти 8 самых крупных значений. Общим делителем является значение 29 333 (восьмой по порядку результат деления).

Каждый список получит столько мандатов, сколько у него набралось этих наибольших результатов деления: список А получает три мандата, списки B и С – два, список D – один, список E мандатов не получает.

Применим к тем же результатам голосования метод Хейра.

Первое избирательное частное равно 50 000 (400 000 / 8).

Разделив число голосов, полученных каждым списком, на первое избирательное частное, получим:

А: 126 000 / 50 000 = 2,52.

B: 94 000 / 50 000 = 1,88.

C: 88 000 / 50 000 = 1,76.

D: 65 000 / 50 000 = 1,3.

E: 27 000 / 50 000 = 0,54.

Первичное распределение мандатов дает следующие результаты: А – два мандата, B, C и D – по одному мандату, E – ничего. Остались нераспределенными три мандата. Их получают В, С и A. Итого: A – 3, B и C – 2, D – 1, E – ничего.

Мы видим, что результаты по обоим методам распределения получились равные, никакого противоречия нет.

Здесь уместно отметить, почему для рассмотрения взят метод Империали, а не метод д’Ондта. Легко видеть, что при использовании метода д’Ондта (когда бы мы начали делить не с 2, а с 1) победитель получил бы преимущество, а именно – еще один мандат, только потому, что набрал больше всех голосов. И, если бы мы рассматривали ситуацию с большим числом мандатов, это могло исказить ситуацию распределения мандатов по сравнению с использованием в данном случае метода Хейра. Использование метода Империали снимает возражение против метода делителей, но спасает ли это ситуацию в принципе?

Рассмотрим еще один пример.

Нам необходимо распределить 8 мандатов между тремя списками кандидатов («Белый», «Синий», «Красный»), набравшими в совокупности 400 000 голосов избирателей. Мы берем число голосов, полученных каждым списком, и делим это число на числа 2, 3, 4, …, 8 (это делители), т. е. до числа списков. Получаем следующие результаты:

Мы видим, что список кандидатов «Белый» получает 6 мандатов, «Синий» – 2 мандата, а «Красный» – ничего.

Если применить к этим данным метод Хейра (в отношении которого мы уверены, что он соответствует принципу равного избирательного права), результаты будут другими: «Белый» – 5, «Синий» – 2, «Красный» – 1.

Этот пример показывает основной недостаток и метода Империали, и метода д’Ондта: при большом количестве мандатов, а значит, при необходимости деления большое количество раз, список кандидатов, получивший большинство голосов, получает лишний мандат за счет отнятия этого мандата у списка, получившего наименьшее количество голосов. Это дает возможность использовать такой метод распределения для того, чтобы отсекать списки кандидатов с небольшими результатами. Подобный метод всегда будет способствовать тому, что большая партия получит несколько лишних мандатов за счет аутсайдера. Соответственно, это открывает путь для уменьшения числа партий, представленных в парламенте. Но нарушается ли при этом принцип равного избирательного права?

Чтобы получить несоответствие, мы должны доказать, что при использовании метода Империали каждый мандат стоит разное количество голосов, т. е. нарушается единая в данном избирательном округе норма представительства. Посмотрим в последнем примере, сколько стоил мандат для каждого списка избирателей. Для списка кандидатов «Белый» на один мандат пришлось 250 000 / 6 = 41 666 голосов, для списка кандидатов «Синий» 100 000 / 2 = 50 000 голосов, для списка «Красный» даже 50 000 голосов не хватило, чтобы получить хотя бы один мандат.

Мы видим, что проблема с этим методом возникает не всегда, а тогда, когда победитель значительно отрывается от всех остальных. Когда падение результатов более или менее плавное и гладкое, такого не происходит. Это показывает, что метод Империали может рассматриваться как не в полной мере соответствующий конституционным требованиям равного избирательного права.

§ 1. Свобода и личная неприкосновенность предполагают, что люди могут вступать во взаимодействие (объединяться) с другими людьми на основе общности интересов для реализации каких-то общих, т. е. разделяемыми всеми ими, целей. Такое объ- единение может быть фактическим, а может влечь еще и создание юридического лица – общественного объединения. Свобода объединений как раз и состоит в возможности создавать на добровольной основе общественные объединения, в возможности по своему усмотрению вступать в существующие общественные объединения или воздерживаться от вступления в них, а также в возможности беспрепятственно выходить из общественных объединений.

Общественные объединения могут преследовать самые различные цели (от экологических до политических) и существовать в самых различных формах (общественная организация, общественное движение, общественный фонд и т. д.). Но наибольший интерес представляет такая форма общественных объединений, как политическая партия, поскольку именно она играет огромную роль в политической жизни государства. Поэтому свободу объединений я хочу разобрать на примере политических партий, тем более что это позволяет и продемонстрировать структуру свободы объединений, и показать всю относящуюся к этому конституционному праву проблематику.

§ 2. Политическая партия – это общественное объединение, созданное для содействия участия граждан в политической жизни общества посредством выражения их воли, участия в политических акциях, выборах и референдумах, а также для представления интересов граждан в органах публичной власти.

Политические партии очень активно участвуют в избирательном процессе, выступают движущей силой этого процесса. Сила партий – в том, что они обладают необходимыми ресурсами для того, чтобы добиться внимания избирателей и убедить их голосовать за себя или за кандидата, которого продвигает партия. Тем самым политические партии способствуют выявлению или формированию предпочтений избирателей.

После того как избранные кандидаты попадают в парламент, депутаты в палате делятся на фракции в зависимости от своей партийной принадлежности. Политические партии, будучи основой для такого фракционного объединения, в отличие от отдельных кандидатов, способны проводить свою волю в парламенте, добиваясь своих политических целей. Шанс, что один депутат из 450 сможет что-то сделать, невелик, но фракция из, например, 100 депутатов может добиться очень многого. Политическая партия посредством консолидации усилий и голосов депутатов, посредством того, что она может заставить депутатов голосовать так, как нужно ей, получает возможность проводить единую политику. Из-за этого политические партии при определенных условиях могут рассматриваться как угроза народовластию – например, когда для граждан участие в управлении государством становится практически возможным только через вступление в политическую партию, в которой рядовому члену отведена роль винтика в механизме, управляемом партийными руководителями.

§ 3. Конституция РФ практически ничего прямо не говорит о политических партиях. Нормативным основанием, дающим нам возможность организовывать партии, вступать в партии и выходить из них, служит свобода объединений (ст. 30), т. к. политическая партия является разновидностью общественного объединения.

Однако положения ст. 30 более широки, ведь она гарантирует свободу любым объединениям. Не может ли она пониматься так, что гарантируется свобода объединений, но не свобода создания и вступления в разные политические партии? Именно так обстояло дело в Конституции СССР 1936 года, статья 126 которой провозглашала право объединения в общественные организации (профессиональные союзы, кооперативные объединения, организации молодежи, спортивные и оборонные организации, культурные, технические и научные общества), но реализовать это право в политической сфере можно было только одним образом – объединившись (вступив) в Коммунистическую партию СССР. Поэтому для обеспечения свободы граждан свободно создавать и вступать в политические партии одной ст. 30 Конституции недостаточно.

Конституция в главе «Основы конституционного строя», содержащей нормы особо важного значения, провозглашает многопартийность (ч. 3 ст. 13), выделяя тем самым политические партии среди всех остальных форм общественных объединений. Многопартийность означает невозможность такого осуществления правового регулирования создания и деятельности политических партий, при котором в России сможет функционировать только одна партия. При этом многопартийность должна соседствовать с политическим многообразием. Тем самым Конституция создает гарантию от того, чтобы государство ограничивало создание и деятельность политических партий, представляющих политические взгляды разных спектров. Таким образом, Конституция в ч. 3 ст. 13 устанавливает следующую систему: недопустимо, чтобы существовала только одна политическая партия, и одновременно недопустимо искусственное создание такой ситуации, в которой политические партии представляли бы только один спектр политических убеждений.

Систематически толкуя ч. 3 ст. 13 и ст. 30 Конституции, получаем вывод: гарантируется свобода создания и деятельности политических партий, т. к. только это позволяет создать условия и для многопартийности, и для политического плюрализма.

Здесь мы можем заметить интересную деталь: многопартийность служит конституционным ограничением действия принципа народовластия. Так, мы не можем установить такую избирательную систему (через установление избирательного барьера или через методику распределения мандатов при пропорциональной системе), которая бы приводила к тому, чтобы одна партия получала все мандаты. Даже если все как один отдадут все 100 % голосов одной партии, такие выборы не могут быть признаны состоявшимися: они влекут политический монополизм, что неконституционно. Причина такого ограничения ясна: политический монополизм приводит к отсутствию критики осуществляемой политики, что чревато совершением тяжелых ошибок, к отсутствию контроля за деятельностью победителя, т. к. некому сообщать обществу о деталях принятых решений (а иногда и о самом факте их принятия), к попыткам победителя узурпировать власть посредством переделки избирательного законодательства с тем, чтобы обеспечить себе постоянное преимущество на выборах, в том числе – отсекая от участия в выборах опасные для своего положения политические силы, и т. д.

§ 4. В содержание свободы объединения в политические партии (как и в содержание свободы объединения вообще) входят четыре правомочия.

Во-первых, это право создавать на добровольной основе политические партии в соответствии с убеждениями. Целью создания политической партии всегда является желание участвовать в политике, т. е. выражать определенные идеи общественного переустройства в любой сфере и требовать их проведения в жизнь через органы власти, включая возможность через выборы самим войти в состав органов власти. Политическое многообразие позволяет создавать партии, отстаивающие почти любые политические цели и политические идеи – правые/левые, консервативные/либеральные и т. д. При этом, как и всегда, Конституция запрещает использовать конституционные права для достижения неконституционных целей, указанных в ч. 5 ст. 13, а потому не допускается (и в этом заключается смысл уточнения «почти» в предыдущем предложении) создание партий, цель или деятельность которых носят явно неконституционный характер.

Во-вторых, это право вступать в политические партии или воздерживаться от вступления. Никто не может быть принужден к вступлению в партию. Поэтому мы не можем выставлять такое условие для реализации каких-то конституционных прав и свобод, как членство в партии вообще и в определенной партии в частности. Мы не можем предоставлять какие-то преференции человеку только в зависимости от того, состоит ли он в партии. Подобные косвенные средства принуждения ко вступлению в партию неприемлемы.

В-третьих, если лицо стало членом партии, это право участвовать в деятельности политической партии наравне с другими членами. Права, вытекающие из членства в партии, будут рассмотрены далее подробно.

В-четвертых, это право свободного выхода из партии. Никто не вправе создавать для выхода какие-либо препятствия.

§ 5. Политические партии отличаются от иных общественных объединений своими целями.

Самая главная, основная цель партий – обеспечение участия граждан в политической жизни общества посредством содействия в формировании и выражении политической воли граждан. Партии существуют для того, чтобы мобилизовать людей, донести определенные идеи до общества, противопоставлять свое мнение действующей политике. Политические партии, не вошедшие в парламент, могут организовать протестные движения, чтобы донести до государства мнение о том, что проводимая им политика неправильная или не поддерживается частью общества. И если мы видим, что никакая политическая сила, действующая в обществе, наших убеждений не выражает, мы можем создать свою партию и через участие в ее деятельности выражать альтернативную повестку. Тем самым партии способствуют расширению спектра возможного политического выбора.

Другая цель функционирования партий – это борьба за власть. Партии как самостоятельные единицы имеют право участвовать в политических акциях, выборах, референдумах для того, чтобы убедить общество передать власть на время именно этой партии. С этой точки зрения партия создается, чтобы участвовать в выборах, выдвигать своих кандидатов на выборах или поддерживать чужих. Если выборы проходят по пропорциональной избирательной системе, без партий не обойтись.

Еще одна цель партий – представление в органах власти интересов избирателей. Если мы голосовали на выборах в парламент за список кандидатов, выставленный определенной партией («голосовали за партию»), то мы надеемся, что эта политическая партия в парламенте будет вместо нас добиваться принятия выгодных для нас решений, следуя своей программе, которую продвигала на выборах. Проводя свой устав и программу в жизнь, партия, раз мы ее поддержали (а значит, выразили сочувствие программным целям этой партии), тем самым будет отстаивать наши интересы.

Конечно, это идеализированный взгляд на вещи. И дело даже не в том, что в современном мире партии давно утратили свое идеологическое своеобразие и какие-либо политические принципы, продвигая только те идеи, которые будут поддержаны в данный момент большинством избирателей, невзирая на их содержание. Проблема в том, что партии всегда преследуют свои собственные интересы, которые заключаются в возможности захватить и как можно дольше удерживать в своих руках власть. Вместо того чтобы предлагать идеи, как улучшить жизнь граждан, как решить накопившиеся в стране проблемы, убеждать избирателей в оптимальности этих идей для развития страны, а в случае победы на выборах их реализовывать, политические партии выдвигают популистские лозунги с тем, чтобы получив большинство на выборах, далее осуществлять власть как им вздумается, позабыв про свою предвыборную программу. Вместо того чтобы мобилизовывать общество или его часть на решение стоящих перед обществом и государством задач, политические партии подыгрывают самым низким вкусам избирателей, тем самым развращая их, чтобы, получив голоса, забыть об избирателях до следующих выборов.

Причина этого явления – в том, что большинство избирателей вообще не интересуется политикой, не имеет своего мнения по многим вопросам общественной жизни и не желает тратить на выяснение этих вопросов свое время, что вполне естественно. Политические партии предлагают избирателю себя как профессионалов, имеющих готовые решения всех проблем, которые снимут с избирателя все эти проблемы. Рядовой избиратель, не обладающий ни знаниями, ни временем, ни желанием выяснять суть спорного вопроса, следуя здравому смыслу, будет избегать крайностей, интуитивно выбирая из предложенных компромиссный вариант решения. Эксплуатируя такие пристрастия рядового избирателя, равно как и широко распространенные общественные предрассудки, партии под каждые выборы заново выстраивают свою программу, стремясь охватить как можно больше таких рядовых избирателей, которые в любом обществе составляют большинство, т. к. это обеспечит победу на выборах. Это приводит к тому, что партии утрачивают свою индивидуальность, свое лицо.

§ 6. Несмотря на провозглашение свободы создания партий в Конституции, российское законодательство устанавливает целый ряд условий для их создания, которые в ряде случаев могут рассматриваться как ограничения этого конституционного права.

Во-первых, в России могут существовать только общероссийские партии, региональные или местные партии не могут быть созданы. При этом Федеральный закон от 11.07.2001 № 95-ФЗ «О политических партиях» требует, чтобы политическая партия имела региональные отделения не менее чем в половине субъектов РФ (пп. «а» п. 2 ст. 3). Во-вторых (назовем это ограничениями второго рода), не допускается создание политических партий по признакам профессиональной, расовой, национальной или религиозной принадлежности (п. 3 ст. 9).

Все это примеры внешнего ограничения свободы объединений, т. к. подобные требования не охватываются внутренними ограничениями этого права, обозначенными в ч. 5 ст. 13 Конституции.

Представляется, что ограничения первого рода не имеют под собой конституционного основания, поскольку напрямую умаляют народовластие.

На первый взгляд кажется, что маленькие партии существуют как раз для того, чтобы защищать интересы людей на локальном уровне, до которого большим федеральным партиям никакого дела нет. И если мы их запрещаем, то делаем возможности граждан, желающих участвовать в формировании региональной или местной власти, чрезвычайно зависимыми от внешней силы – федеральных политических игроков. Какую очевидную цель преследует запрет региональных и вообще малых партий? Если будет создана региональная партия, она будет отстаивать только позицию своего региона, а это приведет росту сепаратистских настроений и возможному в будущем отделению этого субъекта. Федеральные же партии скрепляют всю страну воедино. Несмотря на явную неубедительность этого аргумента в отношении запрета местных партий (вряд ли кто-либо всерьез опасается сепаратизма даже муниципальных районов), этот аргумент для случая с региональными партиями стоит того, чтобы его анализировать.

Свобода создания партий, как уже было отмечено, призвана дать народу возможность выразить свои политические предпочтения так, как он этого желает. В этом и состоит народовластие, которое реализуется на всех уровнях публичной власти: к власти приходят те, кого народ захотел выбрать. Конституция ограничивает народ в возможности выбора, отсекая только явно неконституционные политические силы, открыто ставящие неконституционные цели. Во всем остальном выбор народа свободен. Значит, и доверить его мы должны народу. Если народ на федеральных выборах голосует за региональную партию, если народ на региональных выборах голосует не за представителей федеральных партий, а за представителей региональных партий, то мы должны уважать его выбор. Иной подход едва ли согласуется с демократическим политическим устройством.

Необходимо признать, как бы это ни было трудно, что люди живут не федеральной повесткой, а своими собственными делами и заботами, ведь они каждый день сталкиваются с трудностями, которые существуют там, где они живут. Поэтому нужны политические силы, которые знали бы местную обстановку и могли бы предлагать решения в первую очередь местных задач. Допущение создания местных и региональных партий даст возможность выявить эти силы, которым для решения местных проблем не требуется одобрение федеральных политических сил. Это будет способствовать развитию политического многообразия на всех уровнях публичной власти.

Если мы боимся распада страны, необходимо обратиться к принципу федерализма, который в целом проявляется в уважении самоопределении народов (ч. 3 ст. 5 Конституции), обеспечении права на сохранении родного языка (ч. 3 ст. 68 Конституции), гарантировании культурной самобытности народов и этносов (ч. 2 ст. 69 Конституции) и т. д. Следовательно, региональные партии могут создаваться в том числе и для реализации приведенных конституционных целей: защиты своей автономии, культурных и языковых особенностей региона. Мы не должны лишать людей возможности создавать партии, выражающие их интересы там, где они живут, только из-за боязни гипотетического возникновения угрозы, которая сама по себе еще не способна привести к неконституционному результату.

Представляется, что ограничения второго рода довольно неубедительны и не преследуют конституционно значимой цели, обозначенной в ч. 3 ст. 55 Конституции РФ. Любая партия, провозглашающая какие-либо узкие цели или обращающаяся к узким социальным группам, заведомо не сможет получить большинства голосов на выборах, а значит, и большинства мест в парламенте. Действительно, вряд ли кто-то, кроме, возможно, юристов, будет поддерживать на выборах партию нотариусов, требующих кардинального повышения нотариальных тарифов; вряд ли интеллигенция будет поддерживать партию рабочих, ставящую своей целью обеспечение гегемонии пролетариата; вряд ли представители других национальностей будут поддерживать партию, требующую создания особых условий для лиц латышской национальности; вряд ли представители других религий поддержат партию макаронного монстра, требующую установки Чайника Рассела в виде памятника в каждом российском городе. Поэтому подобные партии в силу ограниченности своей избирательной платформы обречены на незначительные возможности определять политику как в федеральном, так и в региональном масштабе. И даже если предположить невозможное – то, что религиозная или национальная партия получит большинство мест в парламенте и сможет принимать законы, дискриминирующие другие национальности или религии, такие законы будут подлежать конституционному судебному контролю, в рамках которого они будут признаны неконституционными.

Если мы боимся, что приход к власти таких партий приведет к социальному, религиозному или национальному конфликту, тем самым мы используем гипотетическую угрозу как основание для ограничения конституционных прав: мы не знаем, способно ли конкретное поведение привести к неконституционному результату, но из-за страха «как бы чего не вышло» мы запрещаем этот вариант поведения, даже не рассматривая другие способы минимизации всего лишь теоретически вероятных неблагоприятных последствий такого поведения.

Действительно, в ходе выборов, в ходе предвыборной агитации каждая партия превозносит свои достоинства и безжалостно критикует недостатки других. И с этой точки зрения критика национальных или религиозных партий может привести к критике соответствующих национальностей или религий. Однако в демократическом государстве их критика не запрещена. Запрещается разжигание национальной или религиозной ненависти и вражды, однако, как уже ранее указывалось, критика и разжигание вражды – не одно и то же. Если мы боимся разжигания вражды, в таком случае мы вообще должны запретить всем высказываться на подобные темы или вовсе запретить предвыборную агитацию, поскольку не исключены ситуации, когда отдельные представители партий в своей критике опустятся до обсуждения и высмеивания национальной принадлежности или религиозных взглядов лидеров других партий. Это, однако, влекло бы уничтожение и избирательного процесса как такового, и свободы слова.

Демократический политический режим предполагает не просто власть большинства, а создание гарантий для защиты прав меньшинств, в том числе национальных или религиозных. Партии по социальному, профессиональному, национальному или религиозному признакам как раз и преследуют цель защитить интересы таких меньшинств.

§ 7. Лицо, став членом партии, получает целый комплекс прав и обязанностей, обусловленных его членством в партии. Не будет преувеличением сказать, что многие и вступают в партию ради того, чтобы получить возможность реализации этих прав или обязанностей. Партии для приема устанавливают ряд условий, важнейшим из которых является необходимость соблюдения устава политической партии, который как раз и содержит права и обязанности, а также порядок их осуществления.

О каких правах и обязанностях идет речь? В первую очередь член партии имеет право участвовать в деятельности партии: предлагать для реализации политические идеи, работать над совершенствованием программных документов партии, участвовать в мероприятиях, проводимых партией, и т. п. Член партии имеет право участвовать в управлении организацией: в порядке, установленном уставом партии, члены партии обладают правом голоса на всех собраниях партии, они вправе избирать и быть избранными в руководящие органы партии.

Самая главная обязанность состоит в том, чтобы поддерживать свою партию. Поскольку невозможно одновременно поддерживать несколько партий, в определенный момент времени можно быть членом только одной политической партии. Поддерживать свою партию означает в первую очередь разделять установки, которые эта партия выдвигает, а во вторую – подчиняться, как член партии, тем решениями, которые партия принимает. Иными словами, член партии обязан соблюдать партийную дисциплину. Например, депутат, член партии и член фракции в Государственной Думе, обязан голосовать по любому вопросу так, как решила фракция, независимо от того, что он по этому поводу думает. Говоря ленинским языком, в каждой партии существует демократический централизм: до принятия решения внутри партии возможны дискуссии относительно того, какое решение должно быть принято, но после того, как решение принято, все подчиняются ему, вовне никакие дискуссии между членами партии не выносятся, партия голосует как один человек. Если член партии был против какого-то решения, после принятия этого решения партией он все равно не может публично выступать против партии, если желает оставаться ее членом. Если член партии не подчиняется решениям своей партии, он тем самым осуществляет деятельность против своей партии, нарушает свои обязанности и устав партии, а потому может быть исключен из рядов партии.

Интересным является вопрос о том, как быть депутату, который за нарушение партийной дисциплины был исключен из своей партии и ее фракции в парламенте? Если депутат был избран по мажоритарной системе, в этом случае никакой проблемы нет, поскольку членство в партии никоим образом юридически не связано с избранием этого человека в состав парламента, и наоборот. Народ голосовал именно за этого человека, а потому исключение депутата из партии никак не подрывает акт волеизъявления избирателей, а значит, это не повлияет и на его депутатский статус. В случае с пропорциональной системой закрытых списков ситуация коренным образом меняется: депутат, выбранный по партийному списку, в качестве основания для своего мандата имеет не волеизъявление избирателей (конкретно за этого депутата никто не голосовал), а решение партии, которая и внесла это лицо в список, и поставила его на соответствующее место в этом списке, и работала над тем, чтобы избиратели поддержали на выборах именно партию. Поэтому депутат, избранный по партийному списку, может быть таковым, только если остается членом партии и членом фракции этой партии в парламенте. Включение лица в качестве кандидата в список кандидатов партии, как правило, производится только при условии, что это лицо принимает на себя обязанность выполнять партийные решения. Если это лицо, став депутатом, отказывается от этого, оно должно быть исключено и из фракции, и из парламента, а партия должна получить возможность заменить выбывшего подобным образом депутата лицом, следующим в списке кандидатов этой партии и до сего дня не получившим депутатский мандат.

Этот сюжет показывает еще один недостаток пропорциональной избирательной системы – индивидуальность кандидата (депутата) полностью поглощается его партией. Депутат парламента при такой системе остается пешкой в игре, направляемой руководством его партии, ведь никаких его самостоятельных решений быть не может: все они или инспирированы партией, или должны получить ее санкцию. Напротив, депутат обязан подчиняться всем решениям партии, независимо от того, согласен он с ними или нет. Пропорциональная система превращает демократию в технический процесс, в котором все монополизировали политические партии. При мажоритарной системе кандидаты, хотя и поддерживаются партиями, вынуждены полагаться на себя, поскольку народ отдает голоса за или против них. Поэтому избранные кандидаты – более независимые, более уверенные в себе. Голосуя в парламенте, такие депутаты больше думают о том, как они будут переизбираться, а не о том, как угодить своей партии, и уж вовсе не боятся того, что могут потерять место в этом составе парламента только из-за недовольства партии тем, как они проголосовали по конкретному вопросу.

Другой обязанностью члена партии является необходимость платить членские взносы. Многие партии, особенно классического типа, часто существуют на взносы. Поддерживая материально свою партию, ее члены получают возможность, в свою очередь, рассчитывать на ее функционирование, а также на поддержку своей партии при выдвижении ее члена на выборную должность.

§ 8. Вопрос о финансовых источниках деятельности политической партии является центральным при обсуждении самостоятельности и независимости политических партий. Если партии направляют политическую жизнь, то кто управляет самими политическими партиями? Тот, кто дает им средства. Это создает условия для манипулирования политическими процессами со стороны финансовых структур, поскольку никакая деятельность политической партии невозможна без наличия средств, ведь победа в политической гонке не дается без затрат.

Для того чтобы создать гарантии независимости политических партий, государство устанавливает правила, по которым может осуществляться финансирование деятельности политических партий. В частности, российским законодательством устанавливаются источники финансирования деятельности партий (например, запрещены пожертвования партиям от иностранных государств или иностранных граждан), вводятся ограничения на пожертвования от одного лица в суммарном выражении (например, общая сумма ежегодных пожертвований наличных денежных средств от одного физического лица не должна превышать 4330 руб.), поддерживаются политические партии путем их государственного финансирования и т. п.

Государственное финансирование как способ компенсировать финансовые затраты политических партий в случае их поддержки избирателями за счет средств федерального бюджета – это вынужденная мера. Если у партий не будет средств, то не будет и избирательного процесса. Партии будут искать средства везде, где только они могут найти. Естественно, что, получая эти средства от спонсоров, партии будут вынуждены принять на себя обязательства выдвигать и поддерживать решения, выгодные спонсорам. Это может войти в противоречие с интересами избирателей и общества. Поэтому государство, запрещая или ограничивая возможность получения партиями финансовой помощи со стороны третьих лиц, вынуждено само давать партиям бюджетные средства.

Ключевой вопрос при оказании партиям государственного финансирования состоит в том, кому предоставлять такие компенсации и каков будет их объем. В настоящее время российское законодательство исходит из того, что подобное финансирование следует предоставлять тем партиям, которые доказали, что они пользуются поддержкой избирателей. По мнению законодателя, объективно свидетельствует о наличии такой поддержки количество голосов, которые получил кандидат, выдвинутый партией на должность Президента, или список кандидатов в депутаты Государственной Думы. Для получения финансирования необходимо набрать не менее 3 % голосов избирателей, принимавших участие в голосовании. Объем финансирования, предоставляемый партиям, рассчитывается путем умножения полученного числа голосов на постоянную величину (152 руб.). Эта сумма перечисляется партии ежегодно при компенсации затрат на участие в выборах депутатов Государственной Думы и единовременно при компенсации затрат на участие в выборах Президента. С этой точки зрения для любой партии, участвующей в выборах, действительно ценен любой голос.

Такая система финансирования заставляет партии постоянно участвовать в выборах, т. к. это позволяет им зарабатывать. Несмотря на то что закон называет финансовую помощь партиям компенсацией их затрат на участие в выборах, формула расчета такой помощи показывает, что никакого подтверждения несения затрат для получения помощи не требуется. Это позволяет утверждать, что финансирование партий осуществляется государством исключительно с целью их поддержки.

§ 1. Конституция РФ закрепляет довольно много социальных и экономических прав. По своей природе эти категории отличаются друг от друга.

Все социальные права – право на образование, охрану здоровья и медицинскую помощь, право на социальное обеспечение – это классические права на услуги государства. А мы помним, что права на услуги государства отличаются от личных заградительных прав тем, что их основное содержание заключается в возможности требования от государства непосредственного предоставления каких-то прав или благ. В случае личных заградительных прав объем права определяется фактически через волю самого управомоченного лица, которое определяет границы невмешательства в осуществление этого права для государства, общества и других лиц. В случае прав на услуги государства объем права определяется государством – обязанным лицом, которое в своем усмотрении ограничено необходимостью создать условия для реализации этих прав с тем, чтобы достигалась цель предоставления этих прав. Иными словами, единственная нижняя граница в определении государством объема своей обязанности состоит в том, чтобы сделать конкретное право на услуги государства возможным для осуществления. В данном случае акцент в определении объема права смещается от правообладателя к обязанному лицу.

Экономические права отличаются от социальных тем, что они не являются целиком и полностью правами на услуги государства.

Возьмем, например, право свободно распоряжаться своей способностью к труду (ч. 1 ст. 37 Конституции РФ). Содержание этого права, на первый взгляд, позволяет охарактеризовать это право более как личное заградительное нежели право на услуги государства. Если я имею право распоряжаться своими способностями к труду, я ото всех ожидаю, что мне не будут мешать это делать или не делать. Эта свобода вытекает непосредственно из достоинства личности. Если меня заставляют работать без моего желания – это принудительный труд, а он запрещен (ч. 2 ст. 37 Конституции РФ). Вот если бы Конституция вместо этого провозглашала право на труд, такое право было бы классическим правом на услуги государства, т. к. оно бы подразумевало обязанность государства предоставить каждому возможность осуществить это право, т. е. работу.

Тем не менее экономические права являются в большей мере правами на услуги государства, чем личными заградительными правами, поскольку их основное предназначение состоит не в том, чтобы провозгласить свободу человека в экономической сфере (как определенную сферу свободы возможно вывести из права на свободу и личной неприкосновенности), защищая ее от посягательств, а определить способы поддержки этой деятельности и установить гарантии ее эффективного осуществления со стороны государства.

Вернемся к праву распоряжаться своими способностями к труду. Этому конституционному праву противостоит обязанность государства создать такой правовой режим отношений работника и работодателя, при котором последний не смог бы неограниченно пользоваться своим положением владельца капитала, средств производства и т. п., навязывая работнику, которому для того, чтобы добывать средства к существованию, нужна работа, тяжелые и невыгодные условия. Сама Конституция ограничивает свободу трудового договора, устанавливая требование оплаты труда не ниже минимального размера, необходимость создания работодателем безопасных условий работы (ч. 3 ст. 37), разрешая забастовку как способ навязывания работниками работодателю своих условий (ч. 4 ст. 37), вводя право на отдых (ч. 5 ст. 37). Эти положения дают возможность работнику требовать от государства создания условий соблюдения работодателями названных гарантий. При этом, если мы не можем найти никакой работы, в чем тогда для нас смысл в обладании свободой распоряжаться своей способностью к труду? Для обеспечения этой свободы, для борьбы с безработицей государство обязано создать инфраструктуру, позволяющую работодателям и работникам найти друг друга, дающую возможность работникам получить новую, востребованную на рынке квалификацию, поддерживающую работника в то время, когда он не может найти, в том числе и с помощью государства, подходящую ему работу. Подобные обязанности государства, корреспондирующие праву свободно распоряжаться своими способностями к труду, показывают, что в этом конституционном праве много больше от прав на услуги государства, чем от личных заградительных прав.

§ 2. Свобода экономической деятельности – это частный случай свободы распоряжаться свой способностью к труду, т. к. предпринимательская или вообще экономическая деятельность в широком смысле слова тоже труд. Экономическая деятельность представляет собой довольно неопределенное во всей громадности своего содержания понятие: это всё, чем занимается человек (производство – распределение – обмен – потребление). Однако с конституционно-правовой точки зрения важно не очертить границы этой экономической сферы, а задать правовой вектор для подобной деятельности, а именно – обозначить дозволительную направленность (свободу) этой деятельности. Это значит, что мы сами решаем, что производить, для кого производить, как производить и т. д. Дозволительная направленность экономической деятельности лежит в основе метода правового регулирования отношений, традиционно относимых к сфере регулирования частного права.

Если дозволительная направленность говорит о том, что именно мы вправе выбирать, что нам делать или чего не делать в экономической сфере, то на первый взгляд кажется, что задача государства состоит в том, чтобы не вмешиваться в эту сферу жизни. С этой точки зрения свобода экономической деятельности похожа на личное заградительное право. Несмотря на это, экономическая деятельность довольно сильно регулируется со стороны государства, которое, определяя рациональные модели поведения человека в экономической сфере, помогая тем самым гражданскому обороту, запрещая конкретные варианты поведения, устанавливая условия осуществления определенной деятельности, вмешивается в осуществление свободы экономической деятельности.

Если мы говорим о дозволительной направленности экономической деятельности, тем самым мы предполагаем свободу рационального эгоизма. Основной смысл наделения каждого свободой экономической деятельности – дать возможность любому рациональному индивиду реализовать свой интерес в экономической сфере. Каждый хочет поступать так, как это выгодно именно ему. С этой точки зрения каждый из нас – эгоист. Законодатель, пытаясь, с одной стороны, выстроить наиболее оптимальную, т. е. такую, при которой каждый участник мог бы получить максимально полное удовлетворение своего интереса, модель экономического взаимодействия с тем, чтобы предложить ее участникам оборота, а с другой – защитить таковых от различных неблагоприятных явлений, проявляющих себя в гражданском обороте, тем самым реализует свою конституционную обязанность по созданию условий для эффективной реализации каждым свободы экономической деятельности. В основе таких моделей лежит как раз представление об участнике оборота как рациональном, т. е. выбирающем наиболее оптимальные варианты поведения, эгоисте, т. е. лице, которое, вступая в гражданский оборот, реализует свою свободу экономической деятельности прежде всего для удовлетворения собственных потребностей. Однако участники оборота сами вправе решать, как им действовать – рационально или нерационально, воспользоваться моделью поведения, предлагаемой государством, или создать собственную.

С этой точки зрения свобода экономической деятельности в известной мере запрограммирована. Участники гражданского оборота, опираясь на предложенные государством средства регулирования – правовые модели, рассчитывают на предсказуемость своего правового положения, ведь правовые модели для того и существуют, чтобы снять неопределенность и сопутствующие ей риски. Если государство неожиданно, радикально меняет эти модели, отдельные их элементы, вся ценность правового регулирования экономической деятельности разрушается, стабильность оборота оказывается под угрозой, что, помимо прочего, влечет не только повышение рисков ее участников, но и увеличение их расходов, направленных на минимизацию таких рисков. Поэтому поддержание стабильности гражданского оборота, его предсказуемости является важной составляющей обязанности государства по обеспечению свободы экономической деятельности.

Стабильности и предсказуемости гражданского оборота способствует не только рациональная правотворческая деятельность государства, но и уважение к вступившим в законную силу судебным актам и их исполнение, обеспечение условий для крепости договорных обязательств и вещных прав, пресечение попыток извлечь выгоду из противоправного поведения, создание и поддержание в рабочем состоянии инфраструктуры регистрации важных для оборота действий. В том числе в осуществлении усилий по реализации названных условий состоит обязанность государства по обеспечению свободы экономической деятельности.

§ 3. Сколь бы это ни казалось парадоксальным, основная обязанность государства, корреспондирующая свободе экономической деятельности, состоит в том, чтобы выработать гарантии защиты этой свободы от вмешательства в нее самого государства.

Государство само очень активно участвует в экономической деятельности. Государство является крупнейшим потребителем всех товаров и услуг. Помимо этого, оно является крупнейшим производителем благ и услуг. В нашей стране государственный сектор экономики очень большой. Свобода экономической деятельности, предполагающая в том числе запрет монополизации и недобросовестной конкуренции, требует, чтобы государство как и любое публично-правовое образование, участвовало в экономических отношениях на равных со всеми остальными, не имея никаких преимуществ, проистекающих из того, что оно – государство. Поэтому оно не может создавать и вводить в действие правила, устанавливающие в экономической сфере особо благоприятные условия именно для деятельности государства и его агентов.

Но если в основе свободы экономической деятельности лежит рациональный эгоизм, то почему государство, движимое, как и всякий другой, эгоистическим чувством, должно отказываться от возможностей выгадать преимущества от своего положения на рынке? Может ли государство действовать, имея в виду достижение цели – извлечение прибыли? Может ли государство для достижения этой цели создавать государственные предприятия, государственные корпорации, поглощать других игроков с тем, чтобы захватить рынок?

Ст. 18 Конституции РФ указывает, что вся деятельность государства должна быть направлена на обеспечение прав и свобод человека. Государство должно использовать все имеющиеся у него ресурсы только и исключительно для обеспечения прав и свобод, потому что высшей ценностью в российском конституционном правопорядке признается не государство и его интересы, а человек, его права и свободы (ст. 2 Конституции).

Если мы посмотрим на поставленные вопросы под этим углом зрения, то, конечно же, само по себе желание государства получить прибыль, пополнить бюджет не может служить достаточным основанием для вмешательства государства в экономическую жизнь. Государство, принимая решение о создании государственного учреждения или предприятия, должно исходить из одной цели – создать условия для реализации прав граждан, т. к. без создания именно государством такого предприятия или учреждения права и свободы не найдут своего осуществления.

Для чего существуют государственные образовательные учреждения? Для того чтобы обеспечить право каждого на общедоступное и бесплатное основное общее образование (ч. 2 ст. 43 Конституции). Для чего существуют государственные больницы? Для реализации права на получение бесплатной медицинской помощи (ч. 1 ст. 41 Конституции). Для чего требуется финансирование вооруженных сил и предприятий, производящих оружие? Для того, чтобы государство смогло обеспечить безопасность своих граждан и возможность беспрепятственного пользования ими своими конституционными правами.

Иными словами, государство должно участвовать в экономической сфере жизни только тогда и в том объеме, когда и в котором это необходимо для оказания публичных услуг. Государство для того и существует, чтобы оказывать публичные услуги. Наиболее древними услугами подобного рода являются оборона и суд. Государство возникает как раз тогда, когда начинает брать на себя осуществление публичных функции. Если не будет государства, все равно возникнут организации, которые будут это делать. Однако тогда у нас не будет возможности влиять на их решения, а это чревато тиранией и уничтожением конституционного строя.

§ 4. Государство, пока оно существует, не может отказаться от выполнения публичных функций. Каждому конституционному праву соответствуют какие-то услуги, которые предоставляет государство. Если речь идет об обеспечении личных заградительных прав, то государство обязано действовать так, чтобы никто не нарушал наши личные заградительные права. Значит, необходимо обеспечить общественный порядок и пресекать покушения на права граждан со стороны кого бы то ни было. Если речь идет о правах на услуги государства, то государство обязано предоставлять эти блага, в ряде случаев – и в натуральной форме. Например, инвалидам в рамках реализации права на социальное обеспечение (ст. 39 Конституции) предоставляются за счет государства технические средства реабилитации (кресла-коляски, протезы, слуховые аппараты и пр.). Где государство может их взять? У него два пути: либо закупить, либо создать.

Мы видим, что у государства при решении вопроса о том, как предоставлять публичную услугу, появляется выбор: действовать самостоятельно или отдать реализацию этой функции другому лицу, оставляя за собой полномочия по подбору, финансированию и контролю. Чем должно руководствоваться государство в этом случае? Идеей того, какой из вариантов будет лучше для человека. Поэтому, если государство производит необходимые товары плохо и дорого, а на рынке представлены производители, которые делают это качественно и дешевле, государство должно закупать эти товары. Если на рынке нет таких производителей или производство этих товаров по каким-либо причинам частному сектору невыгодно, государство должно создать государственные предприятия и запустить производство, а впоследствии – приватизировать их, способствуя тем самым развитию рынка.

В основе приватизации (передачи имущества, находящегося в государственной собственности, в собственность граждан и юридических лиц) как раз и лежит идея того, что государство должно избавляться от всего своего имущества, которое не является необходимым для обеспечения прав и свобод граждан. Избавляясь от лишнего, ненужного ему имущества, государство решает сразу несколько задач: во-первых, позволяет развиваться частной инициативе в этой части рынка, во-вторых, сокращает свои издержки и одновременно пополняет бюджет, что дает возможность увеличить объем и повысить качество предоставляемых государственных услуг.

Свобода экономической деятельности предполагает необходимость для государства воздерживаться от сокращения пространства этой свободы, а значит, и от сжатия частного сектора. Наоборот, государство в силу ст. 18 Конституции должно обеспечить максимально полную реализацию всех конституционных прав, включая и свободу экономической деятельности. Поэтому государство должно делать всё возможное для расширения пространства этой свободы посредством создания условий для ее наиболее благоприятного осуществления.

Когда мы говорим, что в содержание конституционного права, предусмотренного ст. 34 Конституции, входит необходимость для государства создать благоприятный режим для реализации свободы экономической деятельности каждого, это означает не только необходимость обеспечения стабильности гражданского оборота, не только борьбу с монополизмом, но и то, что само государство должно избавиться от всего имущества, которое не является необходимым для обеспечения прав и свобод, отказаться от осуществления экономической деятельности, не являющейся необходимой для оказания публичных услуг. У государства должны оставаться только то имущество и те функции, которые являются абсолютно необходимыми для производства и предоставления публичных услуг.

§ 1. Правосудие – это деятельность независимого органа власти по рассмотрению и разрешению споров о праве и иных дел на основе права.

Независимость органа власти означает, что орган при рассмотрении дела и в принятии решения совершенно самостоятелен, для принятия конкретного решения ему не нужно ни от кого получать разрешение, всем запрещается вмешательство в осуществление этой деятельности вне не установленного законом порядка, и за принятое решение лица, входившие в состав органа, принявшего это решение, не могут быть привлечены к ответственности.

Независимость необходима правосудию для того, чтобы правосудие могло достичь своей цели – окончательного разрешения конфликтов. Конфликты в обществе могут разрешаться по-разному, но в правовом государстве победителем в конфликте должен признаваться тот, кто прав, а не тот, кто богат, знаменит или сильнее других. Поэтому требуется создать такой способ разрешения конфликта, который бы максимально возможным образом содействовал тому, чтобы победителем из конфликта выходил тот, кто прав. Однако общество может принять результат разрешения спора только в том случае, когда оно будет уверено, что спор разрешен объективно, т. е. по заранее установленным правилам, не заинтересованным в итогах решения лицом, которое будет судить, невзирая на личности спорящих. Если мы не знаем, кто прав в споре, но разработали порядок, который поможет нам это определить, и сам этот порядок не создает необоснованных преференций одной из сторон конфликта, мы будем считать результат, полученный при применении этого порядка, за истину, а именно ее и желает получить общество, которое узнает о возникшем конфликте. Для того чтобы обеспечить объективность рассмотрения дела, необходимо защитить само лицо, разрешающее конфликт, от потенциального или реального, прямого или косвенного давления на него с целью навязать определенное решение извне и дать возможность участникам спора требовать замены лица, разрешающего конфликт, в случае его заинтересованности в исходе.

Конституция РФ устанавливает, что существует только один орган государственной власти, который обладает свойством независимости и потому вправе осуществлять правосудие. Это суд (ч. 1 ст. 118). В свою очередь, гарантиями независимости суда выступают установленная законом форма осуществления правосудия, особый порядок назначения судей и прекращения их полномочий, неприкосновенность судей, система материального и социального обеспечения судей.

§ 2. Порядок рассмотрения и разрешения дела – это правила поведения, которые объединены в формы судопроизводства. Форма судопроизводства представляет собой систему процессуальных гарантий, составляющих алгоритм рассмотрения и разрешения дела. Различные процессуальные формы (формы судопроизводства) отличаются друг от друга предметом судебной деятельности. Предмет судебной деятельности – то, на что направлена деятельность суда при рассмотрении и разрешении дела, а именно юридические конфликты или дела (споры о праве, вопросы вины и наказания, спор о конституционности и т. д.). Если мы говорим, что предмет судебной деятельности для разных форм осуществления правосудия различается, это означает, что в рамках каждой формы судопроизводства существуют особенности самого характера рассматриваемого судом дела (то, что разрешает суд) и/или особенности самой деятельности суда по разрешению дела (того, как суд разрешает это дело). Поэтому количество форм осуществления правосудия объективно предопределено: это гражданское, уголовное и конституционное судопроизводство. Конституция может выделять и другие формы, но это не означает, что они в силу этого могут существовать.

Процессуальные правила представляют собой алгоритм разрешения дела. Как и любой алгоритм, процессуальные правила – это определенный порядок действий всех участников процесса, который позволяет достичь наиболее оптимальным образом эффективных результатов. Для процесса таковыми считаются принятие судом правильного и обоснованного решения в условиях соблюдения разумных сроков судопроизводства и обеспечения каждому доступности правосудия. В основе процессуальных алгоритмов лежит представление о лучших моделях рассмотрения и разрешения дела. За несколько тысячелетий судебной деятельности были выработаны и многократно проверены многие правила, позволяющие более эффективно рассматривать дела. Некоторые из этих правил закрепляются в конституционных текстах.

Процессуальный алгоритм представляет собой все варианты поведения, осуществимые всеми участниками процесса при рассмотрении любого дела, которое может быть рассмотрено в рамках конкретной формы судопроизводства. Гражданская процессуальная форма, в отличие от остальных, обладает универсальностью, т. е. позволяет рассмотреть любое дело.

Процессуальный алгоритм обладает огромной сложностью, поскольку он требует не только знания этого алгоритма, границ его применимости и понимания его реального функционирования, но и процессуальной интуиции, позволяющей свободно ориентироваться в этих правилах и находить в них ответы на любые вопросы, возникающие в ходе рассмотрения и разрешения дел, что в условиях запрета на любое поведение, не предусмотренное этим алгоритмом, является критически важным. Именно поэтому использовать этот алгоритм могут только лица, обладающие специальными знаниями и подготовкой, а именно – судьи, имеющие высшее юридическое образование, стаж работы по юридической специальности и по своим интеллектуальным и волевым качествам способные к такой тяжелой и ответственной работе. Отсюда получается симметрия: правосудие как деятельность осуществляется в процессуальной форме судом, т. к. только судьи обладают знаниями для применения процессуальной формы, и именно поэтому именно суд наделяется независимостью, т. к. без нее невозможно достижение целей правосудия и эффективное применение процессуальных правил.

§ 3. Сущность процессуального алгоритма, в свою очередь, состоит в том, чтобы обеспечить каждому гарантии от деспотизма суда. Дело в том, что суд как орган государственной власти обладает в отношении каждого функцией веления, т. е. может только в силу занимаемого им в отношении положения принуждать других участников этого отношения к определенному поведению. Предоставление участнику процесса процессуальных прав, каждому из которых соответствует обязанность суда, позволяет ограничить суд в выборе вариантов поведения, защитить участников процесса от злоупотреблений суда, поскольку суд вправе осуществлять только такие действия, которые предусмотрены процессуальным алгоритмом.

Рассмотрение и разрешение дела судом должно происходить по специальным правилам, которые составляют чрезвычайно разветвленную систему и называются процессуальными, вследствие того огромного значения, какое имеет в правовом государстве осуществление правосудия. В рамках процессуальной формы можно осуществлять такую деятельность органов государственной власти, которая вследствие разных обстоятельств требует строгого предварительного контроля за законностью и обоснованностью принимаемых решений, т. к. только процессуальная форма дает столь мощные и всеобъемлющие гарантии принятия правильных решений. Обычные правила деятельности органов государственной власти (процедурные правила, процедура) добиться высокого уровня защищенности от ошибок не позволяют вследствие своей простоты, обусловленной тем, что они рассчитаны на применение лицами, не обладающими специальной юридической подготовкой, и нацеленности на решение узкой конкретной задачи (инструкции).

Именно поэтому Конституция РФ для принятия определенных решений требует использования процессуальной формы. Так, например, арест, заключение под стражу и содержание под стражей допускаются только по судебному решению (ч. 2 ст. 22), ограничение права на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений допускается только на основании судебного решения (ч. 2 ст. 23), никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда (ч. 3 ст. 35) и т. п.

§ 4. Право на судебную защиту – это возможность принудительно, т. е. помимо воли любого обязанного лица, реализовать материальное притязание через суд. В тех случаях, когда наши права кем-либо нарушаются (вследствие прямого посягательства или неисполнения корреспондирующей нашему праву обязанности что-либо дать, сделать или не делать) или оспариваются, нам нужны способы преодоления этого негативного для нас поведения другого лица, т. к. в подавляющем большинстве случаев самостоятельно это сделать мы не можем (как с правовой, так и с физической стороны). Таким способом и выступает возможность обращения в суд с тем, чтобы он, проверив, есть ли у нас право, которое мы просим защитить, и нарушается ли это право лицом, в отношении которого мы просим суд совершить принуждение, заставил нарушителя прекратить нарушение и обеспечил действие нашего права, поскольку суд как орган государственной власти обладает возможностью заставлять всех поступать так, как он требует.

Право на судебную защиту наряду с достоинством личности носит фундаментальный характер, поскольку служит гарантией осуществления всех остальных прав, как носящих конституционный характер, так и всех остальных. Если у нас есть права, но в случае их нарушения мы ничего не можем сделать с нарушителем, чего стоят эти права? Римляне считали, что только судебная защита дает субъективному праву существование. Право на судебную защиту позволяет реализовывать наши права даже тогда, когда обязанное лицо этому сопротивляется, когда возникает сомнение в том, есть ли в действительности у нас это право. В свою очередь, право на судебную защиту позволяет говорить о конституционных правах как субъективных публичных правах, как о притязаниях, именно потому, что эти права могут быть реализованы через суд.

Право на судебную защиту носит абсолютный характер в том смысле, что не подлежит внешним ограничениям. Иными словами, ни одна цель, предусмотренная ч. 3 ст. 55 Конституции, включая необходимость защиты прав других лиц, не может оправдывать ограничение этого права. Однако право на судебную защиту внутри себя может содержать ограничения, обусловленные целью этого права и необходимостью гармоничного взаимодействия различных процессуальных институтов (процессуальной логикой).

Право на судебную защиту дает возможность возбуждать в суде дело в защиту своих прав и интересов, принимать участие в рассмотрении дел, затрагивающих наши права и интересы, с предоставлением эффективных возможностей отстаивать свою правоту, обжаловать принятый по результатам рассмотрения дела судебный акт, требовать принудительного исполнения вступившего в законную силу итогового судебного акта по делу. Отсюда видно, что право на судебную защиту складывается из множества разных правомочий, каждое из которых необходимо, а вместе они достаточны для эффективной реализации этого важнейшего права. Рассмотрим самые крупные из них.

§ 5. Прежде всего, право на судебную защиту предполагает доступ к правосудию. Доступность правосудия – это требование к осуществлению правосудия, состоящее в том, чтобы всякий, кто нуждается в судебной защите своего права, мог бы получить ее. Это предопределяет необходимость выявления в структуре обеспечения доступности правосудия судоустройственных и судопроизводственных факторов.

Если говорить о судоустройственных факторах, то государство должно, во-первых, создать суды в таком количестве и так расположить их, чтобы людям не приходилось для участия в судебных заседаниях далеко ехать, т. к. территориальное удаление судов от мест компактного проживания народа создает для людей дополнительные издержки, величина которых может заставить отказаться от обращения в суд. Во-вторых, в суды должны назначаться судьи в таком количестве, которое позволяло бы рассматривать дела качественно, т. е. без ошибок, с соблюдением всех процессуальных гарантий, в разумный срок. В-третьих, здания судов должны быть оборудованы таким образом, чтобы быть доступными для физического посещения и комфортного нахождения в них большого количества людей в течение рабочего дня. В-четвертых, размеры и порядок уплаты государственной пошлины, имеющей целью отсечение обращений тех, кто явно намерен защищать свои права, должны позволять каждому независимо от его имущественного положения обратиться в суд (для этого могут предусматриваться правила по отсрочке, рассрочке и освобождению от уплаты такой пошлины). В-пятых, информация о судах, их деятельности, рассматриваемых делах и содержании судебных актов должна быть доступна любому лицу, т. к. это служит гарантией для участия в судебных разбирательствах и эффективного использования процессуальных прав для тяжущихся, а также позволяет обществу контролировать происходящее в судах.

Обеспечению доступности правосудия служит предоставление права на квалифицированную юридическую помощь. Юридическая профессия существует потому, что защита своих прав требует особых знаний, умений и навыков, как правило, которыми обычные граждане не владеют. Вследствие этого государство обязано обеспечить существование рынка юридических услуг, дающего возможность каждому, кто в этом нуждается, получить юридическую помощь там, где он находится, чтобы сделать получение судебной защиты для людей реальной, а не иллюзорной возможностью. В ряде случаев государство обязано содействовать в получении бесплатной юридической помощи. Речь идет о тех случаях, когда юридическая безграмотность человека может привести к непоправимым для него последствиям, в первую очередь личного характера. В тех же случаях, когда лицо не может эффективно осуществлять свои процессуальные права и защищаться вследствие претерпеваемых им ограничений, возможность воспользоваться помощью защитника бесплатно служит, по существу, единственным способом реализации права этого лица на судебную защиту. Именно поэтому ч. 2 ст. 48 Конституции РФ устанавливает, что каждый задержанный, заключенный под стражу, обвиняемый в совершении преступления имеет право пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента, соответственно, задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения.

Если говорить о судопроизводственных факторах, прежде всего следует определить, о каком типе процесса мы говорим. Если речь идет о непрофессиональном процессе, где участие не предполагает необходимости действовать через представителя, то на суд должны быть возложены обязанности по разъяснению процессуальных прав, последствий совершения или несовершения процессуальных действий, а сами процессуальные правила должны содержать дополнительные гарантии в пользу участников процесса, чтобы отсутствие у них специальных знаний само по себе не приводило к проигрышу процесса. Если речь идет о профессиональном процессе, участие в котором возможно только через профессионального представителя, то в таком случае государство должно обеспечить возможность для каждого прибегнуть к профессиональной юридической помощи. В настоящее время все российские процессуальные кодексы и законы построены по модели непрофессионального процесса.

Помимо этого, доступ к правосудию должен обеспечиваться даже тогда, когда при обращении в суд есть всего лишь основания полагать наличие у обратившегося лица нарушенного или оспоренного права, поскольку только так достигается цель процесса – дать защиту тому, кто в ней нуждается. В свою очередь, соображения процессуальной экономии (рационального использования времени судей) требуют отсечения от судебного рассмотрения требований, явно не носящих правового характера, а также требований, в отношении которых уже на стадии возбуждения дела ясно, что они либо не принадлежат обратившемуся лицу, либо не годятся для судебного осуществления в определенном порядке. Пределы для такого отсечения охватываются учением о субъективной заинтересованности. В этом случае нельзя говорить о нарушении права каждого на судебную защиту, поскольку каждому гарантируется судебная защита только его (т. е. принадлежащих ему) прав и свобод.

Важнейшим механизмом обеспечения доступности правосудия выступает возможность для лица, в пользу которого принят судебный акт, возместить за счет проигравшей стороны понесенные по делу судебные расходы. Такое возмещение способствует эффективному восстановлению судом победившей стороны в правах (эффективной защите оспоренных прав стороны) посредством создания условий, при которых само вынужденное участие стороны в процессе в свою защиту, окончившемся для нее благоприятно, не осуществляется за ее счет.

§ 6. Право на судебную защиту предполагает необходимость рассмотрения дела судом, созданным на основании закона. Эта составляющая разбивается на два правила. Во-первых, она запрещает создание чрезвычайных судов, т. е. судов ad hoc, не предусмотренных Конституцией. Положениями ч. 3 ст. 118 Конституции РФ судебная система России определена исчерпывающе в том смысле, что существование никаких иных судов, помимо упомянутых там, невозможно. Во-вторых, она требует создания системы правил, позволяющих ясно установить, кто вправе осуществлять судебную власть в случае каждого конкретного дела.

В российской Конституции эта вторая составляющая права на судебную защиту выделена отдельно и звучит так: никто не может быть лишен права на рассмотрение его дела в том суде и тем судьей, к подсудности которых оно отнесено законом (ч. 1 ст. 47). В данном случае предполагается, что заранее для всех дел, в отношении которых неизвестно, возникнут ли они, а если возникнут, то когда именно, заранее установлены правила, по которым можно будет определить, какой суд будет рассматривать это дело в любой инстанции. Это называется установлением территориальной, родовой и инстанционной подсудности дела. Тем самым исключается возможность произвольного выбора удобного для лица суда для рассмотрения дела с его участием, что способствует объективности рассмотрения дела. Указанное конституционное правило требует явного определения порядка формирования конкретного состава суда для рассмотрения дел, случаев и условий отстранения судей от участия в деле, передачи дела на рассмотрение другому составу суда. Только при соблюдении этих правил можно говорить, что дело рассмотрено судом, предусмотренным законом.

§ 7. Право на судебную защиту предполагает необходимость рассмотрения дела независимым и беспристрастным судом. Помимо уже сказанного (суд при принятии решения действует самостоятельно, его решения не требуют санкционирования со стороны кого бы то ни было, судебное решение порождает правовые последствия непосредственно), это требование включает возможность для участников процесса требовать отвода (отстранения от участия в деле и передачи дела на рассмотрение другому судье) конкретных судей в случае, когда они лично, прямо или косвенно заинтересованы в исходе дела.

Из независимости суда проистекает и такое важнейшее конституционное требование, как осуществление правосудия на основе состязательности сторон (ч. 3 ст. 123). Принцип состязательности состоит в том, что суд по своей инициативе не ищет доказательств по делу и принимает решение, опираясь только на те доказательства, которые ему представили спорящие. Этот принцип определяет саму механику процесса, показывая, что движущей силой каждого дела выступают его участники, их усилия и их инициатива.

Без принципа состязательности невозможно обеспечить в полной мере независимость суда. Дело в том, что если мы отвергаем принцип состязательности или ограничиваем его так, что суд получает возможность собирать доказательства по собственной инициативе (инквизиционный принцип), то он будет собирать эти доказательства только для тех версий, которые самому суду будут казаться более привлекательными по какой-либо причине (остальные версии суд будет отметать вследствие необходимости экономии усилий). Впоследствии суду будет трудно отказаться от собственной версии, если она окажется неудовлетворительной, ведь тогда ему придется заново начинать процесс сбора доказательств. Так, незаметно, суд оказывается судьей в своем собственном деле, поскольку ему придется оценивать правомерность собственной версии произошедшего на основе собранных им же доказательств. Вследствие этого суд становится заложником собственного, сложившегося еще до установления обстоятельств дела предубеждения относительно картины произошедшего, а значит, становится небеспристрастным. Беспристрастность же – обратная, внутренняя сторона независимости, это независимость от собственных предубеждений. Построение процесса по инквизиционному принципу прямо приводит к тому, что суд становится небеспристрастным. Неудивительно поэтому, что принцип состязательности закреплен в Конституции напрямую, ведь наложение ограничения на собирание судом доказательств дает возможность суду строить версии произошедшего, исходя из представленных участниками процесса доказательств, т. е. после, а не до процесса собирания доказательств, что помогает ему остаться беспристрастным («я выбираю из того, что есть, а не сам создаю себе то, что мне нужно»).

§ 8. Право на судебную защиту предполагает необходимость осуществлять рассмотрение дела публично. Конституция РФ прямо устанавливает в качестве общего правила, что разбирательство дел во всех судах открытое (ч. 1 ст. 123).

Важно заметить, что заседание суда, если оно имеет место, может быть открытым или закрытым только по отношению к публике, но не по отношении к участникам процесса: для участников процесса судебное заседание – всегда открытое в том смысле, что они могут присутствовать в судебном заседании. Открытость судебного заседания для участников процесса (выражение принципа гласности судопроизводства) необходима для обеспечения реализации участниками процесса их прав, многие из которых могут быть реализованы только в заседании (участвовать в исследовании доказательств, задавать вопросы другим участникам процесса, давать объяснения в устной форме и т. п.). Для общества открытость судебного заседания позволяет убедиться в том, что суд осуществляет свою деятельность профессионально и правосудие осуществляется в соответствии с законом. Если процесс проходил по правилам, то общество готово принять его результат. Тем самым суд находится под контролем общества, что не дает ему явно злоупотреблять своим властным положением в процессе.

Однако в ряде случаев интересы правосудия требуют закрытия судебных заседаний для публики. Это происходит вследствие необходимости, прежде всего, сохранения тайны (личной, коммерческой, государственной). Если бы заседания всегда были открытыми, это бы ставило участников спора перед выбором: требовать разрешения спора в суде, что чревато раскрытием тайн, или защитить тайны, пускай и ценой отказа от судебной защиты. Такая постановка вопроса, по существу, лишала бы названных лиц возможности воспользоваться или правом на судебную защиту, или правом на защиту частной жизни, что умаляло бы либо одно, либо другое конституционное право. Во избежание этого допускается ограничение возможности публичного, т. е. открытого для публики, разбирательства.

§ 9. Право на судебную защиту предполагает предоставление каждому участнику определенных гарантий с тем, чтобы он смог эффективно защищать свою точку зрения в процессе. Это касается обеспечения возможности понимать, что происходит в процессе для тех, кто не владеет языком судопроизводства (право воспользоваться услугами переводчика бесплатно). Это касается возможности лица знать о времени и месте судебного заседания, а также принять участие в судебном заседании по делу, в котором рассматривается вопрос о правах и обязанностях этого лица. Это касается необходимости предоставления участнику процесса возможности ознакомиться с материалами дела и подготовиться к своей защите. Это касается необходимости предоставления каждому участнику процесса возможности представлять доказательства в подтверждение своей правоты. Это касается и возможности для каждого обжаловать судебный акт, принятый по существу дела с его участием.

§ 10. При этом Конституция накладывает ограничения на собирание доказательств не только судом, но и другими участниками процесса.

Во-первых, запрещается собирать доказательства с нарушением федерального закона. Цель данного конституционного положения прежде всего состоит в том, чтобы ограничить участников процесса в способах собирания и представления доказательств с тем, чтобы при осуществлении доказательственной деятельности не нарушались такие конституционные права и свободы кого бы то ни было, как, например, достоинство личности (ч. 1 ст. 21 Конституции), право на неприкосновенность частной жизни (ч. 1 ст. 23, ч. 2 ст. 23, ст. 25), а также соблюдались конституционные запреты – например, запрет подвергать лицо пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению, запрет без добровольного согласия подвергать лицо медицинским, научным или иным опытам (ч. 2 ст. 21 Конституции). Если бы мы разрешали собирать доказательства любым образом, от конституционных прав ничего бы не осталось, т. к. всякое нарушение конституционных прав оправдывалось бы необходимостью обеспечить себя доказательствами.

При этом процессуальные законы закрепляют перечень средств доказывания и правила извлечения из них доказательственной информации (устанавливают режим исследования доказательств). Режим исследования доказательств, таким образом, является основной процессуальной гарантией соблюдения конституционного запрета, закрепленного в ч. 2 ст. 50 Конституции, поскольку представляет собой систему правил, следуя которым, суд и другие участники процесса вправе извлекать информацию из средства доказывания; нарушение же таких правил ведет к невозможности использовать это доказательство. В основе же этих правил лежит стремление обеспечить достоверность получаемых сведений.

Во-вторых, устанавливаются свидетельские иммунитеты, предполагающие освобождение лиц от конституционной обязанности давать свидетельские показания (ст. 51 Конституции). Так, защитник по уголовному делу не может быть допрошен об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с исполнением обязанностей защитника, священнослужители религиозных организаций не могут быть допрошены об обстоятельствах, которые стали им известны из исповеди, родители вправе отказаться от дачи свидетельских показаний против детей и т. д.

Общая идея, охватывающая все случаи предоставления свидетельского иммунитета, – это необходимость защиты конфиденциальности сведений, разглашение которых наносит непоправимый ущерб тем отношениям (той деятельности), в рамках которой эти сведения становятся известными другому лицу. Это в первую очередь те отношения, основу которых составляет доверие: брак, правосудие, таинство покаяния. Соответственно, необходимость раскрытия полученных в рамках этих отношений сведений подорвет заложенное в их основу доверие и неминуемо повлечет умаление конституционных ценностей, находящих свою реализацию в рамках этих отношений (достоинство личности, право на судебную защиту, свобода совести).

Возможность не свидетельствовать против самого себя – важная гарантия против искусственного создания ситуаций, при которых лицо, обвиняемое в совершении преступления, вынуждалось бы к признанию в совершении этого преступления под угрозой уголовного наказания за отказ от дачи показаний. Дело в том, что выбивание из обвиняемых признаний в совершении преступления – практика, не имеющая ничего общего с правосудием. Принуждение к даче показаний против себя может осуществляться напрямую – пытками, а может и косвенными способами – например, через упомянутый выше шантаж обвиняемого. И то и другое должно быть запрещено в интересах, с одной стороны, защиты достоинства личности (недопустимо превращать человека в говорящее орудие достижения чьих-то целей), а с другой стороны, защиты интересов правосудия (недопустимо подменять отыскиваемую истину заведомо подогнанными под чьи-то нужды сведениями).

§ 11. Право на судебную защиту предполагает рассмотрение дела судом в разумный срок. Судебная защита нарушенного права эффективна только тогда, когда она осуществляется быстро, когда лицо, чьи права нарушены, может восстановить свои права в течение короткого срока, не дающего нарушителю возможности воспользоваться плодами правонарушения. Оперативность в осуществлении судебной защиты способствует пресечению правонарушений, поскольку показывает невыгодность нарушения прав. Если судебная защита растягивается во времени, то потерпевший утрачивает интерес в реализации нарушенного права, а значит, и право на судебную защиту этого права для этого лица также теряет свое значение. Обеспечение скорости процесса, позволяющей без заминок пройти путь от возбуждения дела до вынесения судебного акта по существу и его исполнения, придает праву на судебную защиту действенность, без которой это право бесполезно.

§ 12. Право на судебную защиту предполагает право на исполнение судебного решения. Цель судебной защиты – обеспечить бесспорность своего правового положения и дать возможность победителю принудительно реализовать свое право. Если решение суда не исполняется, то смысл судебной защиты для победителя полностью утрачивается. Поэтому право на судебную защиту предполагает, что вступивший в законную силу судебный акт порождает правовые эффекты, действие которых не может быть преодолено кем-либо помимо установленных законом способов. Такой судебный акт является окончательным, становится обязательным для всех, исключает возможность повторного возбуждения того же спора и требует своего исполнения. В последнем случае лицо, в пользу которого что-либо присуждено, вправе требовать от государства содействия в получении присужденного от обязанного лица. При этом речь идет именно о праве лица на содействие в реализации судебного акта, а не об обязанности государства исполнить этот акт любой ценой. Государство обязано оказать такое содействие, используя свою власть и мощь своего государственного аппарата для принуждения лиц к исполнению судебного акта, которым на этих лиц возложены какие-либо обязанности. Может случиться, что исполнить акт не удастся, но и в этом случае государство должно предпринять все возможные усилия для того, чтобы обеспечить исполнение акта, создав условия, подталкивающее обязанное лицо к исполнению должного.

§ 1. Федерация – это форма территориального устройства государственной власти, способ распределения государственных полномочий по территории. Существует множество вариантов такого распределения. Их можно сгруппировать в две большие категории: унитарные (централизованные) государства и федеративные (децентрализованные) государства. Суть деления состоит в том, что в федеративных государствах осуществляется разделение государственных полномочий, а в унитарных – нет. В федеративных государствах центральная (федеральная) власть передает регионам часть полномочий в самостоятельное осуществление и после такой передачи не вправе сама их осуществлять. Напротив, в унитарных государствах вся государственная власть принадлежит центральному правительству, которое может временно делегировать осуществление части полномочий региональным властям, но не передает эти полномочия им навсегда. Между двумя крайними точками – полным унитаризмом и исключительным федерализмом – существуют множество разновидностей: некоторые унитарные государства имеют некоторые черты федерации, а некоторые федеративные государства, как, например, Российская Федерация, обладают рядом признаков унитарного государства.

Ранее уже отмечалось, что известны два вида федерации – договорные и конституционные. Договорные федерации – те, которые образовываются посредством заключения соглашения между какими-то территориальным образованиями, обладающими суверенитетом; конституционные федерации – те, которые являются федерациями в силу решения народа о распределении суверенитета государства по территории посредством принятия конституции. Принципиальная разница между этими видами федераций состоит в том, что составные части конституционной федерации (субъекты федерации, земли, штаты и пр.) не могут выйти из федерации, тогда как в договорной федерации такая возможность юридически существует. Договорная федерация предполагает, что, раз она основана на договоре, есть возможность расторжения или выхода из договора для каждого из его участников. В известном смысле договорная федерация – это сумма суверенитетов ее составных частей. Соответственно, если у части был суверенитет до вхождения в договор, то он остается у нее и после. Конституционная федерация предполагает, что у субъектов федерации нет никакого изначального суверенитета, не происходящего из конституции федеративного государства. В конституционной федерации источник власти для субъектов федерации – это в первую очередь конституция. Договорная федерация означает, что источник власти для субъектов лежит вне договора о создании федерации. Россия – это конституционная федерация, т. е. она не является результатом соглашения ее частей. Россия является федерацией в силу конституции. Если бы российский народ в 1993 году принял решение преобразовать российское государство в унитарное государство, так бы и было.

Федерации также делятся на национальные и территориальные. В национальных федерациях отдельные субъекты представляют собой территории компактного проживания какого-либо народа. В территориальных федерациях территории конкретных субъектов федерации образованы исходя из исторических или географических причин. Россия – национально-территориальная федерация, т. е. часть ее субъектов образована условно по национальному признаку (сюда традиционно относят республики), а часть – по территориальному (например, большинство областей). Такое положение дел есть следствие реализации ленинской идеи о необходимости формирования федерации народов, в которой все они будут равны при обеспечении права каждого на самоопределение вплоть до отделения, которая самому создателю советского государства представлялось временным решением (до победы мировой революции) проблемы, однако стало постоянным. В настоящее время Россия состоит из областей, республик, краев, автономных округов, городов федерального значения и автономной области, которые, несмотря на различия в наименованиях, признаются равноправными (ч. 1 ст. 5 Конституции).

§ 2. Почему образуются федерации? Какие преимущества дает эта форма территориального устройства государства?

Во-первых, федерации делают государства более устойчивыми, т. к. позволяют создать условия, при которых люди, отличающиеся друг от друга по языку, религиозной или национальной принадлежности, особенностями уклада жизни и пр., могут жить в одном государстве. Именно федерации способствуют тому, чтобы различные нации могли реализовать свое самоопределение без выхода из состава государства. Каждое государство стремится обеспечить свою целостность, а значит, пытается всеми способами удержать людей, отличающихся от своих сограждан и компактно проживающих на определенной территории этого государства, от того, чтобы выйти из состава этого государства и управлять своей жизнью так, как хотят именно они.

Федерация дает таким людям желаемое, вследствие чего необходимость в отделении отпадает: все составляющие части территории страны наделяют особыми правами, обеспечивая возможность принятия самостоятельных решений по важным для них вопросам, обеспечивая возможность для представителей их населения принимать участие в выработке общих для всего государства решений, дают возможность формировать собственные доходные источники и осуществлять финансирование важных для этих людей программ развития этих территорий. Тем самым вырабатывается такой механизм принятия решений, который предполагает диалог центра и регионов, что позволяет, с одной стороны, регионам донести свою точку зрения по любым вопросам до центральной власти, а с другой стороны, последней – понять, что происходит в стране. Благодаря этому создаются такие условия общения, при которых представители разных национальных, религиозных и пр. меньшинств чувствуют уважительное к себе отношение и получают возможность не утратить свою идентичность.

Во-вторых, федерации позволяют более эффективно использовать ресурсы всей страны для достижения задач, стоящих перед государством и обществом. Дело в том, что централизованное управление достаточно большими территориями или группами людей практически всегда абсолютно неэффективно – вследствие отсутствия или недостатка необходимой для принятия и реализации решений достоверной информации (что происходит в регионах, каковы особенности ситуации в каждом из них, существуют ли факторы, препятствующие реализации принятого решения или искажающие его цели и т. д.). Для того чтобы управление было эффективным, надо знать, какие и где существуют проблемы, в чем состоят причины этих проблем, какие решения этих проблем в данных условиях будут оптимальными. Совершенно очевидно, что этими сведениями владеют люди на местах и не владеют люди в центре. Помимо этого, в разных регионах могут требоваться разные решения даже похожих проблем.

Конечно, можно сказать, что общегосударственная власть может корректировать свои решения, если увидит, что их реализация на местах хромает. Однако помимо того, что нет никаких гарантий того, что центральная власть вообще способна на коррекцию осуществимой политики или на ее оперативное изменение, в централизованной системе управления объективно существуют задержки и искажения в передаче информации. Центральная власть полностью зависит от полноты и достоверности информации о реализации принятых ею решений, однако не гарантировано, что эта информация не искажается на местах или в самом центре. С того момента, как центральная власть получила сигнал с мест, до момента принятия ею решения о корректировке ситуация на месте может измениться, вследствие чего предпринятая корректировка станет бесполезной. Как Ахиллес никогда не догонит черепаху, так и решения, принимаемые центральной властью для корректировки прежней политики, вследствие названных факторов никогда не будут полностью учитывать местные условия, а значит, будут не вполне (или вовсе не-) эффективными.

Поэтому для эффективного управления требуется его децентрализация, когда проблемы регионов решает региональная власть, а общегосударственная принимает решения по общегосударственным, т. е. общим для всех регионов, проблемам. Соответственно, использование государственных ресурсов будет лучше осуществляться, если мы дадим возможность на местах определять, что регионам лучше, полезнее и т. д., а значит, требуется также распределить ресурсы между общегосударственной и региональными властями.

В-третьих, существует достаточно сильная гипотеза, что федерация непосредственно связана с демократической формой правления, вследствие чего полное осуществление демократического режима возможно только в федерациях. Эта гипотеза вытекает из приведенных выше причин. Если население определенной территории лучше знает, что на ней происходит, то именно эти люди и должны принимать решение о вопросах управления территорией (на этом основан ценз оседлости как ограничение активного избирательного права). Раз региональные власти лучше знают проблемы своих регионов, чем кто-то далеко в центре, то у них должна быть возможность решать эти проблемы самостоятельно, сообразно своим особенностям. В свою очередь, формирование региональных органов власти должно осуществляться демократическим путем, т. к. демократия предполагает осуществление власти народа там, где этот народ проживает. Однако не было бы смысла избирать свою собственную власть, которая бы ничего не могла бы решать самостоятельно и полностью зависела от центральной власти. Значит, у региональной власти должна быть собственная компетенция, что позволит народу, проживающему на определенной территории, через избранные им органы региональной власти принимать решения о лучшем управлении этой территорией. Очевидно, что это в полной мере возможно только в федеративном государстве.

§ 3. Основы конституционного строя определяют пять принципов федеративного устройства России: государственная целостность, единство системы государственной власти, разграничение предметов ведения и полномочий между органами государственной власти федерации и органами государственной власти субъектов федерации, равноправии и самоопределении народов в России (ч. 3 ст. 5 Конституции РФ). Здесь я рассмотрю те из них, которые определяют всю механику российского федерализма.

§ 4. Распределение государственных полномочий между федерацией и субъектами федерации – важнейший вопрос функционирования федеративного государства, объясняющий, как всё устроено.

Напомню: когда мы говорим о федерации, имеется в виду, что субъекты федерации в некоторой степени похожи на государства, в связи с чем Конституция в ч. 2 ст. 5 упоминает, что республики – это государствоподобные образования. Вследствие этого каждый субъект федерации характеризуется некоторыми признаками государства: наличием территории, проживающим на ней населением, публичной властью, гербом, флагом и другими атрибутивными признаками. Так, Конституция упоминает, что каждый субъект РФ обладает своей конституцией (уставом) и законодательством (ч. 2 ст. 5), своей территорией (ч. 3 ст. 67), в определенных пределах обладает и всей полнотой государственной власти (ч. 2 ст. 11, ст. 73).

Выявление физических границ территорий необходимо для установления пределов осуществления публичной власти, а именно – в пространстве и по кругу лиц. Российская Федерация с физической точки зрения состоит из входящих в ее состав территорий, лугов, полей и рек. Но одновременно эти луга, поля и реки составляют территории субъектов РФ, потому что территория Российская Федерация состоит из территории ее субъектов, а также внутренних вод и территориального моря, а также воздушного пространства над ним (ч. 1 ст. 67 Конституции). Соответственно, нужны правила, разграничивающие возможности осуществления публичной власти на одной территории между федерацией и конкретным ее субъектом.

Этой цели служит разграничение предметов ведения и полномочий между Российской Федерацией и ее субъектами. Разграничение предметов ведения и полномочий и составляет существо федерации, потому что без такого распределения не будет федерации.

§ 5. Под предметом ведения понимают сферу общественных отношений, регулирование которой отнесено Конституцией к компетенции соответствующего публично-правового образования.

Власть – это способность предопределять поведение людей, то есть заранее указывать, как себя следует вести в той или иной ситуации. Регулирование сферы общественных отношений означает создание обязательных для исполнения правил поведения, в том числе посредством принятия нормативных правовых актов. Под публично-правовым образованием обычно понимается носитель публичной власти, т. е. Российская Федерация, субъект РФ или муниципальное образование. В свою очередь, компетенция – это совокупность прав и обязанностей. Следовательно, «разграничить предметы ведения» означает определить того субъекта, который вправе принимать обязательные правила поведения в определенной сфере жизни, т. е. осуществлять публичную власть. Если мы скажем, что это предмет ведения субъекта федерации, это будет означать, что только субъект вправе подвергнуть эту сферу общественных отношений регулированию, а федерация этого делать не вправе.

В свою очередь, предмет полномочий есть не то же самое, что предмет ведения. Полномочия органа государственной власти – права и обязанности органа государственной власти в отношении принятия правовых актов, а также осуществления иных государственно-властных действий.

С одной стороны, между предметом ведения и предметом полномочий есть пересечение: если предмет ведения – область общественных отношений, которые можно регулировать, то предмет полномочий – право регулировать эти отношения. Так, если говорят, что предметом ведения Российской Федерации является производство ядовитых веществ, это означает, что никто, кроме федерации, не может создавать правила поведения в этой области. Федерация может воспользоваться своими возможностями и установить правила поведения в этой сфере, а может оставить эту область общественных отношений безо всякого регулирования. Предмет полномочий здесь будет в том, что решать, какими именно будут эти конкретные правила поведения в этой сфере, вправе исключительно федерация. Федерация может реализовывать эти полномочия сама, а может передать их субъекту федерации, оставив за собой соответствующий предмет ведения.

С другой стороны, предмет полномочий – это не только создание правил поведения, но и вопрос обеспечения реализации этих правил, т. е. создание условий соблюдения этих правил, включая необходимость для самого публично-правового образования исполнять эти правила, а также принуждение других лиц к соблюдению этих правил. Например, принятие федерального закона, предусматривающего обязанность государства по предоставлению каждому российскому гражданину футбольного мяча, влечет необходимость выделения средств из федерального бюджета на приобретение мячей, организацию их закупки и распределения их среди граждан. Выполнение этих действий и составляет полномочия федеральных органов государственной власти по реализации принятого решения.

§ 6. Существует множество моделей разграничения предметов ведения и полномочий между федерацией и субъектами федерации. Так, можно стремиться к полному отграничению компетенции федерации и субъектов, не допуская их пересечения. В этом случае в конституции можно исчерпывающим образом определить предметы ведения и полномочий федерации, отдав всё остальное в ведение субъектов, либо сделать наоборот. Можно стремиться к тому, чтобы помимо размежевания предметов ведения и полномочий федерации и субъектов предусмотреть возможность их совместного ведения. В этом случае в конституции можно определить приоритет регулирования предмета совместного ведения, отдав его либо федерации, либо субъектам.

§ 7. Российская Конституция предусматривает сложную, многошаговую систему распределения предметов ведения и полномочий.

α) Первичное распределение предметов ведения и полномочий между федерацией и субъектами осуществлено в Конституции. Выделяются предметы ведения и полномочий, составляющие исключительную прерогативу федерации (ст. 71, чч. 1, 5 ст. 76), предметы совместного ведения и полномочий (ст. 72), в рамках которых установлен приоритет федерации (чч. 2 и 5 ст. 76), а также предметы исключительного ведения и полномочий субъектов федерации, которые сформированы по остаточному принципу (ст. 73, чч. 4 и 6 ст. 76).

Изучение конкретных предметов ведения и полномочий приводит к выводу о том, что субъекты РФ практически не имеют собственных предметов ведения, т. к. подавляющее большинство сфер общественных отношений попадают либо в сферу исключительного ведения федерации, либо в сферу совместного ведения. В силу этого российский федерализм ближе к модели централизации, чем к модели децентрализации.

β) Вторичное распределение полномочий между федерацией и субъектами осуществляется применительно к предметам совместного ведения.

Дело в том, что реализация полномочий и федерацией, и субъектами в рамках совместного ведения (ст. 72) чрезвычайно неудобна. С одной стороны, эти области отношений часто оставались без внятного регулирования и обеспечения реализации принятых решений, т. к. никто из публичных субъектов не хотел брать на себя ответственность за это, кивая на другого (если все совместное – значит, ничье). С другой стороны, субъекты федерации, регулируя в инициативном порядке эти области отношений, впоследствии попадали в неудобное положение, когда федерация вводила принципиально иное регулирование этих отношений. Наконец, камнем преткновения являлись и вопросы финансового обеспечения реализации полномочий по совместному ведению, из-за которых субъекты федерации, испытывающие дефицит финансовых ресурсов, не желали брать на себя дополнительные обязательства.

Поэтому стала ясна необходимость разделить полномочия по совместному ведению на те полномочия, что будут регулироваться и осуществляться только федерацией, и те, что будут регулироваться и осуществляться только субъектами федерации. Это было произведено федерацией в одностороннем порядке, через принятие федерального закона. В п. 2 ст. 26.3 Федерального закона от 06.10.1999 № 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» было выделено более 100 вопросов, отнесенных к полномочиям субъектов федерации. По другим вопросам совместного ведения субъекты федерации вправе осуществлять регулирование, если только по этим вопросам отсутствует федеральное регулирование. Федерация же вправе осуществлять регулирование вопросов совместного ведения во всей полноте, невзирая на указанное разграничение.

В чем причина такого асимметричного подхода? Дело в том, что Конституция не предусматривает никаких гарантий интересов субъектов федерации при распределении и перераспределении полномочий по совместному ведению. Из-за того что в вопросах совместного ведения федеральные законы всегда имеют приоритет над законами субъекта федерации (ч. 2 ст. 76 Конституции), федерация может проводить любую политику в этой области, а субъекты не могут ничего этому противопоставить.

γ) Несмотря на то что первичное распределение предметов ведения и полномочий осуществлено в Конституции, допускается их перераспределение посредством заключения Федеративных и иных договоров. Поскольку это предусмотрено ч. 3 ст. 11 Конституции, составляющей основы конституционного строя, такое возможное изменение положений ст. 71–73 Конституции с правовой точки зрения является корректным. Естественно, что возможно подобным образом пересмотреть и результаты вторичного разграничения предметов ведения и полномочий.

Федеративный договор по поводу распределения предметов ведения и полномочий предполагает взаимосогласование воли федерации, с одной стороны, и всех субъектов федерации – с другой. В 1992 году были заключены отдельные Федеративные договоры между федерацией и республиками, федерацией и автономными округами/автономной областью, федерацией и краями, областями, городами федерального значения. С принятием Конституции 1993 года они утратили свое значение (абз. 4 п. 1 раздела второго, «Заключительные и переходные положения»).

В то время как Федеративные договоры предполагают заключение соглашений о разграничении предметов ведения и полномочий между всеми субъектами, с одной стороны, и федерацией – с другой, иные договоры предполагают возможность разграничения предметов ведения и полномочий между конкретным субъектом федерации и федерацией. Эта возможность делает Конституцию очень устойчивой, позволяя, например, принимать в состав Российской Федерации новых субъектов, выдвигающих для этого особые условия, без изменения положений Конституции о федерализме.

Тем не менее при заключении таких договоров возникает вопрос о соблюдении равноправия субъектов РФ между собой и в отношениях с федерацией (чч. 1 и 4 ст. 5 Конституции). Как мы помним, принцип равенства не запрещает обоснованной дифференциации, что имеет место тогда, когда в основу различия кладется объективное, вытекающие из существа этих отношений основание. Таким основанием для допустимой дифференциации субъектов РФ может служить объективное различие субъектов РФ между собой, выражающееся в особых природных, климатических, социально-экономических условиях, не позволяющих конкретным субъектам равным с другими субъектами федерации образом эффективно обеспечивать реализацию конституционных прав и свобод граждан. В подобных случаях между субъектом федерации и федерацией может быть заключен договор о разграничении предметов ведения и полномочий в той части, в которой это необходимо для выравнивания возможностей субъектов федерации эффективно осуществлять свои полномочия.

δ) Помимо распределения предметов ведения и полномочий, Конституция предполагает возможность передачи осуществления полномочий от одного публичного субъекта к другому без передачи соответствующего предмета ведения.

Во-первых, федерация может через указание в федеральном законе в одностороннем порядке (чч. 2 и 5 ст. 76 Конституции РФ) передать реализацию своих полномочий по предмету совместного ведения субъекту федерации. Иными словами, федерация может так выстроить работу разных уровней публичной власти по осуществлению совместного ведения, что регулирование отношений осуществляется одним (федеральным) уровнем, а реализация этого регулирования – другим (субъектом федерации). Так, осуществляя регулирование какой-то сферы общественных отношений в рамках совместного ведения, федерация может помимо установления прав и обязанностей субъектов соответствующих отношений указать, что порядок осуществления этих прав и обязанностей будет определен субъектом федерации. Посредством такого указания федерация передает реализацию своих полномочий по обеспечению действия этих правил субъекту. Последний в силу такого указания будет обязан принять на себя осуществление этих обязанностей, т. к. в силу федерального закона именно он станет обязанным лицом по отношению к правообладателям. Однако в силу того, что субъект федерации в данном случае реализует не свои, а чужие полномочия, федерация обязана давать субъекту на это средства (через предоставление субвенций). Этим данная ситуация отличается от вторичного распределения полномочий (β), когда федерация выделяет субъектам полномочия по совместному ведению для их осуществления за их собственный счет.

Во-вторых, возможно заключение соглашений между федеральными органами исполнительной власти и органами исполнительной власти субъектов федерации о передаче осуществления части своих полномочий как в ту, так и в другую сторону (чч. 2 и 3 ст. 78 Конституции РФ).

§ 8. Подводя итоги сказанному, разграничение предметов ведения и полномочий между федерацией и субъектами федерации можно кратко выразить следующим образом.

Предметы ведения и полномочий делятся:

1) на вопросы исключительного ведения федерации;

2) вопросы исключительного ведения субъектов;

3) вопросы совместного ведения федерации и субъектов, которые поделены на те, что:

a. финансируются за счет Российской Федерации;

b. финансируются за счет субъектов.

Разграничение предметов ведения и полномочий осуществляется:

1) Конституцией;

2) Федеративными договорами;

3) договорами федерации с конкретными субъектами федерации;

4) федеральным законом – в отношении вопросов, отнесенных к совместному ведению.

§ 9. Основная проблема федерализма заключается не в распределении полномочий между центром и регионами, а в распределении расходов на осуществление полномочий. Дело в том, что осуществление полномочий – это огромные расходы и огромный труд. Например, осуществление обороны предполагает не только набор и обучение военнослужащих, но и создание организационной структуры по управлению войсками, материально-техническое снабжение военнослужащих всем необходимым, постоянную закупку вооружения и боеприпасов и т. д. Обладание федерацией этим полномочием сопряжено для нее с огромными расходами на его осуществление.

Российская Федерация и 85 субъектов Российской Федерации – это 86 разных субъектов права, каждый из которых имеет на праве собственности имущество, которым в силу ч. 2 ст. 8 и ч. 2 ст. 35 Конституции он вправе распоряжаться по своему усмотрению. Другие субъекты права не могут распоряжаться этим имуществом. Федерация не вправе распоряжаться имуществом субъектов федерации, а субъект – имуществом федерации. Поэтому каждый публичный субъект должен осуществлять свои собственные полномочия за свой собственный счет.

Для эффективной федерации не так важно, чтобы субъект федерации имел множество собственных полномочий: важно, чтобы он имел средства для реализации этих полномочий. Если у меня множество полномочий, но нет средств для их реализации, то, по существу, у меня нет никаких полномочий: они остаются только на бумаге, ведь я не могу их осуществлять.

Поэтому основная конституционная идея, связанная с федерализмом, заключается в том, чтобы на конституционном уровне делить в первую очередь источники доходов бюджетов всех уровней, а уж потом – сами полномочия.

К сожалению, российская Конституция этой идее полностью не соответствует. Она вообще не содержит никаких гарантий финансовой самостоятельности субъектов в части распределения доходных источников. Только федерация своими решениями может определить, за счет каких доходов и каким образом будут формироваться доходы региональных бюджетов, поскольку установление общих принципов налогообложения и сборов (п. «и» ч. 1 ст. 72 Конституции) составляет совместное ведение, в рамках которого федеральное законодательство имеет приоритет над региональным (чч. 2 и 5 ст. 76 Конституции). Вследствие этого, как обосновала Н.А. Шевелева, в России существует не федерализм, а фискальный унитаризм. Действительно, федерация, устанавливая в Налоговом кодексе систему налогов и сборов, осуществляя в Бюджетном кодексе бюджетно-правовое регулирование, добивается того, что бы федеральный бюджет имел богатые и стабильные источники доходов, а объем доходов федерации был сопоставим с объемом доходов консолидированных бюджетов всех 85 субъектов. Субъекты федерации повлиять на это практически никак не могут.

Федерализм предполагает некоторую симметрию между распределением полномочий между центром и регионами и распределением источников доходов бюджета. Поэтому в основу распределения предметов ведения и полномочий должно быть положено наличие у каждого публичного субъекта ресурсов, чтобы реализовать эти полномочия. Соответственно, на конституционном уровне должны быть определены основные источники доходов между разными уровнями публичной власти, а также принципы бюджетного перераспределения доходов с целью достижения такого уровня бюджетной обеспеченности регионов, при которой каждому гражданину был бы гарантирован равный объем публичных услуг независимо от его места жительства.

С конституционно-правовой точки зрения применительно к федерализму нам важны, таким образом, два момента. Первый состоит в том, чтобы гарантировать самостоятельность субъектов федерации посредством наделения их правом на собственный бюджет, собственное имущество и собственные источники доходов с тем, чтобы федерация не захватывала все источники доходов, держа регионы на голодном пайке и тем самым делая их покорными, а также не могла возлагать на субъекты, вопреки их воле, необходимость осуществления полномочий за их собственный счет. Второй состоит в том, чтобы дать возможность регионам осуществлять имеющиеся у них полномочия так, как они это желают, посредством отказа от совместного ведения (или отказа от приоритета федеральных законов над региональными в этой области), наделения субъектов правом самостоятельного осуществления расходов своих бюджетов и бюджетного процесса в целом. Если бы мы хотели концептуально реформировать нашу Конституцию, это можно было бы сделать именно в этой части – в части федерализма.

§ 10. Ч. 3 ст. 5 Конституции провозглашает, что федеративное устройство России основано на единстве системы государственной власти. Несмотря на то что государственную власть в Российской Федерации осуществляют одни органы, а в субъектах федерации – другие (чч. 2 и 3 ст. 11 Конституции), государственная власть остается той же самой, ее природа не меняется. В основе такого единства лежит идея о едином и неделимом суверенитете. Несмотря на то что, строго говоря, из единого и неделимого суверенитета с необходимостью не следует единство государственной власти, в России эта идея получила закрепление на конституционном уровне.

Если существует единая государственная власть и это единство не исчезает и не искажается при реализации государственной власти на различных ее уровнях, это дает возможность так организовать исполнительную власть как одну из ветвей государственной власти, чтобы она сложилась в систему, в рамках которой при необходимости стирались бы границы между федеральными и региональными органами власти, а сама исполнительная власть становилась единой (ч. 2 ст. 77 Конституции).

В силу федерализма субъекты федерации получают самостоятельность в решении ряда вопросов, а значит, должны иметь возможность формировать свои органы власти. Конституция (п. «н» ч. 1 ст. 72) провозглашает, что установление общих принципов организации системы органов государственной власти входит в совместное ведение федерации и субъектов. Такой подход дает федерации преимущество в определении архитектуры таких принципов, поскольку в области совместного ведения решения федерации обладают большей юридической силой, чем решения субъектов (чч. 2 и 5 ст. 76 Конституции). Определение таких принципов необходимо и для того, чтобы исполнительная власть могла сложиться в систему.

В то же время федерация может устанавливать только самые базовые требования к тому, как должна быть организована государственная власть в субъектах. За пределами таких требований субъект должен получить свободу в определении системы своих органов власти, т. к., если бы всё определялось федерацией, тогда никакого федерализма не было бы даже на бумаге. Если у субъектов федерации нет возможности решать, какими должны быть свои органы власти, то нет и никакого смысла в собственных полномочиях: в подобных случаях федерация могла бы влиять на принятие решений по этим вопросам через установление или изменение структуры и компетенции таких органов.

Эти принципы организации государственной власти, равным образом касающиеся и федеральных, и региональных органов власти, определяются федерацией не произвольно: они вытекают из Конституции.

§ 11. Первый (главный) принцип заключается в строгом проведении принципа разделения властей при организации органов государственной власти. Принцип разделения властей входит в основы конституционного строя (ст. 10 Конституции), а потому конституции, уставы субъектов федерации, определяющие систему органов государственной власти в конкретных субъектах, не могут, опираясь на положения ст. 73 Конституции, его игнорировать. Принцип разделения властей заключается, в частности, в том, что полномочия законодательной и исполнительной власти разграничены, органы законодательной и исполнительной власти осуществляют свои полномочия самостоятельно. Соответственно, субъекты федерации должны так организовать систему органов региональной власти, чтобы законодательная и исполнительная власть были отделены друг от друга.

§ 12. Второй принцип заключается в том, что законодательный орган власти субъекта должен получать мандаты непосредственно от народа. Этот принцип проистекает из основ конституционного строя, из принципа народного суверенитета.

Статья 3

2. Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления.

Поскольку государственная власть едина, в формировании органов государственной власти субъекта народ должен принимать участие. Во всяком случае, посредством выборов должен формироваться законодательный орган власти, поскольку именно он принимает от имени избирателей соответствующей территории законы, определяющие правила поведения, а значит, через депутатов законодательного органа избиратели осуществляют свою власть.

Что касается вопроса о необходимости избрания непосредственно народом высшего должностного лица субъекта федерации (руководителя высшего исполнительного органа государственной власти субъекта), то ответ на него более сложен.

С одной стороны, с точки зрения единства системы исполнительной власти федерации и субъектов федерации (ч. 2 ст. 77 Конституции), такое лицо является звеном в системе исполнительной власти. Замещение должностей в системе органов исполнительной власти основано, по общему правилу, на системе назначений, притом что высшие должностные лица получают свой мандат или непосредственно от народа (посредством выборов президента или главы правительства), или от народных избранников (формирование правительства парламентом). Если высшее должностное лицо субъекта РФ входит в единую систему органов исполнительной власти, то оно может рассматриваться как находящее в субординационном, подчиненном положении с Президентом РФ, который выбирается народом. Из этого вытекает, что такое лицо в принципе может даже назначаться Президентом. Указанные соображения положены в основу Постановления Конституционного Суда РФ от 21.12.2005 № 13-П, в котором Конституционный Суд пришел к выводу о том, что наделение гражданина полномочиями высшего должностного лица субъекта не обязательно должно осуществляться только посредством прямых выборов.

С другой стороны, принцип народовластия не делает различий между законодательными и исполнительными органами власти, когда говорит, что народ осуществляет свои полномочия через органы государственной власти, а высшим непосредственным выражением власти народа являются свободные выборы. Поскольку речь идет о высшем должностном лице органов исполнительной власти субъекта, который назначает или принимает решающие участие в назначении других должностных лиц органов исполнительной власти субъекта, принцип народовластия требует избрания такого лица народом посредством выборов. Указанные соображения положены в основу Постановления Конституционного Суда РФ от 18.01.1996 № 2-П, в котором Конституционный Суд пришел к выводу о том, что наделение гражданина полномочиями высшего должностного лица субъекта обязательно должно осуществляться только посредством прямых выборов.

На мой взгляд, высшее должностное лицо субъекта должно избираться народом посредством выборов.

Принцип федерализма требует выделения большой сферы автономии регионов и гарантирования их самостоятельности в решении вопросов, отнесенных к их компетенции.

Выборы главы субъекта избирателями этого субъекта выступают, во-первых, существенной гарантией независимости субъекта в осуществлении принадлежащих ему полномочий, т. к. высшее должностное лицо субъекта, получившее мандат непосредственно от избирателей этого региона, обязано своим положением именно им и никому другому. Напротив, назначение такого должностного лица федеральным центром (или избрание его депутатами законодательного собрания) повлечет зависимость должностного лица от федеральных партий или представителей федеральных органов власти, которые за свою поддержку будут требовать от такого должностного лица лояльности перед федеральным центром.

Во-вторых, у регионов всегда должно оставаться пространство, в котором именно субъекты обладают всей полнотой власти. Конституция РФ прямо устанавливает, что единую систему исполнительной власти образуют федеральные и региональные органы исполнительной власти только в пределах ведения Российской Федерации и полномочий Российской Федерации по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов. Значит, при осуществлении полномочий субъекта в рамках собственных предметов ведения или в рамках совместного ведения Российской Федерации и субъектов никакой единой системы органов исполнительной власти нет и не может быть. В этом случае высшее должностное лицо субъекта не является звеном в иерархично построенной системе: оно самостоятельно в принятии решений и не подчиняется указаниям федеральных органов власти. Следовательно, высшее должностное лицо субъекта, решающим образом влияющее на принятие решений об осуществлении собственных полномочий субъекта, не может назначаться Президентом, т. к. это бы означало прямое вмешательство федерации в сферу исключительных полномочий субъекта (ст. 73 Конституции).

§ 13. Третий принцип заключается в том, что система органов власти субъектов должна быть построена таким образом, чтобы обеспечивался баланс между исполнительной и законодательной ветвями власти. Этот принцип наиболее сложный. Он коренится, с одной стороны, в принципе разделения властей, где требуется создание системы сдержек и противовесов; с другой же стороны – основывается на идее народовластия. Этот принцип предполагает, что в субъекте РФ не может быть реализована иная модель построения государственной власти, чем на федеральном уровне.

Если у нас на федеральном уровне построена президентская республика, в которой Президент как лицо, полностью контролирующее реализацию исполнительной власти (пп. «б», «б.1» ст. 83, п. «а» ст. 85, ч. 1 ст. 86 Конституции РФ), избирается народом и не избирается парламентом, то субъекты РФ с точки зрения рассматриваемой конституционной идеи не могут предусмотреть такую систему, при которой орган исполнительной власти формируется законодательным органом, ему подотчетен и может быть им смещен. Именно поэтому и высшее должностное лицо исполнительной власти субъекта должно избираться избирателями региона непосредственно, а не депутатами законодательного органа.

Если на федеральном уровне органы исполнительной власти участвуют в законодательном процессе (например, представление проекта закона о бюджете), то и на уровне субъектов РФ аналогичные полномочия должны быть предоставлены региональным органам исполнительной власти. Если на федеральном уровне требуется предоставление отчета Правительства Государственной Думе (п. «в» ч. 1 ст. 103 Конституции), то аналогичные возможности должны быть предоставлены и региональным парламентам.

Однако отсюда вытекает довольно жесткий для всей концепции федерализма вывод: необходимость балансировки ветвей власти означает, что каждый субъект должен следовать федеральной схеме.

§ 14. Дополнительным аргументом в пользу этого вывода является возможность для органов исполнительной власти федерации и субъектов образовывать единую систему. Учитывая, что федерация имеет возможности в одностороннем порядке разграничивать полномочия в рамках совместного ведения, она получает возможность использовать органы исполнительной власти субъектов для реализации своих полномочий тогда, когда это ей необходимо. Но для этого требуется, чтобы органы исполнительной власти субъектов и федеральные органы исполнительной власти могли состыковаться, чтобы составить единую систему. Это возможно тогда, когда их организация и принципы действия аналогичны. Что значит «быть аналогичными»? Это значит иметь одинаковые организацию и схожие функции. Например, здравоохранение находится в совместном ведении. При реализации полномочий федерации в этой сфере комитет по здравоохранению Санкт-Петербурга будет подчиняться Министерству здравоохранения РФ, а значит, должен быть встроен с систему с этим министерством: у него должен быть глава, который должен иметь такие же полномочия, как и министр в соответствующей сфере; все региональные учреждения здравоохранения, которые находятся в ведении этого комитета, должны ему подчиняться точно так же, как федеральному министерству подчинены федеральные учреждения здравоохранения и т. д. С помощью такой организации системы у нас может быть достигнуто исполнение в регионах решений, принимаемых на федеральном уровне.

§ 15. Обеспечению единства системы органов исполнительной власти служит единый подход к организации государственной службы. Государственная служба – очень важный вопрос, касающийся функционирования власти, потому что это не что иное, как правовое регулирование труда людей, которые осуществляют обеспечение исполнение полномочий органов государственной власти и лиц, замещающих государственные должности. Необходимо различать несение государственной службы и замещение государственных должностей. Государственные должности – это должности, устанавливаемые Конституцией РФ или конституцией, уставами субъектов для непосредственного исполнения полномочий органов государственной власти. Президент РФ, председатель Правительства, министр, депутат, судья – это лица, замещающие государственные должности РФ. Вице-губернатор Санкт-Петербурга, депутат Законодательного собрания – это лица, замещающие государственные должности субъекта РФ. Правовое регулирование их труда осуществляется особым образом, на них не распространяется трудовое законодательство, законодательство о государственной службе. В свою очередь, заместитель министра, директор департамента или советник управления – это должности государственной службы, их труд регулируется на общих основаниях законодательством о гражданской службе.

Применительно к вопросам федерализма вопрос о государственной гражданской службе – это вопрос о том, может ли субъект федерации по-другому, нежели федеральный законодатель, регулировать эти отношения.

Государственной гражданской службе свойственна иерархия: лицо, которое находится на определенной должности, вправе давать обязательные указания для лиц, находящихся в его подчинении. Следовательно, если органы исполнительной власти федерации и субъектов могут образовывать единую систему (ч. 2 ст. 77 Конституции), то вопрос организации государственной службы – ключевой вопрос стыковки органов исполнительной власти разных уровней. В случаях когда у нас действует единая система органов исполнительной власти, лицо, замещающее определенную должность федеральной государственной службы, вправе давать обязательные указания лицам, которые работают в органах исполнительной власти субъекта. Но как можно определить, кто именно и кому именно может давать обязательные указания? Только выстроив системы федеральной и региональной государственной службы на общих основаниях. Для военной службы эти проблемы решаются проще – путем использования воинских званий: военнослужащий, как правило, вправе давать обязательные для выполнения указания младшим по званию. Государственная гражданская служба этому принципу не следует. Для выстраивания иерархии государственных гражданских служащих на федеральном уровне используется иерархия должностей с помощью их деления на четыре категории и пять групп.

Субъект может быть заинтересован в построении другой, более подходящей ему системы, например в сокращении категорий должностей и в своих, более простых правилах замещения этих должностей (например, определение квалификационных требований и требования по стажу). Однако Конституция относит вопросы организации государственной гражданской службы к совместному ведению (п. «к» ч. 1 ст. 72). Специалисты в трудовом праве относят законодательство о государственной службе к трудовому законодательству, административисты считают, что это область административного законодательства. Однако и то и другое находится в совместном ведении.

Если вопросы организации государственной службы относятся к совместному ведению, то в рамках совместного ведения федеральный закон может ввести единство организационных и правовых основ государственной службы. В этом случае субъект федерации обязан при организации своей собственной государственной службы следовать федеральному законодательству. Субъект не может предусмотреть такую организацию должностей органов своей государственной власти, которая будет не соответствовать структуре полномочий и категорий должностей государственной службы, установленных на федеральном уровне. Если на федеральном уровне разделяют категории должностей на руководителей, помощников, специалистов и обеспечивающих специалистов, то субъекты федерации также должны это вводить. Если на федеральном уровне разграничиваются группы должностей на высшие, главные, ведущие, старшие и младшие, то на уровне субъектов федерации должно обеспечиваться точно такое же деление.

Благодаря такому централизованному регулированию обеспечивается возможность функционирования единой системы органов исполнительной власти: если в рамках единой системы речь идет о том, что должностное лицо федерального органа исполнительной власти вправе давать какие-то указания другому должностному лицу регионального органа исполнительной власти, то мы путем сопоставления единых категорий и групп должностей государственной гражданской службы можем установить, кто является вышестоящим, а кто – нижестоящим должностным лицом.

Можно ли этого же добиться иным путем, например разрешив субъектам самостоятельно определять регулирование региональной государственной службы? Безусловно, но это бы требовало каждый раз изучать региональную структуру должностей и их полномочия. Использование единого подхода существенно упрощает эту работу, хотя и в ущерб самостоятельности субъектов федерации.

§ 1. Воля к власти – одна из самых мощных сил, определяющих поведение человека. За власть идет постоянная борьба: люди пытаются овладеть ею, а заполучив – делают все, лишь бы не отдавать ее. Чем больше власть, тем сильнее конфликты, тем жарче страсти, тем острее борьба. В государственном масштабе для обеспечения общественного мира и согласия необходимы стабильность и определенность в отношении всех вопросов, касающихся государственной власти, ведь иначе общество ждут бесконечные вооруженные конфликты и гражданские войны. Средства, обеспечивающие вожделенную стабильность власти, может дать право: когда заранее ясно, как и кто может получить власть, в каком объеме, на какое время, как следует разрешать конфликты между разными носителями власти, всем приходится играть по правилам, и воцаряется относительное спокойствие.

В основу системы органов государственной власти России Конституцией положены следующие принципы – демократический режим, республиканская форма правления, принцип разделения властей.

В то время как демократический режим предполагает, что органы власти прямо или косвенно должны получить свои полномочия от народа, в то время как республиканская форма правления требует ротации, сменяемости должностных лиц, принцип разделения властей говорит о том, что вся власть распределена между тремя ветвями – законодательной, исполнительной и судебной. Власть – это возможность предопределять поведение другого лица. Определять – значит по своей воле самому выбирать варианты поведения и заставлять другое лицо поступать определенным образом. Предопределять – определять поведение другого лица заранее, посредством разработки алгоритмов поведения, которые становятся обязательными для тех, к кому они относятся. Каким образом можно предопределять поведение людей в обществе посредством разделения ветвей власти?

§ 2. Если у нас есть законодательная, исполнительная и судебная ветви власти, то, несмотря на то что эти ветви отделяются друг от друга, они являют собой разные стороны одной и той же государственной власти. В действительности размежевание этих ветвей определяется не просто их функциональным различием, но также и особенностями предопределения поведения людей, присущими каждой из этих ветвей.

Так, законодательная власть предопределяет поведение людей посредством принятия законов – нормативных правовых актов самой большой (но не высшей) юридической силы. Нормативный правовой акт содержит правила поведения, рассчитанные на неоднократное проведение и адресованные неопределенному кругу лиц. Законы обязательны для всех (органов государственной власти, органов местного самоуправления, должностных лиц, граждан и их объединений). Тем самым законодательная власть через принятие правил абстрактно корректирует поведение людей, предлагая им отказываться от одних вариантов поведения и следовать другим, также заранее установленным.

Исполнительная власть имеет средства заставлять людей выполнять законы: через создание механизмов реализации самих законов, необходимость следования которым становится обязательным условием для получения людьми тех благ, которые им обещает закон, а также через прямое или косвенное принуждение людей к соблюдению законов. Исполнительная власть это делает как с помощью принятия подзаконных нормативных правовых актов, которые принимаются во исполнение законов со знанием того, в каких условиях будет применяться закон, и по своей юридической силе уступают законам, так и с помощью физического пресечения нарушений и принуждения к правомерному поведению.

Судебная власть действует совершенно иначе. Суд осуществляет правосудие, т. е. разрешает правовые конфликты на основе права. Судебная власть состоит в том, чтобы самостоятельно решать, имеет ли лицо, обратившееся к суду с просьбой о содействии в реализации какого-то интереса, право на такое содействие. Само это содействие состоит в приказе суда – всем подчиниться судебному решению: спорное до судебного процесса право становится бесспорным и в случае удовлетворения требования получает возможность быть принудительно, т. е. помимо воли обязанного лица, реализованным. Хотя на первый взгляд кажется, что суд действует только post factum и не предопределяет поведение людей, это не так. Участники конфликтов, наблюдая, как суды разрешают однотипные дела, видят определенную тенденцию и начинают ориентироваться на судебную практику. Высшие же суды, работая над единообразием судебной практики, через судебное толкование вырабатывают новые правила поведения, которым все начинают следовать, имея в виду возможное в будущем возникновение конфликтов и разрешение их в суде.

Таким образом, принцип разделения властей в функциональном разрезе состоит в размежевании полномочий: одни придумывают правила, другие их исполняют, а третьи соотносят исполнение с правилами. В сущностном же измерении принцип разделения властей предполагает разные способы самого властвования, отличные подходы к предопределению поведения людей: абстрактное моделирование при принятии законов, корректировка правил применительно к конкретным обстоятельствам при их реализации, интерпретация их и создание на их основе (или отталкиваясь от них) новых.

§ 3. Можно ли иначе организовать устройство государственной власти, отказавшись от народовластия, принципа разделения властей или республиканской формы правления? Исторических примеров этому не счесть. В то же время, в отличие от прошлых лет, современный конституционализм исходит из приоритета прав человека, из признания человека высшей ценностью (ст. 2 Конституции РФ), и устройство государственной власти должно обеспечить реализацию именно этой, а не какой-либо другой идеи (ст. 18 Конституции).

Конституция как особый правовой акт всегда рассматривалась как способ фиксации определенной системы и принципов организации государственной власти в конкретном государстве.

Во-первых, это способствует обеспечению стабильности при смене власти. Для того чтобы передать власть бесконфликтно и легитимно, т. е. таким образом, чтобы народ признал нового главу государства лицом, имеющим право принимать обязательные для всех решения, требуются правила. Легитимным главой государства становится тот, кто получал полномочия по правилам. Зная это, любой претендент вынужден уважать правила, т. к. только в них состоит залог легитимности правления. Сила, столь часто использовавшаяся для получения власти, позволяет ее захватить, но никогда не дает узурпатору полной уверенности в прочности своего положения в среднесрочной и дальней перспективе. Если ты не уважаешь правила, никто не будет признавать твою победу, одержанную по этим правилам. Но правила должны быть ясными и однозначными, т. к. несовершенные правила передачи власти порождают конфликты и гражданские войны.

Во-вторых, из-за власти всегда происходят конфликты. Лица, обладающие властью, всегда борются за то, чтобы получить как можно больше власти. Соответственно, необходимо на юридическом уровне предусмотреть способы и средства разрешения возможных конфликтов, связанных с осуществлением власти.

Такие конфликты невозможны тогда, когда власть принадлежит одному лицу. При абсолютной монархии такой проблемы нет. Но никто и никогда не рассматривал абсолютную монархию как форму правления, обеспечивающую приоритет прав и свобод человека. Монарх юридически безответственен, а значит, может принимать любые решения, которые может изменить или отменять только сам монарх и которым в абсолютной монархии обязаны подчиняться все. Поэтому единственный путь обеспечения прав человека при монархической форме правления – лишить монарха всех сколь угодно значимых полномочий. Конституционные монархии, в которых монарх выполняет лишь церемониальные функции, а органы власти получают свои полномочия на время от народа, юридически весьма слабо отличаются от республик, которые вследствие необходимости сменяемости в них власти, контроля за принимаемыми решениями со стороны других органов и граждан, а также ответственности должностных лиц за принимаемые ими решения лучше всего подходят на роль формы правления, наилучшим образом обеспечивающей права и свободы человека.

Однако корень проблемы угнетения человека государственной властью состоит не в способе получения власти или времени обладания ею, а в объеме власти, которой может обладать одно лицо. Эта проблема может возникнуть и в монархиях, и в республиках. Когда вся полнота власти оказывается в руках одного человека вследствие его происхождения, личных качеств или стечения обстоятельств, этот человек ставит прочность своего положения, свои интересы выше интересов граждан, общества и государства, а значит, будет делать всё что угодно, лишь бы не лишиться власти. В таком случае права человека оказываются под угрозой, т. к. необходимость реализации многих из них (не только политических, но и многих личных) несовместимы с ситуацией, когда власть узурпирована одним лицом. Лицо, обладающее всей полнотой власти, не связано ничем, а потому для его воли нет предела.

Принцип разделения властей имеет своей целью не допустить сосредоточения всей полноты власти в одних руках. Разделив власть, все чувствуют себя более защищенными. Как только мы разделили власть между разными ветвями, органами, должностными лицами, мы создали основу для будущих конфликтов между лицами, обладающими властью, но стремящимися к еще большей власти. В этой борьбе, в этих конфликтах они будут контролировать друг друга, ослаблять друг друга, мешать друг другу. Вследствие этого для принятия или реализации своих решений каждая ветвь власти будет нуждаться в содействии других, а это основа для принятия компромиссных и взвешенных решений. Для гражданина при дифференциации власти появляется возможность воздействовать на нее, используя разные ее ветви и их возможности для сдерживания той государственной активности, которая препятствует реализации или нарушает его права и свободы.

Таким образом, и республиканская форма правления, и принцип разделения властей являются лучшими конституционно-правовыми средствами для обеспечения верховенства личности и прав человека.

§ 4. Между тем разделение властей может приводить и зачастую приводит к значительному уменьшению эффективности государственной власти. Если мы обречены вырабатывать компромиссные решения, то первоначальный замысел, как бы хорош он ни был, реализовать не удастся. На выработку компромиссов уходит много времени и сил. Часто компромиссные решения принять не удается, и не принимается вообще никаких решений. В то же время абсолютные монархии или государства, отрицающие разделение властей, при некоторых условиях более эффективны: они способны к мобилизации, решения принимаются и исполняются быстро. Конечно, эффективность государственной власти, как и любая целесообразность, не может противопоставляться необходимости обеспечения верховенства личности, однако трудно отрицать, что от эффективности власти зависит качество и полнота обеспечения прав и свобод человека. Поэтому, несмотря на разделение властей, должны быть выработаны конституционно-правовые средства повышения эффективности принятия и реализации органами государственной власти решений.

§ 5. Обеспечение демократического режима, республиканской формы правления и принципа разделения властей устройства государственной власти требует конкретизации в конституционных текстах.

Прежде всего в конституциях должно быть определено, кто, каким образом и на какое время может занять государственную должность. Это позволяет ответить на вопрос, кому и до какого времени принадлежит сейчас власть. Так, Конституция России определяет требования к лицу, желающему баллотироваться на должность Президента (ч. 2 ст. 81) или депутата Государственной Думы (ч. 1 ст. 97), а также к лицам, желающими стать сенаторами Совета Федерации (ч. 5 ст. 95) или быть назначенными Председателем, Заместителем Председателя Правительства, федеральным министром, руководителем федерального органа исполнительной власти (ч. 4 ст. 110), а также судьей (ст. 119). Конституция устанавливает порядок и срок наделения полномочиями Президента (чч. 1 и 3 ст. 81), сенатора (ч. 3 ст. 95), депутата (ч. 1 ст. 96), членов Правительства (п. «д. 1» ст. 83, ст. 111, 112, 117), судей (ст. 121, 128).

§ 6. В конституциях должны быть распределены полномочия между различными ветвями власти. Это позволяет понять, кто вправе принимать обязательные для всех решения по конкретному вопросу. Существует два способа, или принципа, распределения властных полномочий между несколькими субъектами.

Первый способ заключается в том, чтобы разграничить сферы полномочий, исчерпывающим образом перечислив все полномочия, которые могут принадлежать конкретным органам власти. Это самый простой способ, он преследует цель не допустить пересечения полномочий разных органов власти и связанных с этим потенциальных конфликтов. В то же время этот способ обладает значительными недостатками.

Во-первых, исчерпывающим образом перечислить все полномочия невозможно. Поскольку речь идет о жизни целого государства, очень легко забыть при перечислении какое-нибудь полномочие. Кроме того, в будущем могут появиться и новые, пока неизвестные. Из-за этого при перечислении используют очень широкие формулировки полномочий, чтобы в случае возникновения вопроса о том, кто обладает конкретным полномочием, подвести это полномочие под имеющиеся в перечне формулировки. Однако широта формулировок – это и их недостаток, т. к. разные органы власти получают возможность толковать подобные перечни в свою пользу. Поэтому весьма часто они отказываются от закрытых перечней полномочий, прямо указывая в конституции на то, что конкретный орган государственной власти вправе обладать и другими полномочиями, которые могут определяться законами или решениями других органов власти. Например, Конституция РФ устанавливает открытый перечень полномочий Правительства (п. «ж» ч. 1 ст. 114) и Конституционного Суда (ч. 8 ст. 125). Собственно говоря, такое решение – это отказ от распределения полномочий исчерпывающим образом на конституционном уровне.

Во-вторых, жесткое разграничение компетенции различных ветвей власти и органов весьма неэффективно, т. к. зачастую цель, ради которой органу дается власть, не может быть достигнута либо без содействия другого органа, либо без использования полномочий, формально отнесенных к другой ветви власти. К примеру, законы принимаются законодательными органами власти. Однако довольно часто для реализации положений закона необходимо придумать правила, по которым орган исполнительной власти будет осуществлять то, что предписано законом. Из-за этого правила поведения вводят органы исполнительной власти. Без этого подзаконного регулирования положения закона будут мертвы. Другой пример: Конституционный Суд, признав положение закона не соответствующим Конституции и потому недействительным, вправе своим решением ввести временное правовое регулирование спорного вопроса. На первый взгляд кажется, что Конституционный Суд в таких случаях присваивает полномочия законодательной ветви власти. Однако такие действия Конституционного Суда обусловлены необходимостью обеспечить свою основную функцию – защитить конституционные права граждан, и если одно только признание закона неконституционным защитить нарушенные права граждан в конкретной ситуации не способно, поскольку граждане вследствие такого решения так ничего и не получают, Конституционный Суд должен иметь возможность восполнить образовавшийся вследствие его решения пробел.

В-третьих, передача конкретных полномочий только в одни руки делает всех заложниками решений обладателя этих полномочий, который, никем и ничем не сдерживаемый, может принимать неконституционные, незаконные или заведомо неэффективные решения. Так, предоставление законодательному органу власти исключительных полномочий по принятию законов может привести к тому, что будут приниматься законы, противоречащие Конституции и нарушающие права и свободы граждан. В этом случае все мы нуждаемся во вмешательстве Конституционного Суда в компетенцию законодательной власти в виде признания неконституционными, аннулированию правового действия подобных законов. Другой пример: предоставление исполнительной власти исключительных полномочий по принятию решений о том, как именно следует исполнять закон, может привести к бездействию, из-за которого права и свободы человека и гражданина нельзя будет реализовать. В этом случае возможность обжалования в суд незаконного бездействия органов государственной власти позволяет гражданам добиться реализации их прав, т. к. суд своим решением обяжет органы власти предпринять действия, что, строго говоря, является вмешательством в их усмотрение. Еще пример: признание за судебной властью исключительных полномочий по определению меры наказания лица может в некоторых случаях привести к тому, что правосудие утратит свой ценностный характер, т. к. приговор вследствие особых обстоятельств дела и личности осужденного войдет в противоречие с гуманистическими идеалами общества. В этом случае интересы гуманизма, пронизывающие вследствие положений ст. 2 Конституции весь конституционный строй, призывают к проявлению милосердия. Именно это и достигается осуществлением Президентом помилования, несмотря на то что такое действие представляет собой, по существу, аннулирование некоторых элементов законной силы приговора, т. е. вмешательство в осуществление судебной власти.

Второй способ разграничения полномочий поэтому состоит в том, чтобы из конституции вытекал критерий, позволяющий определить, какой орган власти вправе осуществлять эти полномочия, независимо от того, к какой ветви власти по своей функциональной направленности относятся эти полномочия. Этот критерий может быть прямо поименован или выведен из анализа полномочий органов власти, если перечни этих полномочий составлялись по определенному алгоритму, основанному на искомом критерии. Зная этот критерий, мы всегда можем найти ключ к отнесению конкретного полномочия к ведению конкретного органа власти и получить средство для разрешения конфликтов. Явный недостаток этого способа заключается в его расплывчатости, нечеткости, всякий раз требующей осуществления аналитической работы.

§ 7. Конституции должны содержать в себе юридические механизмы разрешения политических конфликтов между различными ветвями власти.

Разграничение ветвей власти не является самоцелью, т. е. не осуществляется ради того, чтобы дать возможность каждой ветви упиваться собственной властью. Разделение власти на ветви необходимо как для обеспечения прав человека, так и для более эффективного государственного управления, государственная власть должна способствовать развитию государства, создавать условия для того, чтобы права и свободы человека и гражданина находили бы свое максимальное осуществление. Осуществление государственной власти в демократическом государстве протекает в политической борьбе, когда разные органы государственной власти, борясь за власть между собой и отбивая атаки оппозиции, пытаются добиться поддержки проводимой политики у народа. Вследствие этого между органами власти – прежде всего, законодательной и исполнительной – могут возникать политические конфликты, когда каждая ветвь будет пытаться заставить другую выполнять ее волю. Такие политические конфликты должны получить средства для своего разрешения, иначе они могут привести к параличу власти, к неспособности власти своевременно и эффективно реагировать на возникающие в обществе и государстве проблемы. Юридические средства подобного рода дает конституция.

Российская Конституция при противостоянии Президента и Государственной Думы предлагает несколько вариантов разрешения конфликтной ситуации. Все эти способы направлены на изменение линии поведения одной из сторон конфликта под угрозой ухудшения ее положения, если она продолжит эту линию. В нашем случае речь идет о Президенте и Государственной Думе, т. к. Конституция РФ прямо предусматривает возможность избрания народом только этих органов, вследствие чего каждый из них в случае конфликта имеет основания утверждать, что именно через этот орган народ осуществляет свою власть (ч. 2 ст. 3 Конституции), а значит, и спор между этими органами – спор о том, чего же хочет народ. Я говорю о Президенте, а не Правительстве как стороне конфликта, т. к. Правительство, не формируемое парламентом, полностью зависимое от Президента и управляемое им (ч. 3 ст. 80, пп. «а» – «в. 1» ст. 83, ст. 113, ч. 3 ст. 115 Конституции), не является политическим органом. Поэтому политические конфликты относительно проводимой политики возможны только между Государственной Думой, опирающейся на полученный от народа мандат, и Президентом как должностным лицом, несущим политические риски за деятельность Правительства.

Итак, предположим, мы имеем затяжной конфликт между президентом и Государственной Думой, когда либо Государственная Дума не принимает законопроекты, предложенные Президентом или Правительством, из-за чего Правительство не может выполнять свои полномочия так, как считает нужным, либо она считает проводимую Правительством политику неверной и вредной, вследствие чего принимает законы (в том числе через преодоление вето Президента), направленные на создание препятствий для проведения такой политики.

Первый вариант разрешения конфликта состоит в выражении Государственной Думой недоверия Правительству (ч. 3 ст. 117 Конституции). В этом случае Президент может согласиться с Государственной Думой и отправить Правительство в отставку, а может поддержать свое Правительство, проигнорировав вотум недоверия.

Расчет Государственной Думы может состоять в том, чтобы через выражение недоверия Правительству либо заставить Президента сменить Правительство, либо заставить Президента взять на себя перед народом ответственность за политику Правительства. Президент может не поддержать Правительство как из-за желания избираться на второй срок, так и вследствие других, в том числе репутационных, соображений. Однако у Президента здесь может быть свой расчет: если он хочет избавиться от действующего состава Государственной Думы, он может воспользоваться этим шагом нижней палаты парламента и проигнорировать недоверие Правительству для того, чтобы Государственная Дума либо понесла репутационные потери перед избирателями как слабый орган, ничего не могущий противопоставить игнорированию его мнения и его позиции, либо пошла на более радикальный шаг и повторно в течение трех месяцев выразила недоверие Правительству. В последнем случае президент имеет право распустить Государственную Думу.

Этот механизм заставляет участников конфликта взвешивать свои поступки и воздерживаться от обострения конфликта перед лицом неблагоприятных последствий: выражение недоверия Правительству чревато для Государственной Думы роспуском, а для Президента – либо потерей лица перед избирателями, либо угрозой вместо этой Думы получить еще более несговорчивую нижнюю палату, которую в течение года после своего избрания Президент распустить не может (ч. 3 ст. 117 Конституции). Однако и новый состав палаты выразить недоверие Правительству в течение года также не может, что дает Президенту и Правительству год относительно спокойной жизни.

При принятии поправок в Конституцию 2020 года прежний механизм решения упомянутого конфликта был изменен не в пользу Государственной Думы. Дело в том, что в прежней редакции в рассматриваемом случае новый состав Думы мог объявить недоверие Правительству, и Президенту пришлось бы отправить Правительство в отставку. Эта перспектива сдерживала Президента от роспуска Думы, т. к. оный в случае народного неодобрения политики Правительства мог бы не спасти Правительство. После внесения поправок в Конституцию ч. 6 ст. 117 вводит симметрию: недоверие Правительству может выразить только та Государственная Дума, что может быть распущена; если Государственная Дума в силу ряда причин не может быть распущена, она и не может выражать недоверие Правительству. Это снижает силу воздействия повторного выражения Государственной Думой недоверия Правительству, это снижает для Президента негативные эффекты принятия решения о роспуске Государственной Думы.

Между тем правило ч. 3 ст. 117 Конституции как раз основано на идее осуществления народом своей власти через органы государственной власти. Если народ через избрание нового, оппозиционного Правительству состава Государственной Думы не поддержал позицию Президента, защищавшего Правительство, то в силу принципа народовластия воле народа, выраженной позднее, должно отдаваться предпочтение, а значит, нет оснований запрещать новому составу Государственной Думы давить на президента с тем, чтобы Правительство было отправлено в отставку, в том числе и через выражение ему вотума недоверия.

Второй вариант разрешения конфликта состоит в том, чтобы спровоцировать Государственную Думу посредством постановки перед ней вопроса о доверии Правительству. Если Государственная Дума не дает Правительству средств для проведения нужной ему политики, но и не выражает ему недоверия, опасаясь роспуска или потери лица перед избирателями, Председатель Правительства может сам поставить перед нижней палатой парламента вопрос о доверии Правительству (ч. 4 ст. 117 Конституции). В этом случае Государственная Дума должна выбрать: выразить доверие Правительству, что должно в дальнейшем изменить и поведение самой Думы в отношении законопроектов Правительства, или отказать в доверии Правительству, что даст Президенту возможность распустить Думу или отправить в отставку Правительство по своему усмотрению. Если же Государственная Дума выразит доверие Правительству, но в дальнейшем все равно будет препятствовать его работе, то Председатель Правительства вправе в течение трех месяцев повторно поставить вопрос о доверии. В случае отказа Думы Правительству в доверии Президент будет обязан либо отправить Правительство в отставку, либо распустить Думу и назначить новые выборы. Впрочем, у Государственной Думы есть возможности вести и дальше хитрую игру: на словах выражать доверие Правительству, а на деле всячески мешать ему работать. Конституция не позволяет с помощью рассматриваемого инструмента воспрепятствовать такому поведению.

Этот правовой механизм заставляет депутатов Государственной Думы при принятии решений вести себя более ответственно и не превращать законотворческий процесс исключительно в средство политической борьбы. Угроза роспуска палаты и необходимости раньше положенного срока покинуть депутатское кресло без гарантий того, что после выборов этот депутат вернется в него снова, – довольно сильный инструмент воздействия на депутатов. С другой стороны, для Председателя Правительства такая провокация – это рискованный шаг: ведь, если Правительству откажут в доверии, то Президент может и не поддержать Правительство и отправить его в отставку, а если Президент в этом случае всё-таки сохранит Правительство, для Председателя Правительства это будет тяжелым политическим поражением, которое может иметь фатальные последствия для его будущей политической карьеры.

Третий вариант разрешения конфликта состоит в том, чтобы, пожертвовав Правительством, заставить Государственную Думу изменить свое отношение к политике Правительства или распустить нижнюю палату. Если Президент видит, что Государственная Дума, не выражая недоверия Правительству и на словах оказывая ему доверие, препятствует, по его мнению, нормальной работе Правительства, вследствие чего первые два варианта разрешения конфликта оказываются бесполезными, то он может осуществить следующий гамбит. Отправив Правительство в отставку, Президент предлагает для утверждения Государственной Думе кандидатуру Председателя Правительства. Если нижняя палата парламента эту или любую другую кандидатуру троекратно отклоняет, то Президент получает возможность распустить Государственную Думу и назначить новые выборы (ч. 4 ст. 111 Конституции). То же имеет место при троекратном отклонении Государственной Думой кандидатур заместителей Председателя Правительства, федеральных министров, если после этого более одной трети должностей членов Правительства Российской Федерации, для назначения которых требуется утверждение Государственной Думы, остаются вакантными.

Если Государственная Дума утверждает кандидатуры членов Правительства, это фактически означает выражение этому составу Правительства доверия авансом. Поэтому после назначения Президентом нового состава Правительства Государственная Дума в течение года не может выразить недоверие Правительству (ч. 6 ст. 117 Конституции).

Приведенный механизм является чрезвычайно сильным, т. к. позволяет Президенту отправить непокорный состав Государственной Думы в отставку даже тогда, когда не прошло года после выборов текущего состава нижней палаты парламента. Гарантийная норма ч. 3 ст. 109 Конституции в силу буквального его смысла для этой ситуации не применяется. Тем самым Конституция признает формирование высшего исполнительного органа власти более значимым для функционирования государства, чем функционирование нижней палаты парламента.

Между тем воля народа, выраженная позднее, имеет приоритет перед волей, выраженной ранее, потому что позднее выраженная воля народа показывает нам, что он думает сейчас о той политике, которую осуществляют органы власти. С этой точки зрения Президент, избранный несколько лет назад, имеет меньшую легитимность, чем состав Государственной Думы, избранный только что. Если в отношении поддержки народом политики Президента мы можем только предполагать, то применительно к избранному составу Государственной Думы мы уверены, что эта поддержка существует. Поэтому в приведенном случае воля народа, выраженная за Президента, и воля народа, выраженная за состав Государственной Думы, соотносятся друг с другом как более ранняя и более поздняя воля народа. Соответственно, правило ч. 3 ст. 109 Конституции применительно к случаям, описанным ст. 117 Конституции, является гарантией народовластия, и то же должно быть сделано в отношении всех других случаев роспуска Государственной Думы. То, что этого ч. 3 ст. 109 Конституции не предусматривает, представляется упущением отечественной Конституции.

Возможно, отсутствие указания в ч. 3 ст. 109 Конституции случаев, предусмотренных ст. ст. 111 и 112, наряду со случаями, предусмотренными ст. 117 Конституции, объясняется так: предполагалось, что назначение Правительства осуществляется только что избранным Президентом, который, руководствуясь самым свежим мандатом, полученным от народа, выражает волю последнего. Однако Конституция разрешает Президенту отправлять Правительство в отставку в любой момент после своего избрания, вследствие чего данный аргумент теряет свое значение.

Итак, мы видим, что Конституция России предусматривает весьма эффективные механизмы разрешения политических конфликтов, позволяющих оставить систему государственной власти работоспособной при любой политической ситуации.

§ 8. Собственно говоря, в этом состоит смысл конституционализма.

Задача Конституции состоит не в том, чтобы разделить полномочия между органами, не в том, чтобы ввести коллизионные нормы, позволяющие решать, кому из органов принадлежит спорное полномочие, а в том, чтобы создать правовую систему прозрачных стимулов для решения политических конфликтов. Сама система сдержек и противовесов, присущая принципу разделения властей, никаких стимулов не содержит; она есть не что иное, как предоставление одной ветви власти полномочий, которые функционально должны принадлежать другой. Само по себе это ничего нам не даст, не предотвратит политические конфликты и не поможет их разрешить.

Система стимулов заключается не в том, чтобы предусмотреть все полномочия и как-то их распределить и перераспределить, а в том, чтобы создать процедуры, действуя в рамках которых, участники политического процесса могли бы реализовать собственный интерес. С помощью этих процедур мы можем сбалансировать любую систему органов власти с какими угодно полномочиями. Конституция должна заранее предусматривать алгоритмы разрешения политических конфликтов, позволяющие каждому участнику политического процесса знать, каковы у него могут быть варианты поведения и к чему может привести любой его выбор. Эти заранее определенные последствия и являются лучшими стимулами, побуждающими участников политического конфликта сдерживать свой радикализм и искать компромисс. Это создает прозрачность, предсказуемость самого процесса принятия решений всеми сторонами конфликта.

§ 9. Российская Конституция вводит асимметричную систему разрешения политических конфликтов: законодательная власть обладает весьма ограниченными возможностями по проведению в жизнь своих интересов по сравнению с исполнительной. Помимо этого, вне системы разрешения политических конфликтов оказался Президент – сама мощная политическая фигура, принимающая участие во всех описанных механизмах. Между тем ни один орган государственной власти не может повлиять на поведение Президента, угрожая ему досрочной отставкой, как это может делать Президент в отношении Государственной Думы и Правительства. Возможность отрешения Президента от должности, предусмотренная Конституцией (ст. 93), к числу искомых способов не относится, т. к. представляет собой не инструмент коррекции политического поведения, которое с юридической точки зрения является правомерным, а средство, способствующее привлечению Президента к юридической ответственности за совершение преступлений. Поэтому российскую модель устройства государственной власти справедливо называют суперпрезидентской.

Асимметрия российского государственного устройства обусловлена тем, что президент не входит ни в одну из ветвей власти и поставлен Конституцией над всеми ними, хотя эта идея в тексте Конституции полностью не выдержана, т. к. подавляющее большинство полномочий Президента относится к исполнительной ветви власти. Помимо этого, Президент, избираемый народом и полностью независимый от нижней палаты парламента, определяет деятельность Правительства, которое не подотчетно в своей деятельности и не зависит от законодательной власти. Этим предопределяется существующий в Конституции крен в пользу обеспечения устойчивости исполнительной власти в ущерб интересам законодательной.

Существование конфликтов между исполнительной и законодательной властью типично для государственного устройства, при котором народом избираются как законодательный орган власти, так и глава исполнительной власти. Это практически никогда не наблюдается в государствах, где правительство формируется парламентом. В отличие от президентских республик, для обеспечения устойчивости парламентских монархий или республик всегда требуются дополнительные механизмы. Дело в том, что в парламентских монархиях или республиках правительство формируется партией или коалицией партий, имеющих большинство в парламенте, и подотчетно ему. Соответственно, устойчивость правительства всецело зависит от устойчивости большинства в парламенте. Между тем как в партии, обладающей большинством мест, так и (тем более) в коалиции партий политическая борьба за лидерство никогда не прекращается, а потому и правительство может утратить доверие большинства в парламенте в любой момент. Из-за этого государства, где правительство формируется парламентом, подвержены серьезным и частым политическим кризисам, негативно сказывающимся на эффективности правительства.

Российская модель президентской республики обладает высокой эффективностью, т. к. из-за ее ориентации на фигуру Президента власть становится очень устойчивой, способной к концентрации усилий всех органов власти на обозначенных Президентом направлениях, при этом сведена к минимуму возможность возникновения ситуаций, когда органы государственной власти окажутся неспособными к принятию решений из-за политических противоречий. Однако существующая асимметрия государственного устройства потенциально может стать угрозой для осуществления контроля над действиями государственной власти со стороны общества, а значит, и для обеспечения прав и свобод человека и гражданина.

§ 1. С функциональной точки зрения под парламентаризмом понимают такое устройство государственной власти, при котором законодательная власть осуществляется коллективным органом власти, члены которого полностью или частично избираются народом. Такой орган традиционно называется парламентом. Парламент может состоять из одной палаты, двух, нескольких. В любом случае только совокупность этих палат называются парламентом, поскольку принятие законодательных решений зависит от волеизъявления всех палат, т. е., в конце концов, закон является согласованным волеизъявлением всех палат.

С ценностной точки зрения парламентаризм подразумевает существование правовых механизмов, позволяющих адекватно выявлять волю народа, преобразовывать ее в законы, корректировать законы, руководствуясь мнением народа. Поскольку парламентаризм есть проявление народовластия, ценностная сторона парламентаризма заключается в обеспечении условий реального народовластия. Вследствие этого парламентаризм предполагает свободные и альтернативные выборы, свободу мысли, свободу слова, свободу средств массовой информации, существование развитого гражданского общества, которое осуществляет контроль за деятельностью парламента – через средства массовой информации или непосредственно, а также наличие политической оппозиции, обладающей возможностью свободно высказываться и критиковать принятые решения. Парламентаризм – такое устройство государственной власти, при котором принятие законодательных решений через открытые дебаты, через столкновение различных мнений, через дискуссии становится объектом внимания общества, и оно получает таким образом возможность формировать свою точку зрения по каждому вопросу и контролировать избранных членов парламента через выражение им своего одобрения или неодобрения.

С этой точки зрения не везде, где есть выборный населением напрямую орган, который принимает законы, существует парламентаризм как явление. Точно так же не везде, где реализуется судебная власть, действует правосудие, и не везде, где декларируется демократическое политическое устройство, есть демократия.

Ценностная сторона парламентаризма объясняет цели существования этого явления, помогает понять, почему, несмотря на явные функциональные недостатки парламента как законодательного органа, парламентаризм служит важной гарантией демократического политического режима и обеспечения прав и свобод человека и гражданина.

§ 2. Парламент является законодательным и представительным органом власти.

Вследствие принципа разделения властей законодательная ветвь власти осуществляется отдельно, самостоятельно, специальным органом, который и называется парламентом. Представительный характер парламента предполагает, что члены его в своей деятельности учитывают и выражают интересы всех граждан государства. Тем самым граждане через депутатов парламента осуществляют свою власть.

Раскрытие юридического содержания представительного характера парламента является серьезной проблемой. Дело в том, что представление о наличии у парламента такого характера сложилось в рамках идеи народного представительства. Народное представительство предполагает, что избранный член парламента связан с избирателями отношениями юридического представительства, когда действия одного лица (депутата, представителя), совершенные от имени другого (избирателей, представляемых), непосредственно создают, изменяют или прекращают права и обязанности представляемых. Иными словами, депутаты парламента, действуя от имени и в интересах своих избирателей, принимают законы, обязательные для всех. Т. е. избиратели через действия избранных ими депутатов сами осуществляют законодательную деятельность.

Насколько идея народного представительства как элемент конституционной традиции корректна юридически?

Российская Конституция в этом отношении следует традиции: ч. 2 ст. 3 отмечает, что народ осуществляет свою власть через органы государственной власти, а ч. 2 ст. 32 – прямо указывает, что граждане имеют право участвовать в управлении государства через своих представителей. В первом приближении кажется, что Конституция имеет в виду: органы государственной власти являются представителями народа. Такой вывод не отражает представительной специфики именно парламента. Даже если логически ограничить этот вывод и применить его только к тем органам, что избираются народом, то в таком случае, к примеру, Президент тоже будет представительным органом, хотя Конституция его прямо таковым не называет. Видимо, Конституция, в ст. 94 указывая, что Федеральное Собрание – парламент Российской Федерации – является представительным органом, вкладывает в такой характер органа большее значение, нежели только указание на избрание его народом.

Но насколько это конституционное словоупотребление имеет юридическое значение? Означает ли это, что подобное представительство является юридическим представительством, а не выражением политической идеи?

Представительство как юридическое отношение характеризуется следующими тремя моментами. Во-первых, внешняя сторона представительства характеризуется тем, что для всех третьих лиц действия представителя признаются действиями самого представляемого, в связи с чем все права и обязанности, приобретаемые действиями представителя, возникают непосредственно у представляемого. Во-вторых, внутренняя сторона представительства заключается в том, что конкретный представляемый должен сам наделить своего представителя полномочиями. В-третьих, в понятие публично-правового представительства должно быть введено указание на конкретные цели, которых желает достичь представляемый с помощью представителя и к воплощению которых стремится представитель.

По необходимости очень краткий анализ представительного характера парламента сразу же обнаруживает отсутствие всех указанных моментов в народном представительстве.

Прежде всего, депутаты парламента принимают законы, которые распространяют свою силу равным образом как на тех избирателей, что наделили полномочиями депутатов, голосовавших за принятие этих законов, так и на тех, которые никаких полномочий этим депутатам не передавали, и даже на самих представителей. Если депутаты приобретают права и (или) обязанности для тех лиц, которые им никаких полномочий не передавали или не могли передать, то они с юридической точки зрения не могут считаться представителями этих лиц.

Если говорить о формальной стороне передачи полномочий от представляемого представителю, то, как ранее уже отмечалось, при пропорциональной избирательной системе вообще отсутствует всякая связь между поданным голосом за конкретного депутата и его наделением полномочиями, а при мажоритарной системе депутат может юридически считаться представителем не всех избирателей своего округа, а только тех, что отдали за него свои голоса (это может быть и меньшинство избирателей). С юридической точки зрения невозможно назвать народными представителями депутатов парламента, поскольку либо ни один депутат вообще не может быть уверен в том, что избиратель отдал свой голос именно за него, либо ни один депутат, ни все они вместе не получили голоса всех избирателей, представителями которых себя считают.

Упоминая о содержательной стороне передачи полномочий от представляемого представителю, мы учитываем, что при избрании депутатов парламента не обеспечивается выявление и выражение интересов избирателей и доведение их до кандидатов, равно как и отсутствует обязанность депутатов руководствоваться в своей деятельности необходимостью обеспечения интересов избирателей. Депутат после своего избрания юридически не связан необходимостью обеспечивать выполнение своих предвыборных обещаний (реализовывать интересы своих избирателей). Действия депутата помимо интересов избирателей или вопреки им не приводят к негативным для депутата последствиям, поскольку такая деятельность депутата не приводит ни к его досрочной отставке, ни к признанию принятых в результате этой деятельности законов недействующими.

Таким образом, депутат не может рассматриваться как представитель избирателей в юридическом смысле этого слова. Ни один элемент представительства здесь не имеет места: представляемый не передает представителю своих пожеланий; представитель не связан в своей работе интересами (пожеланиями) представляемого; решения, принимаемые представителями, связывают не только их представляемых, но и всех остальных; за неисполнение или же за ненадлежащее исполнение пожеланий представляемых представитель не несет никакой ответственности. Принятие депутатами парламента законов – не опосредованная деятельность самих избирателей, а собственная деятельность депутатов, осуществляемая ими от своего собственного имени.

Какое же юридическое значение в таком случае следует вкладывать в содержание представительного характера парламента? Во-первых, это означает, что члены парламента должны избираться, а не назначаться. Во-вторых, члены парламента в совокупности должны обеспечить реализацию в парламенте интересы различных групп избирателей, притом что в федерациях все субъекты федерации должны быть представлены. В-третьих, членов парламента должно быть столько, чтобы обеспечить связь между избирателями и конкретным депутатом и сохранить возможность эффективной работы парламента. Тем самым создается юридическая основа для реализации политической идеи о том, что парламент представляет интересы всех избирателей.

§ 3. Идея народного представительства послужила основанием для обсуждения вопроса о принципиальной допустимости для избирателей отзывать избранного депутата (отказать депутату в праве представлять интересы именно этих избирателей). Если возможность отзыва депутата провозглашается, то полномочия, которыми наделяется избранный депутат, называют императивным мандатом. Если такой возможности нет, то мандат именуется свободным.

Свободный мандат означает, что избранный депутат абсолютно не зависит ни от кого. В силу своего избрания всё, что делает депутат, считается сделанным в интересах народа. Он будет депутатом весь срок, на который был избран, только если сам не захочет покинуть парламент или не будет лишен полномочий парламентом за совершение действий, несовместимых со статусом депутата. Как-либо юридически повлиять на избранного депутата его избиратели не могут.

Идея императивного мандата, наоборот, означает связанность депутата в своей работе выдвинутой им избирательной программой, своими обещаниями перед избирателями, поскольку избиратели вправе досрочно лишать депутата полномочий в случае, когда депутат не соблюдает эти обещания. Легко видеть, что идея императивного мандата целиком и полностью основывается на том, что избиратели и депутат связаны отношениями юридического представительства.

Выше я показал, что идея народного представительства лишена юридического смысла, а потому для введения императивного мандата также нет оснований. Однако утопичность императивного мандата может быть проиллюстрирована еще с одной, юридически очень важной стороны – с точки зрения процедуры, позволяющей лишить депутата мандата. Ясно, что принимать решение о том, отзывать ли у депутата мандат или нет, должны избиратели посредством голосования. Однако для проведения в жизнь идеи императивного мандата во избежание неправомерного лишения депутата полученного им мандата (и нарушения его права быть избранным на определенный срок) необходимо установление процедуры, предусматривающей решение вопросов о том, кем и в каком порядке будет выдвигаться обвинение против депутата, каковы условия, при которых это обвинение может быть выдвинуто, каким образом это обвинение должно быть аргументировано.

Исходя из содержания понятия «императивный мандат», необходимы следующие условия для того, чтобы вообще начать процедуру голосования об отзыве депутата: установить, давались ли депутатом конкретные обещания, были ли они не выполнены, есть ли вина депутата в невыполнении этих обещаний. Если этих условий нет, то начинать процедуру голосования об отзыве нельзя.

Кто должен устанавливать наличие этих условий? По всей видимости, орган, уполномоченный на организацию проведения выборов и референдумов в масштабе всего государства (в России – Центральная избирательная комиссия). Но в этом случае именно этот орган фактически и будет определять, выполнил конкретный депутат свои обещания перед избирателями или нет, поскольку, если он не установит наличие условий для отзыва депутата, то это приведет к запрету проведения голосования по данному вопросу, что позволит ему блокировать любое выдвижение обвинения против депутата. В данных обстоятельствах избиратели могут выразить свое мнение по вопросу о том, выполнил ли депутат свои обещания или нет, только если орган, организующий проведение выборов и референдумов, предварительно решит, что обещания не были выполнены.

Почему избирателям не дать возможность непосредственно голосованием определять наличие условий для отстранения депутата от должности? Потому, что иначе процедура проверки выполнения депутатом данных им предвыборных обещаний превратилась бы в процедуру перевыборов, где обвинение в неисполнении данных обещаний, которое никем бы не проверялось, использовалось бы в качестве предлога для смещения депутата, ставшего непопулярным, как теми избирателями, которые изменили свое мнение об этом депутате, так и теми, которые на предыдущих выборах голосовали против этого кандидата.

Кто вправе выдвинуть обвинение против депутата в том, что он не исполняет свои предвыборные обещания? Подобное обвинение должен выдвигать тот, кто чувствует себя обманутым, т. е. тот, кто поверил обещаниям кандидата и голосовал за этого кандидата или за список кандидатов, в котором он числился, чтобы дать возможность обещавшему претворить обещания в жизнь. Но это достоверно выяснить (или проверить) невозможно, ведь голосование осуществляется тайно.

Как установить, что депутат не выполняет или ненадлежаще выполняет данные им предвыборные обещания? Депутат всегда укажет на то, что у него еще достаточно времени для того, чтобы выполнить всё, что он обещал. Эта соображение справедливо, поскольку из идеи императивного мандата следует только, что депутат должен исполнить данные обещания, но не следует срок, когда конкретно он должен это сделать. Собственно говоря, депутат и избирается на определенный срок, за который он должен сделать всё, что от него требуется. Помимо того что у него всё еще впереди, депутат всегда может заявить, что он сделал всё, что мог, но не был поддержан другими депутатами, а один он ничего сделать не может, а значит, его вины в неисполнении обещаний нет.

Таким образом, идея императивного мандата не только юридически бессмысленна, но и практически нереализуема.

§ 4. Любой парламент выполняет три функции: α) осуществляет законотворчество, β) принимает решение о распределении бюджетных средств и γ) контролирует исполнительную власть.

α) Любой парламент всегда принимает законы – акты самой большой юридической силы, вследствие чего все остальные субъекты, включая и те, которые вправе осуществлять разработку и введение правил поведения, обязаны этим законам подчиняться.

Вообще говоря, принятие законов коллегиальным органом – это не самая лучшая идея.

Во-первых, обсуждение любого вопроса большим количеством людей чрезвычайно затруднено: на согласование интересов требуется много времени и сил. Из-за того, что решение принимается большинством голосов многих людей, депутаты выдвигают не лучшее решение, а только то, которое может быть принято (может получить большинство голосов). Несмотря на то что компромисс – худшее из решений, парламент вследствие принципа своей работы склонен принимать только компромиссные решения.

Во-вторых, решение любых вопросов голосованием – самый худший способ принятия решений, поскольку он в огромном большинстве случаев не позволяет принять самое оптимальное решение. К. Дж. Эрроу доказал, что, если число людей, которые принимают решение голосованием, больше двух, а число альтернатив равно трем или больше, не существует возможности принять непротиворечивое решение. Помимо этого, люди при принятии решений стремятся сократить число альтернатив, т. к. в таком случае легко держать эти альтернативы в уме при голосовании, а также в принципе возможно их обсуждение.

В-третьих, разработка законов требует специальной квалификации (как собственно юридической, так и в области регулирования конкретного закона), а наличие таковой не является условием избрания депутатов парламента. Вследствие этого качество законов, разработанных парламентом, будет невысоко, если только эти законы не будут составлены узким кругом депутатов-профессионалов, с которыми согласились все другие (но для этого профессионалы должны попасть в парламент и к их мнению должны прислушиваться).

Ясно, что один или несколько профессионалов принимают решения быстрее, сами решения являются более проработанными и эффективными. Зачем же необходимо затруднять процесс принятия решений?

Идея состоит в том, чтобы не допустить сосредоточения такой огромной власти, каковой является законодательная, в одних руках. Тирания профессионалов не менее тяжела, чем тирания толпы или тирания дураков. Когда мы делаем законодательный орган неповоротливым, когда для принятия решения требуется согласование множества различных интересов, этим усложняется принятие в том числе неконституционных законов, наносящих вред общественным отношениям и интересам личности. Органы исполнительной власти, профессионалы действуют непублично, процесс принятия решений от внимания публики закрыт. Напротив, необходимость для парламента открыто рассматривать законопроекты, осуществляемые при этом парламентские дискуссии привлекают внимание общественности, создают условия для контроля общества над депутатами, удерживая их от принятия одиозных законов или существенно затрудняя таковое.

Однако эта полезная функция парламента, перевешивающая все его недостатки, работает только тогда, когда парламент остается местом для дискуссий, когда в парламенте работают несколько партий, активно борющихся за внимание общества, когда депутаты заранее никогда не могут быть уверены в том, что смогут победить на выборах, когда Президент активно использует свое право отклонять принятые парламентом законы, а Конституционный Суд лишает силы законы, противоречащие Конституции.

§ 5. Власть кошелька – самая мощная из функций парламента, которая исторически появилась первой. На реализацию абсолютно любых решений, для осуществления любых полномочий нужны средства. Исполнительная власть, как самая многочисленная и могущественная ветвь власти, чьи полномочия формируются по остаточному принципу, в связи с чем перечень их открыт, зависит от одного – от денег. Средства на реализацию полномочий органы государственной власти черпают из бюджета. Законодательная ветвь власти как раз и контролирует наполнение бюджета и расходование его средств.

Во-первых, только законодательная власть вправе устанавливать налоги и сборы – самый богатый источник доходов бюджета. К примеру, ст. 57 Конституции РФ устанавливает обязанность каждого платить только законно установленные налоги и сборы. Сокращая или увеличивая налоговую нагрузку, законодательная власть предопределяет объем поступающих в бюджет средств, а значит, влияет на состав и объем планируемых органами исполнительной власти мероприятий, косвенным образом обозначая пределы действия органов исполнительной власти.

Во-вторых, решение о расходовании бюджетных средств принимается также парламентом в форме закона. Так, согласно российской Конституции, проекты, предусматривающие расходы, покрываемые за счет федерального бюджета, в обязательном порядке рассматриваются Государственной Думой (ч. 3 ст. 104) и Советом Федерации (п. «а» ст. 106). Несмотря на это, закон о бюджете – очень специфический закон в том смысле, что он не должен содержать в себе никаких других правил поведения, кроме указаний на направления расходования средств бюджета и распределения прав в денежном выражении на расходование бюджетных средств: из-за того, что это решение принимается парламентом, оно имеет форму закона и вследствие этого обладает самой большой юридической силой по сравнению с другими актами в бюджетной сфере.

Когда закон о бюджете распределяет объемы бюджетных ассигнований между различными органами власти, тем самым определяется и объем возможностей для этих органов осуществлять свои функции: чем больше средств выделяется конкретному органу власти, тем больше у него возможностей добиться достижения поставленных перед ним целей. Когда закон о бюджете определяет основные направления расходования средств бюджета, этим устанавливаются приоритеты в развитии отдельных сфер жизни общества и государства, а значит, корректируется и осуществляемая органами исполнительной власти внутренняя и внешняя политика: орган власти оказывается вынужденным осуществлять свои полномочия (что равнозначно осуществлять расходы бюджета) только в объемах, предписанных законом о бюджете.

Исполнительная власть, связанная необходимостью соблюдать предписанные законом о бюджете рамки, не может их преодолеть. Таким образом, парламент через закон о бюджете контролирует деятельность исполнительной власти, ограничивая ее дискреционные полномочия по осуществлению внутренней и внешней политики и расходованию средств бюджета.

В-третьих, законодательная власть не позволяет органам исполнительной власти произвольно осуществлять заимствования и тем самым обходить бюджетные ограничения. Объем бюджетного дефицита (превышение расходов бюджета над доходами) и источники его финансирования устанавливаются законом о бюджете. Тем самым органы исполнительной власти лишаются не предусмотренных законодательной властью источников бюджетных средств, а сами заимствования берутся под контроль парламента. Это позволяет пресекать такие действия исполнительной власти, когда для реализации популистских решений и достижения сиюминутных выгод правительство начинает жить взаймы, берет средства в долг, имея в виду, что тяжелые решения по возврату долгов и сопряженные с ними решения по сокращению расходов и (или) увеличению налоговой нагрузки придется в будущем принимать другим лицам. Безусловно, осуществление заимствований – необходимый в современном мире инструмент финансирования государственных расходов, но в силу его затратности (за заимствования необходимо платить) решения о его использовании должны контролироваться парламентом как применительно к определению необходимости осуществления заимствований в конкретный момент времени, так и в отношении форм и объемов таковых.

В-четвертых, в федеративном государстве существует необходимость осуществления перераспределения государственных доходов между разными уровнями публичной власти. Целью такого перераспределения выступает равное обеспечение оказания гражданам публичных услуг вне зависимости от места их проживания в этом государстве. Эта необходимость вызвана в первую очередь объективно неодинаковыми вследствие исторических, климатических, географических отличий возможностями субъектов федерации пополнять свой бюджет. В ряде государств (к числу которых относится и Россия) необходимость перераспределения доходов вызвана осуществляемой федеральной властью налоговой политики и политики распределения и перераспределения полномочий в рамках совместного ведения: из-за того, что объемы доходов и обязательных к осуществлению расходов субъектов федерации зависят от решений федеральной власти, последняя обязана осуществлять бюджетное выравнивание, компенсировать выпадающие из-за решений федеральных властей доходы и оказывать поддержку субъектам федерации, вынужденным выполнять переданные им федерацией полномочия. Парламент является гарантом интересов субъектов федерации при принятии решения о перераспределении доходов, в связи с чем, например, российский закон о бюджете содержит в себе как порядок распределения доходов между уровнями бюджетной системы, так и объем напрямую распределяемых федераций бюджетных ассигнований субъектам. Тем самым политика федеральной исполнительной власти по отношению к субъектам ставится под контроль парламента.

Несмотря на то что власть кошелька принадлежит парламенту, инициатива в бюджетных вопросах, как правило, закреплена за исполнительной властью. Так, согласно российской Конституции, федеральный бюджет разрабатывает и представляет в Государственную Думу Правительство (п. «а» ч. 1 ст. 114), а законопроекты о введении или отмене налогов, о выпуске государственных займов, об изменении финансовых обязательств государства могут быть внесены только при наличии заключения Правительства (ч. 3 ст. 104). Дело в том, что Правительство всегда обладает необходимой для осуществления финансового планирования информацией, а также большим штатом компетентных специалистов, способных проводить высококвалифицированную работу по прогнозированию поступающих доходов в бюджет, по учету существующих и расчету впервые принимаемых расходных обязательств и по балансировке бюджета. Парламент таковыми возможностями, как правило, не обладает, а потому вынужден действовать, по существу, в тех рамках, которые задает ему исполнительная власть. Даже в тех государствах, где при парламенте создают необходимые для осуществления его полномочий учреждения, способные давать парламенту информацию, необходимую для разработки альтернативных решений, эта информация все равно критически зависит от той, что предоставляется органами исполнительной власти, поскольку только органы исполнительной власти осуществляют оперативное управление бюджетными процессами, а значит, владеют и актуальной информацией.

Несмотря на то что парламент уступает в своих возможностях по финансовому планированию будущих расходов и доходов исполнительной власти, именно парламенту конституционным строем отводится роль принимающего решения лица. Почему это так?

Наиболее распространено следующее бытовое объяснение: поскольку бюджет образуется из налогов, именно налогоплательщики и вправе решать, на что тратить их деньги. Это объяснение с юридической точки зрения неудовлетворительно. Во-первых, по определению налог – это индивидуальный безвозмездный платеж, лицо платит налоги во исполнение своей налоговой обязанности, не вправе ничего требовать взамен. Во-вторых, объем предоставляемых государством публичных услуг вообще никак не коррелирует с объемом уплаченных лицом налогов: в силу принципа равенства все граждане получают одинаковый объем услуг вне зависимости от того, платят они налоги или нет. В-третьих, уплаченные налоги поступают в собственность публично-правового образования, которое поэтому вправе ими распоряжаться по собственному усмотрению. В-четвертых, участие граждан в волеобразовании публичного субъекта через избрание депутатов парламента не дает гражданам права на распределение бюджетных средств, т. к. наличие избирательного права (которое должно быть всеобщим) не ставится в зависимость от уплаты лицом налогов и их объема.

Право парламента принимать налоговые законы и на участие в бюджетном процессе объясняется, во-первых, политической целесообразностью, т. е. желанием поставить под контроль исполнительную ветвь власти, ограничив ее полномочия в области бюджетной политики, во-вторых, необходимостью установления случаев и объема заимствований. С помощью бюджетных полномочий парламент может эффективно воздействовать на органы исполнительной власти, практически не контролируемые народом, с целью изменения внутренней и внешней политики.

§ 6. Помимо названных способов, парламент вправе контролировать органы исполнительной власти и другим образом.

Во-первых, парламент может принимать участие в их формировании. В ряде государств парламент назначает правительство, которое подотчетно ему. В России он участвует в назначении Председателя и ряда других членов Правительства (пп. «а», «а.1» ч. 1 ст. 103 Конституции).

Во-вторых, парламент может склонять правительство к отставке тогда, когда политика правительства парламенту или народу кажется неудовлетворительной. В России парламент вправе объявлять недоверие Правительству, что может привести к его отставке (ч. 3 ст. 117 Конституции).

В-третьих, парламент может проводить расследования, направлять запросы (ст. 103.1 Конституции РФ), заслушивать ежегодные отчеты Правительства и задавать его членам вопросы (п. «в» ч. 1 ст. 103), осуществлять контроль за исполнением закона о бюджете через деятельность Счетной палаты (ч. 5 ст. 101).

§ 7. Говоря о структуре парламента, необходимо прежде всего упомянуть, что парламенты могут состоять из одной или нескольких палат.

Каждая палата парламента осуществляет особые функции, в связи с чем различаются и порядок их формирования, и их полномочия. В федеративных государствах вторая палата парламента обычно создается для того, чтобы дать возможность субъектам федерации на равной основе участвовать в принятии решений на федеральном уровне. Вторая палата парламента нужна для того, чтобы балансировать активность первой. Дело в том, что нижняя палата парламента состоит из множества депутатов, избранных народом. Вследствие этого она является ареной политической борьбы: принятие этой палатой решений зачастую обусловлено именно политической целесообразностью, а не объективной необходимостью в принятии тех или иных решений. Верхняя же палата парламента вследствие того, что состоит из лиц, представляющих субъекты федерации и имеющих своей целью реализацию их интересов, обычно более рациональна, спокойна и способна к принятию взвешенных решений. Поэтому горячая законодательная деятельность нижней палаты парламента может остужаться рационализмом верхней, что должно способствовать взвешенной законодательной политике.

Представительный характер парламента обеспечивается тем, что нижняя палата парламента избирается народом, а верхняя – либо избирается народом, либо формируется из представителей регионов. Нижняя палата парламента наделяется особенными полномочиями, имеющими ярко выраженную политическую окраску, верхняя же палата парламента получает особенные полномочия, требующие для своего осуществления осторожности и взвешенности.

Федеральное Собрание России – бикамеральный парламент. Нижняя палата – Государственная Дума – избирается народом. Верхняя палата – Совет Федерации – формируется за счет двух представителей от исполнительной и законодательной власти каждого субъекта федерации, Президента, чьи полномочия прекратились, а также представителей федерации. Государственная Дума получает полномочия политического характера вроде участия в формировании Правительства или объявления ему недоверия. Совет Федерации, напротив, наделяется полномочиями, непосредственно касающимися интересов субъектов федерации (утверждение изменения границ субъектов), формирования состава высших судов, а также полномочиями по введению особенных правовых режимов, влекущих ограничение прав граждан (объявление войны, утверждение указов Президента о введении военного или чрезвычайного положения).

§ 8. Законодательный процесс – это основная функция парламента. Это совокупность правил, описывающих последовательность действий, направленных на принятие закона. Значение этих правил состоит в том, что нарушение этих правил может при определенных условиях привести к признанию принятого закона не соответствующим конституции по порядку его принятия. Процедура гарантирует действительность закона.

Необходимость регламентации законодательного процесса обусловлена несколькими обстоятельствами. Во-первых, такая регламентация необходима вследствие структуры парламента, состоящего более чем из одной палаты. Если у нас парламент состоит из двух палат, каждая из которых участвует в принятии закона, нам необходимо установить процедуру, которая позволила бы им прийти к согласованному волеизъявлению. Во-вторых, даже если у нас однопалатный парламент, нам надо обеспечить согласованное волеизъявление всех депутатов единственной палаты этого парламента, ведь закон – это результат голосования. Наконец, в-третьих, правила законодательного процесса являются гарантией осуществления народовластия. Представительный характер парламента предполагает, что закон исходит от лиц, избранных для этого народом специально. Соответственно, необходимо всякий раз убеждаться, что принятый закон действительно исходит от парламентариев, действительно выражает их волю. Для того чтобы проверить, действительно ли законопроект исходил от депутатов, действительно ли депутаты поддержали этот законопроект, действительно ли закон был поддержан в его окончательных формулировках, нужны правила, ведь только соблюдение правил законодательного процесса будет легитимизировать сам принятый закон.

§ 9. Говоря о законодательном процессе, необходимо принимать во внимание, что далеко не все его правила закреплены в конституции, поскольку конституция не может содержать в себе все процедурные правила. Из-за этого всегда возникает вопрос о том, насколько и какие правила принятия закона возможно нарушить с тем, чтобы закон не стал неконституционным. Ясно, что конституции должны закреплять важнейшие элементы законодательного процесса, нарушение которых приведет к недействительности закона.

Прежде всего, это правила, позволяющие установить, принят закон или нет.

Во-первых, сюда относятся правила определения кворума, т. е. количества членов коллегиального органа, при наличии которого этот орган вправе принимать решения. Если кворума в заседании нет, никакие решения на этом заседании приняты быть не могут. Определение кворума может быть абсолютным (через указание конкретного числа депутатов; пример: для принятия решений в заседании Государственной Думы должны принимать участие 226 и более депутатов) и относительным (через указание пропорции; пример: законы принимаются большинством голосов от общего числа депутатов). В последнем случае требуется установление базиса для расчета. Так, правило ч. 2 ст. 105 Конституции РФ о том, что по общему правилу федеральные законы принимаются большинством голосов от общего числа депутатов Государственной Думы, требует установления «общего числа депутатов»: под ним может пониматься как предельная численность (450 человек), как общее число депутатов, занимающих в данный момент эту государственную должность (их может быть меньше 450 из-за наличия вакантных мест вследствие смерти, отставки или лишения полномочий депутата, избранного по мажоритарной системе), так и число депутатов, присутствующих на заседании. При отсутствии уточнений критерием определения этого числа должен служить представительный характер парламента, предполагающий при принятии решений выражение интересов всех избирателей, а это значит, что общее число депутатов парламента должно приниматься равным их предельной численности.

Во-вторых, сюда относятся правила определения решения при голосовании. Решение считается принятым при наличии определенного количества голосов за. Если решение нужного числа голосов не набрало, то оно считается непринятым. Обычно используется правило большинства: решение принимается, если за него проголосовало большинство. Большинство может быть простым (50 % + 1 голос) или квалифицированным (например, 2/3 голосов). При этом расчет большинства также требует определения базиса. От какого числа следует определять большинство? От предельной численности депутатов, числа от поданных голосов при голосовании или от числа действительных поданных голосов? Здесь вновь нужно обратиться к критерию, обосновывающему то, что решения парламента должны представлять интересы всех избирателей, и, следовательно, большинство должно рассчитываться от предельной численности депутатов. Т. е. в ч. 2 ст. 105 Конституции РФ речь идет о том, что для принятия федерального закона необходимо набрать 226 голосов за.

Конституция РФ предусматривает и другие правила законодательного процесса, касающиеся права законодательной инициативы и порядка рассмотрения закона в Совете Федерации и подписания его Президентом. Представляется, что нарушение этих конституционных правил при принятии закона, раз они выделены Конституцией намеренно, должно влечь признание принятого закона неконституционным. К примеру, цель закрепления Конституцией права законодательной инициативы (ч. 1 ст. 104) состоит в том, чтобы только прямо упомянутые органы и лица вправе вносить в Государственную Думу законопроекты. Так, если законопроект был внесен неуправомоченным ст. 104 Конституции лицом, то даже если этот проект получит одобрение парламента и Президента, этот закон будет неконституционным, несмотря на то что за проект были отданы голоса депутатов. Последующее одобрение законопроекта депутатами не устраняет того факта, что голосование по нему вообще не могло проводиться, а раз голосование не могло проводиться, то и любой его исход неправомерен. При этом такое одобрение не восполняет отсутствие права на внесение законопроекта, т. к. такое последующее одобрение, действующее с обратной силой, полностью лишает смысла существование самого конституционного правила о субъектах законодательной инициативы: действительно, если хотя бы одного голоса за внесенный неуправомоченным лицом проект достаточно, чтобы оправдать нарушение, то норма о законодательной инициативе не нужна, достаточно нормы о порядке принятия федеральных законов. Эти соображения относятся к любому нарушению порядка принятия закона, установленного Конституцией.

§ 10. Помимо Конституции, нормы, регламентирующие законодательный процесс, содержатся, в частности, в Регламенте Государственной Думы (ч. 4 ст. 101 Конституции). Естественен вопрос о том, насколько нарушение правил Регламента о законодательном процессе (например, о стадийности чтений в Государственной Думе) влияет на действительность принятого в результате такого нарушения закона?

Если любое нарушение правил законодательного процесса будет приводить к признанию закона неконституционным по порядку принятия, то в таком случае практически любой закон будет находиться под угрозой. Если мы попытаемся разделить нарушения правил на существенные, т. е. те, которые непростительны, влекут неконституционность закона, и несущественные, это приведет к тому, что подавляющее большинство правил законодательного процесса будет игнорироваться.

Конституционный Суд РФ в п. 4 Постановления от 14.02.2013 № 4-П предложил следующее решение проблемы: для оценки закона на предмет соответствия Конституции по порядку принятия принципиальное значение имеет нарушение тех процедурных правил, которые оказывают определяющее влияние на принятие решения, т. е. основаны непосредственно на предписаниях ее статей 104–108 либо закрепляют такие существенные условия порядка принятия законов, без соблюдения которых невозможно с достоверностью установить, отражает ли принятое решение действительную волю законодателя.

Такое решение не кажется удачным. В конечном итоге большинство правил законодательного процесса направлены на адекватное формирование воли законодателя, воля законодателя формируется по этим правилам, в связи с чем нарушение этих правил влияет и на формирование самой воли. Неизвестно, к какому решению пришел бы законодатель, если бы правила законодательного процесса не были нарушены. Если правила и формирование воли неразрывно связаны, то неправильно оценивать результат волеобразования в отрыве от самого процесса волеобразования, волю законодателя на принятие закона именно в таком виде в отрыве от факторов, способствующих ее формированию или искажению. Раз мы не имеем перед собой в качестве примера действительной воли законодателя (воли законодателя, которая бы сформировалась в результате соблюдения всех правил законодательного процесса), то нам не с чем сравнивать и мы никогда не сможем сказать, привело или не привело нарушение процедурных правил к искажению воли законодателя. Правила законодательного процесса как раз и существуют для того, чтобы в согласии с ними формировалась воля законодателя. Поэтому действительная воля законодателя – та, что формируется по правилам, и нарушение этих правил влечет искажение его воли. С этой точки зрения критерий, который использовал Конституционный Суд, ничего не объясняет и никак не помогает.

Помимо этого, дифференцированный подход к нарушению правил законодательного процесса, который предложил Конституционный Суд, может работать только тогда, когда в парламенте одна партия имеет большинство. В таком случае воля этой партии определяет вследствие правила большинства волю всей палаты. Если эта партия голосует за законопроект, то воля всей палаты может быть обнаружена вне зависимости от соблюдения про- цедурных правил: она предопределена работой фракции партии или самой партией вне правил законодательного процесса. Однако такой подход не универсален: он не будет работать, когда ни одна партия не обладает большинством в нижней палате, а значит, волеизъявление палаты по воле одной партии определить невозможно. Кроме того, данный подход полностью лишает каких-либо гарантий осуществления своих полномочий малыми партиями, чьи интересы как раз и защищают процедурные правила.

На мой взгляд, любые нарушения правил законодательного процесса должны влечь признание неконституционности закона по порядку его принятия. Парламент вправе самостоятельно, в регламентах палат, определить или скорректировать правила законодательного процесса, избавившись от ненужных или неоправданных правил; но, если правила законодательного процесса палатами определены, они обязаны следовать им неукоснительно.